Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

При переедании на время ухудшается слух.

Еще   [X]

 0 

Царский декамерон. От Николая I до Николая II (Балязин Вольдемар)

Что за люди правили Россией? Ответ на этот вопрос дает книга известного писателя-историка В. Н. Балязина «Царский декамерон». На основе богатого исторического материала автор создает широкое полотно жизни России – от XV до XX века, выдвигая на первый план личности правителей страны.

Год издания: 2008

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Царский декамерон. От Николая I до Николая II» также читают:

Предпросмотр книги «Царский декамерон. От Николая I до Николая II»

Царский декамерон. От Николая I до Николая II

   Что за люди правили Россией? Ответ на этот вопрос дает книга известного писателя-историка В. Н. Балязина «Царский декамерон». На основе богатого исторического материала автор создает широкое полотно жизни России – от XV до XX века, выдвигая на первый план личности правителей страны.
   В центре внимания автора – личная жизнь царей и цариц, императоров и императриц, их ближнего и дальнего окружения, их детей и родственников, фаворитов и фавориток. В книге показано влияние тех или иных действующих лиц не только на самих самодержцев, но и на события, происходившие в стране.
   «Царский декамерон» состоит из двух частей – вторая книга освещает жизнь русских императоров XIX и XX века, начиная с Николая I и заканчивая последним императором – Николаем II.
   Для широкого круга читателей.


В. Н. Балязин Царский декамерон. От Николая I до Николая II

Глава одиннадцатая
Николай I

Новелла сто двадцать вторая
«Вступаю на престол ценою крови моих подданных»

   27 ноября 1825 года великий князь Николай Павлович, получив извещение о смерти Александра, в тот же день созвал Государственный совет, который согласился с тем, что престол должен перейти к Константину. И Николай, первым из присутствовавших, принес присягу Константину, а на следующий день был издан указ о повсеместной присяге новому императору. Однако Константин решительно отказался от престола, заявив, что императором он признает Николая и присягает ему на верность.
   Пока курьеры носились между Варшавой и Петербургом, отношение к произошедшему было неоднозначным – Москва 30 ноября присягнула Константину, а в Петербурге дело отложили до 14 декабря. По-разному восприняли вопрос о престолонаследии и в провинции.
   12 декабря Николай получил от Дибича письмо из Таганрога, где подробно рассказывалось о заговоре в армии и созданных там тайных обществах. Отношение Николая к этому сообщению оказалось диаметрально противоположным тому, какое проявил Александр, оказавшись в аналогичной ситуации тремя годами раньше. Ко всему прочему, в этот же самый день к Николаю явился поручик лейб-гвардии Егерского полка Л. И. Ростовцев и предупредил о готовящемся вооруженном выступлении в столице, не называя, правда, имен заговорщиков.
   Николай немедленно познакомил со всем этим Санкт-Петербургского Военного губернатора М. А. Милорадовича, начальника штаба Гвардейского корпуса А. Х. Бенкендорфа и князя А. Н. Голицына, одного из трех доверенных лиц Александра I, посвященного в тайну пакета, хранящегося в алтаре Успенского собора. Как только совещание закончилось, из Варшавы прибыл курьер, привезший письмо от Константина с окончательным отказом от трона.
   На следующий день, 13 декабря, был составлен манифест, помеченный, впрочем, 12 декабря, о вступлении на престол Николая I. В манифесте приводились и основания этого решения – воля Александра, высказанная и зафиксированная им в октябре 1823 года в известном письме, оставленном в Успенском соборе. Кроме того сообщалось и о ряде писем Константина, Николая, о грамотах Александра и Константина, где наследником престола признавался Николай, а цесаревичем его старший сын Александр.
   О том, что Александр стал цесаревичем, сообщил семилетнему мальчику флигель-адъютант Николая А. П. Кавелин. Мердер, присутствовавший при этом, вспомнил, что когда Кавелин зачитал Александру официальный текст Манифеста, впечатлительный и сентиментальный мальчик заплакал.
   Присяга Николаю началась утром 14 декабря. В семь часов утра присягнули Сенат и Синод, а чуть позже начали приводить к присяге и полки петербургского гарнизона. Этим-то и воспользовались члены тайных революционных организаций и объявили верность ранее принесенной присяге, – государю императору Константину Павловичу, а обнародованный Манифест от 12 декабря, – противозаконным. Первым вышел из казарм лейб-гвардии Московский полк, а следом за ним – лейб-гвардии Гренадерский. Чуть позже – часть морского Гвардейского экипажа. Все эти войска сошлись на Сенатской площади и к ним примкнули офицеры некоторых других полков, а также немало сочувствовавших штатских.
   Узнав о начале мятежа, Николай и Александра Федоровна уединились в церкви Зимнего дворца и там на коленях у алтаря поклялись умереть на троне. Николай говорил потом, что он примирился с мыслью о возможной скорой смерти, но высшее внушение говорило ему, что у него нет права оставить престол, – так, во всяком случае, рассказывал царь писателю и путешественнику маркизу де Кюстину в 1839 году.
   Николай, выйдя из церкви, оставил Александру Федоровну в глубине дворца, а сам возглавил действия по подавлению мятежа, быстро и энергично мобилизовав почти все другие воинские части столичного гарнизона. Пока мятежники неподвижно стояли, выстроившись в каре, Николай сосредоточивал против них и конницу и артиллерию, послав сначала на уговоры любимца солдат, соратника Суворова и Кутузова, храбреца Милорадовича. Опасаясь, что Милорадович может увлечь солдат за собой, отставной поручик П. Г. Каховский, пришедший на площадь с Гвардейским экипажем, смертельно ранил Милорадовича и вслед за тем – командира Гренадерского полка полковника Стюрлера. Когда Милорадовича отнесли в подъезд одного из домов, он спросил хирурга, вынувшего из его тела пулю: – «Ну что? Пистолетная, или ружейная?» И когда хирург ответил: – «Пистолетная», – Милорадович улыбнулся, довольный: «Я так и знал, – солдат не стал бы стрелять в меня». Умирая, Милорадович велел всех своих крестьян отпустить на волю.
   Не поддались мятежники и на уговоры митрополита Серафима. Тогда в три часа дня Николай бросил в атаку Конную гвардию и кавалергардов, но из-за сильной гололедицы и встречного ружейного огня кавалеристы успеха не добились. Перелом в ход сражения принесла артиллерия – четыре орудия, открыв огонь картечью, пробили в каре бреши, расстроив ряды восставших, бросившихся бежать по невскому льду. По бежавшим открыли ружейный огонь и начали бить по льду ядрами. Сохранились свидетельства, что к одному из последних полков, все еще недвижно стоявших на площади, выехал Николай и крикнул: «На колени!» Солдаты повиновались, и тогда царь скомандовал вернуться в казармы.
   А в то время, когда Николай был на площади, обе императрицы ожидали его в Голубой гостиной Зимнего дворца. Александра Федоровна волновалась необычайно сильно, в то время как императрица-мать сохраняла полное спокойствие. Все царские дети (а было их уже четверо – Александр и три его сестры – Мария, Ольга и Александра) жили в Аничковом дворце. Девочек решили оставить на месте, а за Александром поехали Кавелин и Мердер. Забрав мальчика и посадив его для конспирации в обычную извозчичью карету, Александра подвезли со стороны набережной к Зимнему дворцу и привели в Голубую гостиную. Увидев сына, мать обняла его, и мальчик почувствовал, как дрожат ее руки.
   Через некоторое время стрельба прекратилась, и вдруг все сидящие в гостиной услышали дробь барабанов. Все заулыбались, понимая, что идет император. Эту сцену семилетний цесаревич запомнил на всю жизнь. Возвратившись во дворец, Николай увидел, что у императрицы из-за пережитых волнений начала трястись голова, и эти конвульсии не проходили у нее до конца жизни. А когда она испытывала моральные или физические страдания, болезнь обострялась.
   Когда Николай и Александра Федоровна встретились впервые после мятежа, оба они были потрясены до крайности. Императрица упала на грудь мужа, и сам Николай почувствовал состояние близкое к обмороку. Воскликнув: «Какое начало царствования!» – император пошатнулся и упал на руки одного из приближенных.
   Вечером 14 декабря, когда в Зимний дворец начали привозить первых арестованных, Николай писал командующему 2-й армией графу Остен-Сакену: «Любезный граф! Что могу сказать вам? Я ваш законный государь, и Богу было угодно, чтобы я стал самым несчастливым из государей, потому что я вступил на престол ценою крови моих подданных! Великий Боже, какое положение!» Те же самые чувства почти в тех же словах излил он тогда же и в письме к Константину Павловичу.
   Правда, с течением времени Николай переосмыслил свое отношение к событиям 14 декабря 1825 года, по-новому оценив и свои собственные действия, но для этого потребовалось и много времени и немало размышлений. О том, каким виделось ему все случившееся тогда в Петербурге, рассказал в своей книге «Россия в 1839 году» Астольф де Кюстин, передававший свою беседу с Николаем следующим образом:
   – Уже начало царствования обеспечило вам справедливые похвалы, а во время холеры вы поднялись еще на гораздо большую высоту. При этом, втором восстании вы проявили ту же власть, но сдержанную благородной преданностью человечеству. Силы никогда не покидали вас в минуты опасности.
   – Вы воскрешаете в моей памяти минуты, без сомнения, лучшие в моей жизни, но казавшиеся мне тогда самыми ужасными.
   – Я понимаю это, ваше величество. Чтобы покорить природу в себе и других, необходимо усилие…
   – Страшное усилие, – прервал меня государь. – Отчет, в котором отдаешь себе лишь много позже.
   – Да, но в это время чувствуешь себя вдохновленным.
   – Я этого не чувствовал, я исполнял лишь свой долг. В подобных случаях никто не может знать заранее, что он скажет. Бросаешься навстречу опасности, не спрашивая себя, как из нее выйдешь.
   А в тот день, вернувшись с Сенатской площади, Николай взял Сашу за руку, и одетого в гвардейскую форму, вывел во двор Зимнего дворца, где стоял верный ему гвардейский саперный батальон, шефом которого был он сам. И это запомнил Саша. Казалось бы, слезы матери, всеобщее волнение, окружавшее его в Зимнем дворце, волнение столь необычное в сдержанной на проявление чувств царской семье, должны были заронить в его сердце ненависть к тем, кто стал причиной всего этого и заставил всех его ближних несколько часов трепетать за жизнь отца. Однако же этого не произошло… Через пять лет после тревожного дня 14 декабря, уже в 1830 году, отец как-то зашел на урок к сыну и стал слушать, как Жуковский рассказывает ему о событиях декабря 1825 года. Когда рассказ был окончен, Николай спросил: «Саша, как бы ты наказал их?» И мальчик, потупив глаза, тихо ответил: «Я бы простил их». А еще через семь лет после этого Александр первым из русских цесаревичей поехал в Сибирь.
   Он не только с симпатией и интересом отнесся к декабристам, все еще отбывавшим наказание, но, возвратившись в Петербург, предстал перед отцом горячим их заступником, просившим помиловать бывших бунтовщиков и отпустить на свободу…
   Встреча с де Кюстином происходила 14 лет спустя, но в тот вечер, – 14 декабря 1825 года – еще не остыв от только что полученных впечатлений, Николай был, несомненно, искренен с самыми близкими себе людьми – Константином и Остен-Сакеном. Да и как не быть искренним: ведь такое начало царствования даже из самых простых прагматических соображений действительно сильно вредило ему, а, кроме того, ставило лицом к лицу с темной, таинственной и необузданной силой российских карбонариев. И потому Николай решил лично удостовериться во всем случившемся и из первых рук узнать правду, какой бы ужасной она ни была.
   Как только в Зимнем появились пленные заговорщики, он сам начал допрашивать их, взяв себе в помощники начальника штаба 1-й армии генерала К. Ф. Толя, так как все офицеры Санкт-Петербургского гарнизона входили в ее состав, и генерала В. В. Левашова, четыре года назад возглавлявшего Военный суд по делу о возмущении в Семеновском полку.
   Одними из первых были приведены К. Ф. Рылеев, князь Е. П. Оболенский, князь С. П. Трубецкой. Оболенский к концу дня возглавил командование всеми силами мятежников, а Трубецкой, хотя и не явился на площадь, но накануне восстания был назначен диктатором. Первых арестованных Николай допрашивал до полудня 15 декабря, а затем приказал создать Особый комитет для следствия о тайных обществах, вскоре названный Следственной комиссией, в который вошли великий князь Михаил Павлович и еще девять генералов и генерал-адъютантов. Председателем же был назначен Военный министр А. И. Татищев.
   30 мая 1826 года следствие было закончено и через день создан Верховный уголовный суд под председательством светлейшего князя П. В. Лопухина, состоявший более чем из шестидесяти членов, представлявших Сенат, Государственный совет и Синод. Перед судом предстал 121 декабрист. Окончательное решение о мере наказания преступников принимал Николай. Он смягчил первоначальный приговор Верховного суда, оставив смертную казнь пяти осужденным, вместо тридцати шести приговоренных судом. Остальные обвиняемые были осуждены к разным срокам заключения – вплоть до вечной каторги, – а большинство разжаловано в рядовые и разослано по отдаленным гарнизонам. Из солдат, участвовавших в восстании был создан сводный гвардейский полк двухбатальонного состава и уже в феврале 1826 года отправлен на границу с Персией, где вскоре началась война.
   Утвердившись у власти, Николай должен был подумать и о коронации. Но прежде чем она произошла, было решено довести до конца процесс над декабристами. 13 июля 1826 года главные заговорщики – П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, П. Г. Каховский, М. П. Бестужев-Рюмин и С. И. Муравьев-Апостол – были повешены, а остальные остались в казематах, ожидая этапа в Сибирь.
   После этого начались сборы к отъезду в Москву, и к середине августа вся августейшая фамилия прибыла в Первопрестольную.

Новелла сто двадцать третья
Кому же достался российский трон?

   25 июня 1826 года Николаю исполнилось тридцать лет. Он родился в последний год царствования Екатерины Великой, скончавшейся через четыре месяца после его рождения. Его воспитанием и первоначальным образованием занимались сначала три дамы – баронесса Шарлотта Карловна Ливен, шотландка мисс Лайон и гувернантка при нем и его младшем брате Михаиле, родившемся через два года, – Юлия Федоровна Адлерберг, урожденная графиня Багговут. Вскоре ее сын, бывший на пять лет старше Николая, Владимир Адлерберг, стал товарищем детства великих князей4. Наибольшее влияние на Николая оказала в детстве мисс Лайон. Она отличалась смелостью, решительностью и прямотой, не боясь возражать даже императрице Марии Федоровне. Она старалась передать эти качества характера своему воспитаннику, прививая ему и некоторые собственные симпатии и антипатии. Из-за того, что мисс Лайон в 1794 году оказалась свидетельницей ужасов восстания в Варшаве, Николай на всю жизнь стал ненавистником поляков и евреев, возненавидев и вообще всякий мятеж, и неповиновение власти. Как это ни парадоксально, но именно шотландка Лайон научила будущего императора и первым православным молитвам на русском языке.
   С 1800 года главным воспитателем Николая и Михаила стал директор Сухопутного кадетского корпуса, генерал Матвей Иванович Ламздорф, сурово и даже жестоко обращавшийся со своими воспитанниками. Он нередко бил великих князей линейками, ружейными шомполами и пр. «Не раз случалось, что в своей ярости он хватал великого князя за грудь или воротник и ударял его об стену так, что тот почти лишался чувств. Розги были в большом употреблении, и сечение великих князей не только ни от кого не скрывалось, но и заносилось в ежедневные журналы».
   Кроме М. И. Ламздорфа, воспитателями великого князя были назначены генерал-майор Н. И. Ахвердов, два полковника – П. И. Арсеньев и П. П. Ушаков. Обучали его Закону Божьему, языкам – русскому, французскому, английскому, немецкому, латыни и древнегреческому, – арифметике, русской истории, географии, артиллерии, инженерному искусству, музыке, рисованию, танцам, фехтованию и верховой езде.
   Этими науками и искусствами мальчик занимался до пятнадцати лет, а потом и к нему и к Михаилу были приглашены профессора, читавшие университетские курсы логики и морали, политических наук, юриспруденции, военного управления, государственного хозяйства, духовного управления – народного просвещения и финансов. Ученик великого математика Эйлера – академик Логгин Юрьевич Крафт и профессор Н. И. Вольгемут стали знакомить великих князей с высшей математикой, опытной и теоретической физикой, механикой и технологией для того, чтобы сделать из Николая профессионального военного инженера. Эти занятия достигли цели – и из него вышел хороший, знающий инженер, и, вопреки сложившемуся ходульному о нем мнению, неплохо образованный человек. Его любимыми занятиями стали рисование, гравировка по металлу, игра в шахматы, верховая езда, но более всего – военные игры, смотры, парады и разводы, которыми он готов был заниматься с утра до вечера.
   Современники, знавшие его с детства, утверждали, что характер у Николая был довольно сложный: сердечность и прямота сочетались в нем с жестокостью и резкостью. Был он вспыльчивым, скорым в решениях, шумным и веселым в игpax с товарищами, но серьезным и задумчивым наедине с самим собой.
   В 1810 году специально для Николая и Михаила сформировали лейб-гвардии Дворянскую роту из воспитанников Пажеского корпуса, который с 1802 года был привилегированным военно-учебным заведением. Рота эта напоминала «потешные» Петра I, и Николай в ней носил чин штабс-капитана, был ротным адъютантом и командиром полувзвода. Пажи несли караульную службу в Зимнем дворце, участвовали в разводах и придворных церемониях. Николай, которого именовали «Романов 3-й», с самого начала увлекся военной службой, особенно ее парадной стороной, и всю жизнь с гордостью называл себя «ротным командиром», добиваясь, от всех, кто ему служил, соблюдения строгой военной дисциплины. С тех пор фронт и армия стали его всепоглощающей страстью, главным делом и любимым занятием всей его жизни.
   Когда началась война 1812 года, Николаю было 16 лет, а Михаилу – 14. Братья, конечно же, просились в действующую армию, но императрица-мать не отпустила их.
   Только 5 февраля 1814 года, когда союзники были уже на территории Франции, им разрешили отправиться на войну. Вместе с ними отправилась в путь и небольшая свита, возглавляемая Ламздорфом. На первых порах поездка была чисто увеселительной: они посетили Веймар, где жила их старшая сестра – герцогиня Саксен-Веймарская, Мария Павловна, а затем уехали в Брухзал, где у своей матери гостила императрица Елизавета Алексеевна – жена их старшего брата императора Александра I. И только в мае оказались они в Париже, уже полтора месяца оккупированном союзниками.
   Пробыв в столице Франции до начала июня, братья – через Брюссель, Гаагу, Амстердам, Заандам и Берлин – вернулись в Россию. Повсюду осматривали они достопримечательности, а в Берлине Николай познакомился со своей будущей женой, дочерью прусского короля Фридриха-Вильгельма III – принцессой Фредерикой-Луизой-Шарлоттой-Вильгельминой.
   Однако недолго пробыли они в Петербурге. Как только стало известно, что Наполеон бежал с Эльбы, армии союзников двинулись в поход. Вместе с ними шла и русская армия, а следом за нею и оба великих князя, сопровождаемые и на сей раз генералом Ламздорфом, а после того, как прибыли они в русскую Главную квартиру, размещавшуюся в Гейдельберге, их опекуном и руководителем стал герой Отечественной войны, генерал-адъютант Петр Петрович Коновницын.
   Вместе с императором Александром двинулись они к Парижу и въехали туда через день после императора 29 июня 1815 года. Великие князья уехали из Парижа через три месяца и, снова, как и за год до этого, объехав нескольких своих августейших родственников, направились в Берлин.
   На сей раз, 23 октября, в Берлине состоялась помолвка Николая с Шарлоттой. А после того, как возвратились они из-за границы, императрица-мать и Александр I решили отправить Николая в его первое большое путешествие по России. Мария Федоровна с помощью В. П. Кочубея составила маршрут, общую программу и частности предстоящего путешествия для ознакомления ее сына с принципами управления провинцией. Сопровождающим Николая был назначен генерал-адъютант П. В. Голенищев-Кутузов. 9 мая 1816 года Николай выехал из Петербурга и через Лугу и Великие Луки проехал в Витебск, Смоленск, Бобруйск и Чернигов. Оттуда его путь пролег на Украину – в Полтаву, Екатеринослав, Харьков, Елизаветград, Николаев, Одессу и Херсон. Затем через Симферополь и Севастополь Николай проехал по Южному берегу Крыма в Керчь, а оттуда через Воронеж, Курск, Орел, Тулу и Москву 26 августа возвратился в Петербург. Не успев отдохнуть после четырехмесячного путешествия, Николай вновь отправился в поездку – на сей раз в Англию. Однако маршрут был составлен таким образом, что путь в Лондон пролегал через Берлин, где знатного путешественника ждала очаровательная молодая невеста и ее родственники.
   13 сентября Николай уже выехал из Павловска, но пробыв в дороге всего восемь дней, на три недели остановился в Берлине, все более убеждаясь, что сделанный им брачный выбор – совершенно правилен.
   Из Берлина Николай поехал – по сложившейся уже традиции – во владения своих сестер – в Веймар, к Марии Павловне, и затем – в Брюссель, где обосновалась его любимая сестра и друг его детства, Анна Павловна, ставшая к этому времени женой наследника голландского престола Вильгельма Оранского, а уже отсюда морем из Кале в Лондон.
   В Англии Николай пробыл с 6 ноября 1816 года по 3 марта 1817. Полугодовое пребывание позволило ему многое увидеть в этой стране и завязать хорошие, дружественные связи, к использованию которых он впоследствии иногда прибегал, добиваясь поставленных перед собой целей. Он осмотрел многие города и местности Англии и Шотландии и особенно подробно Лондон, где его гидом был герцог Веллингтон, победитель Наполеона при Ватерлоо.
   В Петербург Николай ехал через Францию, Голландию и Германию, еще раз остановившись в Берлине на три недели. Его биографы отмечали, что теперь был он принят прусской королевской четой, как член семьи, ибо через два месяца должна была состояться его свадьба с Шарлоттой.
   25 июня 1817 года – в день рождения Николая – в Петербурге состоялось обручение, а 1 июля – в день рождения Шарлотты – в церкви Зимнего дворца было произведено и венчание.
   Видевший Николая в это время лейб-медик принца Кобургского, доктор Штокмар, так описывал его: «Это – необыкновенно пленительный юноша. Он высок, худ и прям, как сосна. Его лицо – юношеской белизны, с необыкновенно правильными чертами лица, красивым, открытым лбом, красиво изогнутыми бровями, необыкновенно красивым носом, изящным маленьким ртом и тонко очерченным подбородком».
   Обращая внимание уже не на внешность Николая, а на его душевные и человеческие качества, наш соотечественник, известный писатель-мемуарист Ф. Ф. Вигель, писал: «Два года провел он в походах за границей, в третьем проскакал он всю Европу и Россию и, возвратясь, начал командовать Измайловским полком. Он был несообщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего; в исполнении его он был слишком строг к себе и к другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Тучи, которые в первой молодости облегли чело его, были как будто предвестием тех напастей, которые посетят Россию во дни его правления… Сие чувство не могло привлекать к нему сердце. Скажем всю правду: он не был любим».
   Сразу же после женитьбы – 3 июля 1817 года – Николай был назначен на только что учрежденную должность генерал-инспектора по инженерной части. Николай со всей серьезностью отнесся к этому важному, большому и новому делу и шаг за шагом сосредоточил в своих руках все управление инженерными войсками. Он добился учреждения Ученых комитетов по инженерной, артиллерийской и квартирмейстерской частям, преобразовал Инженерную школу в Главное инженерное училище, ликвидировал инженерный штат в 14 из 54-х крепостей, которые из-за расширения границ оказались в глубинах империи, упорядочил и ввел в систему обучение в инженерных войсках – от рядовых до штаб-офицеров, сформировал учебный саперный батальон и возродил конную инженерную службу, основателем которой в 1812 году был М. И. Кутузов.
   Одновременно с исправлением должности генерал-инспектора инженерной части, Николай был назначен командиром 2-й гвардейской бригады, затем – командиром 2-й гвардейской дивизии и, наконец, введен в состав Государственного совета, хотя в последнем своем качестве добился гораздо меньших успехов, чем на военном поприще.
   Несравнимые по масштабу посты генерал-инспектора и командира гвардейской бригады, все же и в последнем случае предоставляли Николаю важные и интересные возможности непосредственного наблюдения за жизнью гвардейского офицерства. «По мере того, – писал он, – как я начал знакомиться с своими подчиненными и видеть происходившее в других полках, я возымел мысль, что под сим, то есть военным распутством, крылось что-то важное… Вскоре заметил я, что офицеры делились на три разбора: на искренне усердных и знающих, на добрых малых, но запущенных, и на решительно дурных, то есть говорунов, дерзких, ленивых и совершенно вредных». Эти-то «совершенно вредные», «дерзкие говоруны» и стали, преимущественно, будущими декабристами.
   Ощущение готовящегося мятежа, а, по меньшей мере, какой-то неясной, но тревожной опасности, не покидало Николая ни на час. Оставаясь старшим представителем императорской фамилии, когда Александр I уезжал за границу, он находил подтверждение своим опасениям и в других проявлениях того, что его угнетало. Все это происходило в условиях добровольного самоустранения старшего брата Константина от петербургских дел и уединения со своей второй женой в Варшаве.
   И хотя смерть Александра I была для Николая, как и для всех других, большой неожиданностью, открывшаяся перед ним перспектива получения трона такой неожиданностью не оказалась, о чем нам хорошо известно из предыдущей книги.
   Кроме того, следует иметь в виду и то, что лавина государственных дел, внезапно обрушившаяся на него после смерти Александра, не застала Николая врасплох. Он был трудолюбив, педантичен и упорен и считал работу над канцелярскими бумагами одной из важнейших своих задач. Николай внимательно следил за течением внешнеполитических дел, не оставлял втуне дела внутренние, многие часы проводил на смотрах и в казармах и регулярно вел следствие над декабристами.
   Допросы руководителей и наиболее образованных и умных мятежников давали Николаю больше, чем чтение докладов министров, ибо в показаниях бунтовщиков была голая, ничем не прикрытая правда, поскольку им нечего было терять, а хитрить и выворачиваться они и не умели и не могли, так как им не позволяла делать это их честь и совесть.
   Одним из ближайших последствий допросов декабристов стало то, что Николай твердо убедился в сугубом несовершенстве существующего законодательства и общего состояния дел в судебном ведомстве. И, желая изменить положение, приказал сосредоточить усилия в этом направлении в одном из новых учреждений.
   26 января 1826 года в составе Собственной Его Императорского Величества Канцелярии было образовано Второе отделение, ведавшее кодификацией законов.
   Выполнение этой сложнейшей и весьма трудоемкой задачи Николай поручил М. М. Сперанскому и профессору права М. А. Балугьянскому.
   Бывший статс-секретарь Александра I М. М. Сперанский одно время в результате интриг и оговоров был отстранен от своей должности и выслан из Петербурга; в 1816 году Александр назначил его губернатором в Пермь, а в 1819 – генерал-губернатором Сибири, состоявшей из трех губерний – Тобольской, Томской и Иркутской. До Сперанского Сибирью правил отец руководителя декабристов Павла Пестеля генерал-губернатор Иван Борисович Пестель, не выезжавший из Петербурга, получавший немалые подношения от трех губернаторов, – особенно щедрые от иркутского губернатора Трескина – величайшего взяточника и казнокрада. Сперанский, приехав в Сибирь, оказался в такой глубочайшей преисподней чиновничьего произвола, что по сравнению с нею Россия казалась страной высочайшего правопорядка. Сместив заворовавшихся урядников, исправников, городничих и губернаторов, старый реформатор попробовал еще раз исправить положение дел, сочинив проект «Учреждения для управления Сибирских губерний», позднее утвержденный Александром I. После этого, в 1821 году пятидесятилетний Сперанский, доказавший, что он находится в расцвете организаторских и админи-стративных талантов, был возвращен в Петербург, введен в Государственный совет, в Сибирский комитет, а 13 декабря 1825 года удостоен высочайшего признания: именно Сперанскому Николай поручил составить манифест о вступлении на престол. О трансформации взглядов бывшего республиканца и либерала убедительнее всего свидетельствовало то, что Михаил Михайлович был назначен членом Верховного уголовного суда над декабристами.
   Почти все представшие перед судом декабристы были военными людьми и потому и суд над ними осуществляли военные. Председателем суда, более напоминавшим военный трибунал, был Военный министр, и среди членов суда штатских почти не было. Одним из этих немногих штатских оказался Сперанский. Ему-то Николай и поручил написать манифест о событиях 14 декабря, и направил к нему на редакцию проект манифеста об учреждении суда над декабристами9. Своеобразие, и даже некоторая пикантность положения Сперанского в качестве члена суда, состояли в том, что его имя, наряду с именами графа Воронцова, А. П. Ермолова и адмирала Н. С. Мордвинова упоминалось в показаниях подсудимых в связи с намерением руководителей заговора сделать их членами Временного революционного правительства.
   Улики на Сперанского были столь значительны, что члены Комиссии запросили Николая о разрешении арестовать Михаила Михайловича. Николай ответил: «Нет! Член Государственного совета! Это выйдет скандал! Да и против него нет достаточных улик».
   А в это же самое время Николай в разговоре с Н. М. Карамзиным так объяснял сделанное им распоряжение о поручениях, данных им Сперанскому: «Около меня, царя русского, нет ни одного человека, который бы умел писать по-русски, то есть был бы в состоянии написать, например, Манифест. А Сперанского не сегодня, так завтра, может быть, придется отправить в Петропавловскую крепость».
   Однако до крепости дело не дошло: Николай вскоре понял, что Сперанский искренне предан ему и сделал все возможное, чтобы сам император, фактический руководитель, следствия и суда, остался в благодетельной для него тени. Как бы то ни было, но участие Сперанского в суде над декабристами сблизило его с Николаем.
   Размышляя над бессилием и несовершенством административной и судебной системы, над противоречивостью законов и путаницей в законодательстве, Николай, вступив на престол, назначил Сперанского управляющим Второго отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, осуществлявшего кодификацию законов и составление «Полного собрания законов Российской империи» в 45 томах, и «Свода законов Российской империи» в 15 томах. Грандиозная работа была проделана небольшим коллективом кодификаторов в необычайно короткие сроки.
   Свыше 30 тысяч наиболее важных законодательных актов России – от Соборного Уложения Алексея Михайловича 1649 года до актов 12 декабря 1825 года, – составивших «Полное собрание законов», были обработаны, систематизированы и опубликованы за три года! А еще через два года вышел в свет и пятнадцатитомный «Свод законов» – собрание действующих законодательных актов, расположенных в тематическом порядке, – незаменимое пособие для всех чиновников и судебных работников империи, до того имевших в своем распоряжении лишь отдельные законодательные акты. Помощниками Сперанского были профессора Царскосельского Лицея – Арсеньев, Куницын, Клоков и лучшие выпускники – Замятин, Илличевский, Корф – люди интеллигентные, трудолюбивые, доброжелательные по отношению друг к другу, горячо взявшиеся за дело. Особое место занимал среди них профессор права Михаил Андреевич Балугьянский – декан философско-юридического факультета Санкт-Петербургского Университета. Хотя Балугьянский был первым начальником Второго отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, а с назначением Сперанского он стал подчиняться Михаилу Михайловичу, это ничуть не повлияло на их отношения.
   Работа над кодификацией еще лишь начиналась, когда Николай задумал не только упорядочить законодательство, но и вообще разобраться в состоянии дел в доставшейся ему по наследству России. Мысли об этом пришли к нему еще во время следствия над декабристами, но потом все чаще и чаще возвращались, совершенно овладев им, после того как он отправился на коронацию.
   Итак, в Москву на коронацию направлялся не случайный, плохо подготовленный к предстоящей ему роли, человек, как любили изображать Николая Павловича многие наши историки, а уже достаточно опытный военный и государственный деятель, немало повидавший за свою тридцатилетнюю жизнь, неплохо образованный, знающий основы дипломатии, лично известный многим европейским монархам, – и что весьма важно – единственный из всех членов российского императорского дома, у кого на тот момент были законные дети – сын Александр – будущий император и дочь – Мария, через которых устанавливалась связь династии Романовых с европейским коронованным миром.
   Этот коронованный мир, придававший немалое значение родственным связям императорских, королевских и княжеских владетельных домов, уже в 1816 году негласно признал Николая единственным реальным наследником российского престола. И потому ни в одной европейской стране не возникло вопроса о законности предстоящего в Москве коронационного акта.
   Подтверждением тому было и то, что на церемонию венчания на царство в Россию прибыли иностранные делегации, возглавляемые «персонами первого градуса». Полномочным послом Франции был маршал Мармон, герцог Рагузский, оборонявший в 1814 году Париж, а главой делегации Англии был герцог Веллингтон – единственный в истории военачальник, имевший звание фельдмаршала шести государств – Португалии, Испании, Англии, Пруссии, Нидерландов и России11. 28 апреля 1814 года он был награжден орденом Георгия Победоносца 2-й степени, а 8 июня 1815 года – 1-й степени. Кроме того, он был и кавалером ордена Андрея Первозванного. И так как со 2 ноября 1818 года был и российским генерал-фельдмаршалом, то Николаю не оставалось ничего иного, как назначить Веллингтона шефом пехотного Смоленского полка, именовавшегося с 1826 по 1852 год «пехотным герцога Веллингтона полком». Австрию представлял родственник императрицы принц Гессен-Гомбургский, Пруссию – ее же родной брат, принц Карл Прусский.
   Непонятно по каким причинам, но на коронацию Николая не был приглашен Константин. Он долго колебался, ехать ему или нет, но все же поехал, не зная даты коронации. Он выехал из Варшавы 10 августа и на станциях велел спрашивать, едущих из Москвы, была ли уже коронация или нет?
   Константин приехал в Москву 14 августа и направился в Кремлевский дворец, где остановился Николай. Оттуда братья отправились к матери, расположившейся во дворце графа Разумовского, и потом до самой коронации почти не разлучались. В Москве, в ожидании коронации, Константин был скучен и с нетерпением ждал окончания торжеств. 22 августа коронация состоялась, а через два дня Константин уехал в Варшаву.
   В день коронации, Николай во избежание путаницы, которая могла бы возникнуть впоследствии, несомненно, под влиянием недавно произошедших событий, велел опубликовать манифест об объявлении Михаила Павловича цесаревичем, с передачей затем права наследования престола старшему сыну Николая – Александру – по достижении им совершеннолетия. Тогда же были оглашены и еще два именных указа – о смягчении наказания «государственным преступникам» и о предоставлении возможности бывшим дворянам, лишенным дворянства и сосланным в дальние гарнизоны рядовыми предоставить возможность «отличной выслуги» в полках Кавказского корпуса с перечнем имен активных участников восстания 14 декабря 1825 года.
   Красноречивым было и награждение титулами, чинами и орденами приближенных Николаю сановников. Командующие 1-й и 2-й армиями, графы Остен-Сакен и Витгенштейн, стали фельдмаршалами. Воспитательница царских дочерей, графиня Ливен, была возведена в княжеское достоинство с титулом «Светлости». Тем самым она уравнялась с Меншиковым, Потемкиным, Кутузовым, и ее заслуги перед Россией были признаны не менее важными и значительными, чем их отличия и подвиги.
   Генерал-адъютантом был назначен начальник штаба Отдельного корпуса военных поселений генерал-майор П. А. Клейнмихель. Были одарены царскими милостями и другие, но мы назвали здесь лишь тех, кто сыграет дальше не последнюю роль в этом повествовании.
   В этот же день было объявлено и об образовании нового министерства – министерства Императорского двора, – ставшего преемником прежнего правительственного ведомства, занимавшегося жизнеобеспечением и делами Императорского двора и называвшегося до этого времени Министерством уделов.
   Когда Николай I Указом от 22 августа 1826 года учредил Министерство Императорского двора, новый портфель получил пятидесятилетний фельдмаршал, князь Петр Михайлович Волконский, который и возглавлял его более четверти века, – до дня кончины, последовавшей 27 августа 1852 года.
   Министерство Императорского двора имело свой собственный сравнительно небольшой штат и многочисленных военных и статских придворных – военные, будучи флигель-адъютантами и генерал-адъютантами, наряду со свитскими генералами и адмиралами, входили в Свиту его величества, статские – в Придворное ведомство.
   При Петре I в Свиту входило 9 человек, при Екатерине II – 50, при Александре I – 176, а при Николае – к концу его царствования – 540. И хотя не столь сильно, но все же от царствования к царствованию росло и придворное ведомство. Что же касается увеличения числа девиц и женщин, носивших придворные звания, то при Павле было их 26, при Александре I – 52, а при Николае I только статс-дам было 38, число же фрейлин превысило сотню.
   Николай с юности проявлял повышенный интерес к фрейлинам, молодым статс-дамам, воспитанницам Смольного монастыря и театрального училища. Не обходил он вниманием и завсегдатаев придворных балов и маскарадов, среди которых были и первые аристократки империи и девицы и дамы попроще. Можно сказать, что Николай в делах любви не был подвержен сословным предрассудкам и проявлял истинный демократизм.
   Теперь же возвратимся ко дню образования Министерства Императорского двора, когда во главе его был поставлен князь П. М. Волконский. Этому министерству подчинялись все «придворные заведения», Дирекция императорских театров, а также прежний департамент уделов и Кабинет его императорского величества.
   В связи с тем, что Дирекция императорских театров, ведала обучением и приемом в штат молоденьких и хорошеньких балерин, певиц и драматиче-ских актрис, во главе Дирекции стояли большие знатоки дамских достоинств. Директором Петербургской дирекции императорских театров в 1825–1829 годах был Николай Федорович Остолопов; директорами в Дирекции Московских императорских театров в 1826–1831 годах были Федор Федорович Кокошкин, в 1831–1842 годах – Михаил Николаевич Загоскин, а директорами при Министерстве Императорского двора, одновременно возглавлявшими и Петербургскую дирекцию в 1829–1833 годах – князь Сергей Сергеевич Гагарин, а в 1834–1858 годах – Александр Михайлович Гедеонов. В Петербурге в ведении Дирекции было три театра – Александрийский, Мариинский и Михайловский, в Москве – два – Большой и Малый. Александрийский стал называться так с 1832 года, по имени жены Николая I – Александры Федоровны; Мариинский с 1860 года – по имени дочери Николая I – Марии, Михайловский – с 1833 года – по имени брата Николая I – великого князя Михаила Павловича. Московские театры – Большой и Малый – традиционно носили эти названия. Первый из них был театром оперы и балета, второй – драматическим. Петербургские же театры имели по несколько трупп и в одних и тех же залах ставили и оперы, и балеты, и драматические спектакли.
   Николай любил театр, а хорошеньких актрис любил в театре более всего. Директора отлично знали это и всячески старались угодить государю в его увлечениях. С. С. Гагарин не был по этой части столь удачлив, как пришедший ему на смену А. М. Гедеонов, служивший в свите императора Александра с четырнадцати лет, а потом в Главной квартире. В 1822 году он стал директором Итальянской оперы в Москве, а с 1834 года четверть века возглавлял Дирекцию императорских театров.
   Более иных жанров Гедеонов любил балет и французскую оперу. Он был богатым русским барином-царедворцем, достигшим чинов действительного тайного советника и обер-камергера. Гедеонов получил несколько орденов и две золотых табакерки, украшенные бриллиантами, с портретами Николая I и Александра II. Обладая своенравным характером, безаппеляционностью в суждениях, он всем подчиненным актерам и актрисам говорил «ты», не допускал противоречий, делая исключение лишь для своих любовниц.
   Даже в таком официозном многотомном труде, каким является «Русский биографический словарь» отмечается, что Гедеонов – «большой поклонник прекрасного пола». Его величайшей страстью была юная балерина Елена Ивановна Андреянова, исполнявшая ведущие партии в романтических балетах, и ставшая первой исполнительницей Жизели на русской сцене.
   Гедеонов до такой степени был очарован Еленой Ивановной, что даже отказал в гастролях знаменитой австрийской балерине Фанни Эльслер из-за того, что она могла составить конкуренцию его любимице. Когда же Эльслер на свой страх и риск приехала в Петербург и выступила со своим лучшим танцем – «Капуцей» – в Царском Селе, перед императорской фамилией, то привела в восторг всех и особенно Николая I, ставшего ее пылким поклонником. Так как фрейлины и статс-дамы Двора, а также, разумеется, и актрисы императорских театров занимали в жизни Николая Павловича немало места, мы время от времени станем рассказывать и об этих эпизодах его жизни, придерживаясь, по возможности, хронологического принципа.
   Однако, будучи откровенным сладострастником и волокитой, Николай всемерно создавал впечатление верного супруга и добропорядочного семьянина. Но об этом будет рассказано позже, а теперь вернемся снова в Москву, в август-сентябрь 1826 года.

   В дни коронации состоялась и знаменитая встреча нового императора с Пушкиным. Они были почти ровесниками: Николаю было 29 лет, Пушкину – 26. Возраст сближает, ибо, как говорили тогда, сверстники слушают трели одних и тех же соловьев. Пушкин приехал в Москву 8 сентября в разгар коронационных торжеств, когда балы и праздники беспрерывно сменяли друг друга.
   Этому приезду предшествовали следующие события. В августе 1824 года опальный поэт был сослан в Псковскую губернию, в принадлежавшее ему село Михайловское.
   После разгрома декабрьского восстания Пушкин направил на имя Николая прошение, в котором просил разрешения приехать в Москву, или в Петербург, или «в чужие края», чтобы вылечиться от аневризмы. К прошению было приложено обязательство впредь ни к каким тайным обществам не примыкать и уверение в том, что и ранее он «ни к какому тайному обществу не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».
   Через шесть дней после акта коронации Николай приказал доставить Пушкина прямо к нему «в своем экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта».
   Приказ был выполнен буквально, и Пушкина привезли к Николаю в Кремль, не дав даже отдохнуть и переодеться. К тому же поэт был болен, и тем не менее его разговор с императором оказался продолжительным и нелегким. Наиболее важным из этого разговора было то, что Пушкин, на вопрос Николая: «Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге», ответил: «Встал бы в ряды мятежников».
   Его обоснование этому было столь аргументированным и многосторонним, что Николай признавался потом, что вынес из встречи с Пушкиным твердое убеждение: Пушкин – один из умнейших людей в России. Весьма важным являлось и то, что неволя поэта кончилась и ему было обещано освобождение его сочинений от цензуры.
   По словам Пушкина, Николай сказал ему: «Довольно ты подурачился, надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором».
   Однако на деле все обошлось совсем не так хорошо, как представлял это себе поэт, – его стихи попадали не прямо к царю, а поступали сначала в руки шефа корпуса жандармов и начальника Третьего Отделения Собственной Его Величества Канцелярии А. Х. Бенкендорфа, не только не понимавшему литературу, но и активно ее не любившему. Да и как мог первый жандарм России любить то, что главным своим мотивом сделало восславление свободы, и смыслом существования объявляло борьбу за нее?
   В момент вступления Николая I на престол императорская фамилия была весьма немалой. Старшей в семье была мать Николая, вдовствующая императрица Мария Федоровна, овдовевшая в сорок лет, и ко дню коронации своего третьего сына достигшая 66 лет. К этому времени из десяти ее детей уже скончались старший сын Александр и четыре дочери: Александра, Елена, Екатерина и Ольга. У второго сына – Константина – законных детей не было, а у самого младшего сына – Михаила, женившегося всего два года назад на Вюртембергской принцессе Каролине, принявшей в православии имя Елены Павловны, было две дочери – Мария и Елизавета; но первой из них в это время шел второй год, а другой было всего три месяца.
   Что же касается двух других дочерей вдовствующей императрицы, то старшая из них – Мария Павловна – уже 22 года жила в Германии, нося титул Великой герцогини Саксен-Веймарской, а еще одна дочь – Анна Павловна – уже 10 лет была королевой Голландии. Таким образом, из всех детей императора Павла наиболее благополучным в отношении продолжения рода оказался его третий сын – Николай, имевший ко дню вступления на престол восьмилетнего сына Александра – будущего императора Александра II, семилетнюю дочь Марию, четырехлетнюю дочь Ольгу и годовалую дочь Александру.
   В дальнейшем у Николая и Александры Федоровны родилось еще три сына – Константин, Николай и Михаил, и, таким образом, августейшие родители стали отцом и матерью четырех сыновей и трех дочерей.
   Каждому члену императорской фамилии найдется место в нашем повествовании – кому больше, кому меньше, – однако ж по законам жанра, да и по справедливости, следует начать с самого Николая Павловича.
   С. Н. Сергеев-Ценский в романе «Севастопольская страда» оставил нам такой портрет Николая: «Великолепный фрунтовик (здесь – „фрунтовик“ = „строевик“), огромного, свыше чем двухметрового роста, длинноногий и длиннорукий, с весьма объемистой грудною клеткой, с крупным волевым подбородком, римским носом и большими навыкат глазами, казавшимися то голубыми, то стальными, то оловянными, император Николай I перенял от своего отца маниакальную любовь к военному строю, к ярким раззолоченным мундирам, к белым пышным султанам на сверкающих, начищенных толченым кирпичом медных киверах; к сложным экзерцициям на Марсовом поле; к торжественным, как оперные постановки, смотрам и парадам; к многодневным маневрам… Будь он поэтом, он только и воспевал бы смотры, парады, маневры, но он ничего не понимал в поэзии; он смешивал ее с вольнодумством…»
   Сохранилось много свидетельств, что Николай очень любил музыку и пение, но совершенно не терпел стихов и не любил поэзию. Император Александр, поправляя его, говорил:
   – Не забывай, что среди нации поэзия исполняет почти такую же роль, как музыка во главе полка: она – источник возвышенных мыслей; она согревает сердца, говорит душе о самых грустных условиях материальной жизни. Любовь к изящной словесности – одно из величайших благодеяний для России: материальный мир нашей страны действует так неблагоприятно на характер, что непременно нужно предохранить его от этого влияния волшебными прелестями воображения.
   Сергеев-Ценский описал внешний вид Николая, основываясь на впечатлениях от многочисленных портретов, которые сохранились в галереях, альбомах, книгах. А вот портрет, в известной мере, психологический, написанный чуть позже умным и тонким наблюдателем – французским писателем и путешественником, уже упоминавшемся здесь маркизом Астольфом де Кюстином.
   Де Кюстин, встречавшийся с Николаем летом 1839 года, писал о нем следующее: «При первом взгляде на государя невольно бросается в глаза характерная особенность его лица – какая-то беспокойная суровость. У императора Николая это малоблагожелательное выражение лица является скорее результатом тяжелого опыта, чем его человеческой природы. Какие долгие, жестокие страдания должен был испытать этот человек, чтобы лицо его внушало всем страх вместо того невольного расположения, которое обыкновенно вызывают благородные черты лица.
   Тот, кто всемогущ и властен творить, что захочет, несет на себе и тяжесть содеянного… Лишь изредка проблески доброты смягчают повелительный взгляд властелина, и тогда выражение приветливости выявляет вдруг природную красоту его античной головы… Император на полголовы выше обыкновенного человека. Его фигура благородна, хотя и несколько тяжеловата… У императора греческий профиль, высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и правильной формы нос, очень красивый рот, благородное, овальное, несколько продолговатое лицо, военный и скорее немецкий, чем славянский тип. Он всегда уверен, что привлекает к себе общие взоры, и никогда ни на минуту не забывает, что на него все смотрят… Внимательно приглядываясь к красивому облику этого человека, от воли коего зависит жизнь стольких людей, я с невольным сожалением заметил, что он не может улыбаться одновременно глазами и ртом. Это свидетельствует о постоянном его страхе».
   Создавая образ Отца Отечества, более всего заботящегося о своей стране и своем народе, Николай на людях демонстрировал великий аскетизм и непритязательность, которые в конце концов стали одними из черт его образа жизни. Спал он на простой железной кровати, на тощем тюфяке и покрывался старой шинелью. Демонстрируя свою приверженность русским обычаям, он не любил никакую другую кухню кроме русской, а из всех ее блюд более всего любил щи и гречневую кашу. Он вставал в 5 часов утра и сразу же садился за работу. К 9 часам он успевал прочитать и решить множество дел, выслушать доклады министров и сановников или же побывать в полках, в разных казенных заведениях, снять на солдатской кухне пробу блюд, отстоять церковную службу и непременно успеть к утреннему разводу.
   Одной из неотъемлемых черт характера Николая была мания величия, не собственной его личности, а мания величия его Империи, которая ярче всего выражалась в приверженности Николая к помпезности, торжественности и грандиозности, которая и привела к господству в архитектуре Петербурга так называемого «позднего классицизма». Так как ни одно общественное здание, ни одна церковь, не говоря уже о казармах, арсеналах, гауптвахтах и административных зданиях, не строились без утверждения проекта лично Николаем, – и не только в Петербурге, но и во всей России, – то в Северной Пальмире главенство любимого императором стиля было обеспечено. В 1827 году началось строительство Нарвских триумфальных ворот, заложенных 26 августа, в день 15-й годовщины Бородинской битвы, а открытых 17 августа 1834 года в день 21-й годовщины победы при Кульме.
   Все свое царствование Николай надзирал за строительством главного храма Петербурга – Исаакиевского собора, грандиозного сооружения «дивной красы и великой соразмерности», но так и не дожил до окончания строительства, хотя и процарствовал тридцать лет. С 1829 по 1834 годы была осуществлена капитальная перестройка двух огромных зданий на Сенатской площади, вначале сильно отличавшихся друг от друга, но в конце строительства воспринимаемых, как единый ансамбль безукоризненной красоты. Это были здания Правительствующего Сената и Святейшего Синода.
   В 1828 году началось строительство Троицкого (Измайловского) собора, названного так в связи с тем, что он находился на территории слободы лейб-гвардии Измайловского полка.
   В 1830–1834 гг. шли работы по созданию памятника Александру I – Александровской колонны. О ней уместно будет сказать, что апофеозом истории создания этого памятника стало 30 августа 1832 года, когда на Дворцовой площади при огромном стечении народа произошло великое действо, невиданное до тех пор в Петербурге.
   За два года перед тем в Пютерлакской каменоломне, неподалеку от Выборга, начали добывать, а затем обрабатывать гигантский монолит из красного гранита, придавая ему форму циклопической колонны длиною более 25 метров и диаметром – более 3-х. Когда колонну огранили, то ее вес составлял около 600 тонн. Громадину погрузили на специально сооруженное для нее плоскодонное судно и двумя пароходами отбуксировали в Петербург. Под площадкой, на которой должна была встать колонна, было забито 250 шестиметровых свай. Затем, лежащую на Дворцовой площади колонну, окружили мощными лесами, сколоченными из стволов гигантских лиственниц, укрепив на них шестьдесят кабестанов и множество блоков.
   И когда три тысячи рабочих, солдат и матросов начали подъем этого чудовища, то сердца многих тысяч зрителей замерли, в ожидании неминуемого, как им казалось, падения грандиозного столпа. Ибо иначе, чем столпотворением, нельзя было назвать то, что свершалось у них на глазах. И вот прошел всего лишь один час с тремя четвертями и столп вознесся над Петербургом, утвердившись на постаменте собственной тяжестью.
   А еще через два года, тоже 30 августа, состоялся парад гвардейских полков и была выбита памятная медаль, потому что к этому времени завершилось окончательное оформление пьедестала и возведения колонны, названной Александровской и установленной в честь победы России в Отечественной войне и в память императора Александра I, возглавлявшего в этой войне армию, страну и народ. Александрийский столп венчала бронзовая фигура ангела с лицом императора Александра, попирающего поверженного змея. Вместе с постаментом и навершием Александрийский столп, равнялся 47 с половиной метрам.
   Присутствующие на торжестве комбатанты Александра I – его соратники по войнам против Наполеона, – вспоминали, как в 1814 году, когда русский император, оказавшись в Париже, впервые увидел Вандомскую колонну, сделанную из стволов трофейных неприятельских пушек, которую венчала статуя Бонапарта, и сказал: «У меня закружилась бы голова на такой высоте». А между тем Вандомская колонна была на четыре метра ниже Александровской. Правда, Вандомскую колонну поставили с соизволения Наполеона еще при его жизни, а столп воздвигали по велению Николая, когда Александра уже давно не было на троне, но все же сама эта коллизия заставляла задумываться.
   В 1831–1833 годах по проекту архитектора А. П. Брюллова был выстроен Михайловский театр, первоначально использовавшийся, как концертный зал, а затем ставший постоянным пристанищем французской труппы. В 1834–1838 годах в память о победе в русско-турецкой войне 1828–1829 годов по проекту архитектора В. П. Стасова и скульптора Б. И. Орловского были воздвигнуты монументальные, двенадцатиколонные Московские триумфальные ворота высотой в 24 метра и шириной в 36 метров. Тогда же было построено здание Дворянского собрания, а в 1839–1844 годах, на месте Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, в которой учился М. Ю. Лермонтов, был построен Мариинский дворец, первой хозяйкой которого была великая княгиня Мария Николаевна. Восемью годами позже завершилось строительство Нового Эрмитажа и гигантского здания Главного штаба на Дворцовой площади. При Николае была сооружена Тучкова набережная, построен гранитный спуск к Неве возле Академии Художеств, украшенный изваяниями двух сфинксов, настлана и ныне существующая торцовая мостовая на Невском проспекте, проложен Конногвардейский бульвар, построено множество мостов.
   Продолжением необычайной любви Николая к торжественности и помпезности, была почти патологическая страсть императора к различным аксессуарам воинской формы – каскам, киверам, фуражкам, выпушкам, аксельбантам, поясам, лентам, эполетам, значкам, султанам и многому иному. Его гардероб был заполнен десятками генеральских мундиров всех родов войск его собственной армии, а также и иностранных, ибо во многих из них он был шефом различных полков и по случаю прибытия коронованных особ из этих стран встречал своих гостей в мундире их армии.
   Так 3 августа 1839 года голландский полковник Гагерн утром видел Николая в русском мундире, ибо он принимал парад Кадетского корпуса, в полдень – в мундире австрийского генерала, так как он наносил визит приехавшему в Петербург австрийскому эрцгерцогу Карлу, а час спустя на Николае был прусский мундир, потому что 3 августа был день рождения короля прусского. Но бывали дни, когда Николай переодевался и по шести раз. Более всего шел ему лейб-казачий мундир, и Николай носил его чаще и с большим удовольствием, чем какой-либо иной.
   Представляя сейчас очередного героя моей книги, Николая I, я не стану придерживаться хронологического принципа, ибо психология раскрывается не последовательностью поступков, а примерами различных проявлений души и характера человека, независимо от того, когда произошло то или иное событие. Разумеется, у ребенка – одна психология, у старика – другая, но когда мы имеем дело со зрелым, сформировавшимся человеком, то очередностью происходившего можно пренебречь.
   Идеалом государственного деятеля для Николая – так, во всяком случае, он постоянно утверждал – был Петр Великий. Вольно или невольно, император повседневно поддерживал и в себе самом и в окружающих убеждение в этом и старался – сначала только подражая, а с годами уже и неосознанно, совершенно «войдя в образ», как говорят актеры, – во всем походить на Петра.
   Николай знал, разумеется, что Петр был прост в обращении с солдатами и мужиками, с «малыми сими», и в этом также шел по его стопам. Вот несколько примеров. Однажды вечером, когда Николай гулял по Невскому, к нему почтительнейше обратился фонарщик, зажигавший и гасивший на проспекте масляные фонари. Отставив в сторону лестницу и бутыль масла, фонарщик, низко поклонившись царю, спросил:
   – Хочу спросить у Вашего Величества, сколько лет должен служить фонарщик для выхода на пенсию?
   Николай, гордившийся знанием множества законов, инструкций и правил, сразу ответить не смог и пообещал узнать и известить о том просителя. Оказалось, что этот срок равнялся двадцати пяти годам, а фонарщик отслужил на четыре года дольше. Тогда Николай велел заплатить ему еще четыре годовых оклада, а до конца жизни платить двойную пенсию.
   В другой раз – глубокой зимой – рано утром Николай увидел чиновника, бежавшего по улице в одном сюртуке, без шинели. Царь остановил его и спросил, почему он ходит по городу в таком виде. Чиновник ответил, что у него – всего одна шинель, да и та так плоха, что он отдал ее теперь в починку. Николай велел записать адрес бедняка и вечером того же дня прислал к нему новую, добротную шинель. Однако прежде чем сделать это, Николай узнал, хорошо ли тот служит, чтобы не поощрить пьяницу или бездельника. К счастью для чиновника, ему дана была хорошая характеристика и царь не только одарил его шинелью, но и велел увеличить жалование.
   А как-то на одной из улиц Петербурга Николай увидел жалкие погребальные дроги, тащившиеся на кладбище. За дешевым гробом без единого венка не шло ни одного человека. Николай спросил у возницы, кого хоронят, и тот ответил, что везет он бедного, одинокого старика-пенсионера, отслужившего мелким чиновником полный срок. И тогда Николай стал позади дрог и пошел на кладбище. Увидев его, идущим за гробом, прохожие стали становиться с ним рядом и вскоре за гробом шла уже большая процессия.
   После похорон Николай велел поставить над могилой чиновника памятник с надписью: «От Императора за верную 25-летнюю службу».
   Однако все эти популистские, театральные «выходы на публику» были не более, чем минутными капризами пресыщенного властью деспота. В глубине же души Николаю неведома была жалость к простым людям, которых он едва ли и считал людьми. Иначе, как мог он подписывать приказы о завуалированной, но от того не менее мучительной, смертной казни под шпицрутенами или кнутом? Для него весьма характерен такой, например, факт, о котором он не мог не знать, ибо все, о чем будет сейчас рассказано, происходило, буквально, у него на глазах.
   Николай не был заядлым охотником, но среди приезжавших в Петербург принцев и коронованных особ было немало истовых любителей охоты. Для того, чтобы удовлетворить желание гостей, Николай приказал превратить огромный гатчинский зверинец – площадью в пять квадратных верст, в охотничий заповедник. Зверинец стоял на болоте, и в нем паслись целые стада оленей и ланей.
   После того как приказ был получен, в Гатчину прибыл гвардейский саперный батальон, которому были приданы тысячи солдат и крестьян-землекопов и начались работы, продолжавшиеся несколько лет. С ранней весны до сильных заморозков тысячи солдат и крестьян вручную копали канавы, насыпали искусственные острова, обивая их сваями и укрепляя фашинами. Люди стояли по колено в воде, а то и по пояс, отчего сотни из них ежегодно погибали. И все же задание было выполнено и, наконец, местность приняла очень красивый вид.
   Еще более утверждал он себя в роли отца-командира, справедливого и беспристрастного, готового исправить чужую ошибку, поддержать незаслуженно обиженного, когда доводилось ему оказываться среди солдат, унтер-офицеров и обер-офицеров. Однако Николай не гонялся за дешевой популярностью, всегда стремясь соблюдать букву закона, и никогда не подрывая при этом престиж старших начальников.
   Во время Венгерского похода (так официально именовалась интервенция русских войск в 1849 году для подавления венгерской революции) не раз отличалась саперная рота капитана Смирнова, побывавшая во многих сражениях и потерявшая в боях 188 человек. Однако поскольку Смирнов, был на ножах с начальством – прежде всего из-за того, что принципиально не употреблял ни рукоприкладства, ни шпицрутенов, то ни он сам, и ни один из его солдат и офицеров не были награждены ни одним орденом.
   В 1851 году во время Красносельских лагерных сборов Смирнов приказал насыпать перед своей палаткой невысокий холмик земли, а наверх поставил привезенную из Венгрии бронзовую статуэтку испанского гидальго – единственный трофей, имевшийся у него от этого похода. «Холмик и статуэтка, – объяснял капитан, – это памятник моим героям, оставшимся в Венгрии».
   Разумеется, об этом чудачестве доложили Николаю, и когда он производил смотр, то, обходя лагерь, увидел и холмик, и статуэтку, и выстроившуюся рядом роту во главе со старым, хмурым капитаном.
   Подойдя к роте и поздоровавшись, Николай спросил:
   – Что это такое?
   – Памятник венгерской кампании, ваше Императорское Величество! – ответил Смирнов.
   – Ты был в Венгрии?
   – Вместе со своей ротой, ваше Императорское величество!
   – А где же кавалеры твои? Я ни одного не вижу.
   – Мои кавалеры остались в Венгрии. Домой я привел людей, должно быть, никуда не годных.
   Николай все понял, и приказал:
   – Вызови бывших с тобою в походе!
   Капитан скомандовал, и сто с небольшим солдат шагнули вперед.
   Николай внимательно посмотрел на ветеранов, и сказал:
   – Ты получишь на роту десять Георгиевских крестов, остальным – медали и по пяти рублей на человека. А тебя поздравляю полковником и Георгиевским кавалером.
   Вслед за тем произошел весьма редкий случай, когда солдаты, сломав строй, окружили императора, выкрикивая слова благодарности, стараясь поцеловать ему руки25.
   Среди офицерства – особенно гвардейского, петербургского – каждый поступок царя, задевающий офицера, сразу же становился широко известным, и царю приходилось учитывать это. Несомненно, Николай не был лишен черт рыцарственности, и кодекс чести не был для него некоей абстракцией, что признавали многие, с кем приходилось ему сталкиваться. Однако выше этого кодекса ставил он все же чиновничий циркуляр и воинский устав и потому нередко оказывался в затруднительных положениях, ибо примирить каноны рыцарства с законами и установлениями империи было порой весьма непросто. Так, однажды из петербургской гарнизонной гауптвахты на имя Николая поступил донос, написанный содержавшимся там под арестом морским офицером. Моряк писал, что вместе с ним на гауптвахте сидел гвардейский офицер, которого на несколько часов отпустил домой новый начальник караула, оказавшийся приятелем гвардейца.
   Николай проверил правдивость доноса, и, убедившись, что все так и было, отдал и гвардейца и его приятеля под военный суд, который и разжаловал того и другого в рядовые. Доносчику же моряку царь велел выдать в награду треть месячного жалования, но с непременным условием «записать в его послужном формуляре, за что именно получил он эту награду».
   Еще одной чертой в характере Николая была забота о близких ему людях, – будь то друзья, или соратники. Так как российская административно-государственная система, основанная на Табели о рангах, строилась на том, что военные по необходимости переводились в гражданскую службу, а гражданские чиновники, когда была необходимость, переходили в армию, Николаю не приходилось делать большой разницы между своими военными и статскими сподвижниками; они были в равной мере близки ему, и он отличал их только в зависимости от служебного рвения, опытности в делах и личной преданности ему самому. Порой заботливость Николая о своих старых сподвижниках принимала аномальные формы, могущие появиться лишь при неограниченной самодержавной монархии, близкой к восточному деспотизму.
   Одним из близких Николаю царедворцев был Александр Александрович Кавелин. Он был всего тремя годами старше государя, воспитывался в Пажеском корпусе, служил в Измайловском полку, а в 1818 году стал флигель-адъютантом Николая – тогда еще великого князя. Николаю нравилась в Кавелине бесхитростность и солдатская прямота, строгость к самому себе и к подчиненным. В 1827 году он стал генерал-майором свиты, а когда на следующий год император отправился на турецкий фронт, Кавелин был назначен комендантом императорской Главной квартиры. Карьера Кавелина была блистательной и скорой. В 1846 году он был членом Государственного совета, сенатором и петербургским военным генерал-губернатором. И вдруг сошел с ума. Его освободили от всех должностей, но, чтобы подсластить пилюлю, сделали генерал-адъютантом и вывезли из Петербурга в Гатчину, где по приказу Николая отвели ему прямо во дворце апартаменты и именем императора повелели всем местным властям – дворцовым, военным, духовным – выполнять любую прихоть царского любимца.
   Однажды глубокой ночью Кавелин приказал поднять местного священника и немедленно привести в церковь, где ему захотелось совершить молебен. В другой раз, также ночью, он вышел из дворца в исподнем белье и пришел в казармы Кирасирского полка. По его приказу трубач протрубил тревогу, солдаты повскакали с мест, к офицерам, жившим в городе на квартирах, помчались вестовые, и когда все собрались на плацу, Кавелин велел подать себе лошадь и начал проводить учение. Закончив его, он отпустил солдат в казарму, а офицеров пригласил к себе во дворец на завтрак.
   Николаю доносили об этих и многих других чудачествах больного, но он выслушивал все молча, и ничего не менял, полагая выходки своего сподвижника совершенно безобидными.
   Прощая слабости верноподданным, готовым положить за него свою душу, он был непримирим по отношению к противникам. Более всего не терпел Николай «вольнодумцев», «щелкоперов», «ученых умников». В них он видел страшный призрак революции, которую боялся и ненавидел более всего. Наиболее выразительно и афористично выявилось это в следующем эпизоде, произошедшем в Гатчинском сиротском институте.
   Трое воспитанников выпускного класса поссорились с классным надзирателем и тот доложил о них, как о смутьянах, директору института Г. И. фон Дервизу. Директор же приказал всех их публично высечь розгами. За наказанных заступился почетный опекун института С. С. Ланской, но опасаясь, что слух о порке двадцатилетних дворян-выпускников дойдет до Николая окольными путями, решил доложить о случившемся сам.
   Николай жил в это время в Гатчине и тотчас же прибыл в институт. Там он приказал немедленно выстроить два старших класса, высказал свое крайнее неудовольствие и приказал всех троих сдать в солдаты. Заключая свое выступление перед учениками, Николай изрек:
   – Мне не нужно ученых голов, мне нужно верноподанных.
   Это высказывание Николая получило широкую огласку и стало своеобразным официальным кредо правительства в его политике народного образования.
   10 июня 1826 года был «высочайше утвержден» цензурный устав, сразу же прозванный «чугунным», он состоял из 230 параграфов и прямо указывал, что цензор обязан толковать сомнительные и двусмысленные места в худшую сторону, не в пользу автора. Цензор С. Н. Глинка говорил, что руководствуясь этим Уставом, автором которого был престарелый министр народного просвещения адмирал А. С. Шишков, «можно и Отче наш истолковать якобинским наречием». Причем, за провинности по должности цензора ждала гауптвахта, а автора – солдатская шинель. О чем и как можно было говорить преподавателям гимназий и университетов, когда каждый из них понимал, что цензурный устав распространяется и на их деятельность?
   И хотя ни в одном из его многочисленных параграфов прямо об этом не говорилось, преподаватели хорошо понимали, чего следует опасаться, хотя бы потому что цензурное ведомство входило в состав Министерства народного просвещения. Вторым важным мероприятием в области образования был указ от 19 августа 1827 года, категорически запрещавший детям крепостных учиться в любых заведениях, кроме церковно-приходских и уездных школ.
   Вместе с тем Николай понимал, что без инженеров, врачей, ученых Россия обречена на отсталость и пытался совместить несовместимое – развивать образование, не знакомя студентов и учащихся с передовыми достижениями научной мысли на Западе. Таким паллиативом, который воспринимался Николаем, как надежная панацея от всех бед, стала милая его сердцу теория «официальной народности», автором которой был один из его близких сотрудников С. С. Уваров, о ком будет рассказано дальше, когда речь зайдет о ближайшем окружении Николая.
   Еще одну характерную черточку во нраве царя подметил полковник Фридрих Гагерн, сопровождавший в Россию старшего сына Вильгельма Оранского и Анны Павловны, доводившегося российскому императору родным племянником, который пробыл в России всего две с половиной недели – с 31 июля по 16 августа 1839 года, в одно время с маркизом де Кюстином. И хотя его дневник гораздо менее значителен, все же и в нем есть нюансы и оценки Николая, каких нет у де Кюстина.
   Характеризуя Николая, Гагерн писал: «Очень тягостный и неприятный недостаток для его приближенных – это его обыкновение переходить от большой фамильярности к отталкивающей гордости и являться в один и тот же день для одного и того же лица совсем различным человеком: то другом, то императором. Желание выказать себя в малых и ничтожных вещах доходит у него до крайности. К величайшим его слабостям принадлежит утомительная страсть к военным экзерцициям и маневрированию, хотя он лично того убеждения, что не годится в полководцы»28.
   И это совершенно справедливо: присутствуя на учениях, в лагерях, в рекрутских депо, царь любил залихватски демонстрировать свое умение производить ружейные приемы, приводя в верноподданнический восторг все окружение.
   Другой чертой характера Николая была безотчетная любовь к поклонению и лести. Широко известным стал случай, о котором он сам любил рассказывать. Однажды вечером, гуляя по Невскому, царь встретил юнкера, которому в это время полагалось быть в казарме. Остановив его, Николай спросил:
   – Откуда идешь?
   – Из депа, Ваше Императорское Величество! – бодро гаркнул юнкер. (Речь шла о Картографическом депо, где юнкера учились чертить карты).
   – Дурак! «Депо» – не склоняется, – заметил Николай.
   – Перед Вашим Императорским Величеством все склоняется! – возразил ему юнкер, оказавшийся не таким уж дураком. Николай рассмеялся и дал юнкеру рубль.
   Император, несомненно, обладал и чувством юмора, в чем мы еще сумеем не раз убедиться, но против лести чаще всего он оказывался бессильным. Известен лишь один случай, когда он вознегодовал от совершенно уж ни с чем несообразного раболепства.
   Это случилось, когда он, желая выказать свое сердечное расположение к кадетам-инженерам, решил сделать для их училища, размещавшегося с 1819 года в бывшем Михайловском замке, с тех пор называвшимся Инженерным, общий для всех подарок – две большие картины для украшения каких-либо помещений. На обоих он написал мелом две буквы: «И. З.», что означало: «Инженерный замок». Когда картины привезли и решено было их повесить в самом большом зале замка, начальник училища распорядился покрыть буквы прозрачным лаком, чтобы увековечить автограф императора. В первый же визит Николая ему показали обе картины, и он, увидев содеянное, спросил: «Что, не было тряпки, чтоб стереть мел?» Даже ему, привыкшему к лести, и упивающемуся ею, эта выходка показалась чрезмерной, а верноподданничество и льстивость гротескными.
   Существует много рассказов об остроумии Николая.
   Так, однажды Николай получил прошение, которым, по-видимому, его хотел позабавить Бенкендорф, хорошо знавший, какую бумагу можно представлять царю, а какую лучше придержать у себя в канцелярии. Бумага, о которой пойдет речь, представляла собою прошение одного малограмотного бедного помещика, который отважился попросить Николая о зачислении сына в учебное заведение за казенный счет. Не будучи искушен в канцелярских премудростях и не имея денег, чтоб заплатить писарю, он сел сочинять прошение на Высочайшее имя сам.
   Подумав немного, помещик вспомнил, что царя именуют «Августейший», но так как за окном стоял сентябрь, то проситель написал в обращении: «Сентябрейший государь!» Николай, получив бумагу, учинил резолюцию: «Непременно принять сына, чтобы, выучившись, не был таким дураком, как отец его».
   А когда в 1832 году Николай отказался принять в качестве британского посла лорда Стрэтфорда, то для того, чтобы сохранить престиж, премьер-министр Англии Пальмерстон попросил хотя бы на один день пустить Стрэтфорда в Петербург и обещал, что он тут же уедет обратно. Николай же ответил, что он готов дать Стрэтфорду один из самых высоких российских орденов лишь только за то, чтобы ноги его здесь не было.
   Еще одной чертой характера Николая было лицемерие, скрывавшееся под личиной солдатской прямоты и простодушия. Так, например, когда ему представляли решения Сената о предании преступников смерти, он неизменно отвечал, что в России, слава Богу, смертной казни нет и предлагал дать осужденным 10–12 тысяч шпицрутенов, проведя их сквозь строй в тысячу солдат 10–12 раз, хотя прекрасно знал, что больше четырех тысяч ударов не выдерживает никто.
   Николай был жесток, деспотичен, упрям, но вместе с тем ему нельзя было отказать в неуклонном исполнении своего долга перед Россией, так, как он его понимал. В выполнении своей миссии он часто не щадил себя, проявляя волю, напористость, личную храбрость, презрение к опасностям. А в своем доме, у себя в семье, он был отменным семьянином, строгим, но вместе с тем и ласковым отцом, заботливым мужем, ловко и умело скрывавшим свои амурные похождения от Александры Федоровны, которая, тем не менее, обо многом знала, об еще большем догадывалась, но терпела измены мужа стоически, молча страдая и перенося все это в душе и сердце, что сильно подрывало ее физическое и нравственное здоровье.

Новелла сто двадцать четвертая
Маленькие шалости коронованного сатира

   Современник Николая, Француз Галле де Кюльтюр, писал: «Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, – о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья. „Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?“ – спросил я даму, любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. „Никогда, – ответила она с выражением крайнего изумления. – Как это возможно?“ „Но берегитесь, ваш ответ дает, мне право обратить вопрос к вам”. “Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом“».
   Николай начал свои любовные похождения еще до того, как влюбился в свою будущую жену. Он был очень крепок, от природы влюбчив, и в юности не по годам зрел. Одним из первых шагов на пути любострастия, вернее, одним из первых бастионов в крепости Амура, стал для Николая Смольнинский институт благородных девиц, по иронии судьбы созданный в монастыре. А «настоятельницей» этого монастыря была графиня Юлия Федоровна Адлерберг, которая облегчала своему сыну Владимиру Федоровичу – лучшему другу юности цесаревича Николая, бывшему на пять лет старше Николая, – и самому цесаревичу их победы над своими воспитанницами.
   Похождения двух закадычных друзей продолжались очень долго. Они и женились одновременно. Когда у Николая была свадьба с Александрой Федоровной, у Адлерберга почти тогда же состоялась свадьба с Марией Васильевной Нелидовой. В один день играть обе свадьбы было невозможно из-за того, что друзья не смогли бы побывать на торжествах друг у друга, а так каждый из них мог быть свидетелем на свадьбе у другого. Первое время после свадьбы и Николай Павлович и Владимир Федорович несколько умерили свою любовную прыть, но потом природа взяла верх и все вернулось на круги своя.
   Современник Николая, будущий известный литературный и общественно-политический деятель Николай Александрович Добролюбов, писал вскоре после смерти императора: «Всякому известно, что Николай пользовался репутациею неистового рушителя девических невинностей. Можно сказать положительно, что нет и не было при дворе ни одной фрейлины, которая была бы взята ко двору без покушений на ее любовь самого государя, или кого-нибудь из его августейшего семейства. Едва ли осталась хоть одна из них, которая бы сохранила свою чистоту до замужества. Обыкновенный порядок был такой: брали девушку знатной фамилии во фрейлины, употребляли ее для услуг благочестивейшего, самодержавного государя нашего, и затем императрица Александра (жена Николая) начинала сватать обесчещенную девушку за кого-нибудь из придворных женихов».
   По слухам, так была выдана замуж фрейлина баронесса Фредерикс. Ее мужем стал полковник Никитин. Мимолетной любовницей Николая называли и фрейлину Рамзай, – дочь финляндского генерал-губернатора.
   Незаурядную карьеру сделал и сенатор Михаил Петрович Бутурлин, сыграв роль сводника между императором и женой своего родного брата военного писателя Дмитрия Петровича Бутурлина – известной красавицей Елизаветой Михайловной, урожденной Комбурлей. (С этими дамами, а также и с некоторыми другими, мы еще встретимся на страницах этой книги.) Александра Федоровна, желая удержать мужа в доме, хоть как-то препятствуя его похождениям на стороне, приближала ко двору женщин, которые, нравясь Николаю, не вызывали дурных чувств и у нее самой.
   Голландский полковник Фридрих Гагерн, побывавший в Петербурге в 1839 году, писал:
   «Императрица любит окружать себя красивыми женщинами, составляющими украшение ее двора… Я ограничусь при этом только замужними, а о фрейлинах после. Красивейшие суть: госпожи Крюденер, Пашкова, урожденная Баранова, княгиня Юсупова, Бутурлина, Баратынская, принцесса Або-Мелик».
   Намекая на то, что именно эти дамы были предметом страсти императора, Гагерн упоминает затем и фрейлин императрицы – Нелидову, Пашкову и Фредерикс. Из названных Гагерном фрейлин особо должна быть отмечена Варвара Аркадьевна Нелидова – племянница фаворитки императора Павла Екатерины Ивановны Нелидовой, передавшей своей племяннице колдовские чары необычайной привлекательности.
   Николай любил ее до конца своих дней, и, если императрица и ревновала его к кому-нибудь, то это была именно она – молчаливая, во многом загадочная и непредсказуемая красавица, так и оставшаяся незамужней.

Новелла сто двадцать пятая
Главные члены императорской фамилии

   Об Александре Федоровне – великой княгине и затем императрице – мы уже кое-что знаем. Мы расстались с нею вскоре после событий декабря 1825 года, которые сильно потрясли ее. Между тем жизнь и молодость взяли свое, и после коронации в начале 1827 года двадцатидевятилетняя Александра Федоровна несколько отошла от треволнений, случившихся более года назад, много танцевала, не пропуская ни одного праздника и только новая беременность заставила ее несколько умерить свой пыл.
   9 сентября 1827 года у нее родился второй сын – Константин, названный в честь его дяди. Николай тут же сообщил об этом брату в Варшаву и просил быть его крестным отцом. Новый великий князь был тотчас же зачислен в польскую армию, чтобы доказать этой армии, как сказал Николай, что он родился настолько же польским, как и русским слугою. Константин был пятым ребенком, а через четыре года родится еще один сын – Николай, и в 1832 году – последний, седьмой ребенок, и тоже мальчик – Михаил. Со всеми ними, а также и с дочерьми царской четы – Марией, Ольгой и Александрой – мы еще встретимся.
   Видевший Александру Федоровну в 1839 году маркиз де Кюстин, оставил следующее описание своих впечатлений о ней, тогда сорокалетней женщине: «Императрица обладает изящной фигурой и, несмотря на ее чрезмерную худобу, исполнена неописуемой грации. Ее манера держать себя далеко не высокомерна, а скорее обнаруживает в гордой душе привычку к покорности. При торжественном выходе в церковь императрица была сильно взволнована и казалась мне почти умирающей. Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой. Ее глубоко впавшие голубые и кроткие глаза выдавали сильные страдания, переносимые с ангельским спокойствием; ее взгляд, полный нежного чувства, производил тем большее впечатление, что она менее всего об этом заботилась. Императрица преждевременно одряхлела, и, увидев ее, никто не может определить ее возраста. Она так слаба, что кажется лишенной жизненных сил. Жизнь ее гаснет с каждым днем; императрица не принадлежит больше земле: это лишь тень человека. Она никогда не могла оправиться от волнений, испытанных ею в день вступления на престол. Супружеский долг поглотил остаток ее жизни: она дала слишком многих идолов России, слишком много детей императору…
   Все видят состояние императрицы, но никто не говорит о нем. Государь ее любит; лихорадка ли у нее, лежит ли она, прикованная к постели болезнью, – он сам ухаживает за ней, проводит ночи у ее постели, приготовляет, как сиделка, ей питье. Но едва она слегка оправится, как он снова убивает ее волнениями, празднествами, путешествиями. И лишь когда вновь появляется опасность для жизни, он отказывается от своих намерений».
   Де Кюстин писал, что несмотря на слабость здоровья жены, Николай почти не делал разницы между собой и ею. «Трудовой день императрицы начинается с раннего утра смотрами и парадами. Затем начинаются приемы. Императрица уединяется на четверть часа, после чего отправляется на двухчасовую прогулку в экипаже. Даже перед поездкой верхом она принимает ванну. По возвращении – опять приемы. Затем она посещает несколько состоящих в ее ведении учреждений или кого-либо из своих приближенных. После этого сопровождает императора в один из лагерей, откуда спешит на бал. Так проходит день за днем, подтачивая ее силы».
   И вместе с тем Николай, несомненно, любил свою жену, прежде всего, как мать своих детей, а, кроме того, почитал в ней императрицу России.
   Зная за собой немало грешков и грехов, о чем речь пойдет впереди, Николай по отношению к Александре Федоровне неизменно демонстрировал не только подчеркнутую заботливость, но и намеренно не жалел никаких расходов, особенно, если речь шла о ее заграничных вояжах. Этим преследовал он и политическую цель, когда роскошь и богатство императрицы должны были ассоциироваться в Европе с могуществом и неограниченными возможностями его Империи. Даже после того, как Николай умер, традицию покойного императора продолжил ее сын – Александр II. Например, когда Александра Федоровна решила провести часть зимы 1857 года в Ницце, то для ее недолгого пребывания был куплен большой и роскошный дом на берегу моря, а для того, чтобы слава о богатстве и щедрости русских царей разнеслась по Европе, августейшая вдова устраивала роскошные бесплатные обеды для сотен, a иногда и нескольких тысяч человек. Причем, каждый, кто приходил на обед, – а им мог быть любой – имел право унести с собою и один столовый прибор, в который входил и серебряный стаканчик, с вырезанным на нем вензелем императрицы.
   Из-за того, что больной не нравилась местная вода, ей привозили невскую воду в особых бочонках, которые везли в ящиках, наполненных льдом.
   Жители Ниццы, полагая, что царская вода обладает какими-то особенными целебными качествами, всеми способами пытались купить у курьеров хотя бы рюмку ее, и в конце-концов преуспели в этом: ловкие курьеры стали прихватывать с собою один-другой лишний бочонок и продавать воду на вес золота.
   Далее, по ходу повествования, мы еще не раз встретимся с Александрой Федоровной, а пока ограничимся сказанным, чтобы иметь о ней первоначальное представление и знать в дальнейшем, с кем именно мы имеем дело.
   Из семи детей Николая и Александры Федоровны наибольшее внимание, несомненно, должно быть уделено их первенцу – Александру, – главным образом из-за того, что ему была уготована судьба одного из выдающихся российских государей, вошедшего в историю с именем «Царя-Освободителя».
   Мы оставили его, когда первенцу Николая было восемь лет и он только что перешел из рук бонн-англичанок в ласковые, но твердые руки капитана Мердера.
   Последний сюжет, связанный с цесаревичем Александром Николаевичем, был посвящен восстанию 14 декабря 1825 года и тому, что с ним происходило в этот день, а также и его более позднему отношению к декабристам. Теперь же вновь вернемся к его детским занятиям и воспитанию.
   Пока Мердер обучал восьмилетнего мальчика премудростям воинской службы, В. А. Жуковский готовил обширный план всестороннего воспитания и образования будущего императора. Для составления такого плана и для подготовки самого себя к роли Главного воспитателя, Жуковскому дано было несколько лет и значительные средства.
   Поэта приблизили ко двору еще в 1815 году. В декабре следующего года Александр I назначил ему пожизненную ежегодную пенсию в 4000 рублей серебром «принимая во внимание его труды и дарования», а с 1817 года Жуковский стал преподавать русский язык жене Николая Павловича великой княгине Александре Федоровне, с которой его связывала искренняя дружба и столь же искренняя симпатия. Будущая императрица по достоинству оценила доброту и талантливость Жуковского, а также блестящую образованность и нежную душу, прошедшую через множество страданий.
   Жуковский был незаконным сыном тульского помещика Ивана Афанасьевича Бунина и пленной турчанки Сальхи, отданной его отцу на воспитание одним из друзей майором К. Муфелем. Сальху крестили, назвав ее Елизаветой Демьяновной Турчаниновой и сделав нянькой при младших детях Бунина, а потом – домоправительницей. Когда будущий поэт родился, у его отца уже было одиннадцать законных детей, и мальчика-бастарда по желанию Бунина усыновил бедный дворянин-нахлебник, живший в его доме из милости – Андрей Григорьевич Жуковский. Это сделало мальчика дворянином и позволило шести лет от роду поступить на военную службу в Астраханский гусарский полк, откуда он в том же году в чине подпрапорщика вышел в отставку.
   Его усыновлению сопутствовали трагические обстоятельства – в семье Буниных за один год умерло шестеро детей и его признание членом семьи воспринималось, как плата судьбе и Богу добром за зло. Получив прекрасное образование, Жуковский становится лучшим в России поэтом-переводчиком Байрона, Гете, Шиллера, Ламотта-Фуке и других великих бардов Европы, стяжав почти одновременно и собственными стихами славу поэта – лирика и романтика. В 1806 году у поэта возникла первая, сильная и светлая любовь к собственной племяннице, мать которой категорически возражала против их брака из-за кровного родства. До самой ее смерти, последовавшей в 1823 году, Жуковский любил свою Машу и страдал из-за невозможности связать их судьбы.
   Незадолго до смерти своей любимой Жуковский совершил свое первое заграничное путешествие, сопровождая великую княгиню Александру Федоровну. Апофеозом этой поездки стал придворный праздник, который был устроен в Берлине 15 января 1821 года в честь приезда туда Александры Федоровны и ее мужа Николая Павловича. В этот вечер во дворце своего отца – прусского короля Фридриха-Вильгельма III – величественная и грациозная принцесса играла вместе с мужем в любительском спектакле, поставленном по мотивам романтической «восточной» поэмы английского поэта Томаса Мура «Лалла Рук». Александра Федоровна играла в ней главную роль – красавицы-невесты – дочери индийского раджи Лаллы Рук, а роль ее жениха – бухарского принца Алириса – играл Николай Павлович. Спектакль удался на славу и Жуковский тогда же написал стихотворение «Лалла Рук», которое очень понравилось всем и особенно героине спектакля и стихотворения:
И блистая и пленяя —
Словно ангел неземной —
Непорочность молодая
Появилась предо мной;
Светлый завес покрывала
Оттенял ее черты,
И застенчиво склоняла
Взор умильный с высоты.
Все – и робкая стыдливость
Под сиянием венца,
И младенческая живость,
И величие лица,
И в чертах глубокость чувства
С безмятежной тишиной —
Все в ней было без искусства
Неописанной красой!
Ах, не с нами обитает
Гений чистой красоты;
Лишь порой он навещает
Нас с небесной высоты.

   И только через пять лет появилась пушкинская строка, где «гением чистой красоты» была названа А. П. Керн. А сама Лалла Рук была введена в VIII главу «Евгения Онегина» в сцену бала, оставшись, правда, лишь в черновом варианте:
…В зале яркой и богатой
Когда в умолкший тесный круг,
Подобно лилии крылатой
Колеблясь входит Лалла Рук
И над поникшею толпою
Сияет царственной главою,
И тихо веет и скользит
Звезда – харита меж харит, —
И взор смешенных поколений
Стремится, ревностью горя,
То на нее, то на царя.

   Возвратившись в Петербург, Жуковский стал упорно готовиться к исправлению должности воспитателя маленького цесаревича. Он считал, что будущий император должен был получить такое образование, которое сделает из него «просвещенного монарха» и позволит знать и понимать все, что следует знать и понимать императору великой державы.
   Жуковский писал: «Его высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным. Просвещение должно познакомить его со всем тем, что в его время необходимо для общего блага и, в благе общем, для его собственного. Просвещение в истинном смысле есть многообъемлющее знание, соединенное с нравственностью».
   Что же изучал цесаревич? С самого раннего детства упорно и систематически – пять языков: русский, французский, немецкий, английский и польский. Последний для того, чтобы, став королем польским, говорить со своими подданными на их родном языке, не прибегая к помощи переводчиков или интернациональному языку аристократов – французскому. Основой курса Жуковский считал изучение истории, особенно истории России, видя именно в этой науке наставницу и воспитательницу монархов, которые, изучив историю, и постигнув ее законы, сумеют понять, что главным смыслом их деятельности должно стать служение «свободе и порядку, что является по сути своей одним и тем же». Василий Андреевич писал также: «Сокровищница просвещения царского есть история, наставляющая опытами прошедшего, или объясняющая настоящее и предсказывающая будущее. Она знакомит государя с нуждами его страны и его века». И Александр вскоре отдал предпочтение именно истории.
   Другой основой – уже не образовательной, а воспитательной – Жуковский считал собственный моральный пример. Он исходил из признания истинности категорического императива Канта: «Вечное небо надо мной и вечный нравственный закон внутри меня». И считал этот закон не просто декларацией, но непременным жизненным правилом. Жуковский помогал ссыльным декабристам Е. А. Баратынскому и Ф. Н. Глинке, принимал участие в судьбах А. В. Кольцова, М. Ю. Лермонтова, А. И. Герцена, выкупал из неволи Т. Г. Шевченко и крепостных родственников бывшего раба – вольноотпущенника академика А. В. Никитенко. Все это позволило другу Пушкина князю П. А. Вяземскому сказать следующее: «Официальный Жуковский не постыдит Жуковского-поэта. Душа его осталась чиста и в том и другом звании».
   Жуковский оказал сильнейшее благотворное воздействие на своего воспитанника, развивая и поощряя в Александре серьезное и ответственное отношение к его будущему призванию, трудолюбие, доброту и гуманизм. Эти качества Александр сохранил на всю жизнь, совершив впоследствии величайший гуманистический акт – ликвидацию в России тысячелетнего крепостного права. Исключительно важное значение придавал Жуковский воспитанию в цесаревиче, чувства патриотизма. В этом смысле очень показателен следующий эпизод, относящийся к более позднему времени, когда в 1835 году одним из воспитателей шестнадцатилетнего цесаревича стал М. М. Сперанский, преподававший политические и юридические науки. Сперанский с предельной откровенностью рассказывал наследнику об истинном состоянии государства, о его несовершенстве и необходимости решительных реформ. Былой республиканец, демократ и либерал вновь возродился в нем, и, казалось, что перед будущим Александром II воскрес Лагарп, преподающий Александру I и отстаивающий принципы свободы, равенства и братства. Но, кроме этого, Сперанский воспитывал в цесаревиче глубокий русский патриотизм. Последнее обстоятельство показалось многим царедворцам опасным и губительным и они затеяли интригу, чтобы дискредитировать Михаила Михайловича в глазах Николая. И тогда на помощь Сперанскому пришел Жуковский. Его мнение, как Главного воспитателя, было весьма значительным.
   Жуковский написал Сперанскому: «Воспитание великого князя идет хорошим порядком. Русский государь должен быть предпочтительно русским. Но это не значит, что он должен все русское почитать хорошим, потому единственно, что оно русское. Быть русским есть уважать народ русский, помнить, что его благо в особенности вверено государю Провидением, что русские составляют прямую силу русского монарха, что их кровью или любовью утвержден и хранится трон их царя, что без них и он ничто, что они одни могут ему помогать действовать с любовью к отечеству. Иностранец может быть полезен России и даже более русского, если он просвещенный; но он будет действовать для одной чести, для одной корысти, редко из любви к России. Русский, при честолюбии, будет иметь и любовь к России. И русский с талантом и просвещением всегда будет полезнее России, нежели иностранец с талантом и просвещением. Если русских просвещенных менее, нежели иностранцев, то не их вина: вина правительства. Оно само лишает их способов стать наряду с иностранцами, и потому не вправе обвинять их в том, что они уступают последним. Без уверенности народа, что государь его имеет к нему доверенность, уважение и предпочтение, не будет привязанности народа к государю… Государь Русский! Помни, что ты русский! Помни Куликовскую битву, помни Минина и Пожарского, помни 1812 год!»
   Кроме языков и истории Александру преподавали географию, статистику, этнографию, логику, философию, математику, физику, минералогию и геологию. Для развития его индивидуальных способностей с мальчиком занимались рисованием и музыкой, гимнастикой и фехтованием, конным спортом и плаванием, танцами и декламацией, а также столярным, токарным и слесарным ремеслами. Цесаревич оказался хорошим рисовальщиком и чертежником, с особым удовольствием чертил карты России и дарил их на праздники отцу.
   Важное место занимало в его нравственном воспитании православие. Его духовник Г. П. Павский начинал всякий день чтением Евангелия, для чего приходил еще в спальню цесаревича. И сам Николай, и Александра Федоровна, и все их дети не пропускали ни одной важной церковной службы, неукоснительно соблюдали посты, регулярно причащались и исповедывались.
   Этика поведения строго соотносилась с этикой православия, а одним из канонов ее было трудолюбие. Николай, постоянно деятельный – другое дело, всегда ли эта деятельность была полезной, – во всяком случае не терпел праздности и требовал того же от своих сотрудников и от своих ближних. Отец-император придавал воспитанию старшего сына огромное значение и постоянно следил за тем, как оно осуществляется. Это было тем более необходимо, что в детстве и ранней юности Александр был впечатлительным, чувствительным, непосредственным ребенком. Он был подвержен сильным и откровенным чувствам. Из его «Дневника», который мальчик вел с детства, мы узнаем, что он часто бурно радовался цветам, жаворонку в небе, прогулке в Летнем саду, а при известии о появлении на свет еще одного брата – Михаила – самого младшего, родившегося, когда Александру шел уже шестнадцатый год – цесаревич так разволновался, что не спал всю ночь.
   В детстве нрав его и характер были неровны и неустойчивы. Александр часто плакал, беспричинно злился, иногда даже кричал на слуг и дерзил учителям. Однако он тут же брал себя в руки и немедленно извинялся. Самым же большим его пороком, с которым и император Николай, и Жуковский, и все другие наставники и воспитатели непрестанно боролись, была нелюбовь к упорному систематическому труду. К чести их всех и самого цесаревича, должно признать, что и этот порок был искоренен, и уже к юности Александр с удовольствием учился, вырабатывая силу воли и твердость характера. По-своему влиял на это и Николай, при случае выказывая силу воли, упорство и жесткость.
   Академик К. И. Арсеньев преподавал наследнику статистику. Раз читал он о народах, из которых составлена Россия. Показался император Николай, проходивший через классную комнату. Услышав предмет чтения, он остановился и начал прислушиваться. Когда Арсеньев объяснял, что поляки, литовцы, прибалтийские немцы, финляндцы и другие племена по вере, языку, историческим преданиям, характеру и обычаям совершенно различествуют друг от друга и от русского народа, – государь стал приближаться. Но, – продолжал Арсеньев, – все эти народы под мудрым правлением наших государей так связаны между собою, что составляют одно целое.
   – А чем все это держится? – спросил государь сына своего, быстро подойдя к нему. Наследник дал заученный ответ: – Самодержавием и законами.
   – Законами, – сказал государь, – нет. Самодержавием. И вот чем, вот чем, вот чем, – и при каждом повторении этих слов махал сжатым кулаком.
   Однако Александр от природы не мог быть копией своего отца и даже во многом представлял его полную противоположность. Мальчик был необычайно мягок, сентиментален и добр. Главными его качествами были огромная любовь и привязанность к отцу и матери, доброжелательность к окружающим, стойкое чувство дружбы к товарищам по учебе. Их было несколько, но на всю жизнь сохранил он прочные связи с Петей Мердером, графом Иосифом Виельгорским – будущим знаменитым музыкантом, Александром Паткулем и Александром Адлербергом.
   Круг чтения наследника был и обширен и со вкусом подобран. Кроме нравоучительной церковной литературы его знакомили с европейской и русской классикой – Гомером, Дефо, Сервантесом, Крыловым, Пушкиным и другими. Его часто водили в театры, а когда привозили в другие города, то и тут устраивали экскурсии, добиваясь максимальной полезности от показа древностей, производств, раритетов.
   Целенаправленная многолетняя работа целого коллектива высокоодаренных талантливых педагогов принесла свои плоды – цесаревич полюбил учебу, отдав свои симпатии прежде всего истории. Несомненной удачей Жуковского, поддержанного и умным военным наставником К. К. Мердером, было и то, что военным наукам отвели подобающее им место. Еще в 1826 году, когда Александру было девять лет, он писал из Дрездена императрице: «Должен ли он (Александр) быть только военным, действовать в сжатом горизонте генерала? Когда же будут у нас законодатели? Страсть к военному ремеслу стеснит его душу: он привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве – казарму. Мы видели плоды этого: армии не составляют могущества государства. Если царь занят одним устройством войска, то оно годится только на то, чтобы произвести 14-е декабря».
   И все же мальчишество и родовые традиции взяли свое – Александр, как и отец его, как и дед его Павел – безумно полюбил смотры, разводы, учения, более всего увлекаясь парадной стороной военного дела. Затем армия стала его любимым детищем, а предметом самого пристального внимания оказались военные события, победы русского оружия, подвиги русских солдат, офицеров и генералов.
   Забегая чуть вперед, завершим этот очерк о воспитании и обучении цесаревича самым для него важным – нравственной и психологической подготовкой к его будущей роли Российского Императора.

   10 сентября 1831 года, когда Александру шел пятнадцатый год, Николай официально провозгласил его наследником престола. Однако случилось это не внезапно. Цесаревичу не было еще десяти лет, когда отец-император стал исподволь готовить его к предстоящему жребию.
   Накануне дня рождения – 16 апреля 1827 года – Николай подарил сыну портрет Петра Великого и пожелал ему во всем быть подобным первому российскому императору. После этого отец стал регулярно беседовать с Александром о его обязанностях, о его долге перед страной и народом, а 6 апреля 1832 года, перед Пасхой, сказал ему: «Ты уже больше не дитя. Ты должен готовиться заместить меня, ибо мы не знаем, что может случиться с нами. Старайся приобретать силу характера и твердость». И в тот же самый год, 24 июня, в канун дня рождения Николая, когда сын поздравил его «с наканунием», отец сказал цесаревичу: «Готовься быть моей подпорой в старости».
   11 марта 1833 года, после традиционной ежегодной панихиды по Павлу I, Николай и Александр пошли вдвоем пешком по Английской набережной. Тут начался у них разговор семейный, доверительный, и Николай рассказал, как бабушка его, а Александра прабабушка, заставила Петра III отказаться от престола, как убили его в Ропше, а потом и о том, как убили сына Петра III и Екатерины II – Павла, но не велел никому об этом говорить. А ведь Павел был родным отцом Николая и дедом Александра, и можно представить, какое воздействие произвело это на нервного, впечатлительного юношу, почувствовавшего, по-видимому, рядом с собою шум крыльев смерти и холодное ее дыхание. И откуда было знать ему, что цепочка эта, начавшаяся убийством его прадеда и деда, скует одним из звеньев своих и его отца, которому будет суждено стать самоубийцей, и самого Александра, когда бомбой разорвут его в клочья террористы-народовольцы?
   Год спустя, 17 апреля 1834 года, когда исполнилось Александру 16 лет, был он объявлен совершеннолетним и вступил в действительную службу, принеся присягу в качестве наследника престола.
   В этот же день он стал атаманом всех казачьих войск и генерал-адъютантом. Казалось бы, этот парадный набор должностей был скорее праздничным подарком, чем серьезным государственным актом. Ан, нет. Генерал-адъютантство давало навыки в дворцовой и военной службе, а должность атамана всех казачьих войск знакомила его буквально со всей Россией, ибо было тех войск двенадцать и стояли они от Кубани и Буга до Амура.
   В тот же день отец подарил ему коллекцию памятных российских медалей и две турецкие сабли, мать – большой надувной глобус, с указанием часовых поясов, брат – великий князь Константин, тогда еще семилетний мальчик, – предметы охотничьего снаряжения, а сестры – Мария, Ольга и Александра – собственные свои портреты, написанные Брюлловым.
   И тогда же, 17 апреля 1834 года, финский минералог Н. Норденшельд впервые увидел на Урале неизвестный ранее драгоценный камень и назвал его в честь цесаревича «Александрит». При солнечном свете он имел изумрудно-зеленый цвет, но вечером, при свете костра Норденшельд вдруг увидел, что камень стал кроваво-красным.
   Впоследствии, знавшие этот эпизод современники угадывали в нем глубокий провиденциалистский смысл: зеленая пора юности, расцветающая при свете дня, завершилась кровавым отблеском покушения перед закатом жизни.
   Важную роль при дворе играла вдовствующая императрица Мария Федоровна. Когда Николай вступил на трон, ей было 65 лет. Она была совершенно здорова, энергична и очень трудолюбива. Наиболее полную характеристику дал ей Бенкендорф. Это случилось после того, как императрица умерла, прожив в царствование Николая только два года.
   Бенкендорф писал о ней так: «Мария Федоровна прожила с лишком 50 лет в том дворце, где теперь испустила дух, и служила в нем живым уроком всех добродетелей; стараясь умягчать суровую строгость императора Павла; она даровала России двух монархов; была образцом жены и матери; жила единственно, чтобы благодетельствовать бедным, вдовам и сиротам. Важнейшие, как и самые мелкие подробности надзора за воспитанием принятых ею под свое попечение нескольких тысяч детей и за устройством множества больниц занимали ее ежедневно по нескольку часов, и всем этим заботам она посвящала себя со всем жарким увлечением… Уже в весьма преклонных летах, императрица никогда не отходила к покою, не окончив всех своих дел, не ответив на все, полученные ею в тот день письма, даже самые малозначащие. Она была рабою того, что называла своим долгом. Науки и художества всегда находили в ней покровительницу. Она любила чтение, не гнушалась рукоделием. В летнюю пору она занималась с особенным знанием дела ботаникою и садоводством. К числу отличительных ее способностей принадлежало умение так распределять свои занятия, что у нее доставало времени на все, чему способствовали необычайная деятельность и необычайное здоровье. Взыскательная к самой себе, она была требовательна и к своим подчиненным; всегда неутомимая, не жаловала, если они казались усталыми… Единственным недостатком этой необыкновенной женщины была излишняя ее взыскательность к своим детям и к лицам, от нее зависевшим». Можно представить, сколь велика была строгость и взыскательность покойной, если об этом решил высказаться, как о недостатке, такой педант и службист, как Бенкендорф!
   И, наконец, следует сказать и о великом князе Михаиле Павловиче, – почти сверстнике Николая, друге и вечном спутнике его детства и юности. Ранее уже рассказывалось о их совместном обучении и воспитании, о поездках по России и за границу, и о многом ином. После вступления Николая на трон, значение Михаила еще более возросло ибо цесаревич Александр был восьмилетним ребенком.
   8 ноября 1826 года Михаил Павлович в день своего тезоименитства был назначен командующим гвардейским корпусом. Он давно мечтал об этом, и, вступив в командование сразу же закусил удила, – стал разносить всех подряд, оскорблять офицеров и тиранить их мелочными придирками. Понадобилось вмешательство Бенкендорфа, графа Кочубея, генерала Васильчикова, независимо друг от друга, доложивших Николаю о положении дел, понадобилась, наконец, и строгая беседа с Михаилом самого царя, чтоб он чуть поостыл и стал помягче и поделикатнее. Следует заметить, что все это не пошло Михаилу на пользу и он сначала вроде бы переменился в лучшую сторону, но потом вновь взялся за прежнее.
   «Великий князь Михаил Павлович, – писал голландский полковник Гагерн, – внешне непривлекателен: в нем есть что-то мрачное и суровое, но в сущности его можно назвать „благодетельным нелюдимом“. О нем рассказывают случаи, где он проявил прекрасные черты великодушия. Он начальник гвардейского корпуса и всей артиллерии, но имеет мало влияния, и в действительности император сам командует гвардией. Михаил иногда бывает очень остроумен. В делах, как говорят, он также мало имеет влияния, да и здоровье его страдает».
   Импульсивный и порывистый, он мог сгоряча упечь на гауптвахту, понизить в звании, сослать из гвардии в дальний армейский гарнизон, но мог и облагодетельствовать, помочь деньгами, заступиться перед царем, если знал попавшего в опалу офицера с хорошей стороны. И из-за всего этого Михаил Павлович, несмотря на свои недостатки, все же пользовался в гвардии авторитетом. В 1824 году он женился на семнадцатилетней вюртембергской принцессе Каролине, принявшей в православии имя Елены Павловны.
   В 1826 году у Михаила и его жены было две маленьких дочери – Мария и Елизавета, которым суждено было умереть в самом цветущем возрасте: Мария умерла в 21 год, Елизавета – в 19. Впоследствии несчастья продолжали преследовать Елену Павловну и дальше. Она родила еще троих детей – двух девочек и мальчика, – но одна из дочерей, Анна, и сын Александр умерли во младенчестве, и только единственная дочь – Екатерина – прожила довольно долгую жизнь, став в 1851 году герцогиней Мекленбург-Стрелицкой. Но, несмотря на эти удары судьбы, Елена Павловна не опускала руки и находила в себе силы читать и музицировать, рисовать и рукодельничать, а ее литературный салон был одним из лучших в Петербурге, и ее справедливо считали одной из образованнейших женщин в Европе. Круг общения Елены Павловны выходил за границы «большого света». Ее поклонниками, были А. С. Пушкин, И. С. Тургенев, композитор и пианист А. Г. Рубинштейн.
   О великом князе Константине уже рассказано в предыдущей книге. После коронации Николая он вернулся в Варшаву к своим прежним делам. И хотя Николай стал императором, Константин, как старший в семье Романовых, продолжал занимать в ней особое место. Однако у него хватило ума безоговорочно признать себя подданным своего младшего брата, что он и делал, никогда не нарушая субординации и особенно выразительно и рельефно подчеркивая свое подчиненное положение к императору, когда им приходилось оказываться на людях.
   Такою была семья Романовых в 1826 году. Точнее, так обстояло дело со взрослыми ее членами. Что же касается детей Николая и Александры Федоровны, то кроме цесаревича у них росли три маленьких дочери – семилетняя Мария, четырехлетняя Ольга и годовалая Александра. О них мы узнаем позже, когда их жизнь и их поступки станут влиять на ход дел в стране.

Новелла сто двадцать шестая
Попытки очистить Авгиевы конюшни бюрократии

   Три последующих дня над городом полыхали фейерверки, а в центре сверкала иллюминация, но затем все погасло, и праздник коронации кончился. А Николай с головой окунулся в будничные дела.
   Он был трудолюбив и педантичен. Вставая в 5 часов утра, Николай уже до завтрака успевал управиться со множеством дел: выслушать доклады о происшествиях в столице, просмотреть фельдъегерскую почту, привезенную за ночь, на свежую голову решить дела, отложенные накануне. А затем, после развода дворцовых караулов, ехал он в один из полков, снимал пробу с солдатской каши, присутствовал на строевых занятиях, поражая всех четкостью и лихостью ружейных приемов, которые демонстрировал лучше любого старослужащего фельдфебеля, и возвращался во дворец к бумажным, государственным делам. И странно, чем глубже вникал он во все происходящее, то все более убеждался в правоте тех, кого велел он казнить, заточить в казематы и сослать в Сибирь – в правоте всех этих отечественных карбонариев, мартинистов и якобинцев, ибо чуть ли ни с каждого листа будто шептали они ему то же самое, о чем бесстрашно и прямо говорили и судьям, и ему самому, когда сам он спрашивал их почему и зачем дерзнули они на мятеж, и отчего посмели поднять преступную руку на его самодержавную власть? И когда говорили они, насколько бессильна его власть, не способная обуздать чиновничью орду, иссушившую тело народа, он считал все это злокозненными бреднями высокомерных нахалов.
   Но вот их уже нет, а бумаги, привозимые со всех концов России, изо дня в день подтверждают их правоту. И каждая из этих бумаг вопиет: «Спаси, государь, огради нас, сирых детей твоих, от произвола и разорения!»
   И когда Николай убедился в правоте этого, он поручил Сперанскому подумать над тем, как путем совершенствования законодательства поставить на пути мздоимцев непреодолимые препятствия и лишить их возможности красть и грабить.
   Дело было передано в лучшие руки империи. Ведь Сперанский прошел всю лестницу российской бюрократии, побывав в самых разных чиновных ипостасях и хорошо знал подлинную силу и размах чиновничьего произвола. Сперанский рассказывал своим коллегам по составлению «Свода законов» о том, как в бытность его в Сибири, лишь только доехал он до границы Иркутской губернии, как перед ним предстали двое старцев, стоявших на коленях, с прошениями, которые держали на своих совершенно седых головах. Это происходило в Нижнеудинске, перед входом в канцелярию уездного исправника Лоскутова, вконец замордовавшего всех жителей уезда террором и грабежом. Лоскутов знал, что, проезжая в Иркутск, новый генерал-губернатор остановится в Нижнеудинске, и, опасаясь подачи на него письменных жалоб, приказал отобрать у жителей все чернила, перья и бумагу, собрав все это в волостных управах. И все же в тайне от Лоскутова жалобы были написаны и вручены для передачи двум старикам, которые согласились на этот поступок, почти равный самоубийству, только потому что из-за своей старости со дня на день все равно ждали смерти.
   Сперанский велел жалобы немедленно прочитать вслух в присутствии сотен собравшихся вокруг него жителей Нижнеудинска. Выслушав жалобы, поддержанные дружными восклицаниями толпы, подтверждавшими их правоту, Сперанский тут же отрешил Лоскутова от должности и велел арестовать. И тут старики, все еще стоявшие на коленях рядом со Сперанским, с перекосившимися от ужаса лицами, схватили его за полы сюртука и тихими дрожащими голосами стали упрашивать не делать этого, приговаривая: «Батюшка, ведь это Лоскутов, что ты это делаешь? Ведь будет тебе от него за нас худо. Видать, не знаешь ты Лоскутова».
   В Нижнеудинске Сперанский вынужден был остановиться у местного священника, в большой, многодетной семье, так как хозяевами лучших домов были чиновники – казнокрады и вымогатели, а их всех он велел арестовать, и их близкие, конечно же, не пустили бы его на постой.
   В Иркутске произошло почти то же самое – самые заядлые воры были отданы под суд, а их второсортные коллеги изгнаны со службы. Чиновники-иркутяне, оставшиеся в городе, более всего жалели вторых, ибо их товарищам предстояло из благообильной Сибири перебираться в нищую Россию, которая воспринималась и теми и другими, как место ссылки. И хотя только что рассказанная история произошла еще в царствование Александра, в годы правления Николая дело ничуть не улучшилось, а даже значительно ухудшилось. Тогда популярным стало высказывание Александра I, так отозвавшегося о своих приближенных: «Они украли бы мои военные линейные суда, если бы знали, куда их спрятать, и они бы похитили у меня зубы во время моего сна, если бы они могли вытащить их у меня изо рта, не разбудив меня при этом».
   Воровство процветало не только в провинции, не только в интендантстве и казенных заведениях. Даже в самом дворцовом ведомстве оно не знало предела. Когда придворный берлинский живописец профессор Франц Крюгер, написал отличный портрет Николая, император велел подарить художнику золотые часы-брегет, усыпанные бриллиантами.
   Приказ был исполнен, но не полностью: часы оказались золотыми, а вот бриллиантов на них почему-то не было.
   Николай узнал о случившемся, и при встрече с Крюгером сказал:
   – Видите, господин Крюгер, как меня обкрадывают! Однако, если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы Сибири, а Россия превратилась бы в пустыню, как Сибирь.
   И так как именно государственная служба предоставляла каждому повытчику почти неограниченные возможности для наживы, то самые бесталанные, едва образованные ничтожества стремились во что бы то ни стало попасть хотя бы на самую нижнюю ступеньку Табели о рангах, значась коллежским регистратором, фискалом, архивариусом, судебным асессором. Любая ступенька давала личное дворянство, а более высокая – и потомственное и, что самое главное, – безбедную, легкую и сытую жизнь, а на старости лет и обязательную пенсию.
   И потому-то опубликованная в 1846 году «Колыбельная песня» Н. А. Некрасова приобрела огромную популярность:
Будешь ты чиновник с виду
И подлец душой…
Тих и кроток, как овечка,
И крепонек лбом,
До хорошего местечка
Доползешь ужом —
И охулки не положишь
На руку свою.
Спи, покуда красть не можешь,
Баюшки-баю.

   А слова «до хорошего местечка доползешь ужом» стали вскоре же крылатым выражением.
   Не менее чудовищным бедствием была судебная и канцелярская волокита, когда иногда жалобщикам и тяжущимся для разрешения дела не хватало не только десятилетий, но и всей жизни. К тому же, добиваясь решения тяжбы в свою пользу – чаще всего по денежным или имущественным спорам, – они тратили все свое состояние на пошлины, гонорары писцам и нотариусам и взятки чиновникам, так ничего в конце концов и не получая взамен. Вот лишь две истории о волоките.
   Двадцатипятилетний А. И. Герцен во время своей службы в канцелярии губернского правления в Вятке натолкнулся на «Дело о перечислении крестьянского мальчика Василия в женский пол». Речь в нем шла о том, что 45 лет назад пьяненький поп окрестил девочку Василием, вместо Василисы, записав ее под мужским именем в метрику. Когда подошла пора платить за «Василия» рекрутскую и подушную подати, которые платили только за сыновей, отец девочки подал прошение об освобождении от этих налогов. Однако его просьба было отвергнута на том основании, что он пропустил срок десятилетней давности. Отец пошел к губернатору, который велел произвести медицинское переосвидетельствование и одновременно начал переписку с консисторией, длившейся еще несколько лет.
   Чудовищная волокита, когда очевидные дела не решались годами, заставляла некоторых чиновников прибегать к нетрадиционным методам их изучения и заключений. Так, однажды к министру юстиции графу В. Н. Панину приехал председатель одной из губернских уголовных палат и с радостью доложил, что все, числившиеся за ним дела, закончены.
   – Как же вы это сделали? – спросил Панин.
   – Я отдал нерешенные дела нескольким опытнейшим чиновникам, содержащимся в нашем остроге за взяточничество, подлоги и вымогательство, и они мне живо написали все, что нужно.
   А теперь возвратимся в самый конец 1826 года, к тому времени, когда молодой император, только что возвратившийся с коронации, еще верил в свое всемогущество.
   6 декабря 1826 года Николай направил графу В. П. Кочубею рескрипт, назначив его Председателем особого комитета, которому следовало «обозреть настоящее положение всех частей управления, дабы из сих соображений вывести правила к лучшему их устройству и исправлению». В состав этого Секретного комитета, названного по дате его образования «Комитетом 6 декабря», вошли члены Государственного совета генералы графы Толстой и Васильчиков, барон Дибич, и три статских сановника – князь Голицын, Сперанский и Блудов. Этот рескрипт появился после того, как Сперанский за неделю перед тем представил Николаю записку о том, чем следует заниматься такому Комитету. По его записке Николай предложил – «Изложить мнения: 1. что предполагалось, 2. что есть, 3. что кончить оставалось бы, 4. в изложении мыслили, что нынче хорошо, чего оставить нельзя и чем заменить». Далее Николай написал, что дело Комитета он считает «из важнейших моих занятий и обязанностей». «Комитет 6 декабря» стал первым из десяти Секретных комитетов, которые вслед затем создавались для обсуждения проектов различных реформ. Главным вопросом обсуждения был крестьянский вопрос, но так как гласность рассмотрения проблемы совершенно исключалась, то это и привело к полной неудаче их деятельности.
   В то самое время, когда первый Секретный или Особый комитет начал собираться на свои заседания, Николай дал поручение тайному советнику А. Д. Боровкову – бывшему секретарю Особого комитета для следствия о тайных обществах, возглавлявшему делопроизводственную часть процесса от начала следствия до вынесения приговоров – обобщить сказанное декабристами во время следствия и суда. Секретари и писцы точно и полно записывали показания декабристов, открыто и смело рассказывавших о казнокрадстве, чиновничьем произволе, судебной волоките, взяточничестве, о язвах крепостничества, разъедавших жизни и судьбы всего населения России, но особенно тягостных для безгласных и бесправных крепостных рабов – «крещеной собственности», к которой относился каждый третий житель империи.
   Читая «Свод», сочиненный Боровковым, Николай все более убеждался в необходимости для России реформ, о которых говорили на следствии декабристы. Но подсудимых было более ста, далеко не все они мыслили, как реформаторы, не все обладали государственным умом, к тому же часто повторялись, говоря одно и то же, и потому Николай назвал Боровкову четверых, наиболее ему запомнившихся, и попросил обобщить их показания.
   «Свод в систематическом порядке» – так сам Боровков назвал те извлечения, которые сделал он из ответов Батенкова, Штейнгеля, Александра Бестужева и Переца. Он опустил повторы и «пустословие» и оставил главное – идеи, касающиеся исправления дел в России.
   Боровков начал с того, что противопоставил первые годы царствования Александра (до 1807 г.) его последующему царствованию, когда из-за войн с Наполеоном расстроились финансы, произошло обнищание народа и надежды людей остались без исполнения. Победа в Отечественной войне ничего не дала народу. Ратники, вернувшиеся из-за границы, из освободителей России и Европы снова превратились в крепостных рабов и деспотизм, хуже прежнего, стал царствовать во всей империи. Далее Боровков указал на то, что: 1) Воспитание юношества было пронизано свободомыслием, а окружающая их действительность во всем противоречила их идеалам. 2) Законы наши запутаны и противоречивы, отчего торжествуют крючкотворы и ябедники, а бедные и невинные страждут. 3) Судопроизводство настолько многоступенчато и сложно, что порой недостаточно жизни, чтоб дождаться окончания. «К сему должно присовокупить несправедливости, злоупотребления, волокиту и лихоимство, до крайности истощающих тяжущихся». 4) Система правления государством в губерниях, в Сенате, в министерствах, в Кабинете министров занималась лишь камуфляжем недостатков, прикрываясь «высочайшими повелениями», так что «верховное правительство разсыпалось, потеряло единство и представляло нестройную громаду». 5) Жалованье чиновникам вопиюще несоразмерно – меньшинство жирует, а масса – нищенствует – «чиновники целого уезда, вместе взятые, не получают жалованья и одного надзирателя питейного сбора». 6) Взимание податей остается в совершенном произволе местного начальства, не подвергаясь ни проверке, ни учету. 7) Тяжким бременем лежат на народе дорожные повинности, доводя множество хозяйств до разорения. 8) Недоимки, которые жестоко выбивали и выколачивали, почти целиком шли в Петербург, а все остальные города «пришли в упадок, оскудели и упали духом». 9) Казенная продажа вина и соли позволила государству взвинчивать на них цены, но одновременно грабить и откупщиков и подрядчиков, отчего разорились многие знатнейшие купцы. 10) Тарифная политика привела к упадку отечественную торговлю в угоду торговле Австрии. Пруссии и Польши. 11) Военный флот сгнил в гаванях, ибо не дождался оснащения и вооружения. 12) Военные поселения, водворенные насильственно, были приняты «с изумлением и ропотом», но ничего не решили. 13) Состояния – дворяне-помещики, личные дворяне, духовенство, купечество, мещане, казенные крестьяне, удельные крестьяне – все испытывают великие тяготы и ждут от нового государя решения своей участи.
   В заключение Боровков писал: «Надобно даровать ясные, положительные законы, водворить правосудие учреждениям кратчайшего судопроизводства, возвысить нравственные образования духовенства, подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях, воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами, направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию, улучшить положение земледельцев, уничтожить унизительную продажу людей, воскресить флот, поощрить частных людей к мореплаванию, к чему призывает Гаити и Америки, словом, исправить неисчислимые беспорядки и злоупотребления».
   Свой «Свод» А. Д. Боровков представил Николаю 6 февраля 1827 года. Николай велел снять со «Свода» еще две копии и одну отослал в Варшаву к Константину, а вторую дал князю В. П. Кочубею, председателю Государственного совета. Через некоторое время Кочубей, встретив Боровкова, сказал ему, что император часто просматривает представленный ему «Свод», да и он сам тоже нередко обращается к нему. А дальше Боровков стал все чаще встречать отдельные положения и мысли «Свода» в разных правительственных постановлениях47.
   Разумеется, царь был далек от того, чтобы во всем следовать своим противникам-декабристам, но общее направление их мысли почитал справедливым и по-своему старался претворить их соображения в жизнь.
   Но декабристы уповали на просвещенных, республикански настроенных слуг народа, а под рукой у Николая были алчные, бездушные, глупые и малограмотные сутяги и мздоимцы и именно они представляли собою единственную реальность, с которой следовало считаться, и с учетом которой нужно было составлять необходимые документы. В этом случае надлежало превратить государственный механизм в гигантскую, хорошо отлаженную, но достаточно примитивную машину, которая повиновалась бы движению только одной руки – демиурга-императора, по чьему мановению приходили бы в движение тысячи шестеренок, связанных в единой системе, и где каждый чиновник и представлял бы ее маленький винтик или колесико.
   Управлять такой машиной легче всего было инструкциями, и именно их-то и начал в неисчислимых количествах плодить центральный аппарат. Именно поэтому Николай придавал столь важное значение изданию «Полного собрания законов» и «Свода законов», ибо почитал их фундаментом административно-судебной системы, на котором, по его мысли, и должно было стоять великое здание империи.
   Николай сказал как-то: «Я не хочу умереть, не совершив двух дел: издания „Свода законов“ и уничтожения крепостного права». Он сумел до конца совершить лишь первое дело, не сумев справиться со вторым, и оставив его в наследство своему сыну.
   Разумеется, что и радость его, когда первое дело оказалось сделанным, была чрезмерно велика. Все чиновники, работавшие над составлением обоих «Сводов» были щедро награждены. А. В. Никитенко писал в своем «Дневнике»: «Звезды, чины, аренды и деньги посыпались, как град на этих людей. Чиновники в страшном волнении: „да как, да за что, да почему? и проч. и проч.“» Сперанский получил орден Андрея Первозванного и пожизненную пенсию в 10 тысяч рублей в год в течение 12 лет. 19 января 1833 года было собрано специальное заседание Государственного совета, где в торжественной обстановке было объявлено об обнародовании «Свода законов». Вслед за тем Николай снял с себя Андреевскую звезду, прикрепил ее к мундиру Сперанского и горячо обнял главного виновника торжества.
   Когда в 1859 году на Исаакиевской площади сооружали памятник Николаю I, скульптор П. К. Клодт и архитектор А. А. Монферран, в числе наиболее значительных событий прошедшего царствования, запечатлели эту сцену в одном из барельефов на постаменте памятника.
   Одновременно с кодификационными мероприятиями Николай стал проводить и изменения в верхних эшелонах власти. Одним из первых рухнул «великий колосс» – Аракчеев. Это произошло после того, как «Без лести преданный» Алексей Андреевич 9 апреля 1826 года обратился к Николаю с просьбой разрешить ему поездку за границу для излечения «болей в груди». Николай разрешил, и дал кроме того 50 тысяч рублей на дорогу и лечение, но Аракчеев все эти деньги передал вдовствующей императрице Марии Федоровне, высказав пожелание, чтобы на проценты с этого капитала воспитывались в военно-сиротском доме пять девиц сверх штата. Сам же продал в Кабинет его величества собственные драгоценности, оцененные в 38 890 рублей и с этими деньгами отбыл за границу.
   Ярый враг Аракчеева генерал-адъютант Закревский писал князю Волконскому: «О змее, по слухам знаю, что он при начале весны намерен ехать в Карлсбад, но верно не для того, чтобы отогреть свое ядовитое замерзшее тело, а чтобы скрыть себя от отечества, которое смотрит на него, как на чудовище»48. Считалось, что Аракчеев уехал в отпуск, но когда он в конце 1826 года вернулся в Россию, на его место уже был назначен Дибич, а корпус военных поселений был решительно переформирован, и некогда всемогущий фаворит вынужден был превратиться в «грузинского отшельника», поселившегося в своем любимом селе Грузино, превращенном им в мемориальный музей императора Александра, где хранились под стеклом его рескрипты и письма, а перед церковью стоял великолепный бронзовый памятник Благословенному с надписью на постаменте: «Государю-благодетелю – по кончине его». Кроме того Аракчеев внес в банк 50 тысяч рублей сроком на 93 года, чтобы по истечении этого времени употребить капитал, как премию для лучшего историка царствования Александра. «Теперь я все сделал, – писал Аракчеев одному из своих приближенных, – и могу явиться к императору Александру с рапортом».
   Через семь лет, 21 апреля 1834 года, он умер, так и не возвратившись ни к какой деятельности…
   Дальнейшие изменения в правящей элите империи не были принципиальными, они ограничивались заменой одних сановников другими, – более молодыми и энергичными, потому что доставшийся новому царю Сенат, Государственный совет и Комитет министров представляли собою ареопаг глубоких старцев. Не лучше обстояло дело среди генералитета и высших чинов флота. Известный острослов князь А. С. Меншиков, занимавший пост морского министра 20 лет, более прочих страдал от засилья немощных стариков пожизненно значившихся в Адмиралтействе. Однажды царь спросил Меншикова, отчего это у него за полгода умерло четыре адмирала? И министр ответил: «О, ваше величество, они уже давно умерли, а в это время их только хоронили». А когда Меншиков узнал, что очень старый и дряхлый пехотный генерал Пашков за пятидесятилетнюю службу награжден орденом Андрея Первозванного, что вызвало всеобщее изумление, ибо это был высший орден империи, Меншиков сказал:
   – Орден этот генерал Пашков получил за службу по морскому ведомству, ибо последние десять лет не сходил с судна.
   В этих шутках Меншикова была не просто доля истины, какой полагается быть в каждой шутке, а была истина в полном объеме. Николай знал это и уже в первые же годы своего царствования начал менять неспособных к службе сановников.
   Утром 10 августа 1827 года Николай неожиданно нагрянул в Сенат, но застал там только одного сенатора П. Г. Дивова. Они вдвоем обошли пустые залы департаментов, и Николай, прокричав: «Это кабак!», вышел вон крайне раздраженный.
   Последовал рескрипт на имя министра юстиции князя Лобанова-Ростовского о замеченных им неполадках, и велено было собираться в Сенат ко времени, но Николаю возразили, что в Сенате «мало найдется людей довольно сильных, чтобы перенесть регламентом учрежденный порядок присутствия». Получив такой ответ, Николай стал назначать на должности таких людей, для которых пятичасовой рабочий день – а именно такова была его продолжительность для чиновников – не оказался бы непосильным, и с середины 1827 года началось обновление прежде всего в составе министров, служивших в этих должностях еще при Александре I.
   29 апреля 1827 года, после кончины председателя Государственного совета престарелого князя Лопухина, на его место был назначен граф В. П. Кочубей, получивший вместе с тем и пост председателя Комитета министров.
   15 октября по причине старости и немощности подал в отставку министр юстиции князь Лобанов-Ростовский, занимавший свое кресло десять лет, и на смену ему пришел князь А. А. Долгоруков.
   19 апреля 1828 года ушел в отставку министр внутренних дел В. С. Ланской, уступив свой пост А. А. Закревскому; а еще через неделю в кресле министра народного просвещения вместо тоже старого и дряхлого А. С. Шишкова оказался К. А. Ливен. Вместе с тем в это же самое время еще более укрепили свои позиции старые александровские министры – граф К. В. Нессельроде, ставший 27 марта 1827 года вице-канцлером и генерал Е. Ф. Канкрип – министр финансов, получивший в 1829 году титул графа.
   Однако перемены в шеренге сенаторов и министров почти ничего не дали, кроме некоторого оживления канцелярского бумаготворчества.
   И все же «министерской чехарды» при Николае не происходило – министр занимал свой пост, чаще всего до тех пор, пока был здоров. И с Государственным советом и Комитетом министров дело обстояло так же50. После смерти в 1827 году председателя Государственного совета, который одновременно был и председателем Комитета министров, князя П. В. Лопухина, на его место был назначен князь В. П. Кочубей, в 1834– граф Н. Н. Новосильцев, в 1838 – И. В. Васильчиков, в 1847 – граф В. В. Левашов, в 1848 – князь А. И. Чернышов, сохранявший и пост Военного министра, и исполнявший все эти должности до конца царствования Николая.
   Виктор Павлович Кочубей умер 3 июня 1834 года 68-ми лет, оставив свои посты графу Николаю Николаевичу Новосильцеву, которого постигла та же участь в 1838 году, когда ему было 70 лет. Илларион Васильевич Васильчиков, вступивший в высшую в империи государственную должность, прослужил дольше своих предшественников. Через год он получил титул князя и оставался на своем посту до смерти, последовавшей в 1847 году, когда князю исполнилось 70 лет. Самое краткое время на поприще председателя Комитета министров и Госсовета пробыл генерал-адъютант, граф Василий Васильевич Левашов. Он был назначен вместо умершего Васильчикова 31 декабря 1847 года и скончался менее чем через девять месяцев – 23 сентября 1848-го, 65-ти лет. Последним из тех, кто занимал эту должность при Николае, был князь Александр Иванович Чернышов. И он перестал исполнять все эти обязанности только вследствие тяжелой болезни, которая оказалась недолгой – 8 июня 1857 года А. И. Чернышов умер в Италии, пережив своего августейшего сюзерена Николая I всего на два года.

Новелла сто двадцать седьмая
Какими были Гераклы Николая Павловича

   Но прежде, чем станем мы знакомиться с ними поочередно, следует обратить внимание на некий универсальный принцип замещения высших постов в государстве – родственные связи и отсюда же родственная протекция. Лишь очень немногие из них не принадлежали к родовой аристократии – Сперанский, Канкрин, Вронченко, а фамилии остальных мы уже встречали на страницах, посвященных XVII веку.
   Совершенно типичную ситуацию отметил барон М. А. Корф, говоря о 1839 годе, хотя она была справедлива и по отношению ко всем другим годам николаевского царствования.
   «В начале 1839 года, – писал Корф, – все председатели (Департаментов) в Государственном Совете были в родстве между собою. Князь Васильчиков, председатель общего собрания (то есть самого Госсовета), граф Левашов, председатель департамента законов, и исправлявший ту же должность в департаменте дел Царства Польского, были женаты на родных сестрах (Пашковых). В департаменте военном состоял председателем граф Толстой, их дядя, и, наконец, в департаменте гражданском занимал эту должность Кушников, также близкий их родственник. Это дало повод одному шутнику сказать, что „Совет Империи“ преобразился в „семейный совет“51. Отсюда – круговая порука при совершении должностных проступков и даже преступлений, взаимное амнистирование, полное благоприятствование в прохождении карьеры и назначение на самые выгодные и престижные должности.
   Итак, министры. Последним председателем Государственного совета и Комитета министров, о котором здесь шла речь, был А. И. Чернышов. Он же долгие годы перед тем был и Военным министром. С него и начнем, тем более, что Чернышов, кроме того, справедливо считался одним из самых близких друзей Николая. Он был сыном сенатора и генерал-поручика И. Л. Чернышова, а по матери доводился племянником любимцу Екатерины II А. Д. Ланскому. При такой родословной начинать службу было намного легче, чем какому-нибудь чембарскому однодворцу.
   Военным министром он стал 42-х лет, сменив 65-летнего больного генерала от инфантерии, графа А. И. Татищева. Чернышов, так же, как и почти все другие министры Николая, начал службу с наполеоновских войн, обратив на себя внимание Александра I тем, что при отступлении после Аустерлица быстро отыскал Кутузова, которого царь потерял из-за панического бегства с поля боя. Чернышов был при свидании Александра с Наполеоном в Тильзите, а потом несколько раз ездил в Париж с личными посланиями царя Наполеону.
   Останавливаясь в Париже и проезжая по странам, занятым французскими войсками, Чернышов и сам собирал сведения разведывательного характера и по мере сил создавал агентурную сеть. 13 февраля 1812 года Наполеон в последний раз беседовал с Чернышевым, причем разговор их продолжался более четырех часов. Наполеон не скрывал враждебного отношения к России, откровенно говорил о предстоящей войне, и, прощаясь, попросил Чернышова передать все это императору Александру. Отечественную войну он провел рядом с царем, выполняя сложные оперативные и дипломатиче-ские поручения, а при отступлении французов из Москвы стал, по его просьбе, командовать партизанским отрядом, снискав себе столь же громкую славу, как Сеславин и Кудашев, чуть уступая Денису Давыдову и Александру Фигнеру. Лишь придя в Германию, его отряд слился с регулярной армией, и, находясь почти постоянно в ее авангарде, закончил войну в Париже. Столь же блистательно действовал Чернышов и в 1815 году, после того, как Наполеон бежал с Эльбы. Окончив войну генерал-лейтенантом и генерал-адъютантом, получив множество русских и иностранных орденов, он стал одним из ближайших военно-дипломатических сотрудников Александра, сопровождая его на многие международные конгрессы. Он оказался в Таганроге, когда там умер Александр, а вскоре стал одним из самых строгих судей в процессе над декабристами. В день восшествия на престол Николай возвел Чернышова в графское достоинство. В августе 1827 года он стал Военным министром, 1 декабря – сенатором, в 1828-ом – членом Государственного совета.
   Умный, смелый, внешне весьма привлекательный, умевший располагать к себе людей, он был вместе с тем тщеславен, высокомерен и хвастлив, любил рассказывать о своих подвигах, хотя, по чести сказать, ему было что вспомнить и чем поразить воображение слушателей.
   По мере того, как А. И. Чернышов станет появляться на страницах этой главы, мы узнаем о нем и кое-что другое.
   Ближайшим другом Николая был Александр Христофорович Бенкендорф. Служить он начал 14 лет унтер-офицером в Семеновском полку, еще при Павле I, и в 20 лет за храбрость в Кавказской войне уже имел два боевых ордена. Еще один орден и чин полковника получил он в 1807 году за сражение при Прейсиш-Эйлау, а в 1812 году за победу под Велижем 27 июля, когда армия отступала, стал генерал-майором. За эту войну он получил еще шесть русских и иностранных орденов, золотую шпагу, усыпанную бриллиантами, и золотую саблю от короля Великобритании и прослыл одним из самых удачливых и храбрых командиров русской армии. В 1819 году он стал начальником штаба гвардейского корпуса и генерал-адъютантом. Именно он первым представил Александру доклад о тайных революционных обществах в армии, но царь оставил его доклад без последствий. Однако Николай, узнав об этом, 25 июля 1826 года назначил Бенкендорфа шефом жандармов, командующим Императорской Главной квартирой и начальником III Отделения своей канцелярии. Бенкендорф был беспредельно предан Николаю и в первые годы царствования Николая был ближайшим его сотрудником, всегда сопровождая императора в поездках по России и за границей.
   Из-за того, что Бенкендорф был шефом корпуса жандармов и ведал политическим сыском и контролировал цензуру, за ним укрепилась стойкая репутация ретрограда, мракобеса и доносчика. Преследования им писателей, журналистов, общественных деятелей вошли в русскую историю хрестоматийными сюжетами. И потому многие его боялись и ненавидели, как перед тем боялись и ненавидели Аракчеева. Но зная, что у жандармов почти повсюду есть свои глаза и уши, говорили о Бенкендорфе только с теми, кому абсолютно верили, да и то шепотом. И лишь весьма немногие позволяли себе почти открытую фронду к другу царя. Одним из таких людей был А. С. Меншиков.
   Зная стойкое расположение к себе императора, Меншиков никого не боялся. Он даже повесил у себя в кабинете распятие, а по обе стороны поместил портреты Аракчеева и Бенкендорфа.
   Когда заходили к нему друзья и спрашивали:
   – Что все это значит? – Он, смеясь, отвечал:
   – Христос, распятый между двумя разбойниками.
   Не боялся жандармов и А. П. Ермолов. Однажды, стоя с группой генералов, он сказал об одном из крупных военных чинов: «Да, господа, мундир-то на нем зеленый, да вот подкладка – голубая», обыгрывая то, что жандармы носили голубые мундиры. Как перекликалось с этим известное четверостишие Лермонтова:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые
И ты, им преданный народ.

   После того, как в 1844 году, на 62-м году жизни Бенкендорф умер, его место занял еще один друг Николая – Алексей Федорович Орлов, который, с тех пор как Бенкендорф заболел, стал вместо него сопровождать царя в поездках.
   А. Ф. Орлов был незаконным сыном одного из пяти братьев Орловых. Его отец, генерал-аншеф и граф Федор Григорьевич Орлов, женат не был, но оставил после себя пять воспитанников и двух воспитанниц – Владимира, Алексея, Михаила, Григория, Федора, Елизавету и Анну, – которым указом императрицы Екатерины II от 27 апреля 1796 г. предоставлены дворянские права, фамилия и герб Орловых.
   Из пяти «воспитанников» Ф. Г. Орлова самую блистательную карьеру сделал Алексей Федорович Орлов – сначала генерал-адъютант и командир лейб-гвардии Конного полка. Возведен 25 декабря 1825 года в графское Российской империи достоинство (за то, что первым привел свой полк на помощь Николаю), был потом генералом от кавалерии, членом Государственного совета, шефом Корпусa жандармов, Главным начальником III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и кавалером всех российских орденов.
   В 1856 году он был послом в Париже и 25 августа 1856 г. возведен в княжеское Российской империи достоинство52. Так кратко рассказывает об А. Ф. Орлове его двоюродный внучатый племянник граф А. Г. Бобринский в своей книге по генеалогии российских дворянских родов.
   И Алексей Федорович тоже начал с воинских подвигов, получив боевое крещение в битве при Аустерлице, а затем, пройдя и Отечественную войну, и Заграничные походы. Только при Бородине Орлов получил семь ран, но не оставил строя. Однако служить в боевых частях стало ему трудно, и уже в 1814 году, когда армия дошла до Рейна и вторглась во Францию он назначен был адъютантом к Константину Павловичу, а в 1815 году стал флигель-адъютантом Александра. Через два года был он удостоен чина генерал-майора, а вскоре – генерал-адьютанта и командира лейб-гвардии Конного полка.
   На самых верхних ступенях иерархической лестницы империи стоят министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде, установивший в русской истории до сих пор непревзойденный рекорд длительности пребывания на своем посту. 40 лет был он министром, во всем и всегда покоряясь воле и Александра, и Николая. Злой на язык атаман М. И. Платов, представляясь простаком, называл Нессельроде: «кисель вроде», не просто играя словами, но вкладывая в это определенный смысл. Карл Васильевич был сыном русского посла в Лиссабоне графа Нессельроде. Окончив гимназию в Берлине и Морской корпус в Петербурге, он 16-ти лет начал службу в российском Балтийском флоте, но через три года был переведен в гвардейскую кавалерию. Служа в гвардии, он был принят ко двору, где сблизился с цесаревичем Александром и к моменту его вступления на престол был камергером двора и полковником гвардии. С 1801 года Карл Васильевич начал служить в Министерстве иностранных дел. За годы царствования Александра он прошел путь от скромного сотрудника российских миссий в Берлине, Гааге, при дворах германских владетельных князей до второго человека – после графа П. А. Толстого – в русском посольстве в Париже.
   За эти годы Нессельроде завел обширнейшие знакомства и сумел войти в совершеннейшую доверенность к Александру, который поручал ему наисекретнейшие дела самого деликатного свойства с Талейраном, Коленкуром, Меттернихом, сношения с секретными агентами не только России, но и других стран. В результате всего этого с 1812 по 1816 год Карл Васильевич был управляющим Министерством иностранных дел, долгое время проводя в Императорской Главной квартире и присутствуя на многих международных конференциях и переговорах. Так вступил он и в новое царствование, оставаясь на своем посту министра иностранных дел.
   Однако следует заметить, что Нессельроде, будучи прекрасным исполнителем царских повелений никогда не чувствовал себя руководителем внешней политики России. Александр сам руководил ею, а Николай тоже сохранил эту прерогативу за собою. Вследствие этого Нессельроде постоянно испытывал чувство собственной неполноценности и, даже став в 1845 году канцлером, нередко дрожал перед императором.
   Академик Е. В. Тарле давал Карлу Васильевичу такую характеристику: «Основной его целью было сохранить свое место министра иностранных дел. И он сорок лет с лишком просидел на этом месте. Николай застал его, всходя на престол, и оставил его на этом месте, сходя в могилу.
   Угождать и лгать царю, угадывать, куда склоняется воля Николая, и стараться спешно забежать вперед в требуемом направлении, стилизовать свои доклады так, чтобы Николай вычитывал в них только приятное, – вот какова была движущая пружина всей долгой деятельности российского канцлера… Царь обыкновенно его ни о чем не спрашивал, и, входя и кабинет для доклада, Карл Васильевич никогда не знал в точности, с какими политическими убеждениями сам он отсюда сегодня выйдет».
   Министр иностранных дел четко сориентировал и русских послов, подобранных им по собственному его образу и подобию. «Послы, делавшие при нем карьеру и действовавшие в самых важных пунктах – Николай Дмитриевич Киселев в Париже, барон Бруннов – в Лондоне, Мейендорф в Вене, Будберг в Берлине, были люди умные и среднеспособные, – во всяком случае несравненно умнее и даровитее, чем Нессельроде, но сии следовали указаниям своего шефа-канцлера и своим карьеристским соображениям и писали иной раз вовсе не то, что видели их глаза и слышали их уши, а то, что, по их мнению, будет приятно прочесть властелину в Зимнем дворце, то есть нередко льстили и лгали ему почти также, как и сам Нессельроде. А когда и писали в Петербург правду, то Нессельроде старался подать ее царю так, чтобы она не вызвала его неудовольствия».
   Однако, пожалуй, наиболее одиозной фигурой царствования Николая был Петр Андреевич Клейнмихель. Начав свою военную карьеру в 1812 году адъютантом Аракчеева, он через семь лет стал начальником штаба военных поселений, а затем – в 1826 году – и генерал-адъютантом в свите Николая. Свою дальнейшую карьеру он сделал благодаря родству с фавориткой Николая фрейлиной Варварой Аркадьевной Нелидовой. Еще более возвысился Клейнмихель, взяв на себя более чем деликатную миссию воспитания внебрачных детей Николая.
   Это случилось после того, как П. А. Клейнмихель женился во второй раз на молодой, богатой, бездетной вдове Клеопатре Петровне Хорват, урожденной Ильинской. Ее родная сестра – Елизавета Петровна Ильинская, была замужем за Аркадием Аркадьевичем Нелидовым, у которого была сестра-смольнянка Варвара Аркадьевна. Когда В. А. Нелидова была выпущена из Смольного, она стала жить в служебной квартире Клейнмихелей, размещавшейся в доме Главного штаба на площади напротив Зимнего дворца. На красавицу Варвару Нелидову и обратил внимание Николай56. У П. А. Клейнмихеля от второго брака было пять сыновей и три дочери, хотя было известно, что первая жена разошлась с ним из-за того, что Петр Андреевич был бесплоден. Это подтверждает в своих мемуарах и военный инженер барон А. И. Дельвиг, двоюродный брат поэта А. А. Дельвига, служивший под началом Клейнмихеля. Рассказывали, что когда очередная любовница императора оказывалась в положении, то жена Клейнмихеля – графиня Клеопатра Петровна, урожденная Ильинская – имитировала беременность, увеличивая объем талии подкладными подушечками и поясами, и все более наращивая живот, пока не происходили роды у пассии Николая Павловича. Тогда и Клеопатра Павловна оповещала о том, что родила, и предъявляла обществу очередного сына или очередную дочь, давая им фамилию своего мужа, хотя у нее самой своих детей не было.
   Князь П. В. Долгоруков в части II «Российской родословной книги», изданной в 1855 году, упомянул только отца, мать и трех сестер П. А. Клейнмихеля, отказывая ему в более старинном благородном происхождении, а о нем самом упомянул только, что ныне он генерал от инфантерии, генерал-адъютант, главноуправляющий путями сообщения и всех российских орденов кавалер, возведенный в Графское Российской Империи достоинство 26 марта 1839 года. Ни о жене его, ни о детях Долгоруков не сказал ни слова. Это объясняется, как совершенно нетерпимым отношением генеалога к ненавистному ему Клейнмихелю, так и одиозным происхождением его «сыновей» и «дочерей», которых Долгоруков, как ученый, не мог признать потомками Клейнмихеля, хорошо зная, что все они совсем не его дети.
   Клейнмихель руководил и строительством двухпутной железной дороги Петербург – Москва, сооружением не в пример более сложным, чем предыдущая. К моменту окончания строительства в 1851 году дорога была крупнейшей в мире. Кроме пути длиною более, чем в 600 верст, было сооружено около 300 различных зданий и 184 моста, но какой ценой было сделано все это! Недаром Н. А. Некрасов, в знаменитом хрестоматийном стихотворении «Железная дорога», воскликнул: «А по бокам-то все косточки русские, сколько их, Ванечка, знаешь ли ты?» Это были тысячи безвестных русских мучеников, на костях которых и стояла дорога, зато папенька на вопрос Ванечки: «Кто строил эту дорогу?», ничтоже сумняшеся отвечал: «Граф Клейнмихель, душечка». Кроме того, дорога оказалась и необычайно дорогой – 64 миллиона рублей, что было в три раза больше, чем на Западе. И разница уплыла в карманы чиновников и самого шефа.
   В 1843–1850 годах Клейнмихель руководил и строительством первого постоянного моста через Большую Неву – Благовещенского59. Первый в истории Санкт-Петербурга огромный, в треть версты, каменный мост в семь пролетов, один из которых разводился, справедливо вызывал восхищение современников. Его проект сделал военный инженер Станислав Валерианович Кербедз, создатель множества выдающихся сооружений в Санкт-Петербурге и других местах России. Строительство моста началось с того, что в дно Невы стали вбивать тысячи свай. Работы велись по старинке, почти вручную, и Кербедз, чтобы облегчить, ускорить, удешевить работы, решил придумать машину для вбивания свай. Пока он производил расчеты и рисовал чертежи, дело, хотя и медленно, все же шло вперед. Перед тем, как сделать заказ на изготовление машины, Кербедз показал свои чертежи Клейнмихелю, прося у него помощи в изготовлении опытного образца.
   Кербедз недолго ждал ответа. Граф объявил ему письменно строгий выговор за то, что он не изобрел такую машину раньше, чем и ввел казну в огромные и напрасные расходы. Таким был уровень научно-технической мысли Главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями, к этому времени уже и члена Государственного Совета, графа и генерал-адъютанта П. А. Клейнмихеля.
   Интимные услуги, оказываемые четой Клейнмихелей, а также постоянная близость к царю из-за интенсивного строительства множества дворцовых и общественных зданий, ни одно из которых не строилось без утверждения царя, делали Клейнмихеля столь же близким, а поэтому и безнаказанным человеком, как А. Х. Бенкендорф, В. Ф. Адлерберг или А. Ф. Орлов.
   Однажды на почтовой станции не оказалось свободных лошадей, и взбешенный задержкой Клейнмихель насмерть забил станционного смотрителя. Об этом доложили Николаю и тот ограничился тем, что приказал Клейнмихелю позаботиться о судьбе вдовы и сирот убитого им кормильца.
   И еще раз Николай выказал неудовольствие своим другом. Случилось, что курьер из ведомства путей сообщения вез чемодан с тремястами тысячами рублей и каким-то образом потерял его, не доезжая Луги. Начался розыск, но деньги не находились, и тогда Клейнмихель, скрепя сердце, доложил о случившемся Николаю. Прошло время и к Клейнмихелю явился крестьянин с чемоданом денег, объяснив, что чемодан он нашел уже давно, но не хотел сдавать его в полицию, чтобы не лишиться вознаграждения за находку и потому сам начал разыскивать хозяина денег и потому-то и потерял столько времени, так как поиск оказался нелегким.
   Клейнмихель дал честному крестьянину десять рублей, а когда тот стал робко просить прибавки, сказал, что он ему прибавит, да только розог, за то, что не сразу заявил о находке. С тем мужик и ушел.
   И об этом Клейнмихель доложил Николаю и тот был поражен скряжничеством Петра Андреевича и велел выдать мужику три тысячи рублей, но не из доставленных ему казенных денег, а из его собственных, ибо Клейнмихелю было из чего платить.
   (А мужику же деньги впрок не пошли, он, получив их, не знал, как ими распорядиться, и вскоре спился.)60
   Когда один из послов спросил как-то Николая:
   – Сколько же стоит Николаевская железная дорога? То царь ответил ему так:
   – Об этом знают только двое: Бог да Клейнмихель.
   Вместе с тем, Клейнмихелю нельзя отказать в расторопности, необычайном напоре, бесстрашии браться за любое новое дело – будь то строительство первой в России железной дороги, первого ли стационарного каменного моста через Большую Неву, возведение ли дворца, строительство ли телеграфной линии Петербург-Варшава. Однако все это сопровождалось самым разнузданным деспотизмом и ни с чем несравнимым казнокрадством.
   Среди эпохальных свершений, к коим причастным был П. А. Клейнмихель, значится и Царскосельская железная дорога – первая в России однопутная пассажирская железная линия протяженностью в 25 верст, связывающая Петербург с Павловском. Эту, как ее называли в России, «железку», или «чугунку» – рельсы первых дорог делались из чугуна, – по которой стал бегать, по российскому же выражению, «сухопутный пароход», «пароходный дилижанец» или, наконец, «паровая телега», построили по проекту и под наблюдением профессора Венского политехнического института Франца-Антона фон Герстнора в 1836–1838 годах, но лавры пожал, конечно же, Клейнмихель.
   Из-за того, что первая очередь дороги была сооружена между Петербургом и Царским Селом, вся она потом стала называться Царскосельской. Ее открытие произошло 30 октября 1837 года. Николай был одним из пассажиров первого поезда, состоявшего из восьми вагонов. Расстояние в 21 версту поезд пробежал за 33 минуты со средней скоростью 40 верст в час.
   Среди наград, данных Клейнмихелю царем, в связи с открытием движения по Царскосельской дороге, была и трость с бриллиантами в рукояти. Придворные поздравляли Клейнмихеля с новой царской милостью, и только злоязыкий князь А. С. Меншиков сказал главному путейцу России: «На месте государя я не пожалел бы для вас и ста палок».
   Другим видным деятелем николаевского царствования был Павел Дмитриевич Киселев, начавший свой жизненный путь так же, как и многие из его сверстников. 18-и лет стал он корнетом-кавалергардом. Честолюбивый, красивый, смелый и остроумный, он был принят в лучших домах Петербурга, где приобрел хорошие манеры и светский лоск. Это позволило ему завязать знакомство с обер-гофмейстером графом П. А. Толстым, графом А. А. Закревским, князем А. С. Меншиковым, А. Ф. Орловым.
   В 1812 году он проявил недюжинную храбрость, отличился в битве при Бородине, после чего сам Милорадович взял его к себе адъютантом. После Бородина Павел Дмитриевич дошел до Парижа, приняв участие в 25 крупных сражениях, получив четыре ордена и золотую шпагу с надписью «За храбрость». В 1814 году он стал флигель-адъютантом Александра I и сопровождал его на международные конгрессы и в поездках за границу. Во время одной из таких поездок, 23 октября 1815 года, он присутствовал на помолвке цесаревича Николая с принцессой Шарлоттой, которая, став вскоре великой княгиней, а затем и императрицей Александрой Федоровной, навсегда сохранила к нему свое расположение. Быстрая карьера вскружила голову молодому офицеру, и он твердо уверовал в истинность всего, что он говорит, и в правильность всего, что он делает.
   Выполнение ряда сложных и деликатных поручений Александра I принесло 29-летнему Киселеву чин генерал-майора, а в 1823 году он стал и генерал-адъютантом. Последние шесть лет правления Александра Киселев был начальником штаба 2-й армии Витгенштейна, где он особенно благоволил к полковнику П. И. Пестелю, не зная, конечно же, о том, какую тайную деятельность ведет этот образцовый службист и командир одного из лучших полков 2-й армии. В отношении к солдатам Киселев был гуманен, категорически запрещал мордобой и следил за тем, чтобы солдат не обкрадывали.
   Когда открылся заговор декабристов, Киселев попал под сильное подозрение и едва не оказался под судом, но, развив в Тульчине бурную деятельность по розыску заговорщиков, сумел убедить царя в своей преданности престолу. Его дальнейший путь мы проследим в этой книге, по мере того, как он будет проявлять себя в событиях нового царствования. Киселев был постоянным членом всех Комитетов по крестьянским делам, что позволило Николаю называть его «начальником штаба по крестьянской части». В 1835 году Секретный комитет – а надо сказать, что все эти Комитеты были секретными – выработал под руководством Киселева план постепенного освобождения крестьян, но он не был принят Николаем.
   В 1837 году Киселев стал главой нового Министерства государственных имуществ и в этом качестве провел реформу управления государственными крестьянами, но и она почти ничего крестьянам не дала.
   О том, как эта реформа воспринималась многими россиянами, высказался все тот же А. С. Меншиков. Когда Николай спросил Александра Сергеевича, кого бы следовало послать на Кавказ, чтобы разорить последние непокорные аулы сторонников Шамиля, князь ответил:
   – Конечно, Павла Дмитриевича, – он миллионы государственных крестьян разорил. Чего ему стоит разорить несколько аулов?
   Однако дело обстояло не так просто: Киселев еще в 1816 году, будучи 28-летним флигель-адъютантом Александра I, представил царю записку о постепенном освобождении крестьян от крепостной зависимости, после чего за ним укрепилась репутация либерала и знатока крестьянского вопроса. Знал об этом и Николай, в начале своего царствования сочувствовавший идее крайне осторожного и медленного освобождения крестьян. Было решено начать это дело с упорядочения положения государственных крестьян, живших на казенных землях, плативших ренту и подчинявшихся не помещикам, а государственным чиновникам. Государственные крестьяне к 1837 году составляли около 40 % всего земледельческого населения России, и было их более 8 миллионов (без учета детей и женщин). В 1837 году было создано министерство государственных имуществ во главе с Киселевым, которое должно было улучшить состояние государственных крестьян, упорядочить сбор налогов, создать сеть школ и больниц, распространить агротехнические знания и на этой основе, при опоре госаппарата на сельскую общину, поднять продуктивность сельского хозяйства. Но основанная на глобальном воровстве государственная система России свела на нет благие порывы П. Д. Киселева и его коллег. Государственные крестьяне ответили целой серией, так называемых, холерных и картофельных бунтов. О холерных бунтах мы вскоре расскажем, а о «картофельных» вкратце упомянем, ибо они представляют собою основательно забытую страницу российской истории. Они оказались для правительства изрядной неожиданностью. Ведь в России картофель не был диковинкой – его начали культивировать еще при Екатерине II, которая в 1765 году рекомендовала «сажать земляные яблоки, кои в Англии называются „потетес“, а в иных местах – земляными грушами, тартуфелями и картуфелями». Однако Екатерина лишь рекомендовала картофель к культивации, а Николай – предписал, что и вызвало серию «картофельных бунтов» в Поволжье, Приуралье и на Севере, в которых участвовало полмиллиона крестьян – больше, чем в восстаниях Разина и Пугачева.
   Бунты продолжались десять лет – с 1834 по 1844 год – были жестоко подавлены войсками, причем число убитых и сосланных в Сибирь исчислялось многими тысячами. И все же Николай победил – картошка стала вторым хлебом России.
   Что же касается улучшения жизни крестьян, то здесь ни Николай, ни его министр Киселев, ничего добиться не смогли, ибо в истории России правительство всегда преуспевало в насилии и погромах, столь же неизменно терпя неудачи в любых попытках что-либо улучшить. И будь Киселев семи пядей во лбу он ничего не смог бы сделать, ибо объективный ход событий был не на его стороне.

   И все же одна из реформ в царствование Николая была доведена до конца, и даже увенчалась успехом. Она – эта реформа – связана с почти единственным хорошо образованным и честным министром – Егором Францевичем Канкриным, литератором и экономистом, окончившим два университета и получившим политико-юридическое и инженерно-техническое образование. Даже необычность фамилии – «Канкрин» – была следствием его учености, ибо его предки носили фамилию Кребс, что по-немецки означает «Рак», а Егор Францевич латинизировал это слово, став Канкриным, так как по-латыни рак – «Канкринус», и, таким образом, поступил, как до него делали средневековые ученые-гуманисты. Отличался он от всех прочих министров и своей честностью, аскетической простотой в быту, любовью к чтению и учено-литературному обществу. Он приехал в Россию двадцатидвухлетним и только в 1811 году, когда ему было 46 лет сделал первый удачный шаг в карьере, попав на глаза Барклаю де Толли и генералу Пфулю. В 1812 году он стал генерал-интендантом 1-й армии, а в 1813 – и всех российских войск. Он блестяще провел расчеты с союзниками, выплатив им за военные поставки, всего 60 миллионов рублей вместо требуемых ими 360 миллионов, доказав несостоятельность их расчетов.
   В 1818 году он представил Александру I записку об освобождении крестьян, за что на три года практически был отстранен от службы. Но в 1821 году Александр, нуждаясь в Канкрине, ввел его в Государственный совет, а еще через два года назначил министром финансов. Канкрин повел дело безукоризненно честно, наводя строжайшую экономию и решительно борясь с мошенниками и казнокрадами, чем нажил себе несусветное количество врагов. Его спасало то, что Николай абсолютно доверял ему и оказывал Канкрину неизменную поддержку. Однако напор его недоброжелателей был так силен, что в борьбе с ними Егор Францевич в 1842 году перенес инсульт, а еще через три года – второй. Но к этому времени Канкрин успел довести до конца главное дело своей жизни – введение в России денежной системы на основе серебряного монометаллизма.
   Когда Канкрин стал министром финансов, ему досталось хозяйство, расшатанное непрерывными войнами, обусловленное отсталой экономической системой. Последствия Отечественной войны еще долго сказывались на состоянии России. Так, в 1814 году курс, совершенно обесценившихся ассигнаций, равнялся 20 копейкам серебра за рубль ассигнациями. Поэтому Канкрин в 1839–1843 годах провел денежную реформу, в основу которой был положен серебряный рубль адекватный 3 рублям 50 копейкам ассигнациями.
   С 1843 года ассигнации стали постепенно изыматься из обращения, заменяясь на кредитные билеты. Это оздоровило русские финансы и авторитет рубля укрепился и на международной арене. Однако проведение реформы было делом крайне трудным и Канкрин, борясь с многочисленными ее противниками, тяжело заболел. Не оставалось ничего иного, как отправить его в отставку, что и было сделано, а через год с небольшим, 9 сентября 1845 года он умер. Его правилом было: «Не ломать, а улучшать», и он, исповедуя этот принцип, не отступал от пяти правил: 1) бережливость и экономия; 2) осторожность в пользовании государственным кредитом; 3) крайняя осторожность в установлении новых налогов; 4) поднятие отечественной промышленности; 5) упрочение денежной системы. Неизменно следуя этой программе, Канкрин в очень сложных обстоятельствах николаевского царствования развил и укрепил русскую финансовую систему, сделав российский рубль одной из престижных денежных единиц в Европе.
   Современники отмечали, что Канкрин был единственным из российских министров, чья деятельность имела научную подкладку. Однако, высшим принципом для него было создание теории и практики, знание науки и понимание жизни.
   Полной противоположностью Канкрину был его преемник на посту министра финансов Федор Павлович Вронченко, сын священника, попавший по окончании Московского университета в армию, где состоял «для отправления письменных дел и употребляем для редакции военных реляций». Потом скитался по разным канцеляриям, пока не попал в Министерство финансов, где после долголетнего сидения, проявив усердие и мелочный педантизм, наконец, стал товарищем министра. 1 мая 1844 года стал он, из-за болезни Канкрина, управляющим министерства, а после его отставки, и министром. Вронченко был ограничен, понимал только текущие задачи и обеспечивал в первую очередь запросы двора, армии и тех министерств, главы которых чаще прочих бывали на докладах у императора. Сам он боялся Николая до полуобморока, иногда при докладах теряя голос. Дефицит бюджета за его годы руководства министерством с 1845 по 1852 годы составил 260 миллионов рублей, а государственный долг вырос на 100 миллионов. У банкиров Англии, Франции и Голландии к 1845 году было получено 268 миллионов рублей долгосрочных займов, которые уносили от 16 до 25 % годового бюджета только на погашение кредитных процентов. А из-за активной агрессивной внешней политики России к 1848 году финансово-экономическое положение страны резко ухудшилось. Подушная подать – главный источник государственных доходов – полностью была собрана лишь в пятой части губерний, в остальных губерниях поступления в казну не превышали 40 %. Самым устойчивым и надежным подспорьем оставались винные откупы, дававшие четверть всех государственных сборов. В 1852 году на армию уходило 36 % всех государственных средств – более 100 миллионов рублей, на содержание двора – 8 %, или 22 миллиона, а на просвещение – 1 %.
   Таково было объективное состояние финансов в годы правления Вронченко. Однако немалую роль играло здесь и субъективное начало – Федор Павлович был ограниченным и неспособным человеком, лишенным государственного кругозора. Несмотря на это из-за раболепства и совершеннейшей покорности, он был удостоен графского титула, и царь иногда даже обедал с Вронченко в самом тесном кругу, состоявшем из трех-четырех человек, сохраняя к нему сердечное расположение.
   Важным чиновником был в правительстве и министр народного просвещения. После непродолжительного управления этим министерством адмиралом А. С. Шишковым и князем и А. К. Ливеном – сыном знаменитой Шарлотты Карловны Ливен, – на этом посту оказался Авраам Сергеевич Норов, очередной весьма недалекий, плохо образованный генерал, потерявший в одной из войн ногу. В товарищи к себе (товарищем министра назывался до октября 1917 года его заместитель) он попросил столь же недалекого и тоже плохо образованного князя П. А. Ширинского-Шихматова. Зоил Меншиков тут же оценил создавшуюся ситуацию так: «У нас и всегда-то народное просвещение тащилось, как кляча, но все же эта кляча была на четырех ногах, а теперь стала трехногой да еще с дурным норовом».
   Когда Меншиков столь уничижительно отзывался о традиционном неблагополучии в российском народном просвещении, он имел в виду и предшественников Норова, одним из которых был знаменитый Сергей Семенович Уваров, ставший в 1833 году министром, а до того, бывший товарищем министра. Пребывая в 1832 году в этом качестве, Уваров в конце зимы производил ревизию Московского университета и, окончив ее, написал докладную записку на имя августейшего цензора и просветителя России императора Николая, что для того, чтобы оградить студентов и учащихся от влияния бунтарских, революционных идей, нужно «постепенно завладевши умами юношества, привести оное почти нечувствительно к той точке, где слияться должны к разрешению одной из труднейших задач времени, – образование, правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплой верой в истинно русские охранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества».
   Став вскоре министром Народного просвещения, С. С. Уваров, извещая попечителей учебных округов о своем вступлении в должность, сделал эту формулу – «Православие, Самодержавие, Народность» – краеугольным камнем образования и воспитания всего юношества России, заявив: «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы Народное образование совершалось в объединенном духе Православия, Самодержавия и Народности».
   Недаром В. Г. Белинский называл Уварова «министром погашения и помрачения просвещения в России», а А. В. Никитенко приводил в своем дневнике, такие слова Уварова: «Мое дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно. Вот моя теория; я надеюсь, что это исполню. Я имею на то добрую волю и политические средства».
   Подобрав себе столь же достойных помощников, Уваров на протяжении 16 лет насаждал «истинно русские охранительные начала», более всего заботясь о том, чтобы каждый его шаг по ниве народного просвещения напоминал бы обожаемому монарху согласный, мерный железный шаг его батальонов.
   Приведем еще один пример. После того, как появилась первая, и тогда единственная публикация на смерть Пушкина, принадлежавшая перу А. А. Краевского, публикация сделавшая его знаменитым, начинающаяся словами: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!» – Краевский тут же был вызван к председателю Цензурного комитета князю М. А. Дундукову-Корсакову.
   «– Я должен вам передать, что министр [С. С. Уваров] крайне, крайне недоволен вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что за выражение „Солнце поэзии!“ Помилуйте, за что такая честь? „Пушкин скончался в середине своего великого поприща!“ Какое это такое поприще? Сергей Семенович именно заметил: разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки, как выразился Сергей Семенович, еще не значит проходить великое поприще!». И это говорил человек, который вместе с Пушкиным, Жуковским, Крыловым, Вяземским в молодости входил в одно с ними литературное общество «Арзамас», не только «балуясь» стишками, но ратоборствуя за право на литературные новации, высмеивая архаику и консерватизм. Теперь же бывший поэт Уваров, ставший государевым министром и отлично зная нрав и вкусы своего сюзерена, делал и говорил то, что тому угодно.

Новелла сто двадцать восьмая
Внутри России и за ее пределами

   Как только в России возникло краткое междуцарствие, персы сочли его за признак ослабления своего грозного противника и начали совершать набеги на приграничные области Закавказья.
   В Тегеран для выяснения обстоятельств и переговоров отправилась делегация во главе со светлейшим князем Александром Сергеевичем Меншиковым.
   Едва делегация появилась в Иране, всех ее членов во главе с послом персы арестовали, а вслед затем их войска вторглись в Закавказье. Их авангард подошел к Тбилиси, разорил пригороды, но вынужден был отойти. Однако, вопреки традиции, старый опытный генерал А. П. Ермолов, или «сардар Ермулла», как звали его горцы, на сей раз действовал не столь энергично, как прежде, но все же 13 сентября 1826 года армия Аббас-Мирзы была разбита под Елизаветполем и отброшена за Аракс. Это сражение выиграл И. Ф. Паскевич-отец – командир Николая I, в дивизии которого будущий император начал уже не «потешную», а настоящую, серьезную военную службу. За это любимец Николая был награжден шпагой, украшенной алмазами с надписью «За поражение персиян под Елисаветполем». Это была первая победа, одержанная в новое царствование и потому она была особенно приятна Николаю.
   12 марта 1827 года Паскевич официально занял место Ермолова, обвиненного петербургскими стратегами в медлительности и нерешительности. А еще перед этим, сразу после победы русских под Елизаветполем, 25 сентября 1826 года, другая враждебная России держава – Оттоманская Порта – подписала в Анкермане проект конвенции, предъявленный Россией. Эта конвенция подтверждала положения Бухарестского трактата 1812 года и признавала переход к России Сухума и других приморских городов, а также, предложенную российским уполномоченным, графом М. С. Воронцовым, границу по Дунаю. Русские суда получали право беспрепятственного прохода через Босфор и Дарданеллы. Это позволило Паскевичу действовать еще более энергично и весной 1827 года русские войска двинулись в Армению и Нахичевань. 3 октября был освобожден Ереван, а еще через десять дней пал Тавриз.
   Иранское правительство запросило мира, и Николай согласился, но переговоры оказались очень долгими и сложными. Именно в этих переговорах в полной мере проявился блестящий дипломатический талант А. С. Грибоедова, прикомандированного еще весной 1822 года в штат Главноуправляющего Грузией «по дипломатической части».
   Зимой в начале 1828 года Паскевич начал подготовку к походу на столицу Персии – Тегеран. Напуганный этим, шах 10 февраля подписал в Тур-кманчае мирный договор. По этому договору к Российской империи присоединялись области: Ереванская, Нахичеванская и Ленкоранская. В связи с этим Паскевич получил графский титул и стал именоваться «графом Паскевичем-Эриванским», а, кроме того, получил в награду миллион рублей.
   Еще не закончилась война с Персией, как тут же вспыхнула новая война – с Турцией, в которой Николаю пришлось принять непосредственное личное участие. 9 июня 1827 года, в полночь, он неожиданно для всех прибыл в Кронштадт, на флагманский корабль командующего эскадрой адмирала Сенявина «Азов». Его сопровождал начальник Главного морского штаба князь А. С. Меншиков. К пяти часам утра весь флот был под парусами. За Красной Горкой Николай произвел флоту маневр, затем отслужил молебен, простился с командующим и, пересев на свою яхту, вернулся в Петербург. А флот пошел в Портсмут, где 24 июня был подписан Лондонский договор о совместной борьбе России, Англии и Франции с Турцией. Поводом для заключения договора послужило намерение турок истребить христианское греческое население Мореи для устрашения всех христианских народов Османской империи. Договор был подписан в канун дня рождения Николая и он увидел в этом некий провиденциалистский смысл.
   8 октября 1827 года союзный флот, находившийся у берегов полуострова Пелопоннес, состоявший из 27 кораблей при 1676 орудиях, полностью уничтожил турецкий флот из 65 кораблей при 2200 орудиях. Султан Махмуд II настолько разъярился, узнав о гибели своего флота, что хотел казнить всех союзных послов, но был вовремя остановлен своим визирем. Ситуация на первых порах вроде бы разрешилась свободным отъездом всех трех послов из Константинополя, но затем 8 декабря султан обнародовал воззвание, в котором объявлял из всех союзных стран одну лишь Россию непримиримым и явным врагом Турции и призывал всех мусульман к священной войне с неверными – русскими. Российские подданные были изгнаны из Турции, проливы перекрыты для русских судов и турецкие дипломаты отправились в Персию, призывая шаха снова вступить в войну с Россией.
   14 апреля 1828 года в Петербурге были обнародованы манифест о войне с Турцией, приказ войскам и указ о новом рекрутском наборе.
   Для военных действий против Турции была двинута 2-я армия фельдмаршала, графа Витгенштейна, сосредоточенная на юге России. В задачу армии входило занятие Дунайских княжеств и взятие крепостей на южном берегу Дуная. Под началом у Витгенштейна было три пехотных и один кавалерийский корпус общей численностью 114 тысяч человек при 384 орудиях. За две недели до обнародования манифеста, 1 апреля из Петербурга начал по частям выступать гвардейский корпус, во главе которого стал Михаил Павлович.
   25 апреля из Петербурга к армии выехал Николай, оставив секретное распоряжение в случае его смерти считать наследником престола Михаила, и передав власть в столице и в стране на время его отсутствия Временной верховной комиссии в составе В. П. Кочубея, П. А. Толстого и А. Н. Голицына.
   Следом за Николаем уехали в Одессу Александра Федоровна со старшей дочерью, девятилетней Марией. Николай же должен был остановиться в Измаиле, где решено было развернуть Главную квартиру. Императора сопровождали вице-канцлер Нессельроде, герои войны 1812 года генералы Жомини и Евгений Вюртембергский, чины свиты и некоторые дипломаты. В коляске императора ехал А. Х. Бенкендорф, с этих пор и на долгие годы вперед его неизменный спутник в многочисленных поездках по России и за границей.
   Говоря о Николае, следует заметить, что он ездил и в одноконной легкой тележке, и одвуконь, случалось, и на тройке, но когда предстояла ему дальняя дорога – в Варшаву, Москву, Севастополь, или какой иной, далекий от Петербурга город, то в сани или в коляску впрягали ему непременно четверку царских, курьерских лошадей.
   Для того, чтобы езда была наивозможно скорой, на каждой почтовой станции стояли готовые лошади, называемые «курьерскими». Их было не менее трех упряжек, то есть двенадцать. Ни один гражданин империи, кроме самого Николая и скакавшего впереди него фельдъегеря, не имел права ни под каким видом брать этих лошадей. Николай никогда не ездил в карете или вообще в каком-либо ином крытом экипаже. Летом у него была крепкая рессорная тележка, а зимой – широкие сани – пошевни, крытые коврами. Перед ним с интервалом в час мчался курьер, предупреждая станционных смотрителей о скором прибытии государя. За время, оставшееся до его приезда, нужно было вывести на дорогу свежих лошадей в полной сбруе и готового к дороге ямщика и, когда царский выезд примчится, не более чем за минуту отстегнуть старых лошадей и запрячь новых. Зимними ночами в нескольких саженях перед императорским выездом скакал еще один курьер. В его санях лежали десятки факелов, которыми он освещал дорогу.
   Ямщики обязаны были гнать лошадей во всю их прыть, не замедляя бега и при подъездах к станциям. Лошади осаживались на всем скаку перед стоявшей на дороге четверкой, отчего одна или две, а случалось и все четыре, падали замертво, будто пораженные молнией. «Во время одного из проездов государя от Варшавы до Петербурга, – писал современник Николая А. В. Эвальд, – были убиты таким образом 144 лошади». Конечно же, дворцовое конюшенное ведомство преувеличивало цифру павших лошадей, показывая огромные неустойки, которые оно якобы платило потерпевшим.
   На сей раз нетерпение увидеть войну подстегивало царя необычайно. Николай ехал днем и ночью и 7 мая настиг свою армию у Браилова, который был уже блокирован 2-й армией. С его приездом начались энергичные работы по подготовке к штурму крепости. Через неделю он уехал в Одессу, но пробыв там с императрицей всего два дня, поспешил в Измаил, в Главную квартиру. Отсюда, после смотра войск и непременного парада, царь поехал к селению Сатунова, где предстояла переправа через Дунай. Сюда же прибыл и Витгенштейн, получивший царским приказом подтверждение, что именно ему принадлежит власть Главнокомандующего, присвоенная Учреждением о Большой действующей армии. Здесь повторилась ситуация 1812 года, когда император Александр и цесаревич Константин были при Барклае, а теперь при Витгенштейне был император Николай, а вскоре должен был прибыть и великий князь Михаил.
   Турки сразу же заметили скопление русских войск у Сатунова и немедленно стали стягивать войска к местам предполагаемой высадки. Николай сам руководил подготовкой к переправе и провел ее так удачно, что во время всей операции по форсированию широкой и многоводной реки погибло и было ранено всего 112 человек. Турки были сбиты с позиций и бежали в крепости Базарджик и Исакчу. Первому из генералов, переправившемуся на тот берег, генерал-адъютанту П. Д. Киселеву, Николай тут же присвоил звание генерал-лейтенанта. 28 мая Николай, не дожидаясь, пока наведут через Дунай понтонный мост, сел в лодку и с двенадцатью казаками-запорожцами, которые были его добровольными гребцами, переправился на южный берег. Осмотрев русские позиции, он тут же вернулся обратно.
   30 мая капитулировала крепость Исакча и русские войска двинулись в наступление по Добрудже к легендарному Траянову валу. Следует заметить, что решающую роль в успешном осуществлении удачной переправы через Дунай сыграли казаки-запорожцы, некогда бежавшие в Турцию, но накануне переправы пришедшие в русский лагерь. За это Николай присвоил их атаману – кошевому атаману Задунайской Сечи Осипу Михайловичу Гладкому – чин полковника, наградил орденом Георгия 4 класса, а впоследствии назначил атаманом Азовского казачьего войска.
   От Исакчи русские войска двинулись к Бабадагу, у стен которого 2 июня Николая ожидала еще одна казацкая делегация – некрасовцев, предки которых бежали с Дона после булавинского восстания более ста лет назад. Однако в отличие от запорожцев они только изъявили свою покорность царю, но вернуться в Россию отказались.
   Меж тем турецкие крепости сдавались одна за другой. Только в июне пали Мачин, Браилов, Гирсов, Тульча и Кюстенджи; но то, что Николай приказал отпускать сдавшихся турок на свободу, принесло его армии ощутимый вред – не все, отпущенные на свободу, уходили домой, очень многие прошли к крепости Силистрия и существенно усилили ее гарнизон. На другом театре военных действий – Черноморском побережье Кавказа – тоже был одержан успех – 12 июня князь Меншиков взял Анапу, после чего его войска соединились с армией Витгенштейна.
   На этом успехи русской армии временно прекратились, ибо Николай, окрыленный удачами в начале кампании, решил, что сможет одновременно действовать сразу против трех мощных крепостей – Силистрии, Шумлы и Варны. 8 июля 30-тысячная русская армия подошла к Шумле и начала ее осаду, не зная, что в очень сильной крепости засел 40-тысячный неприятельский гарнизон. Николай, находившийся в осадном корпусе под Шумлой, сам наметил укрепления, диспозицию осадных работ и сам сделал первый удар киркой при закладке первого осадного редута. Однако дальше военное счастье изменило русским, и Николай, через две недели увидев, что осада ни к чему не приведет, 21 июля оставил лагерь под Шумлой, отправился под Варну, также осажденную русскими. По дороге к Варне на конвой Николая попытались напасть турки, но конвой был силен – полк конных егерей и конная батарея, всего 1300 человек, – и неприятель отступил, очистив дорогу.
   Первую ночь Николай провел в солдатской палатке, слыша близкие ружейные выстрелы. На другой день было тезоименитство матери императора, и он невольно вспомнил пышные празднества в этот день в Петергофе, и контраст между той жизнью и этой – в степи, среди солдат, за скудной трапезой, – поверг в уныние и его, и небольшую свиту, и как писал потом бывший с ним Бенкендорф, «крайне поразил и государя, и всех нас, и навеял на наше общество невыразимую грусть».
   На следующее утро отряд двинулся вперед. Дорога вскоре пошла через густой лес. Николай хотел ехать впереди всех, но его уговорили занять место за авангардом, перед отрядом прикрытия. Свита ехала вокруг него, как вдруг из леса грянул выстрел, и один из егерей упал раненым. Стрелявшего же найти не удалось. Наконец 24 июля к вечеру отряд достиг Варны, осажденной с моря и суши флотом и войсками А. С. Меншикова. Обсудив с ним план осады, Николай переночевал и утром поспешил на флагманский корабль адмирала Грейга «Париж», стоявший вместе с двадцатью другими судами на рейде Варны. Затем на фрегате «Флора» Николай отбыл в Одессу, где ожидали его жена и дочь.
   Подводя итоги произошедшему в начале кампании, Николай писал Константину: «Все, что касается этой кампании, представляется мне неясным, и я решительно не могу высказать, что-либо определенное относительно моего будущего…»
   27 июля Николай высадился возле хутора Рено, под Одессой, где жили Александра Федоровна, Мария и министр двора князь Волконский со свитой и слугами. Услышав салют, произведенный с борта «Флоры», Волконский схватил подзорную трубу, увидел фрегат и на его палубе – Николая. Приезд его был неожиданным и тем более для его близких радостным. Однако уже на следующий день Николай осмотрел резервные батальоны, городские заведения и погрузился в государственные бумаги, привезенные из Петербурга.
   13 августа он вместе с императрицей отправился на корвете в Николаев, но уже 17-го вернулся в Одессу. Там застало его известие о крайне неблагоприятном ходе дела под Шумлой. Из-за этого Николай решил бросить подошедшую к Дунаю гвардию против Варны и одновременно приказал провести еще один рекрутский набор, вдвое превышающий предыдущий. Вслед за тем Николай возвратился к Варне и обосновался на линейном корабле «Париж», наведываясь и в осадный лагерь. Наконец, после долгих осадных работ, подкопов и взрывов мин, 28 сентября Варна капитулировала. 1 октября Николай торжественно въехал в город. «Нас обдало, – писал Бенкендорф, – таким невыносимым смрадом от бесчисленного множества падали всякого рода и человеческих тел, так дурно похороненных, что у иных торчали ноги, а другие были едва прикрыты несколькими лопатками земли… Везде встречались полуразрушенные мечети, дома, пронизанные ядрами или обрушившиеся от разрыва бомб, целые кварталы, обращенные в груды развалин, без всякого почти следа бывших тут прежде зданий».
   Отправив гвардию на зимние квартиры в Тульчин и отдав распоряжения об исправлении укреплений и расквартировании всех войск, Николай со всем своим штабом, свитой и иностранными дипломатами на трех кораблях отправился в Одессу, куда и прибыл на восьмые сутки 8 октября из-за совершеннейшего штиля, продолжавшегося два дня и из-за страшной полуторасуточной бури. Николай вышел на одесский берег осунувшимся и мрачным. Он не только понимал, что кампания ничего не дала ему, но кроме того его терзали смутные предчувствия какого-то несчастья. Он быстро собрался в дорогу и, загоняя лошадей, помчался в Петербург. Он хотел незамеченным войти в Зимний дворец, но его узнали кавалергарды, привезшие в столицу трофейные турецкие знамена. И кавалергарды, и толпы людей, собравшиеся, перед дворцом, закричали «Ура», увидев Николая, и он вошел во дворец в окружении склоненных турецких знамен, как триумфатор. Однако, предчувствие не обмануло Николая, как только он переступил порог, ему сказали, что тяжело больна его мать. Мария Федоровна для своих 67 лет была свежа и красива и ей нельзя было дать более 50-ти. Она никогда ничем не болела, и эта, совершенно неожиданная, болезнь, застала всех, в том числе и ее врача, доктора Рюля, врасплох. Прошло еще несколько дней – и, в довершение всего, ее разбил паралич. А в ночь на 25 октября 1828 года Мария Федоровна умерла, успев завещать, чтоб были сожжены ее дневники – множество толстых тетрадей, которые она вела с 70-х годов прошлого века. Николай велел сжечь их, хорошо сознавая, что это – большая потеря для истории.
   Узнав о смерти матери, в Петербург из Варшавы примчался Константин, и, таким образом, все ее родные, кто мог, собрались у гроба Марии Федоровны.
   13 ноября ее похоронили с необычайною пышностью.
   По смерти Марии Федоровны, все учреждения, кои она опекала – Императорский Воспитательный дом, Воспитательное общество благородных девиц, многочисленные больницы, богадельни, училища и пр. – были переданы новому – Четвертому отделению Собственной Его Величества Канцелярии, во главе которого был поставлен секретарь Марии Федоровны тайный советник Г. И. Вилламов, а все эти заведения велено было впредь именовать «учреждения императрицы Марии». Со временем в их делах первую роль стала играть императрица Александра Федоровна.
   1829 год начался резким обострением русско-иранских отношений. 30 января толпа религиозных фанатиков, подогреваемая ортодоксальными улемами и муллами, ворвалась на территорию российской миссии в Тегеране и зверски умертвила всех там находящихся. Был убит и посол – Александр Сергеевич Грибоедов. В живых остался лишь один секретарь посольства Мальцев. Персидское правительство, напуганное возможными последствиями случившегося – возобновлением войны – тут же заверило Паскевича, что виновные будут строго наказаны, а вслед за тем отправило в Петербург старшего сына наследника престола, принца Хозрев-Мирзу. Чтобы загладить случившееся, в Тифлис прибыла возглавляемая им персидская делегация. Напряжение было снято, Николай удовлетворился извинениями персов и их заверениями в непричастности правительства к случившемуся в Тегеране, и на первый план выдвинулись задачи предстоящей кампании против Турции.
   И в России, и в Европе, да и в Турции тоже, хорошо понимали, что кампания 1828 года оказалась почти безрезультатной для России. Сам Николай в одном из писем Константину назвал ее: «Эта одиозная война», но был преисполнен решимости на следующий год добиться победы. Так как его фельдмаршалы – П. Х. Витгенштейн и Ф. В. Остен-Сакен – были стары и дряхлы, и еле-еле тянули свои лямки, то Николай подумывал самому командовать армиями, взяв под свое начало генерал-губернатора Новороссии, графа и генерала от инфантерии А. Ф. Ланжерона, которому тоже было уже 65 лет, но здоровье его было не в пример крепче, чем у обоих фельдмаршалов. Однако вскоре произошла решительная перемена во взглядах Николая на характер и план предстоящей кампании. Виной тому была смелая и беспристрастная, но критически острая и справедливая записка, составленная генералом Илларионом Васильевичем Васильчиковым, в которой он предлагал не ограничиваться блокадой придунайских крепостей, а перейти через Балканы. Мнение Васильчикова было поддержано Николаем и одобрено на заседании специального Комитета. В результате этого Витгенштейн был заменен Дибичем, а начальником его штаба стал К. Ф. Толь. 6 февраля 1829 года был подписан этот рескрипт, а уже 15 февраля и Дибич и Толь были в ставке Витгенштейна в Яссах. Кампания 1829 года началась осадой Силистрии, к которой войска подступили 5 мая. Когда же Дибич заикнулся было и об осаде Шумлы, то Николай ответил: «Повторять прошлогодние глупости я не могу дозволить».
   А пока шла осада Силистрии, Паскевич в Закавказье одержал победу при Милидюзе, взяв в плен Эрзерумского сераскира, а затем, 27 июля, овладел и Эрзерумом.
   Меж тем в Петербурге, еще в марте, Николай стал собираться в Варшаву, где должна была состояться его коронация, как короля Польши. 25 апреля он выехал вместе с Михаилом Павловичем из Царского Села, а через два дня следом за ним отправились в Варшаву императрица и цесаревич Александр.
   Николай ехал через Динабург, Вильно, Гродно и Белосток, устраивая смотры, принимая парады, осматривая городские учреждения и достопримечательности.
   4 мая Николай прибыл в загородный дворец в Яблоне, где его ожидал Константин и его жена княгиня Лович, а 5 мая начался торжественный въезд императора в Варшаву. Под звон колоколов и грохот пушек Николай тронулся из Праги67 в Варшаву, но как только въехал на мост, лошадь ехавшего рядом с ним Константина вдруг заупрямилась и повернула назад. Великий князь шпорил ее и рвал удила, но ничего не смог добиться. Тогда он сошел с седла и пошел пешком, пока не подвели ему другую лошадь. Это удивительное происшествие поразило очевидцев и было истолковано самым дурным образом. Николая же, императрицу и наследника встречали цветами и улыбками, и это вскоре скрасило неприятный инцидент.
   После смотров, разводов, парадов, официальных приемов и торжественных обедов 12 мая в Королевском замке, в зале Сената состоялась церемония коронации. В присутствии нунциев, сенаторов и депутатов воеводств примас-архиепископ – после того, как Николай сам возложил на голову себе корону Польши – троекратно провозгласил по-латыни: «Пусть живет король вечно!», но присутствовавшие на коронации поляки не повторили за примасом эту фразу, как того требовал обычай. Потом, оправдываясь, они говорили, что их об этом не предупредили, однако было ясно, что их молчание было политической демонстрацией извечной враждебности к династии Романовых.
   Затем Николай в короне, со скипетром и державой в руках прошел в собор Святого Иоанна, где традиционно короновались короли Польши, и здесь принес присягу на верность Польше, ее народу и конституции. Он, конечно, был смущен, но довел необычный церемониал до конца, не дрогнув, и не переменившись в лице.
   После целого каскада балов и фейерверков Николай и Александра Федоровна, порознь, 21 и 22 мая уехали из Варшавы в Берлин к отцу императрицы, прусскому королю Фридриху-Вильгельму III. Там смотры и парады продолжались.
   Поездка была чисто семейной, ибо 29 мая в Берлине должна была состояться – и состоялась – свадьба племянницы Николая Саксен-Веймарской принцессы Августы, дочери великой княгини Марии Павловны, и принца Вильгельма – родного брата Александры Федоровны.
   На второй день после свадьбы Николай и все сопровождавшие его уехали в Варшаву. Здесь 7 июня он получил известие о победе, одержанной 30 мая над турками при болгарском селе Кулевча (в 16 верстах от Шумлы), где 36 тысяч русских войск разгромили 52-тысячную армию великого визиря Решид-паши, захватив всю артиллерию, обоз и более двух тысяч пленных. За эту победу Дибич получил орден Георгия 2-й степени, а К. Ф. Толь – графский титул.
   13 июня Николай уехал из Варшавы, делая, по своему обычаю, все то, что делал он и в своих прежних поездках, и через Луцк и Тульчин прибыл в Киев. Здесь его настигло сообщение о взятии русскими Силистрии. Это было Николаю тем более приятно, что сообщение о победе получил он в день своего рождения – 25 июня.
   Находясь в дороге, при остановке в городах, Николай непрерывно работал. Бенкендорф, вспоминая о его пребывании в Киеве, писал: «Он нисколько не задерживал текущих дел: курьеры, ежедневно приезжавшие из Петербурга или из армии, были отправляемы обратно в ту же ночь. Государь ложился спать не раньше трех часов утра, чтобы только порешить и отослать все без изъятия поступившие бумаги. Таким образом, доклады Государственного совета, Комитета министров, министерств, и начальников армий возвращались точно также без замедления, как если бы государь проживал в Петербурге… Кроме того, он находил время ежедневно писать подробные письма к императрице, прочитывать донесения о здоровье и ходе уроков его детей, перелистывать газеты и часто даже пробегать новые книги».
   11 июля Николай вернулся в Царское Село.
   Вскоре после этого, 10 августа, в Петербурге принимали принца Хозрев-Мирзу, продемонстрировав ему знаки внимания, уважения и доброжелательства.
   Принц передал в дар царю алмаз «Шах» – великолепный почти необработанный камень безукоризненной прозрачности, весом в 88 карат, находившийся ранее под тронным балдахином персидских шахов69.
   В ответ, при отъезде Хозрев-Мирзы, Николай подарил двенадцать великолепных пушек, прося передать их в Тебризе Аббас-Мирзе и демонстрируя вместе с тем уверенность, что мир между Россией и Ираном крепок, ибо потенциальным противникам оружие не дарят.
   После победы под Кульчей путь через Балканы был открыт, и армия Дибича быстро перешла их, почти без боя занимая множество городов, а в начале августа вышла к Адрианополю, который находился в 100 верстах от порта Энез, лежавшего на берегу Эгейского моря, где дрейфовала русская эскадра адмирала Гейдена, и в 120 верстах от Константинополя. Русские войска, численностью всего в 17 тысяч человек при ста орудиях, появились перед Адрианополем настолько внезапно, что гарнизон города и крепости капитулировал на второй день после того, как они стали лагерем в виду города.
   Это было неслыханной удачей, потому что армия Дибича таяла, как лед под лучами солнца – в ее тылу осталось более 80 тысяч больных и раненых. Такая страшная цифра объяснялась тем, что Дибич шел через территории, где свирепствовала чума, и она-то и косила солдат сильнее, чем пули и ятаганы турок. Но и у неприятеля дела шли не лучше, и потому уже 16 августа через восемь дней после капитуляции Адрианополя, там появились турецкие представители с предложением мира.
   2 сентября мирный договор, получивший название Адрианопольского, был подписан. С русской стороны его подписали А. Ф. Орлов и Ф. П. Пален. По этому договору к России переходило все Кавказское побережье Черного моря и устье Дуная, подтверждалась независимость Молдавии и Валахии, предоставлялась автономия Сербии и Греции, обеспечивалась свобода мореплавания и взималась контрибуция в полтора миллиона голландских гульденов, что равнялось десяти миллионам русских золотых червонцев. Договор мог быть гораздо более жестким, но Николай сознательно не пошел на это, желая сохранить Турцию как государство, ибо ее исчезновение, в случае полной его победы, привело бы к непредсказуемым последствиям, когда на месте слабого полусредневекового государства, могла появиться новая держава, поднятая к жизни Англией, Францией, Австрией или же всеми ими вместе.
   За победу над турками И. И. Дибич получил орден Георгия 1-й степени, графский титул с присовокуплением имени «Забалканского», чин фельдмаршала и один миллион рублей. Паскевичу также был пожалован чин фельдмаршала – а свой миллион и своего Георгия 1-й степени он получил чуть раньше. На всех прочих виновников победы пролился дождь наград – деньги, пенсии, аренды, ордена, титулы. Казалось бы, война кончилась. Да не тут-то было. Поздравляя 25 сентября И. Ф. Паскевича со званием фельдмаршала, Николай написал ему собственноручно следующее: «Кончив одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшее, – усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных»70. Тем самым Кавказские войны, начавшиеся еще в 20-х годах XVIII столетия, вступили в свой наиболее жестокий заключительный этап, продолжавшийся до 1864 года.
   В конце октября 1829 года Николай вдруг впервые серьезно заболел. Врачи признали «нервическую горячку», которая свалила царя в постель и сильно напугала семью и двор. Проболев полтора месяца, Николай, ослабевший и похудевший, пошел на поправку. Казалось бы, наступившее затишье, выгодный и почетный мир предвещают спокойствие и открывают возможно-сти заняться внутренними делами. Однако судьба сулила иное. В начале 1830 года в Петербург прибыл чрезвычайный посол султана Галил-паша, с просьбой смягчить условия Адрианопольского мира, хотя бы в части получения контрибуции, но Николай, с почетом приняв его, в полуторачасовой личной аудиенции категорически отказался пересматривать любой из пунктов договора. И все же 14 апреля Николай снизил контрибуцию с десяти до восьми миллионов червонцев и разрешил выплачивать в течение восьми лет – по миллиону в год. Этот шаг свидетельствовал о том, что на смену былой вражде в отношениях между Россией и Турцией наступает нечто новое – очевидные признаки взаимного сближения.
   А вскоре после отъезда Галила-паши в Константинополь, Николай уехал в Варшаву на открытие первого в его царствование Сейма. Он приехал туда вместе с императрицей 9 мая и 16-го открыл Сейм, который прозаседав ровно месяц, благополучно и спокойно завершил свою работу. Однако и благополучие это и спокойствие были мнимыми и хорошо завуалированными – Польша бурлила, негодуя на царившие здесь порядки, почитая Николая деспотом, а его брата – Константина – проконсулом Пилатом, чья неправедная власть есть не что иное, как узурпация польской вольности и независимости. К тому же и лично Константин был ненавистен полякам из-за его хамства, жестокости, самодурства и неуважения к обычаям их страны. Николай знал обо всем этом, но предпринять ничего не мог.
   Едва царская чета возвратилась в Петербург, как тут же Николая известили, что с юга на Россию надвигается страшная беда – эпидемия холеры, занесенная из Персии. Пока ставились армейские и полицейские кордоны, другая эпидемия разразилась на Западе. Правда, она пока еще не коснулась России, но Николай испугался ее не менее, чем холеры: 27 июля (по русскому календарю 15 июля) в Париже началось вооруженное восстание, а через два дня восставшие взяли Тюильрийский дворец и все правительственные здания. Королевские войска частью перешли на сторону народа, частью – бежали из Парижа. 2 августа французский король Карл X отрекся от престола и бежал в Англию. Через два дня на престоле оказался новый король – Луи-Филипп, герцог Орлеанский, признанный большинством французов, но не признанный Николаем, прозвавшим Луи-Филиппа «коварным и вероломным», тем более, что занял он трон помимо законного претендента – герцога Генриха Бордоского. Больше всего возмутило Николая, что белый флаг Бурбонов тут же был сменен на трехцветный республиканский, и он немедленно приказал не допускать корабли с этим флагом в русские гавани, а если они будут пытаться войти на рейд, открывать по ним огонь. Вслед за тем он собрался порвать с Францией дипломатические отношения и отозвать из Парижа российского посла, а французского – выслать из Петербурга, но, поостыв, и побеседовав с французским послом бароном Полем Бургоэном, отменил приказ о стрельбе по кораблям под трехцветным флагом и воздержался от разрыва дипломатических отношений.
   И все же ход событий волновал Николая, и у него появилась мысль о создании антифранцузской коалиции. Чтобы узнать настроения австрийского императора и прусского короля, он послал графа А. Ф. Орлова в Вену, а фельдмаршала И. И. Дибича – в Берлин. Однако те еще не доехали до мест назначения, когда и Австрия и Пруссия официально признали Луи-Филиппа. Вслед за тем признала его и Англия. Николаю оставалось последовать их примеру, что он и сделал.
   А эпидемия холеры, меж тем, распространялась все дальше и дальше на север. 24 сентября Николаю сообщили, что болезнь достигла Москвы. Через два дня он уже мчался в Первопрестольную, – так понимал он свой долг. Примчавшись в Москву, Николай взял руководство борьбы с холерой на себя. Он приказал оцепить Москву карантинами, поставить пункты по окуриванию и омовению уксусом, но ничего не помогало – болезнь усиливалась, и уже во дворце стали умирать люди – скончался лакей Николая, умерла одна из служанок. 5 октября появились признаки болезни и у самого Николая его стало рвать, поднялась температура, на лбу выступила испарина, но тотчас же данные ему лекарства оказались весьма кстати и к утру все прошло. И как раз в тот вечер, когда он еще болел и был между болезнью и выздоровлением, в Москву из Петербурга примчался гонец с известием, что в Нидерландских владениях, где королевой была его сестра Анна Павловна, началась революция. Кроме сообщения, гонец передал Николаю и письмо короля Нидерландов с просьбой о вооруженной помощи против мятежников бельгийцев, восставших против него в Брюсселе. И Николай тут же послал приказы о приведении армии в боевую готовность. Полученное известие подстегнуло Николая, и он, возложив борьбу с холерой на местные власти, на следующий день поехал в Петербург, но по дороге остановился в Твери и, демонстрируя законопослушность, пробыл в карантине одиннадцать дней. Так как по условиям карантина ни к Николаю, ни к его свите никто не смел приближаться, то они и прожили совершеннейшими анахоретами в старом дворце великой княгини Екатерины Павловны и ее мужа герцога Ольденбургского. Курьеров было принимать нельзя, местных администраторов тоже, и государь, находившийся в оцеплении войск, гуляя по парку, стрелял ворон, а Бенкендорф подметал дорожки.
   Возвратившись 20 октября в Петербург, Николай вскоре же стал получать тревожные донесения о том, что революционный пожар, подобный пожару на торфяном болоте, и вспыхивающий то тут, то там в совершенно непредсказуемых местах, вдруг прорвался в Польше.
   Это случилось в ночь на 17 ноября 1830 года, и теперь нам лучше перенестись из Петербурга в окрестности Варшавы и возвратиться к великому князю Константину.
   Уединенная жизнь, которую вел Константин в своем загородном дворце, полный отрыв его от варшавского общества, привели к тому, что революция 1830 года, начавшаяся 17 ноября, застала великого князя совершенно врасплох. В этот же день повстанцы должны были убить Константина. В шесть часов вечера, когда уже начало темнеть, двадцать заговорщиков, вооруженных ружьями со штыками, собрались в Лазенках, у Бельведера, а в семь часов ринулись ко дворцу и, отбросив двух сторожей-инвалидов, ворвались в вестибюль дворца.
   Константин, по обыкновению, после обеда спал. Услышав шум и крики: «Смерть тирану!», он выглянул из спальни и увидел мятежников, преследовавших оказавшегося во дворце вице-президента Варшавы Любовицкого. Любовицкий бежал навстречу Константину и кричал: «Спасайтесь, Ваше Высочество!» Константин увидел, как несколько убийц ударили Любовицкого штыками, как тот замертво рухнул, и цесаревич в последнее мгновение сумел ускользнуть за дверь, а его камердинер тут же быстро закрыл ее на две прочные задвижки.
   Камердинер, через соседнюю комнату, провел Константина на чердак и спрятал его там. В это время приехавший вместе с Любовицким генерал Жандр выскользнул во двор и стал звать на помощь слуг и солдат. Заговорщики, не разглядев в темноте, кто собирает защитников, решили, что это Константин, и, набросившись на Жандра, закололи штыками и его. Между тем слуги и солдаты стали выбегать во двор, чтобы организовать отпор мятежникам, и те поспешно покинули двор и побежали в ближайшую рощу. Их не преследовали, ибо более всего были обеспокоены судьбой великого князя и его жены.
   Первой отыскали княгиню Ловичскую и предложили ей немедленно выезжать из дворца, но она наотрез отказалась уезжать одна, и только когда объявился и Константин, оба супруга оставили Бельведер. Они направились на мызу Вержба, куда уже собирались русские войска, чтобы дать отпор повстанцам, но Константин, увидев, что численный перевес на стороне мятежников, не стал вступать в сражение с ними, а приказал отступать к русским границам. Через месяц, 23 декабря, войска пришли в Белосток, где уже сосредоточивалась армия фельдмаршала И. И. Дибича, посланная на подавление восстания.
   К этому времени и Константин, и Жанетта заболели. Особенно сильно болела Жанетта. Из-за сильных переживаний в Бельведере 17 ноября она слегла, и у нее стали развиваться все признаки скоротечной чахотки. Константин увез жену в Витебск, и вскоре туда приехали из Петербурга лучшие придворные врачи.
   Во время болезни жены Константин неотлучно находился при ней. А в это время в Варшаве было создано Национальное правительство во главе с князем Адамом Чарторижским, тем самым, что был ближайшим другом императора Александра и в молодости вместе с ним мечтал о свободе Польши и создании республики. Под давлением повстанцев Сейм объявил Николая низложенным, и тогда армия Дибича вошла в Польшу. Война шла с переменным успехом, и, наконец, 26 мая 1831 года под Остроленкой повстанцы были разбиты. А через три дня после этого умер Дибич. Он прошел через огонь наполеоновских войн, через войну с турками и поляками, а сразила его холера, добравшаяся и до Польши.
   Эпидемия здесь была почти повсеместной, холера свирепствовала и на землях Белоруссии, где в Витебске все еще жили Константин Павлович и княгиня Лович. Случилось так, что через три недели после смерти Дибича, 15 июня, умер от холеры и Константин Павлович. 16 июня тело Константина было забальзамировано и положено в гроб. Прощаясь с мужем, Жанетта обрезала свои прекрасные длинные косы и положила их под голову покойного.
   17 августа тело Константина было погребено в Петропавловском соборе, причем возле гроба была лишь одна Жанетта, так как из-за боязни заражения холерой на похоронах не было ни одного члена императорской фамилии и ни одного сановника. После похорон Жанетта уехала в Гатчину, а через месяц – в Царское Село. Она постилась и молилась, проводила дни и ночи в одиночестве, часто плакала и болела все сильнее и сильнее.
   А в это время новый главнокомандующий фельдмаршал И. Ф. Паскевич штурмом взял пригород Варшавы – Волю, после чего столица Польши 8 сентября капитулировала. Конституция 1815 года была ликвидирована, а на участников восстания обрушились жестокие репрессии. Паскевич снова был осыпан наградами и получил наивысший титул империи – Светлейшего князя, с добавлением – «Варшавский».
   Весть о разгроме Польши застала Жанетту Лович в Гатчине, после чего она попросила перевезти ее в Царское Село. 17 ноября 1831 года в первую годовщину Варшавского восстания и через шесть месяцев после кончины Константина Светлейшая княгиня Жанетта Лович умерла на тридцать шестом году.

Новелла сто двадцать девятая
Сила и бессилие самодержца

   А теперь вернемся чуть назад, к тем дням июня 1831 года, когда мертвого Константина Павловича повезли из Витебска в Петербург. Именно тогда холера дошла и до Петербурга и через несколько дней приняла угрожающие размеры. В отличие от Москвы, где меры, принятые городской администрацией, не вызвали противодействия жителей, в Петербурге эпидемию считали кознями и происками еретиков-немцев, так как подавляющее большинство врачей были выходцами из Германии. На улицах и площадях Петербурга стали собираться толпы озлобленных мещан, ремесленников, дворовых слуг; начали останавливать и обыскивать иностранцев, отыскивая яд; наконец, 22 июня на Сенной площади собралось многотысячное скопище замороченных смутьянов и дело кончилось тем, что толпа бросилась на временную больницу. Были выбиты окна, на улицу выбрасывали мебель, избивали и выкидывали больных и больничных служителей, убили всех врачей. Полиция разбежалась и следом за нею бежал и срочно прибывший на Сенную военный губернатор, граф П. К. Эссен.
   Для усмирения бесчинств командующий гвардейскими войсками в Петербурге И. В. Васильчиков привел на площадь батальон семеновцев. Однако народ только очистил площадь, но продолжал толпиться в соседних дворах и переулках. 23 июня Николай срочно выехал из Петергофа и явился на Сенную площадь, где снова с утра собралось до пяти тысяч смутьянов. Николай, взяв с собою Бенкендорфа, приехал в коляске, остановил ее среди толпы, и встав во весь рост, зычно, так что было слышно всем, сказал, что стыдно русским подражать французам и полякам, что это их агенты подстрекают народ к бунту и что надо их вылавливать и представлять по начальству. Затем, как на параде, он закричал: «На колени!», и вся толпа покорно опустилась на колени, сняв шапки, и восклицая: «Согрешили, окаянные!» А Николай продолжал: «Я перед Богом поклялся охранять ваше благоденствие и потому и за беспорядки я тоже отвечаю перед Богом и потому беспорядков не попущу. Сам костьми лягу, но не попущу! И – горе ослушникам!» А когда несколько человек стали что-то кричать, возражая ему, Николай, бесстрашно сверкнув очами, закричал: «До кого вы добираетесь? Кого вы хотите? Уж не меня ли? Так вот он я – перед вами! И я никого не страшусь!»
   Площадь заревела: «Ура!» и снятые шапки полетели вверх. Николай сошел с коляски, поцеловал плачущего от восторга и умиления старика, оказавшегося рядом, и уехал обратно в Петергоф. Волнения прекратились, но холера продолжала свирепствовать, унося в могилы до шестисот человек в день. И лишь через три недели эпидемия стала угасать, совершенно прекратившись осенью. Но прежде, чем это произошло, в Старой Руссе, в военных поселениях под Новгородом, в других местах, произошли холерные бунты, участники которых считали, что холера – дело рук иноземцев и начальства.
   И снова Николай помчался туда, совершенно один, приказал выстроить военных поселян побатальонно и, когда он вошел в середину каре, бунтовавшие солдаты, изранившие и убившие своих офицеров, легли на землю, лицом вниз, изъявляя полную покорность. Николай велел вывести из рядов зачинщиков бунта и предать их военному суду; а батальон, где убили батальонного командира, он приказал отправить в полном составе в Петербург, разместить всех солдат по крепостям, отдать под суд и исключить из списков. Он сам скомандовал: «Направо!», и батальон, отбивая шаг и равняя ряды, двинулся в Петербург71.
   Едва успел он вернуться в столицу, как 27 июля Александра Федоровна родила еще одного сына, названного Николаем72. О нем мы еще расскажем, так как он был достаточно неординарен, и не только по происхождению, но и по заслугам, стал одним из последних русских фельдмаршалов. Это событие – рождение сына – доставило Николаю радость, многие же другие ввергали его в глубокое уныние. Одним из таких происшествий стало так называемое «дело Гежелинского»73. Оно явилось следствием коренных пороков огромного, громоздкого, почти неуправляемого административного аппарата, ловко использующего темный лес чиновничьего произвола для беззастенчивого грабежа попавших в него беспомощных путников.
   В канцелярской волоките, неразберихе и подлогах дошло до того, что управляющий делами Комитета министров действительный статский советник Ф. Ф. Гежелинский, выученик и соратник Аракчеева, при Николае распустился до такой степени, что по пять лет не отвечал на запросы, поступающие из губерний и министерств, всячески обманывая Николая, у которого он лично бывал на докладах.
   Дело дошло до подчисток высочайших резолюций, дат поступления документов и ответов на них, Николай четырежды писал гневные резолюции, остававшиеся со стороны Гежелинского без внимания, и наконец, велел посадить его в крепость на трое суток. Но и это не облагоразумило зарвавшегося чиновника. Как вдруг, 21 декабря 1830 года, Николаю принесли мастерски, со знанием дела, составленный донос, и он, обычно брезговавший доносами, заметив, что речь идет о Гежелинском, внимательно прочитал написанное, после чего Федор Федорович был отдан под суд.
   В процессе следствия было установлено, что Гежелинским не были исполнены 24 высочайших повеления и 65 других весьма важных и неотложных дел, причем, одно из них лежало у него с 1813, а другие 64 —с 1822 года. Гежелинский, сидя в крепости, написал императору покаянное письмо, умоляя о помиловании, но Николай, прочитав его слезное моление, велел передать дело в 1 отделение 5-го департамента Сената. Заслушав обвиняемого, и рассмотрев все доказательства, Сенат судил его по трем статьям: по 50-й главе Генерального регламента Петра Великого, предусматривающей «несправедливый рапорт, умышленное удержание дела, неприведение в действие полученного указа, или преднамеренное упущение обязанности», за что определялась смертная казнь или вечная ссылка на галеры; по статье 28-й Воинского артикула Петра Великого, гласящей, что «за упущение должности от лености, глупости или медленности, но без злого умысла, определялось отрешение от должности навсегда или на время, с обращением на то время в рядовые; и, наконец, по статье 6-й Жалованной грамоты дворянству, предусматривающей в числе преступлений лживые поступки, разрушающие дворянское достоинство. На основании этих узаконений Сенат постановил: „Лиша Гежелинского чинов, дворянства, орденов, написать в рядовые, куда годным окажется, а в случае неспособности сослать в Сибирь на поселение“.
   26 июня 1831 года Николай приговор утвердил без всякого изменения. И так как сорокачетырехлетний Гежелинский по врачебному освидетельствованию оказался вполне здоров, то и был отправлен в Финляндию, где и служил рядовым, занимая должность писаря.
   И все же вскоре сыграли свою роль великие служебные и родственные связи, и по докладу финляндского генерал-губернатора, князя Меншикова, Николай разрешил Гежелинскому отставку и отдал на попечение его сестре, княгине Шаховской, жившей в деревне.
   А в 1839 году был ему пожалован чин коллежского регистратора, без права служить в столицах, но тем самым было возвращено и дворянство, ибо и этот, наименьший из всех гражданских чинов, делал бывшего преступника дворянином.

Новелла сто тридцатая
Графиня Тизенгаузен, король Фридрих-Вильгельм и граф Сумароков-Эльстон

   Все началось с того, что в 1833 году в Петербург после долгих странствий по Европе, возвратилась внучка покойного фельдмаршала М. И. Кутузова 28-летняя Елизавета Федоровна Тизенгаузен. Имеет смысл дать краткий генеалогический очерк, относящийся к Елизавете Федоровне.
   У Михаила Илларионовича было пять дочерей, самой любимой из которых была Лизанька, вышедшая замуж за остзейского аристократа, графа Фердинанда Тизенгаузена. Кутузов любил его больше всех других своих зятьев, признаваясь, что Фердинанд, которого на русский манер называли Федором, дорог и мил ему, как родной сын.
   Здесь уместно будет сказать, что в свое время судьба подарила Кутузову и родного сына – Мишеньку – но его во младенчестве «заспала», то есть во сне придавила до смерти, его кормилица, – крепостная крестьянка. В день смерти первенца Кутузов не был дома – он служил далеко от Петербурга, и получив письмо от жены, долго плакал и молился. В ответном письме жене – Екатерине Ильиничне – сразу после слов утешения и призыва к смирению с волей Божией, просил ее пожалеть несчастную кормилицу, которая так любила маленького Мишеньку, и теперь от великого горя из-за ее собственной оплошности может наложить на себя руки. Вот таким оказался помещик, тогда подполковник Кутузов, ломая все стереотипы о жестоких крепостниках-самодурах. После смерти Мишеньки у Кутузовых больше не было сына, и потому, когда в их семье появился новый зять – Фердинанд Тизенгаузен, он занял в сердце Михаила Илларионовича сыновнее место.
   Брак Лизаньки и Федора был счастливым. Молодые любили друг друга, и вскоре у них родились две дочери – Дашенька и Лизанька. Успешной была и карьера графа Тизенгаузена – в 1805 году он был уже полковником и флигель-адъютантом Александра I.
   Однако и карьера, и семейное счастье, и сама жизнь оборвались в один момент – в трагической для русских битве при Аустерлице, где главнокомандующим был Кутузов, Фердинанд Тизенгаузен был убит. На второй день сражения многие видели, как, держась за край телеги, на которой везли тело Тизенгаузена, шел по грязи его несчастный тесть, и не стесняясь, плакал.
   Через шесть лет после этого Лизанька вышла замуж еще раз. Ее мужем стал генерал-майор Николай Федорович Хитрово, участник войн с Наполеоном, соратник Кутузова, сильно израненный и оттого переведенный служить по Министерству иностранных дел. В 1815 году Н. Ф. Хитрово был назначен послом в Великое герцогство Тосканское и Лизанька уехала вместе с ним и дочерями во Флоренцию. Там прожили они четыре года. Николай Федорович почти все это время болел и в 1819 году умер. Лизаньке было тогда 36 лет, а ее дочерям – 15 и 14. Целый год носила вдова траур по умершему, а когда она впервые выехала вместе с дочерьми на бал, в ее старшую – Дарью, или, как звали ее на европейский лад, «Долли» влюбился австрийский посланник граф Фикельмон.
   Он был богат, холост, и, несмотря на свои 43 года, рискнул сделать предложение шестнадцатилетней Долли. 3 июня 1821 года Дашенька Тизенгаузен стала графиней Фикельмон, выйдя замуж не по расчету, но по любви, и сохранила это чувство к мужу до конца его дней. А через два года Елизавета Михайловна Тизенгаузен, оставив своих дочерей во Флоренции, возвратилась в Петербург. Там стала она хозяйкой популярнейшего, модного литературно-музыкального салона, где бывал и Александр I, и Пушкин, и Жуковский, и Гоголь, а в 1839 году появился и Лермонтов.
   Меж тем Долли Фикельмон и Елизавета Тизенгаузен вместе и порознь ездили по Италии и Германии, заводя знакомства с писателями и художниками, философами и артистами. Их друзьями стали братья Брюлловы, французская писательница мадам де Сталь, немецкий философ и писатель Фридрих Шлегель. Однажды, оказавшись в Берлине, сестры были приглашены на бал во дворец прусского короля Фридриха-Вильгельма III. Король в свое время был другом Кутузова, искренне любил и почитал фельдмаршала, и потому с особой сердечностью отнесся к внучкам великого полководца, пожаловавшим к нему на бал.
   Особенно же пришлась по душе старому королю младшая из сестер – Лизанька. Фридриху-Вильгельму шел шестой десяток, он вдовел уже много лет и молодая красавица – графиня Тизенгаузен совершенно очаровала старого короля. Чувство это оказалось настолько серьезным и прочным, что король сделал Лизаньке официальное предложение, не посчитав такой брак мезальянсом75. И хотя графиня Тизенгеузен не была особой королевской крови, но она была внучкой Светлейшего князя Кутузова-Смоленского, освободителя Германии, командовавшего прусскими войсками во многих славных сражениях, высоко чтимого его подданными, и потому сделанное Лизаньке предложение должно было быть воспринято не только с пониманием, но и с одобрением. Однако, посоветовавшись с матерью, Лизанька королю отказала, сославшись на то, что она не может стать королевой, ибо к такой судьбе следует готовить себя с рождения. Но, не желая огорчать короля, пообещала сохранить к нему чувства сердечной привязанности и одарить своей дружбой. Случай этот не афишировали, и, как полагали, со временем страсти угасли, и все вернулось на круги своя.
   В 1829 году графа Фикельмон назначили австрийским послом в Россию, и Долли вместе с ним уехала в Петербург, создав там вскоре еще один салон, не менее популярный, чем салон ее матери. А Лизанька Тизенгаузен-младшая по-прежнему оставалась в Европе и возвратилась в Петербург в 1833 году, сразу же став камер-фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Следует заметить, что графиня Елизавета Федоровна Тизенгаузен вернулась в Россию незамужней, но привезла с собою шестилетнего мальчика, которого представила сыном своей внезапно скончавшейся подруги – венгерской графини Форгач. Так как мальчик остался сиротой, то Елизавета Федоровна усыновила его и забрала с собою в Петербург. Императрица, горячо полюбившая свою новую камер-фрейлину, перенесла любовь и на ее приемного сына – Феликса Форгач. Императрица была дочерью Фридриха-Вильгельма III, и дружба Александры Федоровны с графиней Тизенгаузен, которая слыла другом ее отца, ни у кого не вызвала удивления.
   Удивление вызывало другое: чем старше становился Феликс Форгач, тем все более и более делался он похожим на прусского короля, который был отцом императрицы Александры Федоровны, стоявшей на пороге своего сорокалетия, и, как стали утверждать, отцом ее брата – Феликса Форгача, еще не достигшего десяти лет.
   А далее следует сказать и о судьбе Феликса Форгача, так как его потомки сыграли не последнюю роль в истории дома Романовых. В 1836 году Феликса определили в Артиллерийское училище под именем Феликса Николаевича Эльстона, а после того, как он женился на графине Сумароковой, 8 сентября 1856 года указом Александра II ему был присвоен титул графа, и повелено было «впредь именоваться графом Сумароковым-Эльстон». Сын Ф. Н. Сумарокова-Эльстона, Феликс Феликсович, женившись на княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой, из-за пресечения мужского потомства в роде Юсуповых еще одним императорским указом унаследовал и княжеский титул своей жены, и стал именоваться: «Князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон». И, наконец, внук первого Эльстона, и сын первого Юсупова-Сумарокова-Эльстона – Феликс Феликсович Юсупов Второй, в 1914 году женился на племяннице Николая II – великой княжне Ирине Александровне, еще более укрепив свое кровное родство с семьей Романовых. Этот Ф. Ф. Юсупов вошел в историю России более всего тем, что организовал убийство известного Григория Распутина. Однако об этом будет рассказано в свое время и в своем месте.

Новелла сто тридцать первая
Театральная история в городе Чембаре

   Весной 1836 года Николай получил новую пьесу Гоголя «Ревизор». Он прочел ее и разрешил к постановке. 19 апреля в Александрийском театре состоялась премьера. Присутствовавший, по должности, на этом спектакле «инспектор репертуара российской труппы» А. И. Храповицкий записал: «В первый раз Ревизор. Государь император с наследником внезапно изволил присутствовать и был чрезвычайно доволен, хохотал от всей души. Пиеса весьма забавна, только нестерпимое ругательство на дворян, чиновников и купечество». Спектакль удался, может быть, и потому, что роль Марии Антоновны играла любовь Николая – Асенкова.
   А после того по Петербургу пошел слух, что Николай, после спектакля сказал: «Ну, пьеска! Всем досталось, а мне более всех!» Этим эпизодом уместно предварить еще один, совершенно с ним не связанный: а именно, что Николай, как мы уже знаем, очень любил быструю езду, сродни той, какую великий Гоголь, обессмертил в выражении: «Эх, тройка, птица-тройка! Кто тебя выдумал!» И именно на этот раз это пристрастие императора едва не обернулось для него смертельной опасностью. Итак, летом 1836 года Николай решил посетить город Чугуев – центр военных поселений Харьковской губернии, и потому статс-секретарь Блудов уведомил всех губернаторов, через губернии которых должен был ехать царь, о подготовке к встрече.
   Маршрут был кружным: из Петербурга – в Москву, а затем – во Владимир, Нижний Новгород, Симбирск, Пензу, Тамбов, где царь намерен был съехаться с Александрой Федоровной, и далее, уже вместе, двигаться к Чугуеву. Всем губернаторам было приказано исправлять и чинить гати, мосты и дороги, заготовлять в необходимом количестве лошадей, дабы во время путешествия его величества не могло встретиться каких-либо остановок и затруднений и чтобы путешествие совершилось со всевозможным удобством, спокойствием и безопасностью. Государь также повелеть соизволил, «чтобы нигде к принятию его величества со стороны дворянства, градских и земских полиций и других начальствующих лиц никаких встреч не приготовлялось».
   Взяв с собою неизменного В. Ф. Адлерберга и все чаще оказывавшегося рядом с ним А. X. Бенкендорфа, лейб-медика Николая Федоровича Арендта, состоявшего в этой должности уже семь лет, и еще десять человек свитских, чиновников и слуг, Николай отправился в путь.
   Путешествие, начавшееся по графику, благополучно продолжалось до самой Пензы, куда он прибыл со своим кортежем 24 августа. Посетив кафедральный собор, отужинав и переночевав в доме губернатора, Николай принял городское пензенское общество, сделал смотр гарнизонному батальону, посетил тюрьму, дом инвалидов, гимназию, училище садоводства, и, отобедав с губернатором и местным предводителем дворянства, в пять часов пополудни 25 августа отбыл в Тамбов, посадив в свою коляску Бенкендорфа. И на этот раз Николай мчался, как на пожар, останавливаясь только для того, чтобы перепрячь лошадей на станциях. Кортеж проскакал к полуночи более ста верст, и мчавшаяся впереди всех коляска Николая во время спуска с не очень крутой горы вдруг пошла вбок и перевернулась. Николай в это время задремал, и когда очутился на земле, то от удара головой потерял сознание, а как только очнулся, то оказалось, что сломал левую ключицу. Бенкендорф отделался довольно легким ушибом, ямщик разбился довольно сильно, а сидевший на козлах рядом с ним камердинер едва дышал. Стоявший на запятках форейтор совсем не пострадал, и когда Николай пришел в себя, то велел форейтору скакать в ближайший город – Чембар – за помощью. Форейтор ускакал, как вдруг возле Бенкендорфа и Николая появился отставной унтер-офицер Байгузов, отпущенный под «чистую» и пробиравшийся к своей деревне, до которой оставался всего один переход. Пораженный необычайной встречей с царем, – в ночи, в глуши, а еще более того тем, что царь лежит у его ног, – Байгузов опустился на колени, снял с пояса манерку и дал Николаю напиться. А потом сел рядом с ним, положил голову царя к себе на колени и они стали ждать помощи.
   Бенкендорф в это время пытался привести в чувство впавшего в беспамятство камердинера, а ямщик лежал на земле и стонал, делая вид, что умирает, хотя, может быть, так оно и было, ибо виноватым был именно он, а что его ожидает он не знал и потому мог умирать и от страха. Арендта и других слуг и свитских не было – они ездили не столь стремительно, как Николай, и обычно отставали на одну-две станции. Вскоре прибыли из Чембара уездный предводитель дворянства Я. А. Подладчиков, исправник, городничий и уездный доктор Цвернер. Николай боялся, что уездный врач, узнав его, с перепугу сделает что-нибудь не то, и приказал Бенкендорфу закрыть ему лицо платком.
   Однако не тут-то было. Цвернер узнал его и совершенно спокойно спросил:
   – Что с вами, Ваше Величество?
   А потом так же спокойно сделал перевязку, которую, кстати сказать, лейб-медик Арендт, вскоре доехавший до Чембара, признал безукоризненной. Николая усадили в коляску предводителя дворянства, но из-за толчков он вышел на дорогу и шесть оставшихся до Чембара верст шел пешком. Больному отвели помещение в доме уездного училища, заранее приготовленное для царского ночлега, предусмотренного маршрутным листом.
   Немедленно в Пензу к губернатору Панчулидзеву было послано распоряжение о присылке в Чембар мебели, полного комплекта кухонных приборов, ста бутылок лучших вин, овощей, фруктов, живой рыбы, лучшей говядины и пр.
   Николай был в прекрасном расположении духа, писал, читал, никого, кроме врачей, Бенкендорфа и Армфельдта, не принимал, но потом настроение его испортилось, ибо вина оказались плохими, судаки и лещи сонными, а не живыми, говядина – с душком. Пришлось за припасами гонять курьерские транспорты в Москву. Вслед за тем пошли к нему просители. Просьбы, чаще всего, были противозаконны и нелепы. Николай узнал, кто их пишет, и открылось, что четыре местных грамотея – коллежский секретарь Васильев, губернский секретарь Черноухов, коллежский регистратор Исаев и мещанин Пономарев надоумили неграмотных земляков подавать на высочайшее имя прошения, беря с них за то немалую мзду. Оказалось, что все эти господа нигде не служили, били баклуши и пьянствовали. За что велено было государем всех их отдать в солдаты, а просьбы оставить без внимания.
   5 сентября, в 2 часа дня, поправившийся государь впервые вышел из дому и отправился на прогулку. Он осмотрел строящуюся на базарной площади Покровскую церковь, местную тюрьму и вернулся обратно. В ознаменование этого радостного события собравшиеся со всего уезда в Чембар дворяне и чиновники на следующий день отслужили благодарственный молебен и собрали 355 рублей для своих земляков-погорельцев из села Поляны. Николаю доложили и о молебне в его здравие, и о произведенном пожертвовании, и он дал погорельцам еще 500 рублей. Затем пригласил к себе местного благочинного протоиерея, отца Василия Карского с причетчиком, чтобы отслужить благодарственный молебен по случаю своего выздоровления.
   Облачившись, протоиерей начал службу, но когда должен был подключиться тенор-причетник, вдруг услышал отец Василий вместо того незнакомый бас. Протоиерей до того растерялся и оторопел, что забыл порядок службы и умолк. И тогда Николай, большой знаток не только военной службы, но и церковной, повел сам, а отец Василий и причетник, перед тем от волнения совсем лишившийся голоса, потянули вслед за царем и служба благополучно дошла до конца. На другое утро перед отъездом из Чембара император принял предводителя дворянства, городничего, врача Цвернера, отца Василия, причетчика, городского голову и исправника.
   Когда все они собрались в классе, который был превращен в рекреацию перед спальней государя, чембарский уездный предводитель дворянства Яков Подладчиков наипочтительнейше попросил у государя позволения представить ему собравшихся для прощания дворян – первых людей города и уезда. Потом рассказывали, что, милостиво выслушав предводителя, Николай в ответ улыбнулся – открыто и сердечно – и благородное чембарское дворянство столь же радостно заулыбалось, полагая великой милостью и честью для себя всеконечное благорасположение государя.
   И тогда предводитель – гордый и радостный – сказал:
   – Ваше императорское величество! По случаю благополучного избавления вашего императорского величества от болезни, позвольте мне поздравить ваше императорское величество с исцелением от постигшего вас недуга. – И низко наклонил голову. В глубоком поклоне застыли и все присутствующие.
   Затем предводитель добавил:
   – Позвольте, ваше императорское величество, представить верноподданных дворян чембарского уезда. – И только хотел представить первого из них, как Николай, все также ласково улыбаясь, сказал:
   – Благодарю вас, но этого делать не следует, я и так прекрасно знаю всех этих господ.
   Радостное недоумение отразилось на лицах чембарских нобилей: «Как! Государь знает каждого из нас! Вот, что значит верная служба Отечеству!»
   И, желая рассеять недоумение некоторых, а заодно подтвердить и только что сказанное, Николай произнес:
   – Перед отъездом к вам, господа, меня со всеми вами познакомил господин Гоголь.
   Никто, разумеется, не спросил: «А кто таков этот господин Гоголь?» Но тут же смекнули, что, по-видимому, это какой-нибудь новый статс-секретарь или же генерал-адъютант его величества.
   И все же, прощаясь, государь поблагодарил их за гостеприимство и покой и пожаловал: лекарю Цвернеру – подарок в 2000 рублей да ему же деньгами – 3000; а прочим – от пятисот рублей до тысячи. Передав также на местную больницу и училище по пяти тысяч, и на постройку храма – еще тысячу, государь сел в коляску и поехал дальше, а следом за ним потянулся длинный хвост колясок и дрожек, всех тех, кто имел хоть малейшую причастность к этой истории. А потом в здании училища, где выздоравливал государь император была устроена домовая церковь «для отправления в оной во все торжественные и праздничные дни службы и молебствия о вожделенном здравии всемилостивейшего государя и всего августейшего дома». А училище перешло в каменный двухэтажный дом, пожертвованный купцом 1-й гильдии Хлюпиным. Теперь домовой церкви в том доме нет, а приезжим и туристам рассказывают лишь о том, что с 1822 по 1824 год учился в нем «неистовый Виссарион» – революционный демократ В. Г. Белинский, а инспектировал училище в те же самые годы Иван Иванович Лажечников, автор известного романа «Ледяной дом».

Новелла сто тридцать вторая
Царь, поэт и жена поэта

   Следующий раздел будет касаться вечного сюжета пушкинистики – мнимых и подлинных взаимоотношений Николая I с женой А. С. Пушкина, ибо, хотя, казалось бы, многое нам давно уже известно, да вот только еще больше вокруг этой истории накручено всяких намеков, кривотолков, пересудов и сплетен. Автор постарается объективно подойти к решению этого вопроса, опираясь на доступные ему, наиболее беспристрастные источники. В 1926–1927 годах вышла в свет книга В. В. Вересаева «Пушкин в жизни», которая была воспринята как неординарное явление в пушкинистике, потому что в ней впервые были собраны воедино все доступные автору подробности жизни поэта с 1826 года, когда был он привезен по приказу Николая из Михайловского в Москву, где проходили коронационные торжества, и до самой смерти его. А после того прослеживалась жизнь его вдовы и тех, кто продолжал окружать ее. Пушкинисты считали, что после появления в 1855 году первого систематического свода сведений о Пушкине – «Материалы для биографии А. С. Пушкина» П. В. Анненкова, книга Вересаева была не менее крупным вкладом в изучение его жизни, ибо составляла «систематический свод подлинных свидетельств современников».
   В связи с темой нашей книги, посвященной, в основном, любовным историям царского дома, имеет право на постановку вопрос: «А была ли какая-либо романтическая связь между Натальей Николаевной Пушкиной и Николаем, тем более, что такого рода слухи, сплетни и свидетельства различной степени достоверности до сих пор волнуют умы и занимают сердца многих?» Вопрос этот и более чем ответственнен и весьма деликатен, ибо речь пойдет о жене русского гения, матери четырех его детей, женщине, которую Пушкин любил более всех, и к которой относились и его слова: «Моя мадонна» и ставшее крылатым выражение: «Чистейшей прелести чистейший образец». Вместе с тем автор не пушкиновед и потому «без гнева и пристрастия» представит все, что, по его мнению, могло бы пролить свет на взаимоотношения Натальи Пушкиной и императора Николая.
   Идя по следам Вересаева и дополняя его «свод» другими работами, начнем с того дня, с чего начинает он свою главу «В придворном плену» – с выписки Высочайшего указа Придворной конторе: «Служащего в Министерстве иностранных дел титулярного советника Александра Пушкина всемилостивейше пожаловали мы в звание камер-юнкера двора нашего. 31 декабря 1833 года».
   Широко известно, как разгневан был поэт этим назначением, считая, что это довольно неприлично, однако формально все было совершенно точно: чин титулярного советника по Табели о рангах относился к IX классу и точно к тому же IX классу относилось придворное звание «камер-юнкер».
   Речь ведь шла о присвоении звания камер-юнкера не великому поэту Пушкину, а титулярному советнику Пушкину, ибо поэты никогда в Табели о рангах не значились.
   Зато Натали была в восторге, потому что это открывало ей доступ ко двору и к царским балам.
   Уже в январе 1834 года Пушкина была представлена двору и представление ее прошло с огромным успехом. А вслед за тем она стала и участницей узкого придворного кружка, собиравшегося в Аничковом дворце. Вот что писал об этом избранном обществе барон М. А. Корф: «Император Николай был вообще очень веселого и живого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив… На эти вечера приглашалось особенное привилегированное общество, которое называли в свете „Аничковским обществом“ и которого состав, определявшийся не столько лестницею служебной иерархии, сколько приближенностью к царственной семье, очень редко изменялся. В этом кругу оканчивалась обыкновенно Масленица и на прощанье с нею в “прощеный день” завтракали, плясали, обедали и потом опять плясали. В продолжение многих лет принимал участие в танцах и сам государь, которого любимыми дамами были: Бутурлина, урожденная Комбурлей, княгиня Долгорукая, урожденная графиня Апраксина и, позже, жена поэта Пушкина, урожденная Гончарова».
   Далее Корф сообщает, что проводы Масленицы начинались около часа дня и продолжались далеко за полночь. О легкости нравов свидетельствовал хотя бы такой факт. Корф пишет, что однажды, а именно на Масленицу 1839 года, после двух часов ночи, уже после конца танцев, Николай предложил посадить всех дам на стулья, а кавалерам сесть возле своих дам на пол и сам первый подал пример. При исполнении фигуры, в которой одна пара пробегает над всеми наклонившимися кавалерами, государь присел особенно низко, говоря, что научен опытом, потому что с него таким образом сбили уже однажды тупей83. Здесь кстати заметить, что император Николай рано стал терять волосы и потому долго носил тупей, который снял в последние только годы своей жизни».
   И хотя Наталья Николаевна вернулась в Петербург в начале ноября 1838 года, на проводах Масленицы в 1839 году ее еще не было – она вдовела, вела замкнутый образ жизни и в Аничковом не была. Однако подобные игры бывали там и раньше.
   Возвратимся теперь в год 1834-й. Наталья Николаевна увлеклась балами столь сильно, что на Масленице 1834 года, – ах, уж эта Масленица! – из-за чрезмерного пристрастия к танцам, после очередного дворцового бала, у нее случился выкидыш. И лишь через девять месяцев Пушкины еще раз оказались на дворцовом празднике – на сей раз – в Аничковом. И после этого вновь Натали стала много выезжать и танцевать ежедневно.
   А когда в мае 1835 года у Пушкиных родился второй сын, то мать хотела назвать его Николаем – на что пушкинисты тоже обращали внимание, – но отец предоставил ей выбор между Гаврилой и Григорием – по именам своих предков, казненных в Смутное время, – Наталья Николаевна согласилась и предпочла наречь сына Григорием.
   В 1834 году произошло знакомство Пушкиной с Дантесом, но для нашей книги это не представляет особого интереса, ибо в ее центре находится дом Романовых, и потому в дальнейшем Дантес будет появляться на этих страницах только в том случае, когда без него нельзя будет понять взаимоотношений Натальи Николаевны с императором.
   Вместе с тем уместным представляется привести здесь, безотносительно с только что сказанным, воспоминания А. П. Араповой – дочери Натальи Николаевны от генерала П. П. Ланского, за которым вдова поэта была вторым браком.
   А. П. Арапова писала: «Года протекали. Время ли отозвалось пресыщением порывов сильной страсти, или частые беременности вызывали некоторое охлаждение в чувствах Александра Сергеевича, но чутким сердцем жена следила, как с каждым днем ее значение стушевывалось в его кипучей жизни… Пушкин только с зарей возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории. Сам ревнивый до безумия, он даже мысленно не останавливался на сердечной тоске, испытываемой тщетно ожидавшей его женою, и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения». К тому же, именно в это время, Пушкин стал по-крупному играть в карты, и часто – неудачно.
   Наталья Николаевна, не перенося одиночества, большинство времени стала по-прежнему отдавать нарядам, выездам и балам, тем более, что ее слава одной из красивейших женщин России, продолжала кружить ей голову. А именно в это время особенно обострилось финансовое положение поэта. Забегая немного вперед, скажем, что после его неожиданной смерти была учреждена опека над детьми и имуществом, и было уплачено по 50 счетам, около 120 тысяч рублей. Оказалось, что Пушкин был должен даже собственному камердинеру, что он заложил ростовщику Шишкину вещи Натальи Николаевны, серебро ее сестры Александры, 30 фунтов серебра своего друга С. А. Соболевского.
   Меж тем расходы в доме не уменьшались, Натали блистала по-прежнему, а на балы, тем более царские, надобно было являться одетой по последней моде, – и все это – стремление к роскоши, угасающее внимание мужа, утрированно-болезненная восторженность Дантеса и его приемного отца барона Геккерна, создали тот психологический климат, которым искусно воспользовались недоброжелатели поэта, ловко играя на струнах его всесокрушающей, головокружительной ревности, и, буквально, засыпали его градом пасквилей, содержащих самые гнусные и омерзительные намеки.
   О сгущавшейся, грозовой атмосфере в отношениях между отцом и сыном Геккернами и Пушкиным, и о вполне возможной дуэли, стал говорить весь аристократический Петербург. Дело дошло до того, что Пушкин вызвал Дантеса на дуэль, но тот, до истечения необходимого срока, чтобы принять вызов или отказаться от него, сделал официальное предложение родной сестре Натальи Николаевны – Екатерине Гончаровой, и оно было принято. Это обстоятельство не позволяло Пушкину настаивать на дуэли и поединок был отменен. Тем не менее Пушкин по-прежнему не принимал Дантеса, не разговаривал с ним и на людях ограничивался лишь холодными поклонами.
   И все же многие понимали, что это, может быть, лишь отодвигает скорую и неминуемую развязку, но не меняет положения. Внимательно следившая за ходом дел императрица Александра Федоровна спрашивала свою камер-фрейлину Е. Ф. Тизенгаузен: «Мне бы так хотелось иметь через вас подробности о невероятной женитьбе Дантеса. Неужели причиной ее явилось анонимное письмо? Что это – великодушие или жертва? Мне кажется, – бесполезно, слишком поздно». И как показало самое ближайшее будущее, – она оказалась права.
   Прошло совсем немного времени и императрице сообщили – существует основательное мнение, что Екатерина Гончарова в положении и отцом ее будущего ребенка является Дантес. Графиня С. А. Бобринская, близкая к императрице, писала: «Геккерн-Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву. Под сенью мансарды Зимнего дворца тетушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно лишь одно белое платье, и это непорочное одеяние невесты кажется обманом… Перед нами разыгрывается драма, и это так грустно, что заставляет умолкнуть сплетни».
   Однако прошло совсем немного времени и оказалось, что на сей раз сплетники совершенно правы, ибо уже в апреле 1837 года Екатерина Николаевна Геккерн-Дантес родила.
   А теперь вновь вернемся в начало рокового 1837 года.
   Не только императрица была обеспокоена создавшейся ситуацией, небезразличен был к созревшему конфликту и Николай. «После женитьбы Дантеса, – рассказывал друг Пушкина князь П. А. Вяземский, историку и издателю П. И. Бартеневу, – государь, встретив где-то Пушкина, взял с него слово, что, если история возобновится, он не приступит к развязке (то есть дуэли), не дав знать ему наперед».
   Будучи человеком слова, Пушкин написал такое письмо 21 ноября 1836 года на имя Бенкендорфа, предназначенное для Николая, так как именно через шефа Третьего отделения его письма попадали на стол царя, но отправить не успел, – уезжая на поединок, письмо это Пушкин положил в карман сюртука, в котором дрался.
   В письме от 21 ноября Пушкин поставил Бенкендорфа в известность о том, что утром 4 ноября он получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для его чести и чести его жены. Убедившись в том, что это дело затеяно Геккерном, Пушкин послал вызов Дантесу. Приехавший к Пушкину Геккерн, вызов от имени Дантеса принял, но попросил двухнедельную отсрочку из-за того, что им сделано предложение свояченице Пушкина. Это обстоятельство заставило Пушкина отказаться от вызова. Заканчивалось письмо к Бенкендорфу так: «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю».
   Текст письма таков, что и Николай, если бы прочитал его, не нашел бы в нем ничего, что могло бы повредить поэту, но, как уже было сказано, Пушкин письмо не отправил.
   А за несколько дней до роковой дуэли Пушкин встретился с Николаем. Вот как донес до нас этот эпизод барон М. А. Корф, слышавший его лично от императора, когда Корф обедал с царем, обладавшим феноменальной памятью, вместе с его ближайшими сановниками – графами Орловым и Вронченко. Речь за столом зашла о Пушкине, в связи с начавшимся разговором о лицее, и после этого Николай стал рассказывать о разговоре с Пушкиным в Москве, в дни коронационных торжеств и о самовольном отъезде поэта на Кавказ, а в заключение сказал: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя и для счастья мужа, при известной его ревности.
   Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене.
   – Разве ты и мог ожидать от меня другого? – спросил я.
   – Не только мог, – отвечал он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою.
   Это было за три дня до последней его дуэли». Разговор за столом у царя происходил в апреле 1848 года.
   О том, что Пушкин ревновал свою жену к царю знал и друг поэта П. В. Нащокин. «Сам Пушкин говорил Нащокину, что царь, как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Сам Пушкин сообщал Нащокину свою совершенную уверенность в чистом поведении Натальи Николаевны».
   Вместе с тем припадки ревности у Пушкина были столь ужасны, что близко знавший его граф В. А. Соллогуб серьезно уверял уже упоминавшегося здесь П. И. Бартенева, что он иногда допрашивал свою жену, верна ли она ему, с кинжалом в руках.
   И уже в самый канун дуэли, так, по крайней мере, писал в своем дневнике А. С. Суворин, со слов П. А. Ефремова, Николай, узнав о дуэли приказал Бенкендорфу предотвратить ее. Геккерна вызвали в Третье отделение и он, предварительно посоветовавшись с ненавистницей Пушкина княгиней Белосельской, сделал то, что она придумала – назвал не то место, где должна была состояться дуэль, а совершенно противоположное, чтобы направить жандармов в другую сторону. Факт этот небесспорен, но говорили и об этом.
   Как бы то ни было, дуэль произошла, и Пушкин погиб. Вскоре после его смерти Николай писал своему брату Михаилу, находившемуся тогда в Риме, о случившемся, в частности, следующее: «И хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, и в особенности гнусного его отца, Геккерна… он точно вел себя, как гнусная каналья…» А в другом месте этого же письма добавлял: «Пушкин погиб и, слава Богу, умер христианином». Письмо это – личное, от брата к брату и сомневаться в искренности Николая оснований нет. Тем более совершенно справедливо, что Пушкин перед смертью исповедался, причастился и «исполнил долг христианина с таким благоговением и таким глубоким чувством, что даже престарелый духовник его был тронут и на чей-то вопрос по этому поводу отвечал: „Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел“. Этому свидетельству мы должны верить, ибо оно исходило от одного из самых близких Пушкину людей – княгини Е. Н. Мещерской-Карамзиной.
   Есть и еще одно важное свидетельство, относящееся к исповеди и причащению Пушкина. Дело в том, что, как только стало известно о ранении Пушкина, к нему немедленно приехал личный врач Николая Арендт. Он сразу же понял, что рана смертельна и по просьбе Пушкина прямо сказал ему об этом. Пушкин поблагодарил его за честность и все оставшееся ему время вел себя безукоризненно мужественно и стойко.
   Прощаясь, Арендт сказал, что по обязанности своей он должен обо всем сообщить Николаю. Тогда Пушкин попросил сказать императору, чтобы не преследовали его секунданта Данзаса. Ночью Арендт вернулся и привез от Николая собственноручно написанную им карандашом записку: «Если Бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки». Пушкин был чрезвычайно тронут и просил оставить ему эту записку, но царь велел ее прочесть и немедленно возвратить. Николай не лег, пока Арендт не возвратился от Пушкина, и только, узнав обо всем, отправился спать.
   Пушкин умирал в невероятных страданиях, проявляя еще более невероятное мужество и терпение. Князь Вяземский, не отходивший от постели умирающего до самого конца, писал через неделю после его смерти поэту, герою войны 1812 года, Денису Давыдову: «Арендт, который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, отходил со слезами на глазах от постели его и говорил, что он никогда не видел ничего подобного, – такого терпения при таких страданиях. Еще сказал и повторил несколько раз Арендт замечательное и прекрасное утешительное слово об этом несчастном приключении:
   – Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы; но для чести жены его – это счастье, что он остался жив. Никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в невинности ее и в любви, которую Пушкин к ней сохранил.
   Эти слова в устах Арендта, который не имел никакой личной связи с Пушкиным и был при нем, как был бы он при каждом другом, в том же положении, удивительно выразительны».
   А когда Пушкин умер, Наталья Николаевна оказалась в состоянии близком к помешательству: она кричала и плакала, бросившись перед мертвым на колени, то склонялась лбом к его обледеневшему лбу, то к груди его, называла его самыми нежными именами, просила у него прощения, трясла его, чтобы получить от него ответ.
   Присутствующие при этом опасались за ее рассудок.
   Затем у нее начались конвульсии, продолжавшиеся несколько дней. Они были сильны и мучительны.
   В состоянии крайнего экстаза она бросилась на колени перед образами, она сказала, что не имела никакой связи с Дантесом, допуская лишь ухаживания. Вслед затем, схватив за руку доктора В. И. Даля, в отчаянии произнесла: «Я убила своего мужа, я причиною его смерти; но Богом свидетельствую, – я чиста душою и сердцем».
   Может ли существовать более убедительное доказательство ее невинности и чистоты? Много писали и говорили обо всем этом, но из великого множества оценок ее роли в совершившейся драме, наиболее объективной, представляется та, какую дала только что упоминавшаяся Е. Н. Мещерская-Карамзина в письме к княгине М. И. Мещерской.
   Она писала: «Собственно говоря, Наталья Николаевна виновна только в чрезмерном легкомыслии, в роковой самоуверенности и беспечности, при которых она не замечала той борьбы и тех мучений, какие выносил ее муж. Она никогда не изменяла чести, но она медленно ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина. В сущности она сделала только то, что ежедневно делают многие из наших блистательных дам, которых однако ж из-за этого принимают не хуже прежнего; но она не так искусно умела скрыть свое кокетство, и, что еще важнее, она не поняла, что ее муж иначе был создан, чем слабые и снисходительные мужья этих дам».
   После смерти мужа Наталья Николаевна продолжала болеть и из-за этого не смогла проводить его гроб в Псковскую губернию, куда по приказу Николая повез тело Пушкина его друг А. И. Тургенев. Вдова, как только встала на ноги, преисполнилась решимости выполнить последнюю волю своего мужа. Княгиня В. Ф. Вяземская вспоминала, что, умирая и прощаясь с Натальей Николаевной, Пушкин сказал: «Ступай в деревню, носи по мне траур два года и потом выходи замуж, но за человека порядочного».
   16 февраля 1837 года она с сестрой Александрой, братьями, матерью и всеми детьми выехала в Полотнянный завод, не остановившись в Москве ни на один день. Но жизнь в Полотнянном заводе оказалась по многим причинам нелегкой, и в ноябре следующего года она возвратилась в Петербург. Пушкина поселилась у сестры своей Александры на Аптекарском острове и жила там смиренной монашкой, никого не принимая и никуда не выезжая. Только позже стала она навещать дома двух своих теток – графинь Е. И. Загряжской и С. И. де Местр. Затем круг ее посещений расширяется – она навещает семью поэта и критика П. А. Плетнева, одного из ближайших друзей Пушкина, которому поэт посвятил «Евгения Онегина». Одновременно Наталья Николаевна восстанавливает связи с Карамзиным, где вскоре знакомится с М. Ю. Лермонтовым.
   Сначала он чуждался Натальи Николаевны, и она даже подозревала «предвзятую враждебность», однако в 1841 г. перед отъездом на Кавказ Лермонтов сердечно разговорился с нею, и Наталья Николаевна расценила это как свою победу, но не как «победу красоты», а как «победу сердца», и ей радостно было потом думать, что Лермонтов, вскоре тоже павший на дуэли, унес с собою в могилу не дурное мнение о ней.
   15 мая 1841 года Наталья Николаевна с детьми впервые после смерти Пушкина выехала в Михайловское. Такая задержка объяснялась прежде всего тем, что из-за канцелярской волокиты, ее долго не признавали законным опекуном, а когда в январе 1841 года, наконец, признали, то она решила по весне ехать в Михайловское. 19 мая она приехала в деревню и на следующий же день отправилась на могилу мужа.
   Там, с мая по август, произошло второе перезахоронение Пушкина, могила его была превращена в склеп, а над ним был поставлен памятник, сделанный известным петербургским мастером Пермагоровым и привезенный в Святые Горы еще до ее приезда.
   26 октября 1841 года вся семья возвратилась в Петербург. И вот через два месяца у нее произошла довольно неожиданная встреча: в конце декабря 1841 года она поехала в английский магазин, чтобы купить рождественские подарки детям, и встретила там Николая, который по обыкновению в этот же день приезжал за подарками для своих детей. Он очень милостиво разговаривал с нею, впервые увидев Наталью Николаевну после смерти Пушкина. И лишь только после этой встречи она снова появилась в свете.
   «Император часто осведомлялся о ней у престарелой фрейлины Екатерины Ивановны Загряжской (тетки Натальи Николаевны) и выражал желание, чтобы Наталья Николаевна по-прежнему служила одним из лучших украшений его царских приемов. Одно из ее появлений при дворе обратилось в настоящий триумф. В залах Аничковского дворца состоялся костюмированный бал в самом тесном кругу. Е. И. Загряжская подарила Наталье Николаевне чудное одеяние в древнееврейском стиле, по известной картине, изображавшей Ревекку… Как только начались танцы, император Николай Павлович направился к Наталье Николаевне, взял ее руку, повел к императрице и сказал во всеуслышание: “Смотрите и восхищайтесь!” Императрица Александра Федоровна навела лорнет на нее и ответила: “Да, прекрасна, в самом деле прекрасна! Ваше изображение таким должно бы перейти к потомству”. Император поспешил исполнить желание, выраженное супругою. Тотчас после бала придворный живописец написал акварелью портрет Натальи Николаевны в библейском костюме для личного альбома императрицы».
   Итак, сердечное расположение, подтверждаемое не только романтическими воздыханиями, но и существенной помощью семье Наталии Николаевны, – очевидны. А меж тем настала пора, когда с нею готовы были разделить свою судьбу и блестящий дипломат Н. А. Столыпин, и штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии князь А. С. Голицын, и секретарь Неаполитанского посольства в Петербурге Гриффео, и иные, не менее достойные люди, имена которых не дошли до нас, а уж воздыхателям без серьезных намерений, как и прежде, не было числа.
   Но судьбу свою она связала с сорокачетырехлетним холостяком, с которым познакомилась в начале 1844 года – генералом Петром Петровичем Ланским. Весной этого же года он сделал Пушкиной предложение, и тридцати-
   двухлетняя красавица-вдова приняла его. Главным отличием Ланского от всех прочих претендентов на руку Натальи Николаевны было то, что он искренне полюбил не только ее, но и ее детей, а это для матери было важнее всего.
   Неожиданно сватовство, а потом и женитьба очень помогли карьере Ланского. Так как он исполнял обязанности командира лейб-гвардии Конного полка, Николай будучи шефом этого полка, узнав о намечающейся свадьбе, вызвался быть посаженным отцом, но Наталья Николаевна уклонилась от этого, настояв, чтобы свадьба была самой скромной и присутствовали бы одни родственники. 18 июля 1844 года в Стрельне, в окрестностях Петергофа, где стоял полк Ланского, состоялось венчание. На свадьбу Николай прислал новобрачной в подарок бриллиантовый фермуар (нарядная застежка на ожерелье), велев при этом передать, что от будущего кумовства не дозволит так отделаться; и в самом деле, когда у них родилась старшая дочь Александра, государь лично приехал в Стрельню для ее крестин. Сватовство Ланского и его женитьба на Пушкиной конечно же не остались незамеченными в свете.
   28 мая 1844 года М. А. Корф записал в своем дневнике: «После семи лет вдовства вдова Пушкина выходит за генерала Ланского… В свете тоже спрашивают: „Что вы скажете об этом браке?“, но совсем в другом смысле: ни у Пушкиной, ни у Ланского нет ничего, и свет дивится только этому союзу голода с жаждой. Пушкина принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых государь удостаивает иногда своим посещением. Недель шесть тому назад он тоже был у нее, и вследствие этого визита или просто случайно, только Ланской вслед за этим назначен командиром Конногвардейского полка, что по крайней мере временно обеспечивает их существование, потому что кроме квартиры, дров, экипажа и прочего, полк, как все говорят, дает тысяч до тридцати годового дохода».
   Впоследствии, навещая полк, Николай непременно приходил в дом Ланских. Когда же, незадолго до смерти Николая, в полку праздновалось двадцатилетие его шефства над конногвардейцами, Ланской попросил разрешения поднести императору памятный альбом. «Государь дал свое согласие, выразив при этом желание, чтобы во главе альбома был портрет Наталии Николаевны Ланской, как жены командира полка. Желание его было исполнено. Портрет Натальи Николаевны был нарисован известным в то время художником Гау. (Тем же самым, который писал портрет Натальи Николаевны в альбом императрице в 1843 году). С тех пор этот альбом хранится в Зимнем дворце».
   И все же портреты, сделанные Гау в альбом императрицы и в памятный альбом Конного полка, были не единственными изображениями Натальи Николаевны, хранящимися в царской семье. Было и еще одно ее изображение, спрятанное от посторонних глаз императором, нежно и платонически любившим ее до конца своих дней. Вересаев записал со слов профессора Василия Алексеевича Городцова, много лет проработавшего в Московском Государственном Историческом музее и при том присутствовавшем: «Лет двадцать назад, по-видимому, в самом начале 20-го века, в музей пришел какой-то немолодой человек и предложил приобрести у него золотые закрытые мужские часы с вензелем Николая I. Запросил этот человек за часы две тысячи рублей. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы с императорским вензелем не редкость, принесший часы сказал, что часы эти особенные.
   Он открыл заднюю крышку: на внутренней стороне второй крышки была миниатюра – портрет Наталии Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, дед его служил камердинером при Николае Павловиче; часы эти постоянно находились на письменном столе; дед знал их секрет, и, когда Николай I умер, взял эти часы “чтобы не было неловкости в семье”. Часы почему-то не были приобретены в Исторический музей. И так и ушел этот человек с часами, и имя его осталось неизвестным».

Новелла сто тридцать третья
Цесаревич Александр, Герцен и декабристы

   Минувшее в 1834 году шестнадцатилетие, когда был он признан совершеннолетним, не освободило Александра от учебных занятий и не стало поводом для их прекращения, как это было принято на Западе в отношении принцев. Изменился лишь уровень преподавания, – оно стало напоминать сочетание университета с военной академией. По-прежнему вели свои курсы М. М. Сперанский и В. А. Жуковский, академики П. А. Плетнев и К. И. Арсеньев.
   Болгарский академик В. Николаев, – лучший знаток биографии Александра II – считает, что «фактически Александр получил блестящее образование, которое в полном смысле слова было равноценно подготовке к докторской степени в лучших западных университетах». Особенно интенсивной стала военная подготовка и сильно увеличилась нагрузка по языкам, которые Александр любил и прекрасно усваивал. Лучше всех прочих языков знал он польский, великолепно владел французским, немецким и английским, удивляя потом степенью совершенства и поляков, и немцев, и французов, и англичан.
   Весной 1837 года вместе с Паткулем и Виельгорским он сдал выпускные экзамены, заняв среди своих способных сверстников твердое первое место.
   А после того, 2 мая, отправился он в первое большое путешествие по родной стране, которую ему следовало, если и не узнать, то хотя бы увидеть, чтобы представлять, чем и кем предстоит ему управлять, когда наступит его время.
   Путешествие проходило весьма стремительно и везде было похоже на возвращение победителя-триумфатора с полей победоносных сражений: всюду гремели пушки и звенели колокола. Сопровождавший Александра В. А. Жуковский писал, что эта поездка напоминала чтение книги, в которой августейший путешественник читает лишь оглавление. «После, – писал Жуковский, – он начнет читать каждую главу особенно. Эта книга – Россия».
   Останавливались они чаще всего в больших городах, и маршрут их был таков: Новгород, Вышний Волочок, Тверь, Углич, Рыбинск, Ярославль, Ростов Великий, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польский, Суздаль, Шуя, Иваново, Кострома – почти каждый день появлялся перед цесаревичем новый город с неизменными балами и фейерверками, депутациями, речами, приемами и тостами.
   Разнообразие вносили только переходы с парохода на сушу в экипажи, а затем снова – из экипажей на пароход. Так, доплыв до Ярославля, поехал Александр со свитой кружным путем до Костромы, а оттуда отправился через леса и деревни в Вятку, где в его честь должна была открыться богатая промышленная выставка. Одним из ее устроителей был А. И. Герцен, сосланный в Вятку за «вольнодумство и распевание пасквильных песен, порочащих царствующую фамилию». Здесь вольнодумец и пасквилянт был принят на службу в губернское правление и, когда цесаревич приехал в Вятку, был приставлен к нему гидом.
   Герцену было 25 лет, Александру – 19, и случилось так, что молодые люди с первого же взгляда понравились один другому. Герцен откровенно рассказал о преследованиях жандармов, об университетской молодежи, о декабристах, сосланных в Сибирь. Эта встреча произвела на цесаревича сильное впечатление и заставила задуматься о многом.
   Из Вятки цесаревич проехал в Ижевск, а затем через Воткинские оружейные заводы добрался до Перми. Здесь он принял депутации ссыльных поляков и раскольников, ласково и внимательно выслушал их, хотя местные власти не советовали ему делать это, и обрел среди них прочную репутацию народного заступника.
   26 мая прибыл Александр в селение Решты, что лежало возле перевала через Уральский хребет, и в тот же день переехал в Азию. К вечеру он был уже в Екатеринбурге, а потом объехал железоделательные заводы, золотые прииски и рудники, всюду встречаясь с купцами, заводчиками, инженерами, рабочими и самыми простыми людьми, выслушивая их всех и вникая в их рассказы и судьбы. 31 мая он достиг границы Сибири. Там он посетил Тюмень и Тобольск, ставший самым восточным городом, который он навестил. На обратном пути Александр побывал в Челябинске и Златоусте, а потом заехал в Ялуторовск и Курган, где встретился со ссыльными декабристами. Он был опечален их несчастной судьбой и пообещал попросить у царя смягчения их участи.
   Александр тут же написал Николаю письмо, и еще не успев возвратиться в Петербург, получил с фельдъегерем ответ о решительном облегчении их судьбы. Побывав в Оренбурге, Казани, Симбирске, Саратове, Пензе, Тамбове, Воронеже и Туле, цесаревич поехал далее по местам сражений Отечественной войны – от Смоленска до Бородина – и в ночь с 23 на 24 июля въехал в Москву. Здесь, как и повсюду, он осмотрел все достопримечательности и святыни, провел обязательные смотры и парады, побывал на столь же обязательных торжественных обедах и балах, и 9 августа отправился дальше.
   Теперь путь его лежал во Владимир, Нижний Новгород, Рязань, Тулу, Курск, Харьков и Полтаву, после чего прибыл в Вознесенск. Здесь, на берегах Южного Буга, у границ Новороссии, в «оазисе Херсонских степей», уже ожидали цесаревича Николай, Александра Федоровна и его сестра великая княжна восемнадцатилетняя Мария Николаевна.
   Царя сопровождала большая блестящая свита, а на императорский смотр в Вознесенск было стянуто 350 эскадронов конницы и 30 батальонов пехоты. В день именин Николай подарил Александру село Бородино. Вслед за тем вся царская семья поехала в Николаев, Одессу и Севастополь и, осмотрев Крым, через Екатеринославль и Кременчуг проследовала в Киев. Однако и на этом путешествие не кончилось: впереди Александра ждали Полтава, Харьков, Таганрог, земли Войска Донского, и его столица – Новочеркасск.
   Отсюда Александр и незадолго перед тем примкнувший к нему Николай почти без остановок помчались в Москву, где остановились на полтора месяца, и лишь 10 декабря возвратились в Царское Село. Так завершилось путешествие цесаревича, длившееся более семи месяцев, во время которого он проехал многие тысячи верст и увидел столько нового, сколько не видел за все свои двадцать лет.

Новелла сто тридцать четвертая
Пожар в Зимнем дворце

   Все было прекрасно, как вдруг в царскую ложу вошел дежурный флигель-адъютант и шепотом, чтоб не испугать императрицу, доложил императору, что в Зимнем дворце начался пожар. Младшие дети все оставались там, и, кроме того, во дворце постоянно находилось несколько тысяч слуг. Ни слова не сказав, Николай вышел из ложи.
   Пожар начался с чердака, где слуги и ночевали. На случай пожара во дворце имелось множество приспособлений и своя пожарная команда. И потому, когда пожар только начался, пожарные решили, что легко справятся сами, и даже не известили дворцовое начальство, а тем более министра двора князя Волконского, которого все боялись пуще огня.
   Однако, на всякий случай, от каждого из гвардейских полков к дворцу были вызваны по одной пожарной роте, но общего командования создано не было, и роты, каждая по отдельности, стояли на площади, под сильным ветром, а солдаты и офицеры с недоумением глядели на темный и тихий Зимний дворец, не видя никаких признаков пожара. И вдруг, в один и тот же миг, из множества окон по фасаду бельэтажа с шумом и треском вывалились рамы и стекла, в проемы окон вылетели наружу горящие шторы и стали виться на ветру огненными языками, а весь дворец из совершенно темного мгновенно превратился в огненный. И тотчас же на площадь хлынули волны густого и черного дыма, а над крышей вспыхнуло гигантское зарево, которое, как утверждали очевидцы, было видно за пятьдесят верст.
   К этому времени на площади кроме солдат стояли уже и тысячи других людей, и все они, замерев, глядели на происходящее. И как раз в это самое время к Зимнему подкатил в открытых санках об одну лошадь хозяин горящего дома. Николай сошел с саней, и возле него тут же встали полукругом генералы и офицеры, сановники и дипломаты, оказавшиеся рядом, как по мановению волшебной палочки.
   Николай отдал приказ солдатам и офицерам войти во дворец через все входы и выносить все, что можно вынести. Однако, спасать было уже почти нечего и люди, оказавшиеся во дворце, стали метаться по охваченным огнем, бесконечным, огромным залам и анфиладам, ища спасения для самих себя. А между тем все пожарные команды столицы были уже здесь, и лошади, впряженные в сани с бочками, непрерывно метались от Невы к Зимнему и обратно. Наконец, стали рушиться потолки, накрывая десятки тех, кто еще не успел выбраться. Дворец горел трое суток, пока не выгорел дотла, оставив только закопченные, черные стены, опоясывавшие груды пепла, золы и горящих углей.
   И все же, благодаря героизму спасавших дворец солдат, находившихся во внутренних караулах, а также тех, кто оказался в помещениях, еще не охваченных огнем, удалось спасти множество дорогих вещей – мебель, картины, зеркала, знамена, почти все портреты Военной галереи 1812 года, утварь обеих дворцовых церквей, трон и драгоценности императорской фамилии.
   Разумеется, как только пожар вспыхнул, прежде всего были немедленно вывезены в Аничков дворец все члены царской фамилии, а вслед затем стали разбирать два перехода между Зимним дворцом и Эрмитажем, закладывая проемы кирпичом, и создавая надежный брандмауэр. Таким образом, огонь остановился перед Эрмитажем и главные ценности были спасены.
   Еще не остыли угли и пепел пожарища, как тут же начала работать комиссия, которая должна была установить причины возникновения пожара. Руководил ею А. Х. Бенкендорф и, как мы вскоре узнаем, его кандидатура была отнюдь не случайной.
   Расследование показало, что виной всему «был отдушник, оставленный не заделанным при последней переделке Большой Фельдмаршальской залы, который находился в печной трубе, проведенной между хорами и деревянным сводом залы Петра Великого, расположенной бок о бок с Фельдмаршальской, и прилегал весьма близко к доскам задней перегородки. В день несчастного происшествия выкинуло его из трубы, после чего пламя сообщилось через этот отдушник доскам хоров и свода зала Петра Великого; ему предоставляли в этом месте обильную пищу деревянные перегородки; по ним огонь перешел к стропилам. Эти огромные стропила и подпорки, высушенные в течение 80 лет горячим воздухом под накаливаемой летним жаром железной крышей, воспламенились мгновенно».
   Такой была официальная версия причины пожара. Однако один из первых очевидцев его начала, начальник караула, стоявшего в большой Фельдмаршальской зале, Мирбах, настаивает в своих воспоминаниях на другой версии. Он видел, как из-под пола у порога Фельдмаршальской залы, рядом с которой были комнаты министра двора, показался дым. Мирбах спросил оказавшегося рядом старого лакея:
   – А скажи, пожалуй, в чем дело? – И тот ответил:
   – Даст Бог, ничего – дым внизу, в лаборатории (там располагалась лаборатория дворцовой аптеки). Там уже два дня, как лопнула труба; засунули мочалку и замазали глиной; да какой это порядок. Бревно возле трубы уже раз загоралось, потушили и опять замазали; замазка отвалилась, бревно все тлело, а теперь, помилуй Бог, и горит. Дом старый, сухой, сохрани Боже.
   Пол возле порога Фельдмаршальской залы тут же вскрыли пожарные и из-под него мгновенно взметнулось пламя. Мирбах велел закрыть двери в соседние залы – Петра Великого и Малую аванзалу и остался на посту.
   Как бы то ни было – незаделанный ли в трубе отдушник или отвалившаяся в очередной раз замазка возле уже неоднократно горевшего бревна, но причина была одна и та же – беспечность, надежда на авось, халатность и разгильдяйство.
   Любопытно, что только два человека были наказаны за этот пожар – вице-президент гоф-интендантской конторы Щербинин и командир дворцовой пожарной роты капитан Щепетов. Первого признали виновным в том, что его контора не имела подробных планов деревянных конструкций дворца, а второго – в том, что он недооценил пожароопасность деревянных конструкций. И тот и другой были уволены в отставку.
   Почему же наказание оказалось не более, чем символическим? Потому что главным виновником случившегося был сам Николай. Когда в 1832 году Монферран создавал те залы, где начался пожар – Петра Великого и Фельдмаршальский, – то ни единой детали убранства, а тем более конструкций, он не делал без разрешения Николая. И именно Николай утвердил и схему отопления этих помещений, и создание деревянных конструкций.
   21 декабря состоялось первое заседание комиссии по восстановлению Зимнего дворца под председательством князя П. М. Волконского. В ее состав вошли инженер А. Д. Готман и архитекторы: А. П. Брюллов, В. П. Стасов и А. Е. Штеуберт. Через восемь дней комиссия была высочайше утверждена, а вскоре расширилась до трех десятков человек.
   Прежде всего – под свежим впечатлением от только что случившегося пожара – было решено провести свинцовые водопроводные трубы, строить брандмауэры, каменные и чугунные лестницы, кованные и железные двери и ставни, заменяя повсюду дерево чугуном, железом, кирпичом и керамикой. Президент Академии Художеств А. Н. Оленин предложил использовать предстоящие работы по строительству и отделке дворца, как практическую школу для воспитанников Академии. Руководить двенадцатью архитекторами, скульпторами и художниками был назначен А. П. Брюллов – родной брат живописца Карла Брюллова. Главным распорядителем всех работ назначался Стасов. Ему же поручалось «возобновление дворцового здания вообще, наружная его отделка и внутренняя отделка обеих церквей и всех зал».
   Общее руководство работами Николай поручил все тому же Клейнмихелю. И, надо сказать, он со своей задачей справился, разумеется, как всегда, не без большой пользы для себя.
   Через несколько дней вокруг уцелевших от огня кирпичных стен сгоревшего дворца начали ставить строительные леса, через три недели уже воздвигли временную кровлю, и одновременно с этим начали интенсивнейшим образом очищать внутреннее пространство от золы, пепла, мусора и обгоревших трупов.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →