Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Никто никогда не наблюдал атом. Они настолько малы, что их не видно в микроскоп и нельзя сосчитать и взвесить по отдельности.

Еще   [X]

 0 

Воспламенение (Коллинз Сьюзен)

Книга «Воспламенение» - продолжение книги «Голодные Игры» С. Коллинз.

Она повествует о победителях семьдесят четвертых Голодных Игр Китнисс Эвердин и Пите Мелларке. Их отношениях, а также о том, как их поступки повлияли на весь Панем.

Об авторе: Сьюзен Коллинз (Suzanne Collins, 1962 г., Сэнди Хук, Коннектикут, США) - современная американская писательница. Дочь офицера ВВС, почти всё детство провела в разъездах с отцом. Когда выросла, начала изучать драматургию в Нью-Йоркском университете, где в последствие и получила степень магистра изящных… еще…



С книгой «Воспламенение» также читают:

Предпросмотр книги «Воспламенение»

Сьюзен Коллинз Воспламенение

Серия: Голодные игры – 2




Перевод не издавался;
Аннотация

Книга «Воспламенение» – продолжение книги «Голодные Игры» С. Коллинз. Она повествует о победителях семьдесят четвертых Голодных Игр Китнисс Эвердин и Пите Мелларке. Их отношениях, а также о том, как их поступки повлияли на весь Панем.
Сьюзен Коллинз «Воспламенение» Suzanne Coins. Catching Fire

Часть I Искра

Глава 1

Я сжимаю бутыль между ладонями, даже несмотря на то, что теплота чая уже давно исчезла, превратившись в морозный воздух. Все мои мышцы напряжены из-за ужасного холода. Если здесь сейчас появится стая диких собак, то шансы залезть на дерево у меня будут явно не велики. Мне следует встать, начать двигаться, изо всех сил работая конечностями. Но вместо этого я сижу, столь же неподвижная, как скала подо мной, пока рассвет не начинает освещать лес. Я не могу бороться с солнцем. Я могу лишь беспомощно наблюдать, как меня уносит в день, которого я боялась в течение многих месяцев.
К полудню все они будут в моем новом доме в Деревне Победителей. Репортеры, операторские группы, даже Эффи Бряк, моя бывшая сопроводительница, выберется в Дистрикт-12 из Капитолия. Интересно, будет ли Эффи все еще в том дурацком розовом парике, или же она выберет какой-нибудь другой неестественный цвет специально для Тура Победителей. Там будут и другие ожидающие. Персонал, который должен угождать каждому моему желанию за время нашей поездки в поезде. Подготовительная команда, которая будет преображать меня для появлений на публике. Мой стилист и друг Цинна, который создал великолепный костюм, поспособствовавший тому, что все зрители с самого начала обратили на меня внимание на Голодных Играх.
Если бы это было в моих силах, я бы попыталась навсегда забыть о Голодных Играх. Никогда не говорить о них. Притвориться, что все это было просто дурным сном. Но Тур Победителей делает это невозможным. По времени специально расположенный примерно посередине между ежегодными Голодными Играми, он – это еще один способ Капитолия поддерживать наш страх. Мы, люди из дистриктов, должны не только помнить о железной хватке власти Капитолия, мы должны праздновать это. И в этом году я одна из звезд шоу. Я должна буду путешествовать из дистрикта в дистрикт, стоять перед толпами, приветствуя тех, кто тайно меня ненавидит, смотреть вниз, на лица людей, детей которых я убила.
Солнце продолжает настойчиво подниматься, и я встаю. Все суставы ноют, а левая нога была неподвижна так долго, что мне приходится несколько минут шагать, пока ощущения постепенно возвращаются к ней. Я была в лесу около трех часов, но поскольку я даже не пыталась охотиться, у меня ничего нет. В любом случае это больше не имеет значения для моей матери и маленькой сестры – Прим. Теперь они могут позволить себе купить мясо у мясника в городе, хотя никому из нас оно не нравится так, как свежая добыча. Но мой лучший друг Гейл Хоторн и его семья рассчитывают на сегодняшний трофей, и я не могу подвести их. Я отправляюсь в получасовой обход, чтобы осмотреть наши ловушки. Когда мы еще учились в школе, у нас были дни, чтобы проверять силки, охотиться, собирать растения и еще возвращаться в город, продавать добытое. Но теперь, когда Гейл начал работать в угольных шахтах, а мне нечего делать весь день, я взяла эту обязанность на себя.
Теперь Гейл работает в шахтах, ездит на вызывающих тошноту подъемниках вглубь земли и добывать угольные пласты. Я знаю, на что это похоже. Каждый год в школе наш класс должен был совершать поездку в шахты, это часть обучения. Когда я была маленькой, это было просто неприятно. Вызывающие клаустрофобию туннели, загрязненный воздух, удушающая темнота со всех сторон. Но после того как мой отец и еще несколько шахтеров погибли во взрыве, я едва могла заставить себя зайти в подъемник. Ежегодная поездка стала для меня огромной проблемой. Дважды я старалась заболеть так сильно, что моей матери приходилось оставлять меня дома, потому что она думала, что я подхватила грипп.
Я думаю о Гейле, который оживает только в лесу, где свежий воздух, солнечный свет, чистота и бегущие ручьи. Я не знаю, как он выдерживает. Ладно… Я знаю. Он выдерживает потому, что это – способ накормить его мать и двух младших братьев с сестрой. А у меня теперь мешки денег, которых гораздо больше, чем нужно, чтобы прокормить обе наши семьи, но он не возьмет ни единой монеты. Даже добывать его семье мясо он позволяет мне с трудом, несмотря на то, что он уж точно не оставил бы мою маму и Прим голодными, если бы я погибла на Играх. Я говорю, что таким образом он оказывает мне услугу, что сидение целыми днями без дела сводит меня с ума. Но даже при всем при этом я никогда не иду за добычей, пока он дома. Что, в прочем, не проблема – он работает на шахтах двенадцать часов в день.
Теперь единственное время, когда я могу повидаться с Гейлом по-настоящему, – это воскресенья, которые мы проводим в лесу, вместе охотясь. Это все еще лучшие дни недели, но не такие, как прежде, когда мы могли говорить друг с другом обо всем, что угодно. Игры отобрали у меня даже это. Я продолжаю надеяться, что спустя какое-то время мы возвратим непринужденность в наши отношения, но часть меня знает, что это невозможно. Ничего нельзя вернуть.
Из силков я получаю отличную добычу: восемь кроликов, двух белок и бобра, который заплыл в хитрую ловушку, сделанную Гейлом из проволоки своими руками. Он очень здорово управляется с ловушками: закрепляет их на гнущихся деревьях так, чтобы убивать хищников, уравновешивает бревна на тонких ветках, сплетает корзины для ловли рыбы, из которых добыча не может выскользнуть. Я иду и аккуратно перезаряжаю каждую ловушку, понимая, что никогда не смогу так же, как Гейл, – на глаз, инстинктивно – рассчитывать, когда добыча пересечет этот путь. Это не просто опыт. Это – природный дар. Такой же, как то, что я могу застрелить животное в полной темноте одной единственной стрелой.
К тому времени, как я возвращаюсь к забору, которым окружен Дистрикт-12, солнце уже высоко в небе. На секунду я прислушиваюсь, но сигнального гудения электрического тока в цепи нет. И едва ли оно когда-то было, хотя эта вещь должна была быть полностью заряжена. Я пролажу под забором и подхожу к Лугу, от которого рукой подать до моего дома. Моего старого дома. Он все еще наш: официально это жилье моей матери и сестры. Если я прямо сейчас упаду замертво, им придется возвратиться в него. Но в настоящее время они счастливо живут в новом доме в Деревне Победителей. И я единственная, кто использует тот приземистый маленький домик, в котором я выросла. Для меня это мой настоящий дом.
И теперь я направляюсь туда, чтобы переодеться. Сменить старую кожаную куртку моего отца на прекрасное шерстяное пальто, которое всегда кажется слишком узким в плечах. Оставляю пару мягких охотничьих ботинок ради дорогих фабричных туфель, которые, как считает мама, более подходят для моего статуса. Свои лук и колчан со стрелами я уже спрятала в дупле старого дерева.
Хотя время убегает, я позволяю себе пару минут посидеть на кухне. В очаге не полыхает огонь, на столе не лежит скатерть. Я оплакиваю свою старую жизнь здесь. Тут мы почти ничего не имели, но я знала, кто я, знала, для чего я живу, знала, что все это плотно сплетается в одно – мою жизнь. Мне жаль, что я не могу вернуться к этому, потому что эти воспоминания кажутся гораздо более безопасными, чем то, что я имею сейчас: когда я настолько богата, настолько известна и… настолько ненавидима властями Капитолия.
Я обращаю внимание на жалобные звуки, доносящиеся от заднего входа. Открываю дверь и вижу Лютика – потрепанного старого кота Прим. Он не любит новый дом почти так же, как и я, и всегда сбегает из него, пока моя сестра в школе. Мы с ним никогда особо не любили друг друга, но теперь у нас есть нечто общее. Я впускаю его, кормлю куском жира бобра и даже некоторое время чешу ему за ухом.
– Ты ужасен. Но ты в курсе, не так ли? – спрашиваю я его.
Лютик тычется в мою руку, чтобы я поласкала его еще, но нам пора идти.
– Пошли, – говорю я, подхватывая его одной рукой и беря сумку с добычей в другую, и тащу их обоих на улицу. Кот вырывается на свободу, и вот он уже исчезает под кустарником.
Туфли жмут пальцы, пока я иду по улице Шлака. Срезаю пару переулков, проходя через задние дворы, и добираюсь до дома Гейла в считанные минуты. Его мать – Хейзелл – замечает меня через окно, рядом с которым она склонилась над раковиной. Она вытирает свои руки и снимает передник, чтобы встретить меня у двери.
Мне нравится Хейзелл. Я уважаю ее. Взрыв, убивший моего отца, разорвал и ее мужа, оставив ее с тремя мальчишками и ребенком, который вот-вот должен был родиться. Прошло меньше недели после того, как она родила, когда она вышла на улицу в поисках работы. Шахты – не выход, когда у тебя на руках новорожденный ребенок, о котором нужно постоянно заботиться, но ей удалось стать прачкой для некоторых горожан. В четырнадцать лет Гейл – самый старший ребенок в семье – стал ее главой. Он выписывал тессеры, которые обеспечивали им скудную поставку зерна и масла в обмен то, что его имя лишний раз появлялось в списках для Жатвы. Ко всему прочему, уже тогда он был искусным охотником. Но всего этого не было достаточно, чтобы содержать семью из пяти человек, если бы ни Хейзелл и работа ее рук, до крови ободранных об стиральную доску. Зимой ее ладони становились настолько красными и потрескавшимися, что кровоточили при малейшем прикосновении. Так бы все и продолжалось, если бы не бальзам, придуманный моей мамой. Но они, Хейзелл и Гейл, совершенно точно решили, что другие дети – двенадцатилетний Рори, девятилетний Вик и четырехлетняя Пози – никогда не будут брать тессеры. Хейзелл улыбается, когда видит дичь. Она берет бобра за хвост, ощущая его вес.
– Он пойдет на отменное тушеное мясо.
В отличие от Гейла, она не имеет ничего против нашей охотничьей договоренности.
– И шкура отличная, – говорю я.
Мне нравится быть здесь, с Хейзелл. Как обычно оценивать достоинства пойманной дичи. Она наливает мне травяного чая, я благодарно сжимаю свои замерзшие пальцы вокруг чашки.
– Знаете, когда я вернусь из Тура, я могла бы иногда брать с собой Рори. После школы. Учить его стрелять.
Хейзелл кивает:
– Это было бы прекрасно. Гейл свободен только по воскресениям и, думаю, он предпочитает посвящать их тебе.
Я не могу ничего поделать и чувствую, как краснеют мои щеки. Вряд ли кто-нибудь знает меня лучше Хейзелл. Знает, как мы с Гейлом связаны. Я уверена, что многие полагали, что рано или поздно мы с Гейлом поженимся, даже несмотря на то, что я никогда не давала поводов так думать. Но это было до Игр. До того, как мой напарник-трибут Пит Мелларк объявил на всю страну, что он безумно влюблен в меня. Этот роман стал основной стратегией для нашего выживания на арене. Только для Пита это была не просто стратегия. И я не уверена, чем же это было для меня. Но я точно знаю теперь, что для Гейла это было очень болезненно. Я напрягаюсь от мысли, что в Туре нам с Питом вновь предстоит изображать влюбленных.
Я проглатываю свой чай, несмотря на то, что он слишком горячий, и отодвигаюсь от стола.
– Мне пора. Нужно еще привести себя в надлежащий вид для камер.
Хейзелл обнимает меня:
– Насладись едой.
– Обязательно, – отвечаю я.
Следующая остановка – Котел, где я обычно сбываю большую часть своей добычи. Несколько лет назад это был склад для хранения угля, но когда им перестали пользоваться, он стал местом для незаконной торговли нескольких человек, а затем и вовсе превратился в полностью заполненный черный рынок. Если он и привлекает криминальных элементов, то, полагаю, я одна из них. Охота в лесах за пределами Дистрикта-12 – нарушение как минимум дюжины законов, а это карается смертью.
Хотя они никогда не упоминали об этом, я должна людям, которые часто посещают Котел. Гейл рассказал мне, что Сальная Сэй, пожилая женщина, готовящая супы, была первой из коллекции наших с Питом спонсоров во время Игр. Изначально предполагалось, что этим займется только Котел, но многие люди услышали об этом и захотели войти в долю. Я не знаю, сколько их было, но цена любого подарка на арене непомерна. Все, что я знаю, это то, что таким образом решалось, выживу я или нет.
По-прежнему странно открывать дверь Котла с пустой сумкой для дичи, которой собираюсь торговать, и вместо этого чувствовать полный карман монет около бедра. Я стараюсь обойти так много лотков, сколько вообще возможно, чтобы сделать покупки: кофе, булочки, яйца, пряжа и масло. Машинально покупаю три бутылки ликера у однорукой женщины по имени Риппер, жертвы несчастного случая, которая была достаточно умна, чтобы остаться в живых.
Ликер не для моей семьи. Он для Хеймитча – нашего с Питом ментора на Играх. Он неприветлив, жесток и большую часть времени пьян. Но он выполнил то, что от него требовалось, даже больше, чем требовалось – впервые за всю историю Игр победить позволили двум трибутам. Так что, независимо от того, какой он, я должна Хеймитчу. И так будет всегда. Я беру белый ликер потому, что несколько недель назад он закончился, и его не продавали, Хеймитч прибежал к нам, весь трясущийся и кричащий из-за вещей, видимых только ему. Он до смерти напугал Прим, и, если честно, для меня тоже не было большим удовольствием лицезреть его таким. С тех пор я держу ликер про запас, на тот случай, если снова возникнет его нехватка.
Крэй, наш Глава Миротворцев, хмурится, видя меня с бутылками. Он пожилой человек с прядями серебряных волос, зачесанных набок и свисающих на его ярко-красное лицо.
– Это слишком для тебя, девочка.
Ему видней. После Хемитча, Крэй пьет больше всех, кого я когда-либо встречала.
– Моя мама использует его для лекарств, – говорю я безразлично.
– Ну ладно, хотя это пустая трата, – отвечает он, бросая на прилавок монету для бутылки.
Когда я дохожу до лотка Сальной Сэй, я усаживаюсь за прилавок и заказываю суп, который выглядит как смесь тыквы и бобов. Миротворец Дариус походит и тоже покупает тарелку, пока я ем. Он мой любимец среди миротворцев. Его авторитет отлично сочетается с хорошим чувством юмора. Вероятно, ему больше двадцати, но он не кажется многим старше меня. Что-то ребяческое есть в его улыбке и огненно-рыжих волосах, торчащих в разные стороны.
– А разве тебе не следует быть в поезде? – спрашивает он меня.
– Они заберут меня в полдень, – отвечаю я.
– А разве ты не должна выглядеть лучше? – задает вопрос он громким шепотом.
Я не могу не улыбнуться в ответ на его поддразнивание, несмотря на мое настроение.
– Не волнуйся, к тому времени, когда они закончат со мной, я буду неузнаваема.
– Отлично! – говорит он. – Давайте покажем для разнообразия стране немного гордости нашего Дистрикта, мисс Эвердин. А? – Он качает головой в сторону Сальной Сэй в ложном неодобрении и уходит, чтобы присоединиться к своим друзьям.
– Я хочу получить свою тарелку обратно, – кричит Сальная Сэй ему в след, но из-за смеха она не кажется слишком строгой. – Гейл собирается провожать тебя? – спрашивает она меня.
– Нет, его не было в списке, – говорю я. – Но все же в воскресенье я его видела.
– Думаю, он мог бы попасть в список. Он же теперь твой кузен, – произносит она с усмешкой.
Это еще одна ложь, придуманная Капитолием. Когда мы с Питом попали в восьмерку финалистов Голодных Игр, они послали репортеров, чтобы сделать личные истории о нас. Когда они спрашивали о моих друзьях, все отправляли их к Гейлу. Но это было бы не очень кстати иметь лучшего друга Гейла в то время, как я разыгрывала свой роман на арене. Гейл был слишком красив, слишком мужчина и не слишком готов спокойной улыбаться и играть на камеру. Мы действительно похожи друг на друга, хотя и не совсем. Мы выгладим как большинство в Шлаке. Темные прямые волосы, смуглая кожа, серые глаза. Вот так какой-то гений сделал его моим кузеном. Я не знала об этом, пока мы не оказались здесь, дома, на платформе и моя мама не сказала:
– Твоим кузенам не терпится увидеть тебя.
Я повернулась и увидела Гейла с Хейзелл и всеми детьми, ждущих меня. И что я тогда могла сделать, кроме того, чтобы продолжить эту игру?
Сальная Сэй в курсе, что мы с Гейлом не связаны кровными узами, но многие из тех, кто знал нас в течение многих лет, кажется, уже забыли об этом.
– Не могу дождаться, когда все это кончится, – шепчу я.
– Знаю, – говорит Сальная Сэй. – Но тебе лучше пойти и довести это дело до конца. Не следует опаздывать.
Начинает падать легкий снег, пока я пробираюсь к Деревне Победителей. Это приблизительно пол мили от центральной площади города, но ощущение, что ты попадаешь в совершенно другой мир.
Это отдельный район, окруженный зеленой растительностью и усеянный цветущими кустарниками. Здесь стоит двенадцать зданий, каждое из которых может вместить десять таких домов, как тот, в котором я выросла. Девять стоят пустыми, как и всегда. Три используемых принадлежат Хеймитчу, Питу и мне.
В зданиях, где живут моя семья и Пит, жизнь бьет ключом. Из окон льется свет, из труб идет дым, на дверях прикреплено яркое цветное зерно как украшение для наступающего Праздника Урожая. Но дом Хеймитча, несмотря на заботу садовника, выглядит заброшенным и запущенным. Я встаю перед его парадной дверью, зная, что дальше будет грязно, и толкаю ее.
Мой нос тут же сморщивается от отвращения. Хеймитч отказывается впустить любого, кто сделает уборку, и отказывается делать ее сам. За эти годы запахи ликера и рвоты, вареной капусты и сожженного мяса, нестиранной одежды и мышиного помета смешались в единое зловоние, вызывающее у меня слезы на глазах. Я пробираюсь сквозь разбросанные на полу обертки, битое стекло и кости туда, где, как я знаю, смогу найти Хеймитча. Он сидит за кухонным столом, руки лежат на деревянной поверхности, лицо в луже ликера, он храпит.
Я трясу его за плечо.
– Вставай! – громко говорю я, зная, что нет никакого другого способа разбудить его.
Его храп на мгновение вопросительно прекращается, а затем продолжается с новой силой. Я трясу его сильнее.
– Вставай, Хеймитч! Это день Тура!
Я открываю окно, глубоко вдыхая чистый воздух, идущий снаружи. Мои ноги переступают через горы мусора на полу, и я раскапываю оловянный кофейник и наполняю его водой из раковины. Огонь в печи не полностью потушен и мне удается превратить несколько тлеющих углей в пламя. Я сыплю немного кофейных зерен в чайник, убеждаюсь, что получившееся варево достаточно крепко, и ставлю его кипятиться на печь.
Хеймитч все еще совершенно безразличен к окружающему миру. Поскольку ничего больше не сработало, я наливаю таз холодной воды и выливаю ему ее на голову, отскакивая подальше. Хеймитч издает животный гортанный звук. Он вскакивает так, что стул отлетает на десять футов назад, и вскидывает нож. Я и забыла, что он всегда спит с одним, зажатым в руке. Мне следовало вытащить нож из его пальцев, но моя голова была забита другим.
Извергая целый ряд ругательств, Хеймитч режет воздух за пару секунд до того, как прийти в себя. Он вытирает лицо рукавом рубашки и поворачивается к подоконнику, на который я взгромоздилась на тот случай, если придется быстро удирать.
– Что ты делаешь? – бормочет он.
– Ты велел мне разбудить тебя до того, как прибудут камеры, – отвечаю я.
– Что? – произносит он.
– Это была твоя идея, – настаиваю я.
Кажется, он припоминает.
– Почему я весь мокрый?
– Потому что я не могла трясти тебя еще активнее, – говорю я. – Слушай, если ты хотел, чтобы с тобой нянчились, тебе следовало попросить Пита.
– Попросить меня о чем?
Даже звук его голоса скручивает мой желудок в узел, наполняя меня такими эмоциями, как вина, печаль и страх. И тоска. Я даже способна признать, что отчасти там есть и она. Но у нее слишком много соперников, чтобы она могла победить.
Я наблюдаю, как Пит пересекает расстояние до стола, солнечный свет, льющийся из окна, вспыхивает в его светлых волосах так же, как первый снег на улице. Он выглядит сильным и здоровым, настолько отличающимся от страдающего от голода мальчика, которого я знала на арене. Его хромота теперь фактически незаметна. Он кладет свежеиспеченный хлеб на стол и протягивает свою руку к Хеймитчу.
– О том, чтобы разбудить меня, не заставляя заболеть пневмонией, – говорит Хеймитч, передавая ему нож. Он снимает свою грязную рубашку, оставаясь в не менее грязной футболке, и вытирается сухой частью.
Пит улыбается и окунает нож Хеймитча в белый ликер из бутылки на полу. Он вытирает чистое лезвие о свою рубашку и нарезает хлеб. Пит снабжает нас всех новоиспеченными товарами. Я охочусь. Он печет. Хеймитч пьет. У каждого из нас свой способ оставаться занятыми, держать наши мысли о тех временах, когда мы были на Играх, запертыми глубоко внутри. Только после того, как он вручает Хеймитчу корку, он впервые смотрит на меня.
– Хочешь кусок?
– Нет, я поела в Котле, – говорю я. – Но спасибо.
Мой голос не похож на настоящий, настолько он формален. Так же, как и каждый раз, когда я говорила с Питом с тех пор, как камеры закончили снимать наше счастливое возвращение домой, и мы вернулись к нашим реальным жизням.
– Пожалуйста, – отвечает он натянуто.
Хеймитч бросает свою рубашку куда-то в беспорядок.
– Брр! Вам двоим стоит потренироваться быть потеплее друг с другом до начала шоу.
Он прав, конечно. Публика будет ожидать парочку неразлучных влюбленных, которая победила на Голодных Играх. Не двух человек, которые едва ли могут смотреть друг другу в глаза. Но все, что я произношу, это:
– Прими ванну, Хеймитч.
Я прыгаю из окна на лужайку и иду по траве к своему дому.
Снег начал укладываться на землю, и я оставляю за собой следы. Перед дверью я останавливаюсь, чтобы отряхнуть влажные туфли, прежде чем войти. Мама работала день и ночь, чтобы усовершенствовать все для камер, так что, это не самое подходящее время для того, чтобы наследить на ее до блеска натертых полах. Я только перешагиваю порог, когда она взмахивает рукой, чтобы остановить меня.
– Не волнуйся, я сниму их здесь, – говорю я, оставляя туфли у входа.
Мама издает странно хриплый смех и снимает с моего плеча сумку для дичи, набитую запасами, купленными в Котле.
– Это всего лишь снег. Хорошо погуляла?
– Погуляла?
Она же знает, что я просидела в лесу половину ночи. И тут я вижу мужчину, стоящего позади нее в дверном проеме кухни. Один взгляд на его сделанный на заказ костюм и улучшенную хирургическим путем внешность сообщает мне о том, что он из Капитолия. Что-то здесь не так.
– Это больше было похоже на катание на коньках. Там действительно становится очень скользко.
– Кое-кто здесь хочет увидеть тебя, – говорит мама. Ее лицо очень бледно и я могу слышать в ее голосе беспокойство, которое она старается скрыть.
– Мне казалось, они не должны были прийти до полудня. – Я делаю вид, что не замечаю ее состояния. – Цинна прибыл раньше, чтобы помочь мне подготовиться?
– Нет, Китнисс. Это… – начинает мама.
– Пожалуйста, пройдемте сюда, мисс Эвердин, – говорит мужчина. Он жестом указывает на прихожую. Довольно странно быть сопровождаемым по своему дому, но я понимаю, что лучше по этому поводу ничего не говорить.
Пока иду, я кидаю через плечо маме уверенную улыбку.
– Вероятно, еще инструкции для Тура.
Они посылали мне информацию обо всех видах маршрутов и о том, какой протокол будет соблюдаться в каждом из дистриктов. Но поскольку мы направляемся к двери кабинета, двери, которую я никогда до этого момента не видела закрытой, я чувствую, что мысли начинают бежать в моей голове с бешеной скоростью. Кто здесь? Чего они хотят? Почему мама настолько бледная?
– Заходите прямо туда, – говорит мужчина из Капитолия, который шел со мной из прихожей.
Я поворачиваю отполированную медную ручку и делаю шаг внутрь. Маленький седовласый человек, читающий книгу, кажется неопределенно знакомым. Он поднимает палец, словно хочет сказать: «Один момент». А потом он поворачивается, и мое сердце пропускает удар.
Я смотрю в змеиные глаза Президента Сноу.

Глава 2

Я считаю, что на президента Сноу нужно смотреть, когда он стоит перед мраморными столбами, на которых висят огромные флаги. Как-то странно видеть его, окруженным самыми обычными вещами в комнате. То же самое, что открыть крышку кастрюли и обнаружить там клыкастую гадюку вместо тушеного мяса.
Зачем он здесь? Мои мысли мгновенно отправляются назад – к дням открытия Тура Победителей. Я вспоминаю трибутов-победителей и их наставников со стилистами. Иногда даже высокопоставленные чиновники приезжали в дистрикт победителя. Но я никогда не видела президента Сноу. Он бывает на праздновании в Капитолии. Периодически.
Раз он проделал весь этот путь из своего города, это может означать лишь одно. У меня большие проблемы. А если у меня, то и у моей семьи. Дрожь пробирает мое тело, когда я думаю, о том, как близко моя мама и сестра находятся к этому человеку, презирающему меня. Потому, что я перехитрила его садистские Голодные Игры, заставив Капитолий выглядеть глупо и, следовательно, подорвав его власть.
Все, что я делала, это пыталась оставить в живых себя и Пита. Все, что можно было принять за восстание, было просто случайностью. Но когда Капитолий официально заявляет, что только один трибут может выжить, а у вас хватает смелости бросить ему вызов, полагаю, это как раз и есть восстание. Моя единственная защита заключалась в притворстве, что меня довела до безумия невероятно сильная любовь к Питу. Так нам обоим позволили выжить. Стать коронованными победителями. Ехать домой, не переставая махать в камеры, прощаясь, пока нас не оставили в покое. До этого момента.
Возможно, из-за новизны дома или из-за шока от того, что я вижу президента, а может из-за всеобщего понимания, что он может убить меня в любую секунду, я чувствую себя здесь словно чужак. Как будто это его дом, а я незваная гостья. Так что, я не приветствую его и не предлагаю стул. Я вообще ничего не говорю. Я просто рассматриваю его так, будто он действительно змея, очень ядовитая на вид. Я неподвижно стою, ища глазами пути к отступлению.
– Я считаю, что мы сделаем всю эту ситуацию намного проще, если пообещаем не лгать друг другу, – говорит он. – Что думаете?
Я думаю, что мой язык словно заморожен, и я совершенно точно не могу произнести ни слова, таким образом, я удивляю саму себя, когда отвечаю уверенным голосом:
– Да, полагаю, так мы сэкономим время.
Президент Сноу улыбается, и я впервые обращаю внимание на его рот. Я ожидаю увидеть змеиные губы, не произносящие ни слова. Но они чрезмерно полны, а кожа будто натянута. Я задаюсь вопросом, был ли его рот изменен, чтобы сделать его внешность более привлекательной. Если да, то это была пустая трата денег и времени, потому что это не помогло.
– Мои советники предупреждали меня, что с вами может быть непросто, но вы же не планируете ничего подобного? – спрашивает он.
– Нет, – отвечаю я.
– Так я им и сказал. Я сказал, что любая девчонка, которая прошла через столько, чтобы выжить, не собирается выбрасывать это все на ветер. К тому же, у нее есть семья, об этом надо хорошо подумать. Ее мать и сестра. И все эти… кузены.
По тому, как он произносит слово «кузены», я могу с уверенностью сказать, что он знает, что с Гейлом у нас совершенно разные генеалогические деревья.
Ну вот, все карты раскрыты. Возможно, так даже лучше. Я не люблю неоднозначные угрозы. Предпочитаю знать все наперед.
– Давайте присядем. – Президент Сноу садится за большой стол из отполированного дерева, за которым Прим делает домашнюю работу, а мама подсчитывает бюджет. Так же, как и на весь наш дом, он не имеет прав на это место. Хотя, конечно, на самом деле имеет. Я сажусь перед столом на один из резных стульев с прямой спинкой. Он сделан для кого-то более высокого, чем я, потому что до пола я достаю только кончиками пальцев ног, и то с трудом.
– У меня проблема, мисс Эвердин, – говорит президент Сноу. – Проблема, возникшая как раз в тот момент, когда вы вытащили те ядовитые ягоды на арене.
Это был тот момент, когда я предположила, что если распорядителям Игр придется выбирать между тем, чтобы мы с Питом совершили самоубийство и, соответственно, не осталось бы ни одного победителя, и тем, чтобы оставить двух выживших, они выберут второй вариант.
– Если бы у Главы распорядителей Игр Сенеки Крэйна была хоть капля мозгов, он бы растер вас в порошок прямо на арене. Но у него тогда были несчастные романтические чувства. Как и у вас. Можешь предположить, где он сейчас?
Я киваю, потому что то, как он это говорит, не оставляет ни единого сомнения – Сенека Крэйн был казнен. Запах роз и крови стал гораздо более ощутим теперь, когда нас разделяет лишь стол. Роза прикреплена к кармашку пиджака президента Сноу, но, полагаю, запах генетически усовершенствован, потому что он похож на сильный аромат цветочных духов. Что же касается крови… Я не знаю.
– После этого нам не мешало уже ничего, но мы позволили вам закончить разыгрывать ваш небольшой сценарий. И вы были довольно хороши в роли безумно влюбленной школьницы. Люди в Капитолии поверили вам на все сто. К сожалению, не все в дистриктах попались на ваш крючок, – говорит он.
Видимо, на моем лице вспыхивает по крайней мере тень замешательства, потому что он замечает это.
– Этого вы, конечно, не знали. У вас нет доступа к информации о том, что происходит в других дистриктах. В некоторых из них люди рассмотрели вашу уловку с ягодами как акт неподчинения, а вовсе не акт любви. И если простая девчонка из Двенадцатого Дистрикта может бросить вызов Капитолию и выйти оттуда целой и невредимой, что может помешать им сделать то же самое? – продолжает он. – Что может помешать, скажем, восстанию?
Около минуты требуется мне, чтобы осознать его слова, после чего весь кошмар ситуации обрушивается на меня своим огромным весом.
– Были восстания? – спрашиваю я, одновременно холодея от ужаса и ощущая восторг от возможностей.
– Пока нет. Но будут, если ничего не предпринять. А восстания, как известно, приводят к революции. – Президент Сноу потирает место над левой бровью. То самое место, где у меня бывают головные боли. – Вы хоть представляете, что это значит? Сколько людей погибнет? Что ожидает тех, кто останется? С Капитолием лучше не иметь разногласий, поверьте мне, я не преувеличиваю, когда говорю, что если он покажет свою власть, буквально за пару дней все дистрикты будут уничтожены.
Я озадачена прямотой и даже искренностью этой речи. Будто больше всего их беспокоит благосостояние жителей Панема, ничто не может быть таким далеким от правды. Не знаю, как у меня хватает смелости, но я говорю:
– Это все должно быть очень неустойчиво, раз горстка ягод могла привести к такому.
Возникает долгая пауза, в течение которой он рассматривает меня. Затем он просто говорит:
– Неустойчиво, но не из-за того, из-за чего вы полагаете.
Стук в дверь, и человек из Капитолия заглядывает внутрь.
– Ее мать хотела узнать, не желаете ли вы чаю?
– О, я с удовольствием. С удовольствием выпил бы чаю, – говорит президент.
Дверь открывается шире и входит мама, держа поднос с фарфоровым чайным сервизом, который она привезла в Шлак, когда вышла замуж.
– Поставьте, пожалуйста, здесь.
Он кладет свою книгу в угол стола и указывает в центр.
Мама устанавливает поднос на середину стола. На нем фарфоровый заварной чайник и чашки, сливки и сахар, а также тарелка с печеньем. Оно красиво оформлено яркими цветами, это может быть только работой Пита.
– Какое гостеприимство. Знаете, это даже забавно, как часто люди забывают, что президенты тоже едят, – очаровательно произносит президент Сноу. Хорошо, кажется, это позволило маме немного расслабиться.
– Могу я сделать для вас еще что-нибудь? Я могла бы приготовить что-то более существенное, если вы голодны, – предлагает она.
– О, нет, все просто идеально. Спасибо, – говорит он, очевидно избавляясь от ее. Мама кивает, бросает на меня взгляд и уходит. Президент
Сноу наливает чай нам обоим, наполняя его сахаром и сливками, затем долго помешивает. Я понимаю, что он высказался и теперь ждет моего ответа.
– Я не хотела начинать никакие восстания, – говорю ему я.
– Я вам верю. Но это не имеет значения. Ваш стилист оказался пророком в выборе вашего гардероба. Китнисс Эвердин, огненная Китнисс. Вы предоставили искру, которую оставили без присмотра. И теперь она может привести к аду, в который превратится Панем, – произносит он.
– Почему вы не убьете меня прямо сейчас? – выпаливаю я.
– Публично? – спрашивает он. – Это бы только добавило топлива в огонь.
– Устройте тогда несчастный случай, – говорю я.
– И кто купился бы на это? Уж точно не вы, если бы были наблюдателем.
– Тогда просто скажите мне, что вы хотите, чтобы я сделала, и я сделаю это, – произношу я.
– Если бы все было так просто. – Он поднимает одно из печений и рассматривает цветок на нем. – Он прекрасен. Ваша мать сделала их?
– Пит.
И впервые я понимаю, что не в состоянии выдержать его пристальный взгляд. Я беру свой чай, но тут же ставлю его обратно, когда слышу, как чашка в моих руках колотится о блюдце. Чтобы сгладить это, я быстро беру печенье.
– Пит… Как поживает любовь всей вашей жизни? – задает вопрос он.
– Хорошо, – отвечаю я.
– И когда же он осознал всю степень вашего безразличного отношения к нему? – спрашивает он, опуская печенье в чашку с чаем.
– Я вовсе не безразлична к нему, – говорю я.
– Но у вас явно не те отношения с этим молодым человеком, в которые верит вся страна.
– И кто так считает? – спрашиваю я.
– Я, – говорит президент. – И меня бы не было здесь, если бы я был единственным человеком, который так думает. Как поживает красавец-кузен?
– Я не знаю… Я не… – Меня душит отвращение из-за обсуждения моих чувств к двум людям, о которых я забочусь больше всех на свете, с президентом Сноу.
– Продолжайте, мисс Эвердин. Его-то я как раз могу легко убить, если мы не придем к удачному разрешению нашей проблемы. Вы не помогаете ему, исчезая с ним в лесах каждое воскресение.
Если он знает об этом… Что еще он знает? И откуда он знает это? Многие могли сказать ему, что мы с Гейлом проводим наши воскресенья, охотясь. Разве это не становится очевидно, когда мы приходим, нагруженные дичью, на протяжении многих лет. Настоящий вопрос в том, что он думает о том, что мы выходили за пределы Дистрикта-12 в лес. Конечно, они не могли отслеживать нас там. Или могли? Неужели у нас были сопроводители? Это кажется невозможным. Во всяком случае, если это был человек. Камеры? Это никогда не приходило мне в голову до этого времени. Леса всегда были нашим безопасным местом, местом, где Капитолий не мог нас достать, где мы свободно моли сказать о том, что мы чувствуем, кто мы есть на самом деле. Во всяком случае, до Игр. Если за нами наблюдали с тех пор, то что они видели? Двое охотящихся людей, которые говорят об измене Капитолию… Возможно. Но не двое влюбленных, о которых, кажется, говорит президент Сноу. В этом они обвинить нас не могут. Если только… Если только…
Если только однажды. Это было быстро и очень неожиданно, но это действительно было.
После того, как мы с Питом вернулись с Игр, прошло две недели, прежде чем я смогла остаться с Гейлом наедине. Сначала были официальные празднования. Банкет для победителей, на который были приглашены только самые высокопоставленные чины. Затем праздник для всего дистрикта с бесплатной едой и артистами, присланными из Капитолия. Посылочный день – первый из двенадцати дней, в который посылки с пищей доставляются каждому человеку в дистрикте. Это понравилось мне больше всего. Видеть всех этих голодных детей из Шлака, бегающих вокруг, размахивающих банками с яблочным пюре, мясом и даже леденцами, зовущих домашних, чтобы нести слишком тяжелые для них сумки с зерном и маслом. Знать, что раз в месяц в течение года они будут получать другие посылки. Это был один из тех немногих моментов, когда я фактически радовалось своей победе на Играх.
Так, во время этих церемоний и событий, включающих в себя репортеров, записывающих каждое мое движение, а также из-за того, что я контролировала все это и при этом благодарила и целовала Пита при каждой возможности, стараясь для аудитории, личной жизни у меня не было вообще. После нескольких недель все это поутихло. Операторские группы и репортеры собрались и отправились домой. Между Питом и мной возникли очень прохладные отношения, которые продолжаются до сих пор. Моя семья переехала в наш дом в Деревне Победителей. Повседневная жизнь жителей Дистрикта-12 восстановилась: рабочие отправились в шахты, а дети – в школу. Я ждала, пока на горизонте действительно станет чисто, и вот в одно воскресение, никому ничего не говоря, я встала ни свет ни заря и отправилась в лес.
Погода была все еще довольно теплой, поэтому я не взяла крутку. Я упаковала сумку, засунув в нее такие необычные продукты, как холодный цыпленок, сыр, свежий хлеб и апельсины. В моем старом доме я надела охотничьи ботинки. Как всегда забор не заряжен, и мне не составляет никаких проблем проскользнуть в лес и взять мои лук и стрелы. Я иду на наше место, мое и Гейла, на котором мы делили завтрак в день Жатвы, которая отправила меня на Игры.
Я ждала не меньше двух часов. Я даже начала думать, что он разочаровался во мне за те прошедшие недели. Или что я теперь его не волную. Может быть, он даже ненавидит меня. Мысль о том, что я потеряла его навсегда, моего лучшего друга, единственного человека, которому я доверяла свои тайны, была настолько болезненной, что я не могла ее выдержать. Не после всего, что со мной случилось. Я почувствовала, как начало резать глаза, а горло сдавило, как всегда, когда я очень расстроена.
Когда я подняла глаза, он был там, стоял на расстоянии в десять футов и смотрел на меня. Ни задумавшись ни на секунду, я подскочила и бросилась к нему в объятия, издав невероятный звук, сочетающий в себе смех, удушье и плач. Он держал меня настолько крепко, что я не могла видеть его лицо. Прошло довольно много времени, прежде чем он позволил мне отстраниться. У него просто не было выбора, потому что я начала очень громко икать, и мне нужно было попить.
В тот день мы занимались всем тем, чем занимались обычно. Сначала позавтракали. Затем охотились, ловили и собирали. Говорили о людях в городе. Только не о себе: о его новой жизни, связанной с работой в шахтах, о моем присутствии на арене. Когда мы подошли к дыре в заборе, которая была самой близкой к Котлу, я действительно верила, что все может быть по-старому. Что мы сможем остаться теми, кем были всегда. Я отдала всю добычу Гейлу на продажу, ведь теперь я не нуждалась в деньгах. Сказала ему, что не пойду в Котел, даже несмотря на то, что мне очень хотелось туда попасть, но я не сообщила ни маме, ни сестре, что ухожу охотиться, и они, наверняка, задаются вопросом, где же я. В тот момент, когда я предлагала ему свою помощь в ежедневном слежении за установленными им ловушками, он взял мое лицо в ладони и поцеловал меня.
Я была совершенно к этому не готова. Можно было бы подумать, что после всех часов, которые я провела с Гейлом, наблюдая за ним, слушая его разговоры и смех, смотря, как он хмурится, я должна знать о нем все, включая его губы. Но я и понятия не имела, какими теплыми они будут, прижимаясь к моим. Или как эти руки, которые могли соорудить самые запутанные из всех возможных ловушек, могли так легко поймать меня в одну из них. Кажется, я издавала какие-то странные звуки, вырывающиеся из моего горла, и я смутно помню свои пальцы, запутавшиеся в его волосах, и руку, лежащую на его груди. Отступив, он произнес:
– Я должен был сделать это. Хотя бы раз.
И он ушел.
Несмотря на то, что солнце уже садилось, а моя семья наверняка волновалась обо мне, я сидела на дереве рядом с забором. Я пыталась понять, что почувствовала во время поцелуя, понравился мне он или же я была возмущена, но все, что я на самом деле могла вспомнить – это прикосновение губ Гейла и аромат апельсинов, которым все еще пахла его кожа. Было бессмысленно сравнивать это с множеством поцелуев, которыми я обменивалась с Питом. Я так и не поняла, был ли хоть один из них настоящим. В конце концов, я направилась домой.
На той неделе я управлялась с ловушками и приносила мясо Хейзелл. Но я не видела Гейла до самого воскресенья. Я придумала целую речь о том, как мне не хочется иметь парня и что я никогда не выйду замуж, но она мне не понадобилась. Гейл вел себя так, будто никакого поцелуя не было.
Возможно, он ждал, что я скажу что-нибудь. Или сама поцелую его. Вместо этого я тоже притворилась, что ничего не было. Но это было. Гейл разрушил какой-то невидимый барьер между нами и вместе с этим и все мои надежды на возобновление нашей старой и простой дружбы. Несмотря на все свое притворство, я так и не смогла смотреть на его губы так же, как раньше.
Все эти воспоминания, вызванные угрозой президента Сноу убить Гейла, проносятся в моей голове за мгновение, пока он внимательно смотрит на меня своим глазами. Какой дурой я была, считая, что Капитолий забыл о моем существовании, когда я возвратилась домой! Возможно, я не знала о потенциальных восстаниях. Но я знала, что они были рассержены на меня. Вместо того чтобы быть чрезвычайно осторожной, что делала я? С точки зрения президента все выгладило так: я совершенно игнорировала Пита и выставляла на показ мое предпочтение компании Гейла перед всем дистриктом. Поступая так, я, можно сказать, дразнила Капитолий. И вот теперь из-за своей небрежности я подвергла опасности Гейла и его семью, и свою семью, и Пита.
– Пожалуйста, не трогайте Гейла, – шепчу я. – Он всего лишь мой друг. Он был моим другом в течение многих лет. Кроме того, теперь все считают, что мы кузены.
– Я просто интересуюсь, каким образом это касается ваших с Питом отношений и как это может повлиять на настроения в дистриктах.
– В Туре все будет иначе! Я буду влюблена в него так же, как и была влюблена.
– Так же, как вы влюблены в него сейчас, – исправляет меня президент Сноу.
– Так же, как и сейчас, – соглашаюсь я.
– Только вам стоит сделать это еще лучше, потому что восстания должны быть предотвращены, – говорит он. – Этот Тур – ваш единственный шанс что-либо изменить.
– Я знаю! Я буду… Я буду убеждать всех в дистриктах, что я не бросала вызов Капитолию, что я была безумна от любви, – говорю я.
Президент Сноу встает и вытирает свои пухлые губы салфеткой.
– Добейся большего.
– Что вы имеете в виду? Каким образом я могу добиться большего? – спрашиваю я.
– Убеди меня, – говорит он, кладет салфетку и забирает книгу. Я не смотрю на него, пока он идет к двери, поэтому вздрагиваю, когда он шепчет мне в ухо:
– Между прочим, я знаю о поцелуе.
И затем я слышу щелчок закрывшейся за ним двери.

Глава 3

Запах крови… Он был в его дыхании.
Что он делает? Думаю я. Пьет ее?
Я представляю его потягивающим кровь из чайной чашки. Он макает туда печенье, достает его и с него стекают красные капли.
За окном оживает автомобиль, мягко и тихо мурлыча, словно кошка, он постепенно удаляется. Он ускользает так же, как и появился, – незаметно.
Комната, кажется, медленно и криво вращается, и я задаюсь вопросом, потеряю ли я сознание. Я наклоняюсь вперед, крепко сжимая стол одой рукой. В другой я по-прежнему держу красивое печенье Пита. Кажется, на нем была тигровая лилия, но теперь это просто горстка крошек в моем кулаке. Я даже не заметила, когда раздавила его, но, полагаю, я должна была за что-то держаться, когда мой мир вышел из-под моего контроля.
Визит президента Сноу. Дистрикты на грани восстания. Прямая смертельная угроза Гейлу и остальным моим близким. Все, кого я люблю, обречены. И кто знает, кому еще придется заплатить за мои действия? Если я не изменю все за время Тура. Утихомирю беспокойство и смогу убедить президента. И как? Доказывая стране, что я, вне сомнения, без ума от Пита Мелларка.
«У меня не получится, – думаю я. – Я не настолько хороша».
А вот Пит хорош, он милый. Он может заставить людей поверить во все, что угодно. Мне стоит молчать и позволять ему вести разговор так долго, насколько это возможно. Но не Пит должен доказать свою преданность, а я.
Я слышу легкие быстрые шаги мамы в гостиной. Думаю, она не знает. Ни о чем. Я поднимаю руки к подносу и быстро очищаю крошки от печенья со своих ладоней. Делаю неуверенный глоток чая.
– Все хорошо, Китнисс? – спрашивает она.
– Все в порядке. Нам не показывают это по телевизору, но президент всегда посещает победителей перед туром, чтобы пожелать удачи, – отвечаю я.
На лице моей матери написано облегчение.
– О, а я думала, что у тебя какие-то неприятности.
– Нет, никаких, – говорю я. – Неприятности у меня будут, когда моя подготовительная команда увидит, насколько я позволила снова зарасти бровям.
Мама смеется, а я думаю, что с тех пор, как я взяла на себя заботу о нашей семье в одиннадцать лет, ничего не изменилось, и я всегда буду защищать ее.
– Набрать тебе ванну? – спрашивает она.
– Конечно! – говорю я, наблюдая, как рада она моему ответу.
С тех пор, как я вернулась домой, я изо всех сил старалась исправить свои отношения с матерью. Просила ее делать такие вещи, которые я не позволяла ей на протяжении многих лет, вместо того, чтобы отказываться от любой ее помощи, как я дела раньше из-за злости на нее. Отдала в ее распоряжение все деньги, доставшиеся мне от победы. Вернувшись, я была рада ее объятиям, а вовсе не терпела их, как раньше. За время, проведенное на арене, я поняла, что мне следует прекратить наказывать ее за то, что она не помогала нам, впав в тяжелую депрессию, после смерти отца. Такие вещи иногда случаются с людьми, а у них нет возможности бороться с ними.
Как и в моем случае. Прямо сейчас.
Кроме того, была одна очень хорошая вещь, которую она сделала для меня, когда я вернулась в дистрикт. После того, как наши семьи и друзья поприветствовали меня и Пита, репортерам было позволено задать нам несколько вопросов. Кто-то спросил мою мать, что она думает о моем новом парне. Она ответила, что Пит – идеальный молодой человек, но мне еще рано встречаться с любым. Было много смеха и комментариев вроде «Кое-кто влип» от прессы, и Пит отпустил мою руку и отошел от меня подальше. Это продолжилось недолго: на нас слишком давили, чтобы мы могли позволить себе так себя вести, но это дало нам оправдание и сделало нас несколько более защищенными, чем в Капитолии. И, возможно, это может помочь объяснить, почему я так редко была в компании Пита с тех пор, как уехали камеры.
Я поднимаюсь наверх, где ждет меня горячая ванна. Мама добавила маленький мешочек сухих цветов, и в воздухе пахнет духами. Никто из нас не привык к роскоши, включающей в себя кран с неограниченной поставкой горячей воды, бегущей рядом с пальцами ног. В нашем доме в Шлаке вода была только холодной, а чтобы принять ванну, ее приходилось кипятить на огне. Я раздеваюсь и опускаюсь в мягкую воду – мама добавила какого-то масла – и стараюсь вернуть контроль над вещами.
Первый вопрос – кому рассказать обо всем? Не маме и не Прим. Совершенно точно. Им только станет плохо от беспокойства. Не Гейлу. Даже если бы я смогла с ним поговорить. В любом случае, что бы он сделал с информацией? Если бы он был один, я бы смогла попытаться убедить его сбежать. Он легко бы смог выжить в лесу. Но он не один и никогда не оставит свою семью. А я… Когда я вернусь, мне придется рассказать ему, почему наши воскресенья теперь в прошлом, но сейчас я не могу даже думать об этом. Только о своем следующем шаге. Кроме того, Гейл и так уже настолько зол на Капитолий, что мне иногда кажется, что он готов устроить свое собственное восстание. Последнее, что ему сейчас нужно, это стимул. Нет, никому из тех, кого я оставляю в Дистрикте-12, я это рассказать не могу.
Есть всего три человека, которым я могу это доверить, начиная с Цинны, моего стилиста. Но из-за моего положения Цинна уже и так может находиться в опасности, и я вовсе не хочу втянуть его в еще большие неприятности из-за тесной связи со мной. Есть еще Пит – мой партнер в этом обмане, но как я начну разговор? «Эй, Пит, помнишь, как я сказала тебе, что вся моя любовь к тебе была лишь фальшивкой? О, отлично! Мне действительно очень надо, чтобы ты забыл об этом и вел себя, как будто безумно влюблен в меня, иначе президент убьет Гейла». Я не могу так поступить. Кроме того, Пит исполнит свою роль великолепно, независимо от того, знает он, что на кону или нет. Остается Хеймитч. Пьяный, эксцентричный, вечно всем недовольный Хеймитч, на которого я только что вылила тазик ледяной воды. Когда он был моим ментором, его обязанностью было поддерживать меня. Остается одна надежда на то, что это все еще его работа.
Я опускаюсь ниже, позволяя воде поглотить все звуки вокруг меня. Мне хотелось бы, чтобы ванна расширилась, и я могла поплавать, как когда-то в жаркие воскресенья в лесу с моим отцом. Те дни были особенно приятными. Мы уходили рано утром, чтобы пройти дальше, чем обычно, глубоко в лес, к маленькому озеру, которое он обнаружил, когда охотился. Я даже не помню, как училась плавать, настолько я была мала, когда он давал мне уроки. Я только помню, как ныряла, кувыркалась и брызгалась. Илистое дно озера было ниже, чем я могла достать ногами. Запах цветов и зелени. Я плавала на спине, глядя на небо, а шум лесов был приглушен водой. Он засовывал водяную птицу, которая гнездилась около берега, в мешок, а я искала яйца среди травы, и оба мы набирали клубеньков китнисс, травы, растущей на мели, именем которой он назвал меня. Вечером, когда мы возвращались домой, мама делала вид, что не узнает меня, настолько я была чистой. И она готовила удивительный обед: жареная утка и клубни китнисс с соусом.
Я никогда не брала Гейла к озеру. Хотя могла. Дорога туда была долгой, но водяные птицы – такая легкая добыча, и это восполняло время, которое можно было бы потратить на охоту. Просто это было место, которым я никогда ни с кем не хотела делиться, это место принадлежало только мне и моему отцу. С тех пор, как закончились Игры, у меня было много свободно&heip;

1 комментарий  

0
Ари

нос ки

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →