Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В три с половиной олимпийских плавательных бассейна влезло бы все добытое на Земле золото.

Еще   [X]

 0 

Хмель-злодей (Волкович Владимир)

Многое из того, о чем вы прочитаете в этой книге, не найти в учебниках истории. Хотя никто не прячет и не скрывает в тайных архивах летописные источники и свидетельства очевидцев, но их стыдятся, их замалчивают, о них не упоминают. Как будто того, о чем написано в документах и что вошло в генетическую память народа, не происходило в действительности. Но это было… Во время казацкого восстания в Малороссии середины семнадцатого века, которое впоследствии назовут национально-освободительным, происходили кровавые события, о которых большая часть народа не подозревает. От ужаса, невозможности, бессмысленности происходящего возникает недоверие: неужели это совершали люди, имена которых славили сотни лет. Но это было… Книга не только о тысячах невинно убиенных, но она и о высоте духа, дошедшего до нас через века, о верности и предательстве, о чести и подлости, о дружбе, скрепленной кровью. И о любви…

Год издания: 2012

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Хмель-злодей» также читают:

Предпросмотр книги «Хмель-злодей»

Хмель-злодей

   Многое из того, о чем вы прочитаете в этой книге, не найти в учебниках истории. Хотя никто не прячет и не скрывает в тайных архивах летописные источники и свидетельства очевидцев, но их стыдятся, их замалчивают, о них не упоминают. Как будто того, о чем написано в документах и что вошло в генетическую память народа, не происходило в действительности. Но это было… Во время казацкого восстания в Малороссии середины семнадцатого века, которое впоследствии назовут национально-освободительным, происходили кровавые события, о которых большая часть народа не подозревает. От ужаса, невозможности, бессмысленности происходящего возникает недоверие: неужели это совершали люди, имена которых славили сотни лет. Но это было… Книга не только о тысячах невинно убиенных, но она и о высоте духа, дошедшего до нас через века, о верности и предательстве, о чести и подлости, о дружбе, скрепленной кровью. И о любви…


Владимир Волкович Хмель-злодей

От автора

   Правда – художественная, но от этого не менее истинная.
   Местами возникает недоверие от ужаса и невозможности происходящего: неужели это совершали люди, такие же, как ты, и такие же, как я.
   Но это было…
   История не всё расставляет по своим местам правильно, ею тоже крутят…
   Кому – то выгодно возвести в «национальные герои» и представлять «освободителем народа» того, кто преследовал только личные цели, и принёс этому народу лишь разорение и смерть.
   Кто-то пытается наработать себе политический капитал на «воссоединении народов», хотя этот акт был вынужденным бегством от невыполненных обещаний и низменных целей.
   А сотни тысяч людей, зверски убитых и замученных, почти совсем не упоминаются в героизированной истории, созданной и рекомендованной для изучения «самостійно-незалежними» радетелями чистоты нации.
   Сотни тысяч непричастных: стариков, женщин, детей – зарезанных, заколотых, утопленных, разрубленных на части, распиленных, сожженных заживо, и заживо закопанных в землю. Детей, убитых в утробе матери…
   Но это было…
   Никто не прячет и не скрывает в тайных архивах летописные источники и свидетельства очевидцев, но их стыдятся, их замалчивают, о них не упоминают, как будто того, что там написано, не существовало в действительности. Или, по крайней мере, не оказало влияния на дальнейшее становление украинского народа. Как будто, и на сегодняшний день, спустя столетия, не возвышаются на окраинах некоторых городов курганы, закрывающие когда-то доверху наполненные трупами рвы.
   Но это было…
   И тот, кто замалчивает и затушёвывает свою историю, обречён…
   В беспамятстве народа – рождается его погибель.

Предисловие


   Древняя киевская земля, находившаяся под управлением князей Владимирова дома, ограничивалась на юге рекою Росью. Пространство южнее Роси, начиная от Днепра, на запад к Днестру, оставалась, как будто незаселённым. Древний летописец, пересчитывая ветви славянорусского народа, указывает на племя угличей, жилища которых простирались до самого моря. Угличи были народом многочисленным, имевшим значительное количество больших поселений. Бесчисленное множество городищ, валов и могил, покрывающих юго-западную Русь, свидетельствует о древней населенности этого края, получившего впоследствии название – Дикое поле. Неизвестно, почему киевские, волынские и галицкие князья, владея множеством городов, возникавших один за другим в их княжениях, упустили плодороднейшие соседние южные земли.
   Языческие князья вели упорную войну с угличами, побеждали их, брали с них дань, а потом, со времен Владимира, угличи со своим краем как будто исчезают куда-то. Только в литовской летописи мы находим смутное известие, что в XIV веке литовский король Ольгерд, покоривши Подол, нашел там местное население, живущее под начальством атаманов. Это, видимо, и были первые поселенцы той земли, которые позже исчезли, а в местах их обитания, ставших незаселёнными, появились шайки беглецов, называющих себя казаками.
   Татаро-монгольское нашествие разорило южнорусские княжества, Киев лежал в развалинах, Киевская Русь прекратила своё существование.
   В это время ослабленные борьбой с монголо-татарами и внутренними невзгодами русские земли стали лёгкой добычей династии Гедеминовичей.
   «Выступив из Бреста с войском в 1321 году, Гедимин двинулся в киевские земли. Взяв крепость Овруч, он подошёл к Житомиру, который также пал после непродолжительной осады. После этого литовское войско двинулось на Киев, «грабя и сжигая» всё на своём пути». Ему навстречу выступило русское войско под предводительством Станислава и союзных ему князей. Оба войска сошлись в бою на поле близ реки Ирпень, однако вскоре литовцы начали теснить русскую дружину и обратили её в бегство и «гнали, б’ючи, сікучи і беручи в полон». После победы у Ирпени литовцы взяли Киев и ряд других русских городов. Великий князь Станислав бежал в Рязанскую землю. Ирпеньская битва обозначила конец самостоятельных русских княжеств юго-западной Руси и предопределила многовековую власть Великого княжества Литовского, а затем и Речи Посполитой над этой ветвью русского народа.
   Через 40 лет литовский князь Ольгерт разгромил крымско-татарскую орду, и Южнорусские земли, Чёрная и Белая Русь окончательно вошли в состав Великого княжества Литовского. Так возникло Литовско-Русское государство. Это было очень странное объединение, в котором русское (украинское и белорусское) население и земли составляли абсолютное большинство (80 %), поэтому власть Литвы не была репрессивной, и, по сути, это было Русское государство с древнерусским языком, как государственным и православием, как господствующей религии»[1].
   В 1385 году для борьбы против Тевтонского ордена Великое княжество Литовское вступило в союз с Польским королевством, подписав Кревскую унию. После Кревской унии усилились польские и католические влияния в Великом княжестве Литовском, постепенно удалялась от власти православная русская знать, ликвидировались русские княжества: Волынское, Киевское и др. Против сближения с Польшей выступало большинство православных князей, поэтому в государстве на протяжении ста лет шли гражданские войны.
   Население преимущественно состояло из православных крестьян, которые жили на просторных и плодородных землях, вдалеке от центральной власти, и были воспитаны в духе вольностей. Великий князь литовский раздавал земли своим приближенным, но они не притесняли крестьян, потому что те могли в любой момент сняться с одного места и перейти на другое. Земли тогда было много, населения мало, и владельцы этих земель были рады и тому, что крестьяне уделяли им часть своих продуктов. В остальном никто не вмешивался в их жизнь и не посягал на их свободу.
   В 1569 году была подписана Люблинская уния, создавшая, фактически, новое государство – Речь Посполитую[2], и большая часть южнорусских земель перешла под власть Польши.
   Сразу же изменились условия жизни. Земля перестала принадлежать тем, кто ее обрабатывал, а стала собственностью землевладельцев. Польские короли дарили своим сановникам обширные поместья на плодородных землях по обеим сторонам Днепра, и колонизация Украины пошла быстрыми темпами. Паны привлекали поселенцев, обещая им на первых порах свободу от повинностей и платежей. На этих просторах с их огромными природными богатствами тут же возникли имения магнатов и шляхты, вырастали города, замки, местечки. Крестьяне, поначалу соблазненные чрезвычайными льготами, дали привязать себя к земле и постепенно превратились в холопов, работавших на панов. Местность, в нижнем течении Днепра, во второй половине XV века представляла собой незаселённую степь, получившую название Дикое поле. (Дикое поле – историческое название безграничных и слабозаселённых причерноморских и приазовских степей. Они расположены между средним и нижним течением Днестра – на западе, нижним течением Дона и Северским Донцом – на востоке, от левого притока Днепра – Самары и верховьев притоков Южного Буга – Синюхи и Ингула – на севере, до Чёрного и Азовского морей и Крыма – на юге).
   Земли Дикого поля осваивались и заселялись беглыми крестьянами и холопами из панских имений и крепостными из России. В XVI–XVII веках правительство Польско-Литовского государства Диким полем считало украинские земли, находившиеся на восток и юг от Белой Церкви, и раздавало их магнатам и знатнейшим панам в частную собственность, как незаселённые.
   (В границах Дикого поля сейчас располагаются: Луганская, Донецкая, Днепропетровская, Запорожская, Кировоградская, Полтавская, Николаевская, Одесская, Харьковская и Херсонская области Украины, а также Тульская, Липецкая, Воронежская, Орловская, Курская, Белгородская и Ростовская области России).
   Своеобразными «дверями» в Поле со стороны густо заселённого Среднего Приднепровья были пороги – природные выходы коренных горных пород, которые пересекали русло Днепра, простираясь на много вёрст. За порогами начинался Днепровский Низ. Русло здесь было усеяно множеством островов, а сам Днепр разделялся на рукава, создавая многочисленные озёра, затоны и протоки. Эту местность называли Великим Лугом. В то время здесь начали формироваться группы беглецов с территории Речи Посполитой, которые прибывали сюда по разным причинам. Основными причинами были бедность, нападения татар или уголовные преследования.
   В ранних былинах украинского народа, или думах, таких как «Дума о казаке Голоте», «Дума о Байде», народный фольклор в образе казака описывает человека-бродягу, у которого, кроме коня и сабли, ничего нет, шапка-бирка и та с дыркой сверху.
   Согласно южнорусским думам, казак не держит никакой собственности, это вольный человек, лихой удалец, кочевник, не имеющий не только постоянного жилища, но даже и временной крыши над головой. Все необходимое для жизни он добывает с помощью сабли, то есть, называя вещи своими именами, промышляет войной и разбоем.
   У казака нет особых привязанностей, семьи и близких, все награбленное или добытое в честном бою он спускает в шинках, живет одним днем, а поэтому не ценит ни свою, ни чужую жизни. Он чем-то сродни кавказскому абреку, такой же изгой, добровольно или силой обстоятельств, вынужденный жить вне социума, в той или иной мере враждебного ему. Однако, в отличие от абрека, – воина-одиночки, казак – это член пусть и не большого, но коллектива себе подобных людей-изгоев.
   Казачество малороссийское трансформировалось из обыкновенных разбойников в некое подобие пограничной страже для защиты Речи Посполитой от нападения крымско-татарской орды.
   Процесс формирования казачества проходил стихийно, без какого-либо влияния на него государственной власти. Более того, в начальной стадии этого процесса государственная власть к казачеству относилась весьма неодобрительно, как к сообществу беглых крестьян и разбойников. Для такого отношения со стороны государства имелись все основания, поскольку казачество формировалось исключительно за счет людей, противопоставивших себя ему. Человек порывал с обществом и уходил в казаки по разным причинам но, несмотря на распространенное мнение, тяжелое положение народных масс не являлось главной среди них, во всяком случае, в начальной стадии формирования казачества. Прежде всего, казаком становился сильный, энергичный человек, не желающий находиться в государственной зависимости, не обремененный семьей, любитель вольной жизни, человек-воин, хорошо владеющий саблей и конем.
   Развитию казачества более всего содействовал предприимчивый и талантливый черкасский и каневский староста Димитрий Вишневецкий. Он увеличивал число казаков, принимая всякого рода охотников, прославился отважными походами со своими казаками против крымских татар, чем поставил себя по отношению к польскому королю почти в независимое положение.
   Он даже замышлял уничтожить крымскую орду и подчинить Дикое поле Московской державе. Но все эти благие намерения разбились об ограниченное упрямство царя Ивана Грозного. В 1563 году Вишневецкий со своими казаками овладел, было, Молдавией, но затем изменнически был схвачен турками и замучен (о нём сохранилась такая легенда, что султан приказал его повесить за ребро на якорном крюке, и Вишневецкий, повиснув на крюке, славил Иисуса Христа и проклинал Магомета).
   В XVI веке усилился раскол между католиками и православными.
   Повсеместно, на исконно русских землях, стали строить костелы, началась раздача земель и должностей католикам. Землевладельцам из числа русского населения предоставлялись права шляхтичей при условии, что они примут католичество. Фактически в это время население Южнорусской земли расслоилось на тех, кто был приравнен в своих правах к полякам, и людей второго сорта, состоявших из православных жителей русских земель. Новый король Владислав II, понимая, что озлобленность русских против поляков, а православных против католиков, чревата социальным взрывом, распространил привилегии и льготы на всех русских землевладельцев, независимо от веры, а также предоставил православной церкви те же права, что и католической.
   Такая политика привела к тому, что русские землевладельцы, составлявшие силу края, и православное духовенство перестали видеть в Польше одно лишь враждебное начало, но почувствовали и выгоды от соединения с ней. Потомки Гедимина, литовского князя, постепенно ассимилировались и стали русскими князьями. Острожские, Заславские, Чарторыйские, Вишневецкие, Збаражские, Сангушко, Четвертинские превратились по польскому образцу в воевод, каштелян, сосредоточив в своих руках не только земельную собственность, но и реальную политическую власть. В течение непродолжительного времени сформировалась своя русско-литовская аристократия. С ростом ее влияния происходит быстрое закабаление простых русичей, которых стали называть кметями или холопами. Постепенно они попали в полное подчинение своим панам.
   Права шляхетства дошли до самых крайних пределов. По Литовскому Статуту (сборник литовских законов), шляхтич, убивший чужого холопа или даже вольного человека, но не шляхтича, наказывался лишь денежным штрафом.
   Население русских территорий Литвы и Польши было сплошь безграмотным и невежественным. Если в самой Польше появились известные в то время писатели и поэты, действовала Краковская академия и много училищ, получила распространение латинская литература, и устанавливались тесные связи с западными просветителями, то Южная Русь пребывала во мраке бездуховности. Православная церковь ничем не способствовала развитию образования, так как сами православные священники, в большинстве своем, не понимали тексты читаемых ими проповедей. Русское население, оказавшись в тесном соседстве с более развитым государством, инстинктивно перенимало у него и язык, и обычаи, и господствующие в нем порядки. (Так, русский язык, впитывая в себя польские, литовские и слова других народов, всё более становился «украинским»).
   Холопы, потеряв надежду обрести хоть какую-то нормальную жизнь, измученные налогами и податями, беззаконием и панским гнётом, убегали в Дикое поле – туда, где их не мог достать шляхтич.
   Поляки не оставляли попыток поставить казаков под свой контроль и использовать их как служилых людей. Ещё при Стефане Батории были составлены списки, так называемый реестр, куда записывались казаки. И только эти казаки были признаны Короной и получали жалованье. А казаки запорожские, или «сечевики», которые не подчинялись власти, были независимы, не считались казаками. Хотя, по мнению народа, именно они и были настоящими казаками, и все холопы на Южной Руси мечтали стать казаками, стать свободными и независимыми. Поэтому у польских панов было много врагов среди простого народа. Польское право передавало холопа в безусловное распоряжение его пана. Такое положение было невыносимо везде, но там, где народ не имел никакой возможности вырваться из неволи, он терпел, из поколения в поколение привыкал к своей участи до такой степени, что перестал помышлять о лучшей доле.
   В Южной Руси всё складывалось иначе. Здесь перед глазами народа было вольное сословие, из его же рядов; по соседству с ним были днепровские острова, куда можно было убежать от тяжелой власти; наконец, близость татар и опасность татарских набегов приучали украинского жителя к оружию; сами паны не могли запретить своим украинским холопам носить оружие. В народе южнорусском поддерживался бодрый воинственный дух, несовместный с рабским состоянием, в котором он находился. Стремление народа к оказачиванию начало принимать религиозный оттенок, который придавал этому желанию некоторый нравственный и духовный смысл. Русские землевладельцы и магнаты после принятия унии стали отступать от своей религии и переходить в католики, отношение поляков к православию, как к «хлопской» вере, сохранилось.
   Своеволие панов при Владиславе приобрело невиданный размах. Случаи наезда одного магната на владения другого стали обычным явлением, а приговоры судов и сеймов повсеместно не выполнялись. Известный своими бесчинствами шляхтич Самуил Лащ имел более 300 приговоров суда, которыми приказал подбить себе шубу. Князья Вишневецкие, владея огромными землями на Левобережье, чувствовали себя равными, а то и выше, чем король. Зная о слабости королевской власти, польские паны на украинских территориях сгоняли крестьян с их земель, превращали в своих рабов, облагали налогами и поборами. Множество крестьян от нестерпимого гнета убегало на Низ, где они вступали в ряды казаков и призывали к выступлению против панов.
   Среди колонистов, активно приглашаемых землевладельцами, появились и евреи. Несколько столетий двигались евреи на восток, уходя от преследований и гонений в Западной Европе. Поначалу и Польша отличалась веротерпимостью и принимала евреев за равноправных граждан. Но по мере увеличения населения польских городов, активизации участия евреев в экономической и общественной жизни, они вызывали всё большее раздражение у мещан, ремесленников, торгового люда. Как обычно, искали способ избавиться от конкурентов.
   В первой половине семнадцатого века начались погромы в крупных польских городах.
   Польско-литовское еврейство поневоле шло на уступки и подписывало невыгодные для себя договоры с магистратами городов, которые урезывали его права в торговле и ремеслах, но это не ослабляло ненависти городского населения.
   В городах Польши и Литвы, в перенаселенных еврейских кварталах, под постоянным враждебным давлением мещан и духовенства, было трудно, неуютно и опасно порой жить еврею, а на украинских просторах они могли сразу же применить на деле свои знания, опыт и деловые качества. Новые помещики, за исключением немногих, жили в столице и в больших городах и не занимались хозяйством. Они охотно сдавали евреям в аренду свои имения, королевские старосты предоставляли им право собирания налогов, пошлин и крестьянских повинностей. Вскоре в их руках сосредоточились различные промыслы: производство селитры и поташа, ловля рыбы, дичи и питейное дело. Они брали в аренду корчмы, молочное хозяйство и мельницы. Численность евреев на Украине сразу же резко выросла.
   Разрослись общины в Луцке, Владимире Волынском, Ковеле, Остроге, Баре, Брацлаве, Виннице, Немирове, Тульчине. Появились совсем новые общины в Белой Церкви, Богуславе, Переяславе, Стародубе, Чернигове и в других городах.
   Кардинал Коммендони, путешествуя по тем краям, оставил описание быта евреев: «В этих провинциях встречается большое количество евреев; они не внушают презрения, как в других местах. Они не перебиваются здесь постыдными заработками, ростовщичеством и исполнением всевозможных поручений, хотя и не отказываются от такого рода прибыли; владеют землей, занимаются торговлей и посвящают себя даже изучению изящной словесности, медицины и астрологии. Они почти повсюду держат на откупе таможенный и провозной сбор. Они довольно состоятельны и не только принадлежат к числу уважаемых людей, но часто даже имеют таковых под своей властью. Они не носят никакого знака, отличающего их от христиан. Им разрешается даже носить саблю и быть вооруженными. Наконец, они пользуются правами прочих граждан».
   Но крестьяне тех времен не разбирались в том, кто больше виноват в их угнетении, а кто меньше. Украина взбунтовалась, и евреев истребляли наравне с ненавистными народу панами, и даже более зверски.
   Выхода не было. Из Центральной и Западной Европы евреи бежали когда-то в Польшу – от ужасов крестовых походов, преследований времен «черной смерти» и ритуальных наветов. Из Польши они пришли на Украину – под давлением мещан и духовенства, которые вытесняли их из городов.
   Везде чужие, везде используемые лишь для королевской и панской выгоды, везде притесняемые и истребляемые в периоды народных волнений. Так это случилось и на Украине.

Часть первая
ОБЕЗУМЕВШИЕ

   него Господь погибель».
Натан Ганновер; чудом уцелевший

Глава 1. Зиновий Богдан Хмельницкий

Богдан Хмельницкий
   Рассекая воздух, свистнула плеть и обрушилась на худую спину десятилетнего мальчика привязанного к деревянной колоде. И ещё раз, и ещё…
   Посреди базарной площади Чигирина производили экзекуцию: по приказу управителя секли сына Чигиринского сотника Богдана Хмеля, Андрея.
   К управителю подошёл Захарий Собиленко – еврей, много лет служивший арендатором у польского пана в Чигирине. Сами-то паны редко наведывались в свои обширные владения, а нанимали жидов, которые собирали за них подати да налоги с работных людей.
   – Ваше сиятельство, вельможный пан, прикажите ему прекратить, забьёт же мальца до смерти.
   Чаплинский взглянул на еврея и махнул кому-то рукой, тот крикнул несколько слов, и избиение прекратилось.
   Захарий, имевший с Хмелем приятельские отношения, поднял потерявшего сознание мальчика и понёс к себе в дом.
   Старая еврейка всю ночь просидела у его постели, прикладывая целебные травы к ранам, да всё было напрасно. К утру, мальчик умер.
   Богдан, на зависть многим, имел в своей собственности богатый хутор Суботов, в восьми верстах от Чигирина. Хутор этот ему от покойного отца достался. Вот Чигиринский пан и поручил управляющему Чаплинскому вызнать, кто есть самые богатые люди в его владениях. И когда узнал о Хмельницком, сразу подумал: «а откуда у него такое богатство, небось, моих же холопов грабил». И поручил управляющему отобрать хутор, пообещав его самому Чаплинскому.
   Несколько дней тому Богдан уехал в Варшаву с казацкой депутацией к королю. Чаплинский воспользовался этим и совершил наезд на хутор со своими вооружёнными людьми. Среди польских панов было принято такое выяснение отношений.
   Десятилетний Андрей, решительный и вспыльчивый, пытался защитить больную мать, не давая Чаплинскому её ударить, тот рассвирепел и приказал высечь мальчика. Мать его уже не вставала с постели, братья были ещё малы, и некому было вступиться за него.
   И в целом свете никто не мог предположить, что это рядовое, в общем-то, событие, повлечёт за собой последствия грандиозные, что оно послужит толчком к зверскому убийству сотен тысяч людей, к опустошению цветущего края и насаждению ненависти и вражды между народами, которое генетически и безотчётно проявлялось на протяжении веков.
   В хорошем расположении духа возвращались казаки из Варшавы.
   – Ну, что старшой, слабоват оказался их вельможное величество король, – Богдан подъехал к Барабашу и хлопнул его по плечу, – без нашей подмоги никак ему не укрепиться, высокородные паны скинут его.
   – Да вот, как бы ни узнали они раньше времени о задумке королевской, тогда и нам головы не сносить.
   – Пока они узнают, мы быстро лодки наладим да на турок и нападём, ляхи туркам войну объявят, и король станет главнокомандующим. Тогда высокородные паны, заседающие в сейме, уже ничего с ним поделать не смогут, – ответил Хмельницкий, покрутил усы и добавил: – А бумаги с привилегиями от короля ты спрячь пока, чтобы никто не узнал, и ляхи не проведали про то.
   Барабаш согласно кивнул головой.
   Острый ум Богдана замыслил несколько вариантов дальнейших действий: если богатые и знатные шляхтичи узнают про то, что король решил начать войну втайне от них, сильно рассердятся и на сейме проголосуют «против». И обстановка вокруг них, депутатов от казаков, может стать довольно напряжённой. Тогда Хмельницкий может использовать версию о том, что Барабаш, старший казачьего войска, спрятал от рядовых казаков привилегии, данные казакам королём, и этим усилить своё влияние среди них, чтобы стать гетманом.
   Если же война с турками всё же начнётся, он может использовать на постройку лодок для похода на Константинополь те 170 000 злотых, что получил от короля лично и тайно.
   Вскоре пути казаков разошлись: Богдан поехал в Чигирин, а Барабаш – в Черкассы, где была ставка казачьего войска.
   Но последующие события внесли существенные коррективы в планы Хмельницкого.
   Печальное известие о смерти сына ожидало его в Чигирине. Сгоряча он решил убить Чаплинского, но, подумав, решил поначалу обратиться в суд.
   В суде трудно было тягаться казаку со шляхтичем, покровительствуемым важным паном. Тем более что документы на Суботов были не в полном порядке.
   Три дня думал Богдан думу тяжкую.
   С малолетства мечтал он о богатстве и знатности, завидовал крупным русским магнатам, владеющим огромными земельными наделами. Но ускользала судьба из рук. Потомок польского шляхетского рода, он не имел ни знатности, ни богатства. Отец, как никто другой, понимал сына, ведь и сам он поступил в казаки, считая, что иначе ничего не добиться в жизни. Но и на казачьей службе он выше сотника не преуспел. Зато сыну решил дать образование. Сын на славу уродился, умён и решителен, владеет словом так же виртуозно, как саблей. Образование можно было получить только в католических, иезуитских школах. Михаил был католиком и сына крестил в вере католической, однако, когда сын окончил школу иезуитов во Львове, посоветовал ему перейти в православие.
   – Греческая вера хотя и холопская, но казаками признаваемая, там своим станешь и через казаков наверх подымешься.
   На всю жизнь запомнил Богдан эти слова отца. И кое-чего добился за прошедшие с момента его гибели десятилетия. Но в душе роилась какая-то горечь, и честолюбие диктовало ему, что по своим качествам он заслуживает большего.
   Пятнадцать лет назад он со своей сотней участвовал в польском походе против государства Московского. И при взятии Смоленска за проявленные отвагу и мужество был награждён королём Владиславом IV золотой саблей. Никогда он лично не выступал против Польской короны и сохранял полную лояльность в отношении Речи Посполитой. Если уж говорить честно, Богдана вполне устраивало его социальное положение. Большая семья, богатый хутор требовали постоянного внимания и заботы. Он, конечно, видел, как давила польская шляхта холопов через своих арендаторов – евреев, которые устанавливали непомерные налоги, но лично его это не касалось.
   К этому времени Богдану исполнилось 52 года, он обладал большим военным опытом, острым умом и понимал, что у казаков нет мощи, и любое их выступление против Польши будет жестоко подавлено. И, наконец, он сам был представителем той же шляхты, только более мелкой, чем Потоцкий, и существующее положение дел его в целом устраивало.
   И он бы никогда не решился на выступление против Польской короны, если бы не король Владислав.
   Не зря зачастил Хмельницкий в Варшаву и в депутациях от казаков, и лично. И не зря его тайно принимал король без посторонних. Большие надежды возлагал на него Владислав, чтобы утихомирить, наконец, высокородную польско-русскую шляхту. Шляхта подчинялась королевской власти только формально, а фактически каждый магнат имел своё войско и держал в рабстве холопов. Жаловаться было некому, суды, если и выносили постановление в пользу жалобщика, реальной силы оно не имело. И важнее всего для короля было вновь обрести сильную власть и заставить шляхту подчиняться. Особенно своей независимостью, деятельной силой и умом отличался один из богатейших людей Речи Посполитой – русский князь Иеремия Вишневецкий. Его земельные владения со столицей в городе Лубны простирались на всё Левобережье. За воинский талант и доблесть, за человеческое отношение к своим холопам его ненавидели даже свои – шляхта.
   Вот и мечтал Хмельницкий стать таким же магнатом, получить от короля землю и уничтожить Иеремию Вишневецкого.
   Но от всех должностных лиц Польши эти замыслы короля тщательно скрывались. Знали о том только двое: король и Богдан Хмельницкий.
   А пока было ясно одно: спокойной жизни пришёл конец, теперь его будут преследовать и, в конце концов, убьют где-нибудь, исподтишка.
   – Езжай в Черкассы, передай Барабашу, что кличет его товарищ на веселье, на разговоры, пусть явится поскорей.
   Так напутствовал Богдан нарочного, начав осуществление своего хитрого плана.
   В дверях ещё раскинул руки для встречи и объятий своего старого друга Хмельницкий, но иезуитский ум его замыслил иное.
   – Садись, друже, слушай печаль мою.
   – Знаю я уже о наезде на владения твои, что предпринять собираешься?
   – Да вот в суд обратился, – Богдан налил в чаши из огромной бутыли, – давай промочим глотки да ум поострим.
   Выпили, крякнули, вытерли усы.
   – В суд – это верно, да только трудно у пана выиграть.
   – Ну, попытаю счастья.
   Снова забулькала горилка, разливаемая из бутыли в большие чаши.
   И снова выпили, крякнули и вытерли усы.
   – Ты только не вздумай бучу поднимать, с ляхами в силе тягаться только самоубийца может, – еле ворочая языком, выдавил из себя Барабаш.
   Богдан налил ещё по одной. Барабаш нетвёрдыми руками принял чашу, запрокинул голову, с которой слетела шапка и, проливая содержимое, влил его себе в глотку. Потом поднялся во весь рост и рухнул на ковёр. Этого случая Богдан и ждал столько дней. Осторожно снял с товарища нашейный платок и поднял шапку.
   – Эй, служивый, – крикнул Богдан нарочного и, вручив ему вещи, наказал: – Скачи в Черкассы, отдай вещи жене его. Скажи, что Барабаш срочно просит, чтобы она передала ему документы с привилегиями.
   Слуга воротился под утро. Признав вещи своего мужа, жена Барабаша выдала важные бумаги.
   Хмельницкий решил собрать сходку из тридцати человек надёжных казаков и посоветоваться с ними, как воспользоваться привилегией, данной королем, восстановить силу казачества, возвратить свободу православной вере и оградить русский народ от своеволия польских панов. Себя же он видел уже богатым шляхтичем, коим, несомненно, станет после договора с королём Владиславом.
   На другой день съехались казаки. Долго рассказывал Богдан о тайном договоре с королём, о деньгах, которые ему тот пожаловал. А ещё рассказал Хмельницкий, как с десятью товарищами приезжал в Варшаву в челобитчиках от всего Войска Запорожского, бил челом королю Владиславу на обидчиков своих и жидов с их налогами.
   Казаки, молча, выслушали Богдана, никто не высказал своего мнения. Хмельницкий внимательно смотрел на приткнувшегося в сторонке старого боевого друга, сотника Романа Пешту.
   – Что загрустил, задумался, есть у тебя конкретные предложения?
   Роман вздрогнул, словно его застали за чем-то нехорошим.
   – Нет, у меня нет.
   – Ну, нет, так нет.
   Богдан был очень недоволен слабой активностью казаков.
   А на следующий день Роман Пешта донёс на Хмельницкого.
   Богдана схватили и заковали в кандалы. Казаки, узнав об этом, послали депутацию к полковнику Кречевскому, возглавлявшему полк реестровых казаков. Тот дал команду освободить Хмельницкого.
   Поздней декабрьской ночью, под Николин день, случайный путник, окажись он на дороге из Запорожья в Чигирин, мог бы встретить группу всадников, судя по одежде, реестровых казаков. Они стремительным аллюром неслись вглубь Дикого Поля. Всадники скакали так быстро, как будто за ними была погоня, и останавливались лишь для того, чтобы накормить усталых лошадей и дать им короткий отдых. Потом снова садились на коней и продолжали бешеную скачку.
   Кем были эти люди, куда они стремились, от кого убегали?
   Их было всего пара десятков. Среди казаков выделялись двое, совершенно непохожих друг на друга людей.
   Один – юноша, почти подросток, лет шестнадцати от роду. Лицо его, которое и так нельзя было назвать красивым, еще более портило постоянно хмурое выражение и мрачный взгляд из-под насупленных бровей.
   Другой – человек лет пятидесяти на вид, крупного телосложения, с властным выражением на довольно красивом и волевом, но уже несколько обрюзгшем лице. Черты его дышали отвагой и неукротимой энергией, а в глубине глубоких черных глаз прятались постоянные недоверие и хитрость. И хотя одет он был так же, как и другие, может быть, только немного богаче, остальные почтительно называли его не иначе как «батька». Любой житель Чигирина опознал бы в этих двоих казацкого сотника Богдана Хмельницкого и его старшего сына Тимофея.
   Но пустынен был шлях, по которому вели свои набеги на Южнорусские города татары, уводя мужчин и женщин в полон.
   Вот и Богдану ещё в молодости, после неудачного похода на турок, выпала эта доля. В том бою убили отца его, а сам он попал в плен. Хитрый и изворотливый, он немедленно принял ислам и получил возможность относительно свободного передвижения, выучил турецкий и татарский языки, что и пригодилось ему в дальнейшем.
   Через два года он был выкуплен из плена. Как это произошло, Богдан никому не рассказывал, потому что выкупил его тот самый еврей Захарий, его давний приятель. Но возвратившись, он немедленно покаялся в церкви и вновь принял православие. Богдан Хмельницкий и сам точно не мог бы сказать, когда зародилась в нём эта ненависть к евреям. Возможно, это чувство передалось от предков и усилилось после выкупа его Захарием из плена. Его угнетало то, что он обязан жизнью жиду, его тошнило, когда приходилось раскланиваться и чуть ли не обниматься с евреем. Он – шляхтич, потомок древнего рода, казацкий сотник, вдруг оказался обязан жидам, этому презренному племени. И чем больше делали для него евреи, тем более люто он их ненавидел. Так обиженный пёс старается укусить руку, которая его кормит.
   К Хмельницкому подскакал высокий, широкоплечий казак.
   – Треба отдохнуть, батька, коней запалим.
   Богдан посмотрел на Ивана и дал приказ спешиться. Люди устало расседлывали коней, снимали поклажу, устраивались на ночлег. Хмельницкий послал двоих в охранение и присел возле костра. Вскоре к нему присоединился и тот казак, что попросил его об отдыхе. Иван Ганжа, черноволосый и широкоскулый с несколько выдающимися лопатообразными зубами, происходил из молдаван. Ганжа был старинным приятелем Хмельницкого, делившим с ним и все тяготы военной службы, и веселые застолья, самый близкий друг и преданный слуга. В боях и походах они не раз выручали друг друга и спасали от верной смерти.
   Да и остальные казаки, спутники Хмельницкого, были самыми надежными и верными людьми из его Чигиринской сотни. Им Богдан мог довериться, и они готовы были отдать жизнь за своего «батька», которому были беззаветно преданы.
   – Вишь, Иван, как дело повернулось, из верноподданного Речи Посполитой я стал бандитом. Даже награду назначили за мою голову.
   – Так ведь ты казак умный и изворотливый, выход найдёшь.
   – План-то у меня был, да подвёл Роман, никак не ожидал предательства от старого боевого товарища. Столько раз вместе на татар ходили. Ну, ты иди, отдыхай, а я ещё посижу, подумаю.
   Иван поднялся и, тяжело ступая, направился к шатру, где спали вповалку казаки.
   Эх, Роман, Роман. Богдан с досадой выбил о каблук пепел из трубки. Действительно, предательство Романа Пешты спутало все планы Хмельницкого по организации восстания. Отчего тот, старый друг, предал, Богдан мог только догадываться. А ничего удивительного, если разобраться, здесь не было.
   Измена и предательство вошли в кровь казацкую, да и простого люда, который пополнял ряды казаков. У основателей казацкого войска, по сути своей разбойников, не было понятия о чести и достоинстве, а дальнейшие притеснения поляками развили в них только самые низменные инстинкты. Богдану Хмельницкому и самому доводилось неоднократно изменять своему слову и предавать.
   По его замыслу, реестровые казаки шести полков, присягнувшие польской короне, получающие жалованье и освобождённые от налогов, должны были одновременно восстать в шести важных центрах право– и левобережья Днепра, разбить небольшие польские гарнизоны и, соединившись, двинуться на Черкассы, где находилась ставка коронного, назначенного королём гетмана.
   Одновременно должны были вспыхнуть народные восстания на Левобережье, а также на Подолии, где уже действовал со своей ватагой Максим Кривонос.
   Тогда же должно было подняться и Запорожье. Запылавшая одновременно по всей Малороссии народная война не оставляла полякам на победу ни одного шанса, поскольку королевских войск на Южной Руси было не более десяти тысяч человек. Одержав победу над королевским гетманом, можно было бы начать переговоры с польским правительством и достигнуть соглашения об увеличении казацкого реестра, изгнать панов с русских территорий, добиться автономии и самоуправления, не порывая окончательно с Речью Посполитой.
   И тогда он сможет на равных вести переговоры с королём польским, оставаясь верным Короне, а король, зная его как верноподданного, передаст ему земли покорённых магнатов.
   Деньги, полученные от короля, оставались у Богдана и хранились в надежном месте. Часть из них была уже истрачена на заказ обмундирования – нескольких тысяч свиток одинакового белого цвета, обычную одежду реестровиков, которая предназначалась для восставших. Крупная сумма была также потрачена на изготовление самопалов и сабель.
   Бандуристы и кобзари по всей Южной Руси собирали людей и призывали недовольных панским своеволием уходить на Запорожье, туманно намекая, что «Хмель уже высыпался из мешка». Уже и запорожцы, селившиеся по городам и местечкам, начали пить по-чёрному в окрестных шинках, что всегда было предвестником больших дел. Для завершения подготовки нужно было всего несколько месяцев, да вот случилось это предательство.
   Теперь о выступлении реестровых казаков нечего было и думать, они будут под жёстким контролем поляков. Без казаков восстание холопов обречено на провал. Сечь к войне не готова, тем более, что ее стережет польский гарнизон. За семью Богдан не беспокоился, так как еще загодя отправил детей к родителям жены, но как быть самому, он не знал. Долго укрываться на Сечи он не сможет: его всё равно достанут и убьют. Можно, конечно, уйти в московские пределы или на Дон, к тамошним казакам, у него везде есть приятели…
   «А не податься ли в Крым, к хану», – мелькнула мысль, и Богдан даже прошептал её, но сразу и отбросил эту идею.
   Стало светать, звезды угасали, близился рассвет. Отдохнувшие за ночь кони хрустели ячменем в торбах, зашевелились укутанные в длинные бурки казаки, поеживаясь от утренней свежести. Пора было продолжать путь.
   Декабрь в том году выдался на удивление теплым, снега не было, а местами из-под земли пробивалась даже молодая трава. Днем было по-весеннему тепло, но и ночью не подмораживало. Казаки ехали, придерживаясь правого берега Днепра, тонкая, блестящая лента которого изредка мелькала средь невысоких холмов. Этот путь хотя и был длиннее, чем напрямую по Черному шляху, но зато безопаснее: здесь редко можно было встретить путника.
   Сечь не всегда находилась на одном месте. Она часто меняла своё месторасположение, сейчас она официально находилась на Микитином Рогу, но запорожцев там не было. Они в количестве всего трех-четырех сотен ютились на соседнем острове Бучки, а на самой Сечи расквартировался польский гарнизон, захватив весь запорожский арсенал, в том числе и около тридцати пушек.
   Старый казак Лутай, кошевой на Сечи, сердечно обнял Богдана. Вместе сражались они когда-то с турками в морском походе на Константинополь, и Смоленск брали вместе.
   – Ну, и что теперь делать будем? – спросил Лутай после долгого молчания, выслушав рассказ Богдана. Они сидели в доме кошевого на высоких подушках и курили трубки, – без реестровых казаков нам и высовываться из Сечи незачем, порубят нас ляхи, как капусту.
   – А если к донцам обратиться за помощью?
   – Нет, донцы не будут сейчас в это дело вмешиваться, они и так чуть не втянули белого царя в войну с турками после взятия Азова. Царь сильно осерчал на них, теперича они не пойдут супротив его воли. А у нас тут ляхи сидят под боком, долго прятаться не удастся, коронный атаман давно уже гонца прислал, чтобы схватить тебя.
   Помолчали. В голове у Хмельницкого возник план, он снова и снова корректировал и осмысливал его, прежде чем выложил кошевому.
   Выслушав Богдана, Лутай почесал бритую голову:
   – Эх, мало нас для такого дела. Ляхов там, почитай, полтыщи, а у меня тут и трех сотен добрых казаков не наберется.
   – То дарма. Возьмем их в клещи с двух сторон, ты пойдешь берегом, а я водой на лодках. Они не ожидают нападения, а внезапность удваивает силы нападающих. Тем более там, кроме польских драгун, есть и казаки нашего Корсунского полка. Думаю, их мы сможем перетянуть на нашу сторону.
   – Ладно, созываем раду.
   На следующий день собрались казаки на широком майдане и внимательно слушали Богдана. Многие хорошо знали его.
   Прекрасный оратор, владеющий словом и умеющий зажигать толпу, Хмельницкий начал с перечисления заслуг казачества, а потом закончил:
   – И чем же расплатились ляхи за нашу верную службу – лишением всех вольностей и привилегий. Превратили нас в холопов, обложили налогами, насадили жидов, которые тянут из нас последние соки, а теперь хотят лишить не только имущества, но и самой жизни.
   Голос Богдана то гремел раскатами над площадью, то понижался до шепота. Казаки слушали его завороженно. Закончив рассказывать о себе, он воскликнул:
   – Но если уж ляхи поступают так со мной, заслуженным казаком, которого знает сам король, то как же они поступают с простым народом? Украйна-мать стонет, истекает кровью, она протягивает руки к вам – своим защитникам, вопрошая, где же вы мои сыны, неужели отдадите свою мать на поругание?
   Казаки молчали, пестуя и разжигая слова Хмельницкого в сердце своём.
   Тут вскочил огромного роста казак, по имени Остап.
   – Так чёрт бы вас там побрал, что нет уже у вас сабель на боку, что вы терпите все эти бесчинства и позволяете ляхам та жидам терзать неньку-Украйну?
   – Король наш, венценосный, так и сказал мне, выслушав мои жалобы на панов. Он пожаловал нам привилегии: возвращение прежних вольностей да увеличение казацкого реестрового войска. Но старшой – Барабаш, забрал бумаги эти себе и утаил от казаков королевские милости.
   Наступила тишина, а потом площадь зашумела, раздались выкрики:
   – Долой старшого, смерть ляхам и жидам.
   Когда шум немного стих, Остап спросил:
   – А где эти привилегии сейчас?
   Богдан театральным, заранее подготовленным и продуманным жестом, достал из-за пазухи королевское письмо и, потрясая им, крикнул:
   – Вот они у меня, я их выкрал у старшого, чтобы довести до всего товарищества, и вам теперь решать, как поступать дальше.
   Затем он передал документы кошевому и тот огласил их раде.
   Речь Хмельницкого произвела на казаков сильное впечатление. Тут же было решено формировать войско и идти на панов. Рада предложила избрать гетманом запорожского войска Богдана Хмельницкого, но он отклонил это предложение, согласившись именоваться пока лишь наказным гетманом, руководителем этого похода. Всё-таки, в душе он боялся ответственности, был не готов взять её на себя. В случае неудачи, казаки могли проклясть его и даже лишить жизни.
   Началась подготовка к походу.
   Вечером собрался совет, было решено под покровом темноты, на рассвете, тайно подобраться к польскому лагерю и захватить стоявшие у пристани челны, а также оружие и пушки.
   За час до условленного сигнала Богдан обходил затаившихся и изготовившихся к вылазке казаков.
   – Ну, что братцы, одолеем ляхов? – бодро спросил он, приблизившись к группе казаков, среди которых был Иван Ганжа.
   – Не сумлевайся, батько, давно сабли на них навострены, ужо сегодня поддадим им жару, – ответил пожилой, неторопливый казак, – да и наши казаки там, из реестровых.
   – Во-во, их-то убивать и не надо, наоборот, отпускать с напутствием, чтобы до нас переходили, – скорее для Ганжы, чем для остальных, наставлял Богдан и пояснял: – Действуйте быстро, но сторожко. В затяжную драку не ввязывайтесь, сделали своё дело и отходите.
   В полной темноте казаки подобрались к польскому лагерю. В то время как часть их, действуя с берега, отвлекала на себя основные силы не ожидавшего нападения противника, остальные, подплыв на лодках, захватили все челны и вывезли запасы продовольствия. С наступлением рассвета запорожцы возвратились практически без потерь. Оставшись без продовольствия и челнов, солдаты гарнизона упали духом, а в рядах реестровиков началось брожение. Воспользовавшись этим, запорожцы, спустя несколько дней, глубокой ночью совершили новое нападение. Польские драгуны во главе с офицерами обратились в бегство, а реестровые казаки перешли на сторону запорожцев.
   После этой первой небольшой победы дух войска запорожского значительно укрепился, резко вырос авторитет Хмельницкого. Лутай, кошевой атаман, посылал гонцов во все концы Украины, созывая людей, а гетман отправлял универсалы, призывая холопов и мещан вступать в ряды восставших. Люди валили толпами на Сечь со всех сторон, но были это, в основном, необученные крестьяне, никогда не державшие в руках оружия.

Глава 2. Шляхтич

Герб Рудницких
   Мелодичные звуки клавесина нарушили тишину старинного замка. Сашка поспешил на эти звуки, предполагая, что хозяин-друг уже встал и создаёт, по его собственному объяснению, утреннюю гармонию. Он открыл дверь в гостиную, так и есть: Михаил Рудницкий самозабвенно играл на инструменте. Чеканный профиль, вдохновенно поднятые к потолку глаза, чёрные, вьющиеся волосы, быстро мелькающие по клавишам пальцы – Сашка невольно залюбовался юношей. А тот, сидя боком к двери, не замечал подглядывающего своего друга, и весь отдавался музыке.
   Но вот скрипнула половица под ногою Сашки, и Михаил обернулся:
   – А, Санчо, ты уже встал.
   – От прекрасных звуков вашего клавесина, мой повелитель, и мёртвый проснётся.
   – Тебе не нравится, как я играю, негодный? – чёрные пронзительные глаза уставились на Сашку и сверлили его насквозь, – ну, скажи, скажи, потомок презренных кастильцев.
   – От этой божественной музыки Дульсинея проснулась в своей опочивальне, мой повелитель. А вот и она.
   Сашка царственным жестом протянул руку к двери, в которую влетела симпатичная девушка. Светлые распущенные волосы, окаймляли бледное лицо, придавая ему неповторимое очарование.
   – Доброе утро, вы опять меня обсуждаете?
   – Конечно, Яна, наш дон из Ламанчи с утра играет под вашим балконом на виоле.
   Девушка картинно поклонилась и произнесла торжественно:
   – Вы сегодня прекрасно играли, пан Кихот.
   – Только для вас, моя незабвенная Дульсинея.
   – А теперь прошу всех на завтрак, – произнёс Сашка и встал в дверях, шутливым жестом показывая куда идти.
   Старый замок расположился на высоком холме, на самой границе Великопольской и Южно-русской земель. Правда, русины уже почти триста лет были под владычеством Речи Посполитой, но поляками от этого не стали, а только всё более попадали в неволю к богатым и знатным панам.
   Михаил происходил из старинного, знатного, шляхетского рода, который к тому времени одряхлел. Замок, доставшийся Михаилу в наследство от отца, сгинувшего в турецком плену, пришлось заложить.
   На широкой, открытой террасе был накрыт стол. В хорошую погоду это было самое красивое место в доме, откуда открывался чудесный вид на луга, рощи, перелески.
   Старая пани Рудницкая стояла, опёршись руками о перила террасы, и задумчиво глядела вдаль. Ей было о чём подумать. Если она не сможет рассчитаться с паном Потоцким, который ссудил ей деньги под заклад, замок перейдёт в его собственность.
   – Вельможная пани, к вам арендатор, – отвлёк её от дум вошедший слуга.
   – Проси.
   В дверях показался пейсатый еврей, который протискивался в них бочком.
   – Осмелюсь нарушить вашу трапезу пани, но пан Потоцкий требует плату за имение.
   Пани Рудницкая не питала к Менделю дружественных чувств, но и неприязни тоже не было. Она понимала, что он просто исполняет свою работу, за которую получает вознаграждение, правда, оно было тем выше, чем больше денег приносил еврей пану Потоцкому.
   – Передай пану, что я отдам, как только соберём урожай.
   – Э-э, пани, вы слишком добры, слишком мягко относитесь к холопам, их нужно обложить налогом существенным, тогда и деньги будут, и с паном Потоцким замиритесь.
   Рудницкая гордо вскинула голову:
   – Ты, Мендель, хорошо служишь пану Потоцкому, но негоже тебе лезть в чужие дела и давать советы.
   – Прошу прощения, пани, я хотел, как лучше, прошу прощения, – Мендель поклонился и попятился к двери.
   Рудницкая укорила себя за то, что не сдержалась. Мендель тут ни причём, он не хуже и не лучше других. Она сама воспитана в уважении к людям, и сына так воспитала, образование ему дала самое лучшее. И кто виноват в том, что она осталась без средств после гибели мужа. А если Потоцкий отберёт замок и имение, тогда ей только в нищие. Это с её-то знатностью. Но переступить через себя не могла, и увеличить налоги на холопов, закабалить их было вне её представлений о человечности.
   Раздались громкие голоса, и в дверь протиснулись гурьбою молодые люди. Они с шумом рассаживались, подшучивая, и подтрунивая друг над другом.
   Пани Рудницкая с улыбкой смотрела на Яну и Сашу, вспоминая, как привёл их в дом муж её перед походом к османам. Это были дети его товарища, у которого умерла жена. А потом и сам он пропал в плену, как и муж её. Так и остались дети в доме. Пани нисколько не жалела об этом, всё веселее вместе. Да и Михаилу приятно быть в компании таких же молодых людей, как он. Сашка был младше Михаила, небольшого роста, полненький, он и вправду походил на Санчо Пансо рядом с тонким и высоким другом. И любил, и был предан Михаилу, как его тёзка из романа.
   – А вы знаете, что в Приднепровье опять казаки восстали, а холопы и чернь к ним присоединяются? – заявил Сашка, едва прожевав кусок мяса, – давеча сам от дворни слышал.
   – А ещё, что говорят? – ехидно полюбопытствовал Михаил.
   – А ещё говорят, – серьёзно продолжил Сашка, не приняв тон Михаила, – будто главным у них казак Хмельницкий, из наших, из шляхтичей.
   – Это как же: казак и шляхтич? – вставила Яна, – это зачем?
   – Говорят, что казаком стал, чтобы за правое дело воевать, работных людей, мещан да холопов от тягот панских освободить.
   – Всё-то ты, Сашка, знаешь, – мягко перебила его пани Рудницкая, – негоже шляхтичу в казаки идти, разбойные это люди, невежественные и страшные.
   Ей вдруг пришла в голову невероятная мысль, что её единственный сын, бредящий благородным рыцарем Сервантеса, решит идти и защищать угнетённых холопов. Она украдкой взглянула на сына, но он, казалось, не проявил никакого интереса к сообщению Сашки.
   – Санчо, поедем завтра на охоту? – Михаил обернулся к Сашке.
   – С тобой хоть на край совета, – картинно выговорил Сашка и отхлебнул светло-розового вишнёвого напитка из высокого резного бокала.
   Рано утром они осторожно подобрались к глухариному токовищу. Хотя весна уже щедрой рукою разбросала яркие пятна цветов по бледной зелени леса, на току было полно глухарей и цесарок. Всадники спешились, привязали коней и осторожно, держа ружья наготове, стали приближаться к токовищу. Вот птицы, занятые влюблённым токованием, уже совсем близко, дальше нельзя, можно спугнуть. Михаил сделал Сашке знак рукой – пора. Они выстрелили почти одновременно. С громким клёкотом и шумом крыльев взлетели птицы, но две из них остались лежать на земле.
   Не торопясь, гордые добычей, возвращались домой молодые люди. Михаил отлично стрелял, ещё отец покойный научил его и подарил красивое ружьё. И в этом стрелковом деле, и в деле фехтования шпагой и саблей, Сашка не отставал от своего друга. Они много фехтовали, получая практику и нарабатывая приёмы.
   – Санчо! – Михаил направил лошадь почти вплотную к Сашкиной, – я всё думаю об этом Хмельницком, а не попробовать ли и нам к нему присоединиться? Платит, наверное, хорошо, да и сами свою долю в бою добыть сможем.
   Сашка взглянул на друга:
   – Я бы пошёл, дружище, да маменька твоя не отпустит.
   – Отпустит, мы уже не маленькие, а не отпустит, так сами уедем. Тайно. Чего нам ещё ждать, пока Потоцкий нас со света сживёт, и на улицу выгонит? Нас ничего тут не держит.
   На самом деле Михаил лукавил, и оба друга знали это: его держала белокурая красавица Яна.
   Яна, которая постепенно вошла в его память, в его сердце, была прямой противоположностью брату: тоненькая, порывистая, задумчивая, она глядела на мир большими зелёными, всегда печальными глазами. Как будто в этом огромном мире не достало для неё ласки и нежности. Вспоминая о девушке, Михаил готов был немедленно бежать к ней, обнять её, прижать к себе и уже никогда не отпускать. Но на людях они держались ровно, и только его друг – её брат знал об их ночных свиданиях.
   – Нет, нет и нет, никуда ты не поедешь! – пани Рудницкая вытирала платком градом катившиеся слёзы, – ты не знаешь этих зверей, ты ещё молод, а я видела их в тридцать восьмом году, когда они вешали людей. И против кого ты хочешь воевать, против регулярных войск Короны?
   – Я хочу воевать за освобождение людей, которых Потоцкий и ему подобные превратили в скотину. Я хочу воевать за нас, чтобы не выгнали за долги на улицу и не превратили в нищих. Уж лучше стать казаком. Кстати, я слышал, что среди казаков и наши шляхтичи имеются.
   – Наивный мальчик, этих людей, холопов, просто используют в своих целях те, кто хочет стать шляхтичем. Для этого они и в казаки запишутся, и с чёртом татарским дружбу водить будут. Начитался ты этого благородного идальго.
   Михаил смотрел на мать, и сердце его сжималось, он представлял, каково ей оставаться в это смутное время одной.
   – Мама, не плачь, – он гладил её по вздрагивающим плечам, – я обязательно вернусь с деньгами, и мы рассчитаемся с Потоцким, обещаю тебе.
   Что она могла ему ответить, он всё равно поступит по-своему. Такой упрямый и такой любимый, как и его отец.

   Тихий тёплый вечер опускался на старый замок, на невзрачные домишки дворни, на каменный, под черепичной крышей, большой дом Менделя, где с трудом помещалась вся его многолюдная семья.
   Михаил посадил на коня Яну, и они поскакали в луга, туда, где уже стояли стога свежескошенного сена.
   Последняя ночь вместе, девушка прижималась к сильному телу Михаила и ловила его тёплое дыхание у самого уха и нежные слова, которые он шептал ей. Конь перешёл на иноходь и теперь едва двигался, как будто не хотел мешать влюблённым. Наконец он остановился у какого-то стога, Михаил спешился и осторожно снял Яну. Она прижалась к нему на мгновенье и шепнула:
   – Я хочу сегодня стать твоей женой, – и добавила едва слышно, – перед Богом.
   Михаил разгрёб сено, устроив нечто вроде постели, усадил туда Яну и пристроился рядом, целуя её мокрое от слёз лицо и вглядываясь в такие родные, печальные глаза. Доведётся ли ему увидеть их вновь, доведётся ли повести под венец свою любимую, когда смерть собирает с полей свою кровавую жатву.
   Ночь прикрыла звездным пологом влюблённых, они ласкали друг друга на колком и пахучем сене. Только вздохи и вскрики нарушали иногда тишину ночи, и лишь конь, пасущийся неподалёку, вздрагивал и прядал ушами.
   Зябкий рассвет прогнал ночную тьму и высветил юношу и девушку, вольно раскинувшихся на ложе из пахучих трав. Наскоро сброшенная одежда уже пропиталась предутренней росою, и белые тела на зелёном сливались в единое целое. Голова её покоилась на его плече, а его рука накрыла нежный бугорок её груди. Заржал конь, оповещая хозяина, что пришло время расставания.
   Двое всадников в простой крестьянской одежде торопились успеть до темноты в ставку атамана казачьего войска – Чигирин. Их никто не останавливал, хотя лица и оружие не позволяли принять их за крестьян, да никто и не всматривался: добычи и без них хватало.
   Лишь недалеко от конечного пункта встретила их ватага разбойников, которых много водилось в ту неспокойную пору по лесам да оврагам. Четыре человека непонятной принадлежности в оборванных кафтанах остановили всадников:
   – Хто такие будете? – спросил одноглазый великан, видимо, старший.
   – Мы к гетману Хмельницкому едем, в казаки к нему поступать, – ответил тот, кто пониже ростом.
   – Чтой-то не похожи вы на холопов. Эй, братцы, да это ляхи переодетые, смотри какие ружья. Хватай их!
   Разбойники схватили поводья и уже стаскивали всадников, когда Михаил и Сашка, не сговариваясь, выхватили сабли, и двое лихих молодцев упали на землю, разрубленные надвое. Двое других бросились наутёк.
   – Надо догнать, – Сашка пришпорил коня, – а то ещё приведут с собой подмогу, и не доедем.
   Его конь мгновенно догнал бегущего и ударил его копытами. Михаил замешкался, и последний разбойник скрылся в лесу.
   – Не могу безоружного бить, – оправдывался он, как будто чувствуя свою вину.
   – Ничего, жизнь всему научит, – по праву опытного наставника ответил Сашка, хотя и был на год моложе. Он частенько общался с дворовыми и знал нравы холопские.
   В Чигирин добрались без происшествий. Многочисленные охранные посты пропустили их без особого допроса: нынче тьма-тьмущая народу стекалась сюда.
   В большом шатре шло совещание, и молодые люди расположились в ожидании его окончания на тюках какой-то одежды, сваленной в беспорядке на площади. Михаил, присаживаясь, рассмотрел белую казацкую свитку и голубую накидку польских драгун.
   Вскоре из шатра вышли молчаливые, хмурые люди, видимо, полковники, и друзей пригласили войти.
   На больших подушках восседал грузноватый казак, с одутловатым лицом и маленькими пронзительными глазками.
   – Сядайте, хлопцы, что привело вас ко мне?
   – Хотим поступить в казаки, – не задумываясь, ответил Михаил.
   – Сами-то кто такие, откуда будете?
   Михаил, как можно короче, изложил свою историю.
   – Хорошо то, что оружием владеете и за правду бороться желаете, а плохо то, что из ляхов, не любят здесь таких. Ну, да у нас сейчас и шляхтичи есть. В казаки мы пока вас принять не можем, будете в кандидатах. В бою докажете, что вы достойны казаками стать.
   Хмельницкий крикнул казака и приказал принести фрукты. Тот принёс огромное блюдо и отдельно арбуз.
   – Угощайтесь, – Богдан кивнул на фрукты, а сам взял арбуз, достал кривой турецкий нож и с силой воткнул его в арбуз. Потом взмахнул ножом и мигом снёс верхнюю часть арбуза с хвостиком. Ярко-красный сок брызнул на ковёр.
   – Вот так мы будем поступать с жидами, нашими врагами.
   Повисла неловкая пауза, которую нарушил Сашка:
   – А что, жиды такие опасные?
   – Опасные, они – главные угнетатели и мучители народа.
   – Но ведь они не воины, у них нет войск и государства. Они работают на панов так же, как и все.
   Богдан недовольно посмотрел на Сашку.
   – Ты что будешь всё это объяснять холопу, с которого еврей собирает налоги? Пана-то он видит редко, а еврей всегда тут, рядом. Вот и считает его главной причиной своих мучений. Тем более что живут жиды намного богаче крестьян. И те думают, что они жируют на их трудовые деньги.
   Михаил и Сашка переглянулись, молча, но возражать больше не стали.
   Хмельницкий показал жестом, что разговор окончен, позвонил в колокольчик и сказал вошедшему казаку, как-будто делая для молодых людей заявку на будущее:
   – Этих запиши в полк Ганжи, там казаков маловато.
   И когда молодые люди уже выходили, добавил им вослед:
   – Да, завтра собираем казаков на майдане, будем судить жида – арендатора, что обложил холопов и поместных людей налогами непомерными. Приходите!
   Хмурое утро летнего дня криками и возбуждёнными голосами постучалось в маленькое слюдяное оконце шатра, в котором расположились на ночь Михаил и Сашка.
   Сашка толкнул друга:
   – Вставай, засоня, пора, а то театр пропустим, первое действие уже начинается.
   – Что, какой театр? – Михаил поднял заспанную, с всклокоченными волосами голову.
   – Сейчас пойдём и узнаем, какой спектакль батька перед казачками разыгрывает.
   Друзья наскоро ополоснулись холодной водой и двинулись к площади, где толпились казаки. На взгляд их было уже несколько сот, но подходили ещё.
   Михаил с Сашкой пробрались поближе к центру, где сидели кружком самые заслуженные казаки.
   Вскоре показался Хмельницкий в окружении полковников и слуг. Видно было, что он в прекрасном настроении, подтрунивая над кем-то, шутит и смеётся.
   – Братцы, сегодня вы будете судить жида, который много лет изводил наших православных людей непомерными налогами. Это он, разбойник и насильник, заставлял вас гнуть спину на проклятых панов. Мы его доставили вчера из Чигирина и с ним всё его жидовское отродье. Вот он перед вами!
   Богдан махнул кому-то рукой, и два дюжих казака вывели на площадь Захария Собиленко. Он шёл, опустив голову, длинные седые волосы свешивались, закрывая лицо. Годы согнули его худую спину, и вся его нескладная, словно притянутая к земле фигура, никак не подходила для разбойника. Жилистые руки, с набухшими синими узорами вен и коричневыми старческими пятнышками, были скованы за спиной.
   Из толпы раздались выкрики:
   – Подними голову, жид! Посмотри людям в глаза! Это мы, те, которых ты грабил и мытарил.
   Захарий поднял голову, его глаза были устремлены куда-то вдаль, сквозь злобно орущую толпу, словно видел он что-то, одному ему ведомое. Губы его шевелились, произнося слова молитвы.
   – Да что с ним разговаривать, смерть жиду и всему его выводку!
   – кричали из толпы.
   – Значит, одобряете? – уточнил Богдан, – так какою смертью вы назначите ему умереть за наши страдания?
   – Заколоть! Утопить! Повесить! – неслись выкрики.
   Из толпы вышел степенный казак благородного вида:
   – Предлагаю отрубить руки и ноги и бросить на дорогу, пусть помучается, подыхая.
   – Любо, любо! – заголосила толпа.
   – Ну, вот и решили! Есть добровольцы, кто исполнит это решение? – довольно ухмыльнувшись, спросил Богдан.
   – А ты и исполни, батька, – отозвался всё тот же казак.
   Хмельницкий не ожидал такой прямоты, и это его немного смутило, но он знал, что не должен подавать виду и показывать своей жалости и слабости.
   Не торопясь, приблизился он к Захарию. Кто-то услужливо подал ему топор-секиру. Сейчас и до Захария дошёл смысл устроенного Богданом судилища. Он прекратил чтение молитвы, и взгляд его устремился прямо в глаза человеку, который был обязан ему жизнью. Губы его произнесли несколько слов, от которых Хмельницкий поёжился, но руки его еще крепче сжали топорище.
   Только немногие, близко стоящие, смогли расслышать:
   – Будь ты проклят и дети твои, и весь твой род да истребится…
   Глухо ухнул топор, разрубая человеческие кости, и кровь алой струёй обагрила истоптанную землю.
   – Пошли отсюда, – толкнул Михаил Сашку, – чувствую я, что это сборище дикарей и нас скоро заставит плясать под их мелодию.
   – А это уж от нас зависит, – философски заметил Сашка.
   Друзья торопливо покинули майдан.
   Богдан уже не видел, как казаки саблями закалывали старую еврейку, жену Захария, которая совсем недавно просидела ночь у постели его сына, пытаясь спасти после экзекуции, устроенной управляющим Чаплинским. Истошными голосами закричали их дети, поднятые казаками на пики.
   Хмельницкий, молча, уходил в свой шатёр, хорошего настроения как не бывало.
   «Всегда эти жиды всё портят», – подумал он. Но уже придя к себе и устроившись на мягких подушках, вспомнил наставление Лайолы, основателя школы иезуитов, в которой он учился во Львове: «Цель оправдывает средства».
   Тем и утешился.
   А слова старого еврея оказались вещими.

   Хмурое утро поднималось над Украиной.
   Кровавое утро.

Глава 3. Евреи

   «… с материалистической и исторической точки зрения этот народ давно должен был бы исчезнуть. Его существование – есть странное, таинственное и чудесное явление, которое указывает, что с судьбой этого народа связаны особые предначертания. Выживание еврейского народа, его неистребимость, продолжение его существования, как одного из самых древних народов мира, в исключительных, трагических условиях истребления, та роль, которую народ этот играет в истории человечества, – всё это указывает на особые мистические основы его неповторимой судьбы».
(Н.Бердяев, «Смысл истории», Обелиск, Берлин, 1923, стр. 105, 106).
   – Поймай, поймай, я не прячусь!
   – Ага, вот ты где.
   Лея схватила свою сестрёнку Рахель, похожую на неё как две капли воды, хотя они и были погодками, и девочки с визгом и шумом закружились по комнате.
   – Тихо, девочки, тихо, а то отец услышит и будет недоволен, – пробовала их разнять Леся, светловолосая красивая девушка из крестьян, служившая в этом богатом еврейском доме уже второй год.
   – Девочки, Лея, Рахель, успокойтесь!
   В комнату вошла их мама – Эстер. Строгий голос матери ничуть не испугал девочек, и они продолжили свою возню. Эстер с любовью и нежностью наблюдала за этими весёлыми, неугомонными воздушными созданиями. Ей иногда не верилось, что это она родила их всего каких-то четыре – пять лет назад, таких непоседливых, её прекрасных ангелочков. Тоненькие, с белой кожей, огромными темно-карими глазами, в которых сверкали озорные огоньки, слегка продолговатыми лицами и пухлыми детскими губками, они производили неизгладимое впечатление на всех гостей этого открытого дома.
   – Всё, дети, пора спать! – воскликнула Эстер, услышав звон часов в гостиной – новинки, которую привёз муж из Амстердама. Она отвела девочек в спальню, аккуратно помогла им снять нарядные платьица, и нежно погладила по волосам, потом началась процедура с целованием. Сначала она целовала девочек по очереди, потом они вместе целовали её. Наконец, дети угомонились, и Эстер направилась в комнату Мойшеле, который каждый вечер читал подолгу Святое писание, за что удостоился отцовской похвалы. Сыну было уже десять лет, и он своей серьёзностью иногда даже беспокоил Эстер. Заглянув в комнату сына, она увидела, что он уже спит. Поцеловав в лобик спящего, Эстер прочитала молитву и направилась в гостиную, где собрались красивые девушки из богатых и благочестивых семей, желающие научиться танцевать. Она и сама прекрасно танцевала, сохранив гибкую фигуру, и даже пятая беременность не испортила её.
   – Сара, Лиора, становитесь сюда, Рут, Дина, – вправо, – начала расставлять девушек Эстер.
   – Соломон, – она кивнула вошедшему музыканту и сделала приглашающий жест в сторону инструмента.
   – Начали! Раз, два, три, четыре… и, раз, два… – девушки ритмично двигались и поворачивались, повинуясь командам Эстер. Старый Соломон извлекал божественные звуки из клавесина. Мелодия то плавно текла свободной рекою, то вдруг взвивалась высоким порогом, то почти совсем затихала. Она радовалась и печалилась, веселилась и рыдала, она была, как еврейский народ, знававший золотые века расцвета и горечь изгнания, высокий, божественный дух гаонов и кладбищенский пепел уничтожения.
   Пошёл уже второй час занятий, девушки устали. Их лица блестели от пота, губы прикушены от усердия. Воздух гостиной наполнился запахом духов, смешанный с запахом женского старания.
   – Всё, на сегодня хватит, – Эстер несколько раз хлопнула в ладоши, и проводила девушек в комнату для переодевания.
   – Рути! – Эстер положила руку на плечо девушке, чуть задержав её, – передавай привет родителям, пожелай им от меня здоровья.
   Рут зарделась, прикрыла свои огромные глаза пушистыми ресницами и чуть слышно произнесла:
   – Непременно, Эсти.
   Эстер прекрасно знала, что эта девушка и её старший сын встречаются тайно, и ей, как матери, это было совсем небезразлично. Она, конечно, не была против красивой и обеспеченной девушки, которую выбрал её сын, но хотела, чтобы всё было в согласии с древними, никем не нарушаемыми традициями.
   Неслышно вошёл дворецкий, служивший в этом еврейском доме уже много лет:
   – Рабби Михель к господину Элиэзеру.
   Слуга кивнул головой. Он прекрасно знал, что такое миньян, хотя и не имел отношения к еврейству, он уже многое знал о еврейской жизни.
   Сегодня вечером, когда заходит суббота (шабат), глава большой семьи Моше бен Элиэзер решил собрать у себя миньян для всеобщей молитвы. Десять самых известных и уважаемых людей из нескольких городов, которые должны были составить миньян, после совместной молитвы хотели посоветоваться по поводу грозных событиях, надвигающихся на еврейские общины Малороссии.
   – Подай форшмак и штрудель да напиток медовый, – приказала Эстер Лесе.
   Войдя на минуту к мужчинам, она поздоровалась, перебросилась несколькими фразами, получила комплимент за прекрасные блюда, и за то, что она великолепно выглядит. Она знала, что это неправда, что живот её уже стал заметным, и что она сегодня очень устала.
   Пятый ребёнок, которым она беременна, – это не шутка, хотя все её знакомые женщины многодетны. Такова уж традиция – детей в семье должно быть много.
   За длинным овальным столом, расположенным посредине большого кабинета хозяина дома, устраивались духовные лидеры еврейских общин Южно-русских земель. Они были признанными авторитетами и знатоками в религиозных и мирских делах, мудрецами, постигшими в совершенстве Святое писание, и умеющими толковать его.
   Пока собирался миньян, гости вели неторопливую беседу. Они старались не затрагивать основное, волнующее, животрепещущее, что привело их сюда, дожидаясь окончания всеобщей молитвы. Угощения на столе, приготовленные в соответствии с кашрутом[5] тёплыми руками Эстер, манили своим изысканным и вкусным видом, но никто не притрагивался к ним.
   Наконец, вошёл последний из приглашённых, и хозяин дома – Моше бен Элиэзер поднялся. В руках он держал молитвенник. Сегодня он исполнял роль кантора, остальные тоже держали в руках молитвенники.
   На минуту установилась тишина, присутствующие сосредоточились, словно подпитываясь небесной Божественной энергией, прежде чем обратиться к Всевышнему. Вдруг тишину прорезал тонкий и высокий голос кантора, распевным речитативом начавшего вечернюю молитву.
   «…и читайте её утром, когда встаёте и читайте её вечером, когда ложитесь…».
   Нестройный хор мужских голосов сначала несмело, а потом всё твёрже вторил ведущему. Он становился чётче и слаженнее и, казалось, что стены дома вибрируют от согласованной мощи мужских басов. Высокая энергия совместной молитвы заполнила пространство комнаты и, вырвавшись наружу, понеслась над Землёй.
   «Господь Праведный, Великий и Всемогущий, помилуй и прости нас, ибо греховны мы, и поступи с нами по разумению своему, как мы того заслужили…».

   После заключительного «Амен!» мужчины ещё немного постояли в тишине, не в силах сразу выйти из особого состояния, навеянного молитвой. Потом, получив благословение на еду и закончив омовение рук перед нею, засуетились, рассаживаясь и прицеливаясь к аппетитным блюдам. Наполнились вином бокалы, и выпили мужчины, привычно произнеся тост:
   – Лехаим! – За жизнь!
   Некоторое время за столом царило молчание, прерываемое лишь звяканьем приборов о тарелки и лёгким чавканьем.
   Моше бен Элиэзер, по праву хозяина дома, постучал вилкой о бокал, прося внимания.
   – Друзья, братья мои! Недобрые вести привели нас сегодня на это собрание. Тревожные сообщения стекаются к нам со всех сторон. Опять, как в прошлые годы, поднимается буча казацкая. И во главе казаков человек-демон, иезуит, не знающий жалости и пощады. К нашему несчастью, этот человек – воин, опытный и испытанный, наделённый острым, хитрым умом, пользующийся связями с королём и имеющий авторитет у холопов. Неотвратимая беда нависла над нашими общинами, над нашими городами и селеньями. В опасности наши семьи.
   – Мне кажется, дорогой брат, – взял слово рабби Аарон из Тульчина, наставник местной ешивы, – ты сгущаешь краски. Мы находимся под защитой регулярных войск польской Короны. Многие наши города имеют неприступные крепости, да и наши мужчины способны сражаться и защитить свои семьи.
   – В твоём городе есть крепость, – перебил его рабби Ашер из Полонного, – а что нам делать, когда поднимутся десятки тысяч озлоблённых холопов.
   – Обождите, друзья, не надо так горячиться, – примирительно вставил рабби Иехиель Михель из Немирова. – В прошлые годы казаки тоже восставали, но паны всегда подавляли эти мятежи и наказывали смутьянов. Хотя, правда в том, что любое восстание, мы уже знаем из опыта, это – смерть наших братьев, которые не смогут скрыться, разорение и несчастье.
   – Встанем же под защиту Господа нашего, которому служим всю жизнь, с молитвой и просьбой о милости, – закончил разговор гаон, рабби Иегуда Лев бен Бецалель.
   Уже за полночь разошлись мужчины по своим спальням, заботливо приготовленным Эстер для приезжих. Тревожное предчувствие долго не давало им уснуть.
   Завтра утром они разъедутся по своим городам и местечкам. Что принесёт им завтрашний день?
   Не знали, не ведали своей судьбы: почти все они погибнут мученической смертью во славу Господа Бога своего.
   Давид явился поздно ночью, когда все уже давно спали. Неслышной тенью, мягко ступая, пробрался он в гостиную и оттуда скользнул в свою комнату. Раздевшись, сделал несколько движений, любуясь своим отражением в зеркале. Гибкое, мускулистое тело, подсвеченное колеблющимся пламенем свечей, послушно изогнулось, и вдруг юноша сделал резкий выпад. Танцующие руки с неуловимой быстротой разорвали воздух, ломая кости невидимого противника. Этим смертельным приёмам его научил ровесник из каравана восточного торговца, остановившегося в их гостеприимном Немирове.
   Уже год обучался Давид военному делу. Способный, обладающий отличной реакцией, он быстро постигал науку владения саблей, ножом, ружьём. Но единоборства ему нравились больше всего, и он уже далеко продвинулся в умении остановить нападающего противника, используя его же энергию. Польские гусары, с которыми он водил дружбу, называли Давида «летающим воином», за необыкновенно высокие прыжки, в которых он поражал противника.
   Давид упросил отца купить ему лошадь и частенько скакал на ней по окрестным полям и лугам, пугая крестьян своим видом и громким разбойничьим свистом.
   Эстер только переглядывалась с мужем, узнавая о новых проделках старшего сына. Нет, он совсем не был похож на еврея, усердного в учении и благочестивого, каким был их любимец Мойшеле.
   Но этим вечером не военным делом занимался Давид. Он проводил время с прекрасной Рут. Они сидели в своём укромном уголке на камне. Место, меж домами, густо заросло кустами, и его ни откуда не было видно. Казалось, что дома вплотную примыкают друг к другу. Здесь, даже при желании, их никто не мог бы обнаружить. Давид держал руку девушки в своей и осторожно прикасался губами к её нежной коже на шее за ушком. Запах волос Рут дурманил ему голову. Он обнял девушку за плечи и дотянулся губами до её губ. Рука его соскользнула на девичью талию, перешла на живот и поднялась, накрыв грудь.
   – Рути, любимая моя…
   Рут повернула голову и отодвинулась:
   – Обожди, мой хороший, не спеши, пусть родители нам сначала свадьбу справят.
   – Это сколько же ждать, пока они соберутся? А время сейчас такое, тревожное; говорят, казаки силищу большую набрали и смуту снова затеяли против панов. Неровён час и сюда заглянут, не сносить нам тогда головы, если убежать не успеем.
   – Это уж как Бог пошлёт.
   Рут передёрнула плечами, ночная прохлада опускалась на землю:
   – Ну, мне пора, а то мать не спит и опять будет мне выговаривать. Завтра они с отцом уезжают в Варшаву по делам, я одна остаюсь дома. Надо помочь им собраться.
   Влюблённые расстались у дома Рут, который находился неподалёку.

Глава 4. Кровавый пир

А.С.Пушкин «Капитанская дочка»
   Сидя в шатре, Богдан обдумывал план дальнейших действий. Несмотря на прибытие на Сечь большого числа людей, сил для выступления против поляков было недостаточно. К концу зимы на Сечи собралось три тысячи человек, из которых казаков была едва половина. Но главное – не было лошадей. На острове Хортица, где запорожцы держали свои табуны, в последние годы было мало травы, и поголовье лошадей резко сократилось. А выступать против поляков, славившихся своей конницей, без конных подразделений – безумие.
   И тут в голове Хмельницкого зародилась идея, столь же необычная, сколь и дерзкая: обратиться за помощью к татарам – своим извечным врагам. Богдан колебался недолго, он надеялся на успех переговоров с татарами. Одним из главных аргументов своей уверенности он полагал долг Польши Крыму в двести тысяч злотых. Эта сумма накопилась за последние годы, когда поляки не выплачивали татарам дань. Для убеждения в необходимости выступить против Речи Посполитой Хмельницкий решил использовать документы, которые на тайной встрече вручил ему король. Из документов ясно следовало, что поляки имеют намерение напасть на турок и их союзников-татар.
   Взяв с собою сына Тимофея, Хмельницкий отправился в Крым.
   Хан Ислам Гирей принял Богдана милостиво, он даже выслал к Перекопу своих людей для почётного сопровождения казацкой депутации в Бахчисарай. Сидя друг перед другом на расшитых персидских коврах в большой гостиной Бахчисарайского дворца, два умных и хитрых человека, два военачальника пытались проникнуть в мысли другого и выявить истинные намерения. Ни тот, ни другой не могли до конца доверять друг другу. Хан прочитал документы, но осторожность брала своё, он опасался провокации со стороны поляков, которые могли уничтожить его войско, как только он выйдет из Перекопа. Он и не подумал скрывать эти мысли от Хмельницкого.
   – Я доверяю тебе, Великий гетман, и прошу дать присягу на ханской сабле, что ты не помышляешь о предательстве.
   – О, Великий хан, несомненно, я дам такую присягу.
   – Я выделю тебе в помощь отряд перекопского мурзы Тугай-бея в четыре тысячи всадников. А ты оставишь в залог своего сына.
   Скрепя сердце, согласился Богдан на эти условия. Договорились, что отряд выступит в мае, когда появится трава на лугах для коней. Пока же перекопский мурза дал Хмельницкому три сотни всадников.
   Возвратившись из Крыма, Хмельницкий созвал раду и объявил о начале войны с поляками и о выступлении татар на стороне казаков.
   – Смотри, какая сила прёт! – горделиво заметил Михаил едущему рядом Сашке.
   Сашка посмотрел на движущееся казацкое войско. Друзья находились в конном боковом охранении, и со стороны можно было прекрасно наблюдать за этим движением.
   Полки двигались не спеша, при развернутых знаменах, под звуки литавр и бубна. Гетман не торопился, зная, что татары должны вот-вот показаться и примкнуть к казакам. Казацкое войско вышло на Черный шлях, по которому обычно татары совершали свои набеги на Украину.
   Казаки шли полками в сомкнутом строю, все были хорошо обмундированы, предусмотрительный Богдан заранее заказал обмундирование на королевские деньги, выданные ему для постройки лодок.
   Все были обуты в сапоги, одеты в белые свитки и шаровары, высокие казацкие шапки. Вооружены они были пиками, самопалами и удобными в бою длинными саблями. На поясе у каждого имелась пороховница, кое-кто был вооружен кончаром – особым гранёным мечом, распространённым на Руси.
   В общей толпе выделялись запорожцы, одетые в красные шаровары, в жупанах на голое тело, без шапок, но с длинными чубами на гладко выбритых головах. За пешими полками под охраной конницы двигался обоз, состоявший из более чем тысячи возов, запряженных волами. Начальствовал над обозом и казацкой артиллерией генеральный обозный Чарнота. Несмотря на заметную полноту, он сохранял юношескую живость и энергичность, а в умении обращаться с пушками равных ему среди казаков не было.
   Гетман Хмельницкий в окружении личной охраны ехал в центре своего войска на белом коне, под малиновым знаменем с бунчуками, как признаком гетманской власти. Несмотря на то, что казаки шли весело, ожидая с воодушевлением предстоящего сражения, сам Хмельницкий был молчалив и задумчив. Он понимал, что на карту поставлено слишком много: в случае поражения, сами же казаки и выдадут его полякам, как это бывало не раз в прошлом.
   Тревога Хмельницкого имела под собой реальные основания. Коронный гетман Потоцкий был прекрасно осведомлён о положении дел в Сечи и на Украине. Он и выслал навстречу Хмельницкому часть своих войск, общее руководство которым поручил своему сыну, которому было всего двадцать один год.
   Михаил всматривался в стоящего напротив противника, он знал его силу, не раз слышал рассказы покойного отца о доблести польских воинов. Хорошо вооружённые драгуны, польская хоругвь тяжёлой конницы – «крылатые гусары», как их называли. Великаны-гусары в блестящих панцирях и наброшенных поверх них леопардовых шкурах. Солнце отражалось от их доспехов и слепило глаза. За спинами всадников, сидящих, как влитые, на могучих конях, весом каждый чуть не в тонну, покачивались крылья из перьев страуса, издавая при движении грозный и слитный шум. Каждый был вооружён полупудовым мечом, предназначенным для сильного всадника, длинным гранёным кончаром и копьём. Гусарская хоругвь, числом более тысячи испытанных, закалённых в боях воинов, не знала поражений.
   Немногочисленная казацкая конница, выполнявшая, в основном, обязанности боевого охранения, не могла тягаться с противником.
   Но вот слева от Михаила и Сашки появилось облако пыли, которое росло и, приближалось, становилось всё гуще. Из этого облака вырвалась лихая татарская конница, тысячи всадников.
   – А-а-а!.. – дикие крики татар слились с топотом коней.
   – Вперёд! – крикнул Михаил, и друзья с пиками наперевес помчались к выстроившимся в каре гусарам. Вот где пригодились тренировки. Друзья подскакали к выстроенной из людей и лошадей стене, стремясь пиками пробить в ней брешь. Но гусары стойко отбивали атаку, они владели оружием виртуозно, и сотни татарских голов уже полетели на землю. Михаил схватился с огромным детиной, тот отбил удар пики и вышиб её из рук нападающего. Михаил успел выхватить саблю и увидел, как гусар взмахнул длинным палашом, который сейчас разрубит его надвое. Ловко увернувшись, палаш едва задел предплечье, Михаил рванул поводья, лошадь поднялась на дыбы, и он воткнул саблю в незакрытое забралом лицо гусара. Страшный вой раздался из-под кирасы, и великан рухнул с коня, как подкошенный.
   Гусары отступили в свой лагерь и стали срочно насыпать новые валы и наращивать укрепления. Ночью драгуны и реестровые казаки, находящиеся на службе польской короны, перешли к восставшим.
   Утром поляки пошли на прорыв под прикрытием табора из передвижных возов и выстроенной в каре конницы. Части из них удалось прорваться, но казаки и татары преследовали их по пятам. В глубокой балке по пути отступления гусаров Хмельницкий устроил засаду, и поляки попали под плотный огонь самопалов. Воспользовавшись этим, казацкая и татарская конница перешла в наступление и мощным натиском смяла гусарские заграждения. Сашка и Михаил рубились рядом. Повязка на левом предплечье Михаила уже пропиталась кровью, но в горячке сражения он не замечал этого. Немногим полякам удалось уйти.
   К вечеру, ещё не остывшие от боя, друзья обсуждали пережитое. Сашка, смазывая рану Михаила какой-то жгучей мазью, заверил:
   – Ничего, через три дня всё затянется.
   Весть о победе Войска Запорожского вмиг облетела все селения, и заполыхала Украина огнём восстания. Рабы, почувствовав себя свободными людьми, сбросили ярмо…. Ранее других восстала Подолия, за ней последовала Киевщина и Заднепровье.
   Восстание объединило все слои населения южнорусской земли, за оружие взялись крестьяне, мещане, мелкая шляхта и даже представители духовенства. Едва известие о победе достигло Левобережья, взрыв народного возмущения всколыхнул все его население. Без сопротивления восставшим сдались Нежин, Пирятин, Переславль, Остер, Лубны.
   Через десять дней Богдан Хмельницкий разбил основные силы поляков и стал полновластным хозяином Южной Руси. Однако в глазах правителей других государств он всё равно был бунтовщиком.
   Часть казаков под предводительством Ивана Ганжи, где были и Михаил с Сашкой, двинулась на Умань и захватила её. Потом присоединилась к войскам повстанцев.
   – Езжай, чего встал? – К ездовому подскочил благообразный еврей с седой бородой. – За нами уже очередь выстроилась.
   – Кобыла упрямится, испугалась чего-то, не видишь, что ли, – ездовой нахлёстывал серую в яблоках лошадь, однако она не трогалась с места.
   – Ну, так отойди в сторону, уступи дорогу.
   – Это ты отойди! – вдруг изменил тон ездовой, – понаехали тут… у нас и так вашего брата хватает, жируете за наши денежки.
   Еврей, остолбенев, смотрел на него.
   – Мне твои деньги не нужны, я свои зарабатываю.
   – Знаем мы, как вы зарабатываете, нас уже в бараний рог согнули, но ничего, придут скоро наши освободители, криком кричать будете за мучения наши.
   Ездовой с силой хлестнул кобылу и она, наконец, тронулась вперёд.
   В город со всей округи бежали евреи, страшные рассказы ходили о зверствах, чинимых казаками и примкнувшими к ним холопами, мещанами, ремесленниками. В Немирове была хорошо укреплённая крепость, город славился богатой еврейской общиной, в которой числилось много просвещённых людей, мудрецов и знатоков Святого писания. В это тревожное время в городе скопилось уже несколько тысяч евреев, целыми семьями бежавших от неминуемой смерти.
   В доме Моше бен Элиэзера, расположенного в центре крепости, царила суета, входили и выходили люди, перебирали какие-то вещи, укладывали сундуки. Хозяин вместе со слугами паковал всё необходимое на случай внезапного отъезда.
   Пришёл рабби Иехиель Михель, и они с хозяином уединились в кабинете.
   – Нет сомнения мой друг, – начал Моше, – что казаки направятся сюда. Здесь много евреев, бежавших из окрестностей, которые привезли с собой золото и драгоценности, да и община городская великая и не бедная. Не смогут они пройти мимо такого соблазна.
   – Что ты предлагаешь? – Рабби Иехиель погладил седую бороду, – в городе нет польских войск, мы беззащитны. Городские людишки и холопы люто нас ненавидят. Остаётся только молиться за спасение наших душ.
   – Не забывай, дорогой друг, что есть у нас крепость, там мы можем переждать набег казацкий и встретить польское войско, которое придёт непременно. Ведь это же вотчина князя Вишневецкого, а он человек твёрдый и так это дело не оставит.
   – Давай выставим охранение на дальних подступах, чтобы заранее узнать о приближении казаков, – предложил рабби Иехиель.
   – Хорошо, выберем из молодых, я своего сына отправлю.
   С комфортом расположился Хмельницкий в своей ставке в Чигирине. Резиденцией он сделал собственный большой дом. Усадив писаря, он диктовал ему текст универсалов, которые рассылал по всей стране.
   В них он призывал православное население подниматься на панов и, особенно, на евреев, уничтожить их вместе с женщинами и детьми, а имущество разграбить.
   В дверь заглянул слуга:
   – Батька к тебе гонец.
   – Давай его сюда.
   Слуга крикнул кого-то, и в комнату вошёл степенный запорожец, из тех, кто вышел с Богданом из Сечи пару месяцев назад. Богдан сразу его признал, это он придумал казнь Захарию Собиленко.
   – Батька, есть сведения, что в Немиров прибежало с округи большое количество евреев и богатство с собой они приволокли невиданное. А польского войска нет там. Прикажи взять город.
   Богдан ни минуты не раздумывал:
   – Скачи к Кривоносу и Ганже, передай мой приказ: жидов со всеми их семействами перебить, а драгоценности, золото, серебро забрать. Да разделить меж казаками и работными людьми по справедливости.
   Давид прискакал в город:
   – Аба войско идёт, но я не могу определить, кто это.
   И тотчас же все те евреи из города, что жили вне стен крепости, побежали в неё, захватив с собой самое ценное и необходимое. Крик и шум тысяч людей далеко разносился окрест, кричали женщины, плакали дети. Вскоре ворота крепости закрыли на засов и подняли мост через ров с водой. Осаждённые приготовились сражаться.
   Кривонос, предводитель восставших холопов, и запорожский полковник Ганжа въехали верхом на лошадях на самую вершину невысокого холма и смотрели на крепость.
   – В лоб нам не взять их, много людей потеряем, – выложил Ганжа своё мнение.
   – А зачем нам в лоб идти? – ответил умный и хитрый Кривонос, пользующийся у холопов огромной популярностью, – мы их хитростью возьмём.
   – Ты думаешь из крепости их выманить, так они ни за что не выйдут из неё.
   – Зачем из крепости выманивать, они сами нам ворота откроют.
   Ночью в город к православным жителям был отправлен гонец. Он передал городскому совету, чтобы жители завтра помогли казакам: уговорили евреев открыть ворота крепости для польского войска. А то, что войско польское, будет видно по флагам, ведь казаки реестровые от поляков издали ничем не отличаются, только флагами. Недолго колебались горожане, Хмель им, конечно, не указ, но евреев они ненавидели люто, и с рвением взялись за это дело, которое в их среде не считалось подлым.
   Солнце медленно поднималось над горизонтом дальней степи. Необычайно багровым восходом ознаменовалось это утро над Немировым.
   С раннего утра к охранникам, оставшимся на ночь на крепостных стенах, присоединилась вооружённая молодёжь. Гаон рабби Михель и бен Элиэзер стояли рядом, вглядываясь в развернувшееся под крепостью войско.
   – Похоже, что это поляки, как бы про себя высказался рабби Михель.
   – Откуда здесь сейчас взяться полякам? – сразу ответил ему бен Элиэзер, – князь Вишневецкий далеко, из Польши никто не мог подойти так быстро.
   – Ну, посмотри, флаги-то польские.
   – Флаги польские – это так.
   Снизу донеслось:
   – Откройте ворота, разве вы не видите, что это польское войско пришло к вам на помощь от врагов ваших.
   Это кричали православные горожане.
   – Ну, что же мы так и не пустим поляков в крепость? – рабби Михель явно нервничал.
   – Я всё равно не уверен, что это поляки и не стал бы их впускать в крепость.
   – Мы не можем так поступить с нашими защитниками, я прикажу открыть ворота.
   Ничего не ответил бен Элиэзер, не пристало возражать такому человеку как рабби Михель, мудрому гаону, духовному лидеру богатой общины.
   Медленно раскрылись тяжёлые кованые ворота, которые взять приступом было почти невозможно.
   – А-а-а!
   С громкими воплями и перекошенными лицами в крепость ворвались казаки, а с ними горожане, вооружённые пиками, косами и копьями.
   Вмиг были рассеяны вооружённые люди из евреев, которые не смогли сдержать такую силу.
   – Мама, мама! – кричали Рахель и Лея, видя, как казаки тащат на улицу их мать. Эстер даже в этой ситуации старалась сохранить достоинство:
   – Не бойтесь, дети, скоро нас освободят.
   – Ха-ха-ха… – заржал дюжий казак, пытаясь стащить с Эстер платье, – я тебя сейчас освобожу.
   Эстер плюнула ему в лицо, от неожиданности казак отпустил женщину, и она рванулась на улицу.
   – Эй, держите её! – закричал казак.
   В дверях Эстер схватили двое горожан и стали избивать её палками. Тут подоспел казак, он был зол и разгневан. Схватив Эстер, он сорвал с неё платье.
   – А, так эта сучка ещё и беременна, сейчас я её освобожу, он достал длинный нож и распорол Эстер живот, она тихо охнула и опустилась на землю. Казак, ловко орудуя, вытащил из чрева ребёнка и подбежал к огню.
   Он насадил ребёнка, совсем ещё маленький плод, на нож, и стал поджаривать на огне, потом сунул его под нос Эстер.
   – На, жри!
   Из дома выволокли бен Элиэзера, у него уже были отрублены ноги, и бросили рядом с Эстер. Вдруг раздался пронзительный, нечеловеческий детский крик, двух прелестных ангелочков, двух девочек Рахель и Лею, казаки насадили на пики, проткнув их снизу доверху, и сейчас со смехом носили по улице, окаменевшие руки Леи сжимали её любимого котёнка.
   – Эй, портной! – крикнул кому-то дюжий казак, – а ну-ка зашей этой в живот кота, – и рассмеялся бесовским смехом.
   Казак, видимо бывший портным когда-то, выхватил из рук умирающей девочки кошку, засунул её в живот Эстер и начал зашивать крупной иглой, не обращая внимания на её истошный крик и кровь, бьющую ключом.
   – Да пальцы отруби, чтобы не вытащила.
   Гаон, рабби Иехиель Михель, как и многие, бросился в воду рва около крепости, думая спастись там. Но горожане прыгали вслед за евреями, настигали их, по пятеро человек на одного, и убивали в воде саблями и копьями. А несколько человек, стоя около рва с ружьями, не торопясь выцеливали и отстреливали людей, пока вода во рву не стала красной от крови. Гаона схватил один из горожан, хорошо знавший его, и уже взмахнул саблей, чтобы убить.
   – Не убивай, я покажу тебе, где закопано много золота и серебра, закричал Гаон.
   Горожанин вытащил его из воды, и они пошли к дому, где было спрятано золото и серебро. Получив своё, тот отпустил Гаона. Гаон всю ночь прятался в чужом, пустом доме. Утром следующего дня горожане обыскивали все дома, выискивая, не скрывается ли где-нибудь еврей. Гаон забрал свою престарелую мать и бежал на кладбище, чтобы, если доведётся быть убитым, остаться там погребённым. Для еврея очень многое значило погребение своих останков на кладбище.
   И когда они были уже совсем недалеко от кладбища, их догнал сапожник из местных, знавший Гаона и ненавидевший его за мудрость и просвещение. Он ударил Гаона пикой и поранил его. Тогда взмолилась к нему мать Гаона:
   – Убей меня вместо сына.
   Но не послушал её злодей, он убил сначала сына, а потом и мать его.
   – Мама, мамочка, забери меня, мне больно, – кричала Рахель, насаженная на пику, а Лея уже ничего не могла выговорить, она только смотрела на тускнеющий мир печальными, полузакрытыми глазами.
   Эстер рванулась вперёд, навстречу этому крику умирающей дочки, но с тихим вздохом бессильно распласталась на земле. Голова её откинулась и застыла. Отлетела душа её.
   Бен Элиэзер сидел на земле, он отвернул голову, чтобы не видеть, как умирает его семья. Рядом валялись его отрубленные ноги.
   – Смотри, тварь жидовская, нечего отворачиваться.
   Трое горожан шли по улице, в руках они несли багры, топоры, двуручную пилу. Видимо, они шли разбирать на дрова разграбленные еврейские дома. Они, конечно, сразу узнали бен Элиэзера.
   – Смотри, – закричал ему, видимо старший, показывая на казаков, которые с хохотом безумцев носили по улице насаженные на пики тела девочек. Бен Элиэзер не поворачивал головы. Тогда к нему подбежал один из горожан и пнул его сапогом.
   С трудом разжимая губы, бен Элиэзер проговорил:
   – Проклинаю тебя и семью твою, пусть сгинет она смертью такою же.
   – А, ты ещё шевелишь своим поганым языком! – закричал горожанин, – Митроха, давай сюда пилу.
   Подошёл горожанин с пилой, вдвоём они повалили на землю бен Элиэзера и отпилили ему голову.
   Михаил и Сашка въехали в крепость одними из последних, они уже давно поняли, что сражаться там не с кем.
   Они въехали в кровавый ад. Лошадь Михаила спотыкалась, топча копытами трупы на дороге, с обрубленными руками и ногами. Кое-кто из брошенных здесь был ещё жив, и его умышленно оставили на дороге – умирать медленной, мучительной смертью.
   Михаил полузакрыл глаза, чтобы не видеть этого.
   – Что это? – Сашка указал другу на подвешенных людей и на толпу вокруг них. Они подъехали ближе, и глазам их предстало жуткое зрелище. Людей подвешивали за руки, забивали в рот кляп, чтобы не слышать душераздирающие крики, и с живых сдирали кожу. Пьяный, весь в крови казак, орудовал кривым турецким ножом, горланя песни, как будто свежевал кабана. Потом людей бросали собакам, и голодная свора рвала, как волки клыками, человеческое мясо.
   Михаилу стало плохо. Друзья подъехали к заполненному водой рву. Здесь, прямо на площади, казаки насиловали девушек и женщин. Потом, приглянувшихся, самых красивых тащили к пьяному попу на крещение, чтобы взять в жёны.
   – Подожди меня, – бросил Михаил Сашке.
   Он спешился и отошёл к стене какого-то дома, его тошнило. Слева от него на телеге пьяная толпа казаков насиловала двух симпатичных девушек. Они уже не могли кричать, были голыми, в крови, и бессильно, как трупы, лежали поперёк телеги. Казаки азартно тыкали в них ножами. Это были Сара и Лиора.
   А двух других девушек казаки тащили к мосту. Там на другой стороне была церковь.
   – Счас покрещу, и станешь моей женой, – дышал перегаром в лицо Рут немолодой казак. И слюнявил своими губами её губы, меж тем, как руки его шуровали у неё под платьем, – счас будешь моя…
   Рут не сопротивлялась, она уже задумала своё…. Не сопротивлялась и Дина, словно бы выказывая удовольствие, ступая рядом с усатым, степенным запорожцем.
   Рут обняла казака и сказала ему на ушко:
   – А ты знаешь, что я умею пули заговаривать.
   – Да ну, – удивился казак, в его пьяном мозгу такое не укладывалось, – как это?
   – А вот так: ты будешь в меня стрелять, а я пули отведу.
   – Не может такого быть!
   – А давай попробуем!
   – Давай.
   Он и представить себе не мог, что девушка сама ищет смерти.
   Михаил смотрел, как казак, взяв у другого самопал, отошёл на несколько метров и прицелился в девушку.
   «Убьёт сейчас», – подумал он.
   Но вдруг, не успев выстрелить, казак вздрогнул и медленно опустился на землю. В груди его там, где сердце, торчал нож. И тотчас же в воздухе мелькнула гибкая, сильная фигура. Неизвестно откуда взявшийся человек в немыслимо высоком прыжке ударом ноги вышиб Сашку из седла. Вскочив на коня, он подхватил девушку и, промчавшись через мост, поскакал в степь. Казаки стояли, разинув рты от удивления и, воспользовавшись этим, Дина перевалилась через перила моста и прыгнула в воду. Казак, который тащил её, собрался было прыгнуть следом, но другие удержали его. Голова Дины показалась два раза над поверхностью воды и исчезла.
   – Утопла, – констатировал кто-то.
   Меж тем Михаил, сразу забыв о своей головной боли, вскочил на коня и помчался следом за похитителем.
   Вскоре Сашкин конь, неся двух седоков, начал уставать, и расстояние между ним и преследователем сокращалось. Михаил догнал его уже у леса.
   Человек, угнавший коня, ссадил девушку, которая сразу исчезла в лесу, и повернулся к Михаилу. Тот увидел перед собой молодого красивого парня, совсем юношу. Большие, миндалевидные глаза его, которые в этот момент были твёрды и решительны, выдавали происхождение своего хозяина. «Надо же, еврей, а так владеет конём и оружием», – подумал Михаил.
   Парень изготовился для защиты, в руке его была Сашкина пика, оставшаяся на коне в бушмате[6] по-походному притороченной к седлу. Михаил поскакал навстречу и, когда они сошлись, ловким, известным каждому кавалеристу приёмом вышиб пику из рук парня. Потом развернулся, выхватил саблю, снова помчался в атаку но, не доезжая нескольких метров до противника, вдруг натянул поводья, остановив коня, и опустил саблю. Ему расхотелось убивать этого парня. Тот, как затравленный зверь, следил за каждым его движением.
   – Не бойся, я не причиню тебе зла.
   Парень молчал, настороженно выжидая, чувствовалось, что он не верит ни одному слову Михаила.
   – Как зовут тебя? – неожиданно для самого себя спросил Михаил. И этот обыкновенный вопрос слегка растопил ледок недоверия.
   – Давид.
   – А я – Михаил. Шляхтич польский. Не казак.
   – Тогда что ты делаешь среди казаков?
   – Я воюю за правду… да ещё за деньги, – добавил он погодя.
   – У тебя своя правда, а у меня своя.
   – Иди, скрывайся в лесу, только коня верни, он моего друга. Да и не нужен вам конь, он только выдаст, пешему легче скрыться.
   Давид спрыгнул с коня и, не сказав больше ни слова, не попрощавшись, исчез в лесу.
   Сашка с трудом поднялся и, приспустив штаны, рассматривал огромный синяк на левом боку. «Хорошо, что не сломал ничего, – подумал он. И что это за приёмы такие невиданные».
   Потом похромал навстречу Михаилу. Занятый собой и своими мыслями, он не обращал внимания на то, что творилось вокруг, первое шоковое впечатление от увиденного уже прошло. Вдруг его отсутствующий взгляд зацепил одинокую женскую фигуру. Она сиротливо пристроилась на камне возле какого-то дома и выглядела печальным застывшим островком среди людей, снующих в разных направлениях. Сашка подошёл ближе и увидел симпатичную девушку с заплаканными глазами и печатью страдания на лице.
   – Здравствуйте, госпожа, о чём мечтаем? – Как обычно, в своей шутливой манере начал он.
   Девушка одарила его презрительным взглядом, и Сашка вдруг почувствовал какой-то необычный интерес к ней.
   – Может быть, у вас с языком что-то случилось, тогда я, как доктор, могу его подлечить. Откройте ротик, закройте глазки.
   – Девушка, поняв, что молодой человек привязался и просто так не отвяжется, вымолвила:
   – Я с казаками не общаюсь.
   – А что так, разве они плохие люди?
   Девушка не успела ответить, как показался Михаил. Конь его шёл шагом, видимо, приустав от недавней погони. Сашкина лошадь шла в поводу.
   – Ну, как, – встретил Сашка Михаила, поглаживая крепко ушибленный левый бок, – догнал ты этого чёрта?
   – Догнал, – нехотя вымолвил Михаил, спрыгивая с коня.
   – И кто это был?
   – Парень молодой.
   – Молодой, да удалой, вишь какой ловкий да смелый, из поляков, небось.
   – Нет, не угадал, да и отпустил я его.
   – Ты что, опять за свою старую привычку, милость к врагу проявляешь, а если бы он меня убил, ты бы тоже его отпустил?
   – Не нужно говорить того, что не случилось, не накликай, – Михаил устало опёрся на стремя, – еврей это был.
   – Е-врей? – удивлённо протянул Сашка, – откуда у еврея такое умение и выучка, да и поубивали всех?
   – Значит не всех, – отрезал Михаил.
   Тут неожиданно заговорила девушка, на которую они, уже не обращали внимания. Она спросила Михаила:
   – А как он выглядел, вы не рассмотрели?
   – Рассмотрел, даже имя его знаю.
   – Как, как его зовут?
   – Давид.
   Девушка вскочила с камня и лицо её сразу же изменилось. В одно мгновение в нём отразились: и радость, и восторг, и всё ещё недоверие, и сомнение, и желание уточнить, проверить, убедиться. Голубые, как небо глаза её засверкали, как будто в них выглянуло солнышко.
   – Жив, жив, славу Богу, жив.
   – А кем он тебе приходится?
   – Это старший сын моей хозяйки, – и добавила, чуть слышно.
   – Их всех… всю семью…. Спасибо вам, пан хороший, что отпустили его.
   – Я не пан, я казак, – ответил Михаил.
   – Кто родился паном, казаком вряд ли станет, даже если его и нарядить в свитку казацкую.
   Друзья с удивлением смотрели на крестьянскую девушку, которая обладала, оказывается, внимательностью и недюжинным умом.
   В молчании возвращались они в лагерь, где расположилось казацкое войско. Михаил думал о той роли, которая выпала на их долю в этот сложный период жизни, а Сашка всё пробовал на язык такое мягкое и нежное имя девушки – Леся, и представлял себе, какая она красивая, и как ему хочется разговаривать с ней и смотреть на неё.
   День клонился к вечеру, солнце садилось, багрово-красный закат, непривычный в этих местах, полыхал в небе.
   От восхода до заката этого долгого кровавого дня осталось в городе Немирове десять тысяч загубленных жизней.

Глава 5. Предательство

Елизавета I
   – Ты поплачь, легче будет, – Рут легонько касалась губами руки Давида, прижимая её к своей щеке. Голова её лежала у него на коленях. Они сидели в шалаше, наскоро собранном Давидом из жердей и веток. В лесу было тихо и казалось, что весь этот дикий и злобный мир существует только в их воображении, потому что того, что случилось, просто не могло быть в реальности. Перед глазами Давида стояла страшная картина смерти его большой и дружной семьи, и он то выл, вздрагивая и выкрикивая что-то непонятное, то жалобно всхлипывал, как ребёнок…
   Ему удалось днём тайком проникнуть в дом и зайти в комнату любимца всей семьи Мойшеле. Младший брат сидел за столом, голова его лежала на раскрытой книге Святого писания. В шею был воткнут нож, как будто кто-то приковал его к страницам Вечной книги. Давид подошёл ближе и прочитал строчку вверху, которая не была залита кровью: «Возлюби ближнего своего…».
   – За что, Боже, за что его, мальчишку, который не сделал в жизни никому ничего плохого? Он только учил Святое писание.
   Давид произносил эти слова, как сомнамбула, разговаривая то ли сам с собой, то ли с Богом. Его била дрожь, хотя ночь выдалась тёплая.
   Как хочется погладить нежную, тёплую руку матери, как хочется услышать её голос… Он был беспокойным сыном.
   – Мама, прости меня, мама…
   Но поздно, слишком поздно…
   Серый рассвет нехотя вполз в лес, пронизываясь сквозь густую листву деревьев. Первый робкий луч солнца заглянул в шалаш, где тревожным сном, обняв друг друга, спали юноша и девушка. Они забылись только под утро, но не любовными утехами была полна их ночь.
   Давид осторожно разнял руки девушки и поднялся. И это был уже другой человек – за сутки он повзрослел на десять лет.
   Тихонько вылез из шалаша, незаметного издали чужому глазу, сделал несколько упражнений. Потом разбудил Рут, осторожно поцеловав её в полураскрытые во сне губы:
   – Пора, любая моя.
   Девушка потянулась, не открывая глаз, закинула свои гибкие руки за шею Давида и так поднялась.
   Потом, не успев согнать с лица мечтательную сонную улыбку, взглянула на возлюбленного, и остатки сна слетели с прекрасного девичьего лица. Глаза, и так огромные, казалось стали ещё больше:
   – Что, что с тобой?
   Давид недоумённо посмотрел на неё. Он не мог видеть, что его чёрные, вьющиеся волосы за ночь стали седыми.
   Через полчаса юноша и девушка уже шли по лесной дороге. Давид вёл свою Рут в то место, в котором, он точно знал, она будет в безопасности, пока он выполняет свой долг мужчины и воина.
   В Тульчине была хорошо укреплённая крепость. Евреи, зная об этом, стекались сюда со всей округи, подгоняемые слухами о необыкновенной жестокости казаков и холопов. И собралось там их несколько тысяч, и принесли они собой всё богатство, которое было накоплено ими за жизнь, золото и драгоценности.
   Максим Кривонос, опьянённый резнёй в Немирове, строил дальнейшие планы по захвату городов, где можно было поживиться. Через несколько дней, когда казаки и горожане насытились кровью и убийствами в городе, приехал Кривонос к Ганже.
   – Пора двигаться дальше, брат мой, люди мои волнуются, требуют крови и денег.
   – Я не могу идти с тобой, меня призывает батька, он собирает силы против поляков.
   – Жаль, брат, мы хорошо пощипали с тобой жидовину, да и добра добыли много.
   – Я, если ты захочешь, оставлю тебе сотню казаков, в воинском деле искушённых, они и твоих людей обучат.
   – Это было бы хорошо. Большинство моих привыкли только косы да мотыги в руках держать.
   – А куда ты нацелился идти?
   – На Тульчин, там хоть и крепость сильная, да евреев много пришло, там и богатства много.
   – Ну, в добрый час, – казацкий полковник и восставший холоп обнялись и разъехались, чтобы не встретиться больше никогда.
   В роскошном особняке князя Четвертинского, расположенном посреди Тульчинской крепости, собралось невиданное количество народа. В большой зале за столом и вдоль стен сидел и стоял разномастный люд. Здесь можно было увидеть польских жолнёров, кичащихся своей выучкой, седобородых еврейских раввинов, каких-то молодых людей с оружием, почтенных шляхтичей – отцов семейств.
   Первым, перекрывая сдержанный гул голосов, заговорил хозяин дома:
   – Господа евреи, панове! Мы собрались для того, чтобы договориться о совместных усилиях против казаков и холопов, которые не сегодня-завтра будут здесь.
   Князь говорил сидя, его огромный живот и вся его комплекция не позволяли долго стоять, большая голова на толстой и жирной шее медленно поворачивалась из стороны в сторону, обозревая находившихся в зале людей.
   – Польских жолнёров всего шестьсот человек да еврейских вооружённых людей несколько сотен. А беженцев сейчас в крепости уже пять тысяч. К нам двигается огромное войско, и только общими усилиями и стойкостью мы сможем поразить неприятеля.
   Князь вытер большим платком лоснящееся лицо и просвечивающую сквозь редкие волосы на голове лысину.
   После него слово взял гаон, славящийся своей мудростью и знанием Святого писания, рабби Аарон:
   – Ясновельможный князь, панове, евреи! Мы заключаем между собой священный союз, чтобы быть вместе, помогать друг другу в битве с озверевшим врагом. В этот грозный час мы должны оставить наши прежние претензии друг к другу, непонимание и нетерпимость. Мы клянёмся не изменять друг другу и защитить наши семьи и нашу честь. Одобряете ли вы такой союз?
   Гул одобрительных голосов был ответом гаону.
   – Тогда мы должны скрепить его своими подписями.
   Рабби Аарон махнул кому-то рукой, и сейчас же на стол перед князем Четвертинским лёг лист бумаги с текстом священного союза. Он пробежал его глазами, потом зачитал вслух и, не услышав вопросов и возражений, подписал. То же самое сделал и рабби Аарон.
   Вместе возвращались с собрания гаон и Давид. Давиду, несмотря на молодость, было поручено возглавить еврейский вооружённый отряд.
   – Ну, я пойду к своим, нужно ещё многое успеть сделать, люди у меня хоть и храбрые, но воинскому делу не все обучены, – произнёс Давид.
   – Иди. На Господа нашего да на вас возлагаем мы надежду!
   Огромное войско численностью в двадцать тысяч холопов двигалось к Тульчину. По дороге к нему присоединялись жители окрестных сёл, и оно быстро возрастало в числе.
   Придя под стены крепости, холопы и казацкая сотня, в которой находился Михаил и Сашка, бросились на штурм. Но евреи и польские солдаты поражали их из ружей и луков. Пальба и свист стрел заглушали всё. И отступили холопы от крепости. Численность их, меж тем увеличивалась, много народа стекалось из окрестностей, но были это простые крестьяне, которые только своей массой и дикими криками пытались вызвать смятение в рядах защитников.
   И вновь, собравшись с силами, на второй день бросились холопы на штурм. Казацкая сотня затерялась в этом море людей, но понеся большие потери, отступили. Тогда из крепости вырвалась конница, а за ней – пешие евреи и поляки. Они бросились преследовать бегущих холопов, настигли их и, храбро сражаясь, убили несколько сот человек. Немногочисленная конница, которую возглавил Давид, рассеяла казаков, и они затерялись в бегущей толпе холопов. Давид орудовал саблей, которая беспощадно рубила бегущих, чувствуя сильную и опытную руку хозяина. Кровью была забрызгана лошадь, в крови был и сам Давид.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   Считается, что Всевышний никогда не отвергает молитвы, читаемые в миньяне. Когда молится миньян евреев, на Небе принимают их молитву из-за заслуг лучших из тех, кто входит в состав молящихся. Но когда еврей молится в одиночестве, то, прежде чем принять его молитву, рассматриваются его личные дела: теперь он как бы предстоит перед Небесными Воротами молитвы в одиночестве, и судится без защиты остальных праведников. Если его праведных дел хватит, чтобы молитва была услышана, все хорошо. А если не хватит?
   Сила миньяна столь высока, что даже недостойные дела некоторых входящих в его состав людей не могут помешать принятию общей молитвы.
   Рав Реувен Пятигорский.

5

   Обычно термин «кашрут» используют применительно к своду религиозных предписаний, связанных с пищей, однако его применяют и в других аспектах традиционной жизни – от юридических (например, правомочность свидетелей в судебных разбирательствах, которые могут окончиться наказанием) до бытовых (выбор ткани) и ритуальных (тфилин, цицит).

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →