Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Кенгуру и Эму не могут ходить задом, поэтому они размещены на австралийском гербе.

Еще   [X]

 0 

Криминология. Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль (Гилинский Яков)

Предлагаемая вашему вниманию книга – второе, переработанное и дополненное издание монографии известного ученого-криминолога, которое может служить учебником криминологии для студентов и аспирантов. Первое издание вышло в 2002 г. и давно стало «библиографической редкостью». Автор излагает кроме общепринятых свои собственные представления о науке криминологии, преступности, ее видах, а также о реакции общества и государства на преступность.

Может быть рекомендована студентам, аспирантам, преподавателям криминологии, а также всем, кто интересуется проблемой «преступления и наказания».

2-е издание, переработанное и дополненное.

Год издания: 2009

Цена: 399 руб.



С книгой «Криминология. Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль» также читают:

Предпросмотр книги «Криминология. Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль»

Криминология. Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль

   Предлагаемая вашему вниманию книга – второе, переработанное и дополненное издание монографии известного ученого-криминолога, которое может служить учебником криминологии для студентов и аспирантов. Первое издание вышло в 2002 г. и давно стало «библиографической редкостью». Автор излагает кроме общепринятых свои собственные представления о науке криминологии, преступности, ее видах, а также о реакции общества и государства на преступность.
   Может быть рекомендована студентам, аспирантам, преподавателям криминологии, а также всем, кто интересуется проблемой «преступления и наказания».
   2-е издание, переработанное и дополненное.


Яков Гилинский Криминология. Теория, история, эмпирическая база, социальный контроль

   © Я. И. Гилинский, 2009
   © Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2009

Предисловие ко второму изданию

   Первое издание моей «Криминологии» было опубликовано Издательским домом «Питер» в 2002 г. С тех пор тираж был давно распродан, приводимые в книге статистические тренды ограничивались 1999 г., а в отечественной и мировой литературе за годы, прошедшие с первого издания, появилось немало новых интересных трудов. Этим объясняется подготовка второго – существенно дополненного издания. Помимо продления трендов преступности до 2006 г., расширено содержание многих глав и параграфов, особенно относящихся к части III книги («Криминологический анализ некоторых видов преступлений»), значительно увеличен объем использованной и рекомендуемой литературы.
   Я выражаю искреннюю благодарность как Издательству «Питер», осуществившему первое издание «Криминологии», так и, конечно же, Санкт-Петербургскому Издательству Р. Асланова «Юридический центр Пресс», взявшему на себя труд подготовить второе издание книги.

Введение

Н. Бор
   Важнее, чем определение жанра, некоторые исходные предпосылки («импульсы») создания этого труда.
   • Во второй половине XX столетия тема преступности, всегда небезразличная для обществоведов и населения, начинает превалировать в общественном сознании. Объясняется это реальным ростом преступности (точнее, зарегистрированной ее части) во всем мире или же «страхом перед преступностью» и «моральной паникой», нагнетаемыми mass-media (средствами массовой информации) и популистскими политиками[1] – не столь уж существенно. Этот общемировой процесс в силу ряда исторических причин особенно ярко проявился в современной России. Телевизионные передачи, кинофильмы, газетные сообщения, бытовые разговоры во всем мире заполнены преступлениями, вращаются вокруг преступлений. Проблема образно сформулирована современными зарубежными авторами: «Преступления возбуждают, захватывают (exciting), а что же криминология?»[2]
   • Мировой и отечественной криминологией накоплен огромный теоретический и эмпирический материал, характеризующий преступность, отдельные ее виды, преступление, преступника, жертву преступления, а также социальную реакцию на преступность. Между тем, чем больше мы узнаем о преступности, тем меньше ее знаем и понимаем… Распространенным является мнение о «кризисе криминологии», о значительной мифологизации темы преступности и контроля над ней.[3]
   • Фактический запрет на существование в годы советского тоталитаризма, а затем и длительная изоляция «реабилитированной» в годы хрущевской «оттепели» отечественной криминологии вырвали ее, наряду с другими социальными науками, из мирового научного сообщества, а вынужденная идеологизация скомпрометировала даже реальные достижения. Возврат в мировое сообщество – путь не легкий, но совершенно необходимый для любой науки.
   • Как показывает мировой и отечественный опыт, уголовная политика, средства и методы социального контроля над преступностью, пенитенциарная политика и практика существенно зависят от криминологических воззрений, распространенных в обществе и разделяемых властными структурами. Отсюда – практическая значимость криминологии. К сожалению, мировая и особенно отечественная практика свидетельствуют о неадекватности традиционных форм и средств социального контроля над преступностью ее генезису и природе. Все явственнее ощущается «кризис наказания» (Т. Mathiesen, N. Christie, L. Hulsman и др.).[4]
   Все это, наряду с личными научными амбициями, подвигло автора на создание лежащего перед читателем труда.
   Несколько замечаний, необходимых для лучшего понимания того, что содержится в книге.
   • Цитата из Н. Бора, приводимая в эпиграфе, имеет для меня принципиальное значение. Есть много истин, но нет Истины. Никто не может претендовать на «единственно верную» теорию, концепцию.[5]
   • Развитие науки во второй половине XX в. продемонстрировало неизбежную поликонцептуальность во всех областях знаний, и прежде всего – в общественных науках. Соответственно, мной излагаются мои личные взгляды и представления по рассматриваемым проблемам криминологии. Разумеется, сами эти взгляды и представления родились и развивались под воздействием трудов предшественников и коллег, но ни те, ни другие не ответственны за результат, возникший в моей голове.
   • Ни в одном труде невозможно рассмотреть всю криминологическую тематику. Отбор тем отражает обычно личные пристрастия автора. Не представляет исключения и эта книга. Я постарался остановиться на наиболее сложных и дискуссионных проблемах криминологии, собрать и проанализировать эмпирические (прежде всего – статистические) данные по различным видам преступности в России и в мире, познакомить читателя с некоторыми современными зарубежными авторами, а также уделил повышенное внимание проблемам социального контроля над преступностью, поскольку это непосредственно затрагивает вечный для соотечественников вопрос «что делать?». В меньшей степени освещена история криминологии, поскольку эта тема традиционна для отечественных и особенно зарубежных курсов криминологии, а потому более доступна. Насколько удачны выбор тем и их раскрытие – судить читателю.

   Наконец, пользуюсь случаем принести искреннюю благодарность моим друзьям и коллегам, деловое общение и полемика с которыми способствовали как выработке моих криминологических взглядов, так и созданию этой книги. Мою искреннюю признательность заслуживает коллектив Max-Planck-Institut fur auslandisches und internationales Strafrecht (Фрайбург, Германия), благодаря которому я в течение ряда лет имел прекрасную возможность работать в библиотеке этого института – одной из лучших в мире по уголовно-правовой и криминологической тематике. Более того, ряду последних дополнений к настоящему изданию способствовала предоставленная мне директором Max-Planck-Institut профессором Х.-Й. Альбрехтом возможность поработать в библиотеке в 2006 г. Не могу также не выразить глубокую благодарность моему ближайшему помощнику, другу и доброжелательному критику – Наталии Проскурниной, чья поддержка в течение многих лет обеспечивает мою профессиональную деятельность. Ей же я обязан тщательному оформлению библиографии к первому и второму изданию книги.

Часть I
Теория и методология

Глава 1
Криминология как наука

R. Michalovskj

§ 1. Понятие и предмет криминологии

   Возникновение и развитие криминологии связывают обычно с тремя именами и датами: в 1761 г. вышла книга Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях», в которой содержались многие взгляды и положения относительно природы преступности и социального контроля над ней, хотя само слово «криминология» тогда еще не употреблялось. Этот термин был введен в научный оборот антропологом Топинаром в 1879 г. А уже в 1885 г. вышла книга Р. Гарофало под названием «Криминология». Разумеется, привязка возникновения той или иной науки, научного направления к конкретным датам и именам достаточно условна. Отдельные идеи и рассуждения по поводу преступлений, преступности, наказания встречаются у мыслителей Древней Греции, Рима, Древнего Китая, Индии, европейского Средневековья и т. д.

   Однако более или менее систематическое, профессиональное изучение преступности и связанных с ней объектов началось, очевидно, в XIX в. Во всяком случае, позитивное исследование криминологических проблем, основанное на применении методов естественных наук (измерение, эксперимент, наблюдение, статистический анализ и др.) относится именно к этому периоду (доклад российского академика К. Германа 17 декабря 1823 г. на заседании Российской Императорской Академии наук «Изыскание о числе самоубийств и убийств в России за 1819–1820 гг.», доклад А. Кетле 9 июля 1831 г. на заседании Бельгийской Королевской академии наук, работа Ч. Ломброзо «О преступном человеке», 1871–1876 гг. и др.).
   По мере развития криминологических знаний складывался круг «подведомственных» криминологии проблем, ее предмет. Сегодня предметом криминологии служат:
   • преступность как сложный социальный феномен;
   • генезис («причины») преступности;
   • преступление как индивидуальный поведенческий акт;
   • механизм индивидуального преступного поведения (преступления);
   • отдельные виды преступности, выделяемые по содержательному (преступность насильственная, корыстная, экономическая, связанная с наркотиками и т. п.) или иному критерию (например, по социально-демографическим характеристикам субъектов преступлений: преступность женщин, несовершеннолетних, должностных лиц);
   • личность преступника;
   • жертва преступлений; изучается относительно самостоятельным направлением (подотраслью) криминологии – виктимологией (лат. victim – жертва);
   • социальная реакция на преступность, социальный контроль над ней, включая наказание (отсюда становление и развитие еще одной подотрасли – криминологии наказания, пенитенциарной криминологии) и превенцию (профилактику, предупреждение преступлений);
   • история криминологии и история преступности;
   • методология криминологии и методика криминологических исследований.
   Приведенный перечень тем, входящих в предмет криминологии, не является исчерпывающим и может быть расширен, исходя из личных пристрастий исследователя или же в процессе развития криминологии как науки.
   Криминология является «неприятной» наукой для властей и политиков, поскольку пытается вскрыть пороки действующей экономической, социальной, политической системы, порождающие преступность и сопутствующие ей пьянство, наркотизм, коррупцию, подростковую делинквентность и т. п. Неслучайно тоталитарные режимы не допускали существования и развития независимой криминологической науки.
   Нередки споры о характере криминологических знаний о том, к каким отраслям естественных или социальных наук относится криминология. Ответ на этот вопрос в значительной степени зависит от принадлежности криминолога к одному из трех основных направлений: биологическому (антропологическому), психологическому или же социологическому. Исторически, «по происхождению» криминология связана либо с биологией или антропологией («клиническая криминология»), л ибо с психологией (и тогда это «поведенческая наука») или же с социальными науками – социологией (криминология как «социология преступности») и юриспруденцией (криминология как юридическая или социально-правовая наука). Развитие того или иного направления характерно для различных стран. Так, в Германии основательно развивались клиническая криминология и социология преступности. В США господствует социологический взгляд на преступность и активно развивается криминология как социология преступности. И преподают криминологию на социологических факультетах. В России криминология выросла из уголовно-правовой науки, и здесь до сих пор преобладает взгляд на преступность как социально-правовое явление.[7] Соответственно, криминология преподается в основном на юридических факультетах. Автор этих строк придерживается понимания криминологии как социологической науки (другое дело, что правовой элемент играет существенную роль в определении самой преступности, но об этом – ниже).
   Иногда возникает дискуссия на тему: теоретическая или прикладная наука криминология? Мне этот спор не представляется плодотворным. Если наука не теоретическая, то это не наука (а, скажем, ремесло). Прикладной же аспект имеют если не все, то большинство наук. Тем не менее, можно согласиться с теми авторами, которые рассматривают криминологию прежде всего как теоретическую науку о преступности.[8]

§ 2. Криминология в системе наук

   Для сторонников социологического направления, к которым принадлежит и автор, криминология – социологическая наука, поскольку ее главный предмет – преступность – является социальным феноменом, порождением общества, его частью, неотъемлемой составляющей. Преступность, наряду с наркотизмом, пьянством, проституцией, коррупцией и другими нежелательными для общества явлениями, относится к так называемым социальным девиациям (отклонениям), а преступление – это разновидность девиантного (отклоняющегося) поведения.
   С нашей точки зрения, социальные девиации, девиантность (deviance) можно определить как социальное явление, выражающееся в относительно массовых, статистически устойчивых формах (видах) человеческой деятельности, не соответствующих официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, группе) нормам и ожиданиям. А девиантное поведение (deviant behavior) – поступок, действие человека (группы лиц), не соответствующие официально установленным или же фактически сложившимся в данном обществе (культуре, субкультуре, группе) нормам и ожиданиям.
   Все виды негативных социальных девиаций, а также социальное творчество (научное, техническое, художественное и др.) как позитивная девиантность служат предметом социологии девиантности и социального контроля (девиантологии).[9] Преступность – лишь одно из проявлений девиантности. Рассмотрение преступности как разновидности социальных девиаций – общее место в современной зарубежной криминологии; разделяют данную позицию и некоторые отечественные криминологи.[10] Во избежание недоразумений следует подчеркнуть: социология девиантности (девиантология) не подменяет криминологию и не заменяет ее. У каждой из этих наук – свой предмет, и та, и другая – социальные, «социологические» науки. Социология девиантности и социального контроля, наряду с преступностью, изучает многочисленные виды «негативных» девиаций – пьянство и алкоголизм, наркотизм, проституцию, самоубийства, аморализм и др., «позитивные» девиации – различные виды творчества, а также взаимосвязи между видами девиантности, их общий генезис, общую теорию социального контроля.
   Таким образом, с нашей точки зрения, выстраивается следующая иерархия наук: социология – социология девиантности и социального контроля (девиантология) – криминология (а также суицидология, аддиктология и другие науки, изучающие иные – кроме преступности – проявления девиантности).
   Это не исключает взаимосвязи криминологии со многими другими науками и научными направлениями. Конечно, криминология теснейшим образом связана с науками криминального цикла: уголовным правом (которое, как мы увидим ниже, определяет круг того, что входит в предмет криминологии), уголовным процессом и уголовно-исполнительным правом (особенно в части криминологии наказания). Я думаю, что криминология служит своего рода базой для них, поскольку призвана объяснить природу преступлений и преступности, их обусловленность определенными факторами, охарактеризовать субъектов индивидуального преступного поведения (преступлений) и вскрыть его механизм, показать оптимальные пути и методы социального контроля над преступностью.
   Бесспорна связь криминологии с психологией, поскольку в причинный комплекс (механизм) преступления как индивидуального поведенческого акта входят психологические составляющие: интеллект, воля, эмоциональная сфера, характерологические особенности, психопатология лиц, совершивших преступления. В связи с ролью психических отклонений в механизме некоторых криминологически значимых деяний, криминология нередко прибегает к помощи психиатрии.
   Достижения современной биологии (прежде всего генетики) способны пролить свет на некоторые индивидуальные особенности субъектов преступления.
   Традиционно (начиная с К. Маркса, В. Бонгера и др.) социологическое направление в криминологии включает изучение экономической составляющей генезиса преступности. В настоящее время экономический подход к предмету криминологии активно развивается «экономической теорией преступности», начиная с работ лауреата Нобелевской премии Г. Беккера.[11]
   Не менее традиционно обращение к демографическим характеристикам субъектов преступлений. В современной англоязычной литературе тендер (пол), возраст, раса, класс – постоянный предмет криминологических исследований.[12]
   Криминология все больше тяготеет к культурологии, поскольку преступность – элемент культуры, равно как криминальная, делинквентная, тюремная субкультуры, о чем еще будет говориться. Неудивительно, что в зарубежной криминологии зарождается новое направление – «культуральная криминология».[13]
   Как ни странно это может показаться на первый взгляд, криминология сотрудничает с географией. Более того, можно говорить о географии преступности как относительно самостоятельном направлении в криминологии (ее подотрасли), активно развиваемом отечественными специалистами еще со времен СССР.[14] Территориальное распространение преступности представляет не только практический (для оптимизации дислокации сил полиции, профилактики преступлений и т. п.), но и теоретический интерес, поскольку позволяет лучше понять влияние различных факторов, включая географические, на состояние и динамику преступности.
   Не менее удивительна связь криминологических знаний с… архитектурой. Как показывают исследования, начиная с работ Чикагской школы, уровень и структура преступности зависят от экологии города, типа застройки, организации пространственной застройки, этажности жилых зданий (в США «особенно подвержены преступности жилые башни выше семи этажей… Дома выше семи этажей в четыре раза чаще подвергаются разбойным нападениям и ограблениям, чем дома с шестью и меньше этажами»[15]) и т. п.
   При изучении преступности активно используются данные статистики, как уголовной, так и экономической, демографической, медицинской. А при обработке статистической информации и результатов иных эмпирических криминологических исследований (например, опросов) широко применяются современные математические методы.[16]
   Пожалуй, можно было бы продолжить перечень наук и дисциплин, сопряженных с криминологией. Но и сказанного достаточно, чтобы продемонстрировать мультидисциплинарный характер криминологических знаний и исследовательского поля. Интегративные тенденции современной криминологии (подробнее об этом будет говориться в гл. 5) лишний раз свидетельствуют о значении кооперации наук и научных дисциплин в исследовании и объяснении феномена преступности, о междисциплинарном характере криминологии.[17]

§ 3. Структура криминологических знаний

   «Джентльменский набор» отечественных и зарубежных учебников и курсов криминологии образует, как правило, совокупность разделов, отражающих все основные составляющие (элементы) предмета криминологии.
   Между тем в отечественной криминологии принято выделять Общую и Особенную части. Общая часть включает все теоретические проблемы криминологии, а также ее историю. Особенная часть посвящается криминологическому анализу отдельных видов преступлений и их профилактике. Думается, что такое деление явилось следствием генетических – уголовно-правовых – корней нашей криминологии. Неудивительно, что ни зарубежная криминология, ни отечественные работы последних лет[18] не знают разделения на общую и особенную части.
   Зато все большую распространенность приобретает выделение частных криминологических теорий (дисциплин), сформировавшихся в процессе исторического развития криминологии: виктимологии, пенитенциарной криминологии, географии преступности, семейной криминологии, криминологии политической преступности и др.
   Оригинальная концепция структуры криминологии, включая частные криминологические теории, представлена в трудах Д. А. Шестакова, обосновывающего наличие «преступных подсистем» и соответствующих им частных криминологий.[19]
   Виктимология. Признанным родоначальником виктимологии – науки о жертве – считается Г. фон Гентиг, выпустивший в 1948 г. книгу «Преступник и его жертва».[20] Еще раньше (1941 г.) появилась его работа «Замечания по взаимодействию преступника и жертвы». Практически одновременно с Гентигом виктимологическую тематику разрабатывает Б. Мендельсон, представивший в марте 1947 г. на международном конгрессе психиатров в Бухаресте доклад «Новые биопсихосоциальные горизонты: виктимология». В числе известных зарубежных виктимологов следует назвать Г. Элленбергера, Г. Шнайдера, С. Шафера, Э. Фаттаха, Э. Виано, К. Миядзаву и др.[21] С 1979 г. существует Международное виктимологическое общество (the World Society of Victimology). Под его эгидой проводятся Международные виктимологические симпозиумы.
   Отечественная виктимология зарождается в середине 60-х гг. «Отцом» ее заслуженно считается Л. В. Франк.[22] Известными виктимологами являются П. С. Дагель, В. Е. Квашис, В. И. Полубинский, В. Д. Ривман, В. Я. Рыбальская и др.[23]
   Пенитенциарная криминология. Предмет пенитенциарной криминологии по-разному понимается различными авторами. Некоторые из них ограничивают это направление изучением преступлений, совершенных в пенитенциарных учреждениях. С нашей точки зрения, пенитенциарная криминология есть «социология наказания» и включает знания о реальном отбывании наказания, прежде всего в виде лишения свободы: об условиях отбывания наказания, контингенте отбывающих наказание (заключенных), о взаимоотношениях между ними, а также между ними и персоналом пенитенциарных учреждений, о быте, традициях, нормах поведения, досуге, сленге заключенных, о преступлениях, совершаемых отбывающими наказание, и т. п.
   Российская криминология богата исследованиями такого рода. Прежде всего следует назвать труды М. Н. Гернета (1874–1953), начиная с его книги «В тюрьме: очерки тюремной психологии» (1930) и заканчивая пятитомной «Историей царской тюрьмы» (1941–1948, 1960–1963). В настоящее время пенитенциарной криминологии посвящены работы И. А. Стручкова, В. Е. Квашиса, А. С. Михлина, В. Ф. Пирожкова, О. В. Старкова, Г. Ф. Хохрякова, И. В. Шмарова и др.[24]
   География преступности. О ней кратко уже говорилось выше. Подробнее мы неоднократно будем сталкиваться с этой темой в дальнейшем изложении.
   Семейная криминология зарождается в 70-е гг. ушедшего XX столетия. Очевидно, стимулом для ее развития послужили поражающие факты множественных проявлений насилия в семье, между родственниками и супругами – от вербального до физических истязаний и убийств. Во всяком случае, эта частная криминологическая теория активно развивается в России (прежде всего, благодаря трудам Д. А. Шестакова) и за рубежом.[25]
   В самое последнее время появился ряд трудов, закладывающих основы криминологии политической преступности (П. А. Кабанов, В. В. Лунеев, Д. А. Шестаков).[26]
   Формируется экономическая криминология (Б. В. Волженкин, В. В. Колесников, А. М. Яковлев и др.).
   Конфликтность, а то и криминогенность межконфессиональных отношений в современном мире и в России порождает труды по криминотеологии (Е. В. Касторская, Г. Л. Касторский, О. В. Старков).[27]
   Объективности ради следует заметить, что далеко не все криминологи позитивно оценивают такое «размножение» частных криминологических теорий. Очевидно, лишь будущее развитие покажет жизнеспособность некоторых из них.

§ 4. Методология криминологии

   В самом широком смысле слова методология – это теория человеческой деятельности, «это деятельность познания, мышления или, если говорить точнее, вся деятельность человечества, включая сюда не только собственно познание, но и производство. Можно сказать, что методология… есть теория человеческой деятельности».[28] В самом узком смысле слова под методологией понимается совокупность методов, приемов, процедур научного исследования.[29] Именно такое отношение к методологии преобладает, например, в американской (вообще англоязычной) литературе.
   Своеобразным компромиссом между очень широким и очень узким пониманием методологии как пути познания является многоуровневый подход, когда различаются:
   • самые общие методы научного познания – анализ и синтез, восхождение от абстрактного к конкретному и др. (философская методология);
   • общие для многих наук междисциплинарные методы познания – системный и организационный анализ, кибернетический, синергетический подходы и др. (общенаучная методология);
   • теория и методы конкретной науки, области знания;
   • методика, совокупность операций и процедур, применяемых в конкретных исследованиях.
   Не углубляясь в дискуссию о понятии и предмете методологии, отметим некоторые принципы научного познания, существенные, с нашей точки зрения, для лучшего понимания предмета криминологии как социальной науки. Поскольку по каждому из рассматриваемых ниже принципов имеются полярные суждения, напомним, что излагается наша личная точка зрения, зачастую не самая распространенная.[30]
   • Принцип универсальности законов мироздания (универсальный эволюционизм, по Н. Моисееву).
   Развитие науки в целом характеризуется единством противоположных тенденций – дифференциации и интеграции научных знаний. Ведущими на современном этапе являются интеграционные процессы. Складывающаяся в процессе интеграции научных дисциплин и направлений «инфранаука» (Н. Н. Моисеев), или «меганаука» (Б. Г. Кузнецов), исходит из необходимости объединения исследований неживой и живой природы и общества, изучения их с точки зрения универсальных законов мироздания. При этом основные закономерности социального бытия (включая преступность как социальный феномен) предстают как инобытие всеобщих закономерностей самодвижения (самоорганизации) материи, мира, мироздания, как модификация, доразвитие их фундаментальных свойств (Э. С. Маркарян, Е. X. Нерсесова). Ибо «сама Земля и все, что на ней происходило вчера и будет происходить завтра, суть частные проявления единого, общего процесса саморазвития (самоорганизации) материи, подчиняющегося единой системе законов (правил), действующих в Универсуме».[31] Для криминолога этот принцип означает необходимость отказаться от представлений об уникальности преступности и ее закономерностей, посмотреть на свой предмет с более широких позиций, преодолевая антропоцентризм и аксиологизм (ценностный подход к предмету исследования).[32]
   • Принцип универсальности общенаучных методов познания действительности. Исходя из принципа универсальности законов мироздания, можно предположить универсальность общенаучных методов познания действительности (включая преступность).
   Это означает для нас возможность применения в криминологии не только системного и организационного анализа,[33] но и синергетики, теории хаоса, теории катастроф, понятия бифуркации, следствий второго закона термодинамики с понятиями энтропии и негэнтропии и иных современных общенаучных концепций. Это осознается отечественными учеными (так, синергетическая модель детерминации преступления предлагается В. А. Бачининым[34]) и зарубежными, прежде всего – представителями постмодернизма в криминологии.[35]
   • Принцип относительности знаний (релятивизм). Всякое знание о любом предмете действительности – относительно, неполно, ограничено.
   Никогда нельзя достичь «полного и окончательного» знания об исследуемом объекте. Это связано, прежде всего, с тем, что все объекты действительности находятся в постоянном изменении. И «фактически нет ни предложений, ни слов со значениями, которые были бы независимы от обстоятельств произнесения».[36] Кроме того, возможности человеческого познания всегда ограничены имеющимися на каждый данный момент времени средствами. Представители естественных наук в процессе познания так или иначе взаимодействуют с объектом и «нарушают» условия его существования (проблема: субъект – прибор – объект). Представители социальных наук «встроены» в изучаемый объект (общество, его сферы и сегменты), подвержены влиянию с его стороны. Марксово «нельзя жить в обществе и быть независимым от него», увы, факт. Сказанное – не призыв к отказу от познания действительности (включая преступность), а предостережение от абсолютизации достигнутых знаний. «Следует признать, что в каждый момент времени наши научные теории зависят не только от экспериментов и т. п., проведенных к этому моменту, но также от предпосылок, которые мы принимаем без доказательств, т. е. принимаем, не осознавая их… Научные результаты «относительны»… лишь постольку, поскольку они являются результатами определенной стадии научного развития и подлежат смещению в ходе научного прогресса».[37]
   • Принцип дополнительности (Н. Бор). Вышеизложенное плюс необычайная сложность даже самых «простых» («элементарных») объектов приводит к тому, что Н. Бором сформулировано как принцип дополнительности – contraria sunt complementa (противоположности дополняют друг друга): лишь противоречивые, взаимоисключающие концепции в совокупности могут достаточно полно описать изучаемый объект.
   Иными словами, не «преодоление» противоречивых суждений об объекте, а их взаимодополнительность. Хотя принцип дополнительности был сформулирован применительно к физическому явлению – двойственной природе света (волновой и корпускулярной), однако уже для Бора был ясен его универсальный характер. Бор писал: «Мы и в других областях человеческого познания сталкиваемся с видимыми противоречиями, которые могут быть устранены только с помощью принципа дополнительности».[38] И как будто специально для криминологов: «В описании положения отдельного лица внутри общества имеются типично дополнительные стороны, связанные с подвижной границей между оценкой человеческих ценностей и общими положениями, на основании которых о них судят… Общую цель всех культур составляет самое теснейшее сочетание справедливости и милосердия; тем не менее следует признать, что в каждом случае, где нужно строго применить закон, не остается места для проявления милосердия, и наоборот, доброжелательство и сострадание могут вступить в конфликт с самыми принципами правосудия».[39]
   Забвение принципов относительности знаний, дополнительности приводит к абсолютизации отдельных теорий, концепций, суждений, к догматизации науки. А, как говорил другой выдающийся физик – Макс Борн, «вера в то, что существует только одна истина и что она уже постигнута, кажется мне главной причиной всех зол на Земле».[40]
   Итак, криминологи могут применять всевозможные методы научных исследований: философские, логические,[41] исторические, общенаучные (системный анализ, организационный анализ, синергетику), социологические методы сбора первичной информации (наблюдение, опрос, анализ документов, эксперимент), психологические методы (тесты) исследования свойств личности и т. д. О некоторых из них мы поговорим чуть позже; некоторую литературу назовем сейчас.[42]
   Наконец, нельзя не отметить роль сравнительного метода в изучении преступности. Сравнительные (компаративистские) исследования преступности различных государств приобретают все большее значение в условиях интернационализации, глобализации всех социальных процессов, включая преступность.[43] Нередко именно сравнительные исследования позволяют выявить тенденции, неявные при рассмотрении на примере одной страны.
   Завершая этот параграф, отметим роль моделирования в современном научном познании вообще, криминологии в особенности.
   Моделирование это то, чем всегда занималась и занимается каждая наука, независимо от осознания того, что она «говорит моделями». Ибо в самом широком смысле слова модель – это отражение, образ изучаемого, исследуемого, рассматриваемого объекта реальной действительности (или ирреальности: образ русалки, лешего, бабы-яги…). Говоря более научно, модель – это «представляемая или материально реализованная система, которая, отображая или воспроизводя объект исследования, способна замещать его так, что ее изучение дает новую информацию об этом объекте».[44] Существует множество других определений. Но для нас важно, что моделирование предполагает некоторые теоретические (мысленные) представления об изучаемом объекте и системное описание (изложение) этих представлений, отражающих (неполно, схематично) наиболее существенные, «системообразующие» признаки, параметры объекта изучения.
   Содержательная модель, всегда присущая научным исследованиям, формулируется на естественном языке.
   Формальная модель выражается с помощью формальных языков (логического, математического) и стала свойственна раньше всего естественным наукам, а позднее – и социальным, достигшим определенного уровня развития, зрелости.[45] Не представляет исключения и криминология.[46]
   Модели позволяют «проигрывать» различные ситуации, которые нельзя воспроизвести в действительности, исследовать возможные изменения объекта при изменении отдельных его параметров или же условий среды, прогнозировать развитие объекта при заданных параметрах и т. п. Эвристические возможности моделирования становятся поистине безграничны при использовании современной компьютерной техники.

§ 5. Эмпирические криминологические исследования

   Постепенно криминологи начинают все активнее использовать весь арсенал социологических методов сбора и анализа эмпирических данных о своем объекте. В литературе – как социологической, так и криминологической – достаточно подробно изложены методика и техника эмпирических исследований преступности, ее отдельных видов, факторов, влияющих на преступность.[47] Поэтому ниже будет представлена лишь некоторая схема таких исследований.
   Проведению исследования предшествует разработка его программы, включая определение целей, задач исследования, выработку гипотез (предположений, проверяемых в процессе исследования), анализ необходимой литературы, а также разработанный инструментарий – те конкретные методики, которые будут применяться в процессе сбора информации (анкеты, опросные листы, тесты и т. п.).
   Напомним основные методы сбора первичной информации.
   Наблюдение в криминологии по понятным причинам применяется реже, чем в социологии. Вместе с тем оно вполне возможно, например, при изучении режима в пенитенциарных учреждениях (пенитенциарная криминология). Так, автору этих строк приходилось неоднократно изучать и сравнивать – по определенной программе – условия содержания, быта, взаимоотношения между заключенными и персоналом в пенитенциарных учреждениях бывшего СССР, современной России, а также Венгрии (Будапешт), Германии (Фрайбург), Ирландии (Дублин), Кореи (Сеул), Польши (Варшава, Белосток), США (Нью-Йорк, Блумингтон), Финляндии (Хельсинки, Турку) и др. стран. Конечно, наблюдение как научный метод предполагает наличие предварительного плана, перечня подлежащих изучению вопросов и т. п.
   Анализ документов – один из основных методов получения криминологической информации. Наиболее часто используются официальные (формальные) документы – материалы уголовных дел, нормативные документы, справки, отчеты и др., а также официальные статистические материалы и документы первичного учета (статистические карточки МВД РФ и МЮ РФ на преступление, на лицо, совершившее преступление, на подсудимого и др.). Приходится обращаться и к неофициальным (неформальным) документам – письмам, дневникам и др. Так, «письма из тюрьмы» активно используются в качестве источника информации отечественными и зарубежными авторами.[48]
   Опросы также часто применяются в криминологических исследованиях. Используются оба основных вида опроса: анкетный и интервью. Каждый из них обладает определенными достоинствами и имеет свои недостатки.
   Интервью, т. е. личная беседа интервьюера (исследователя) и респондента (опрашиваемого) позволяет при необходимости уточнять вопросы, предусмотренные «опросным листом» (анкетой, «путеводителем интервью»), задавать дополнительные вопросы, гарантирует ответы на все вопросы и т. п. Но при этом исключается анонимность опроса (что может повлиять на степень правдивости ответов), а также ограничивается число респондентов (лично опросить можно десятки человек, но не тысячи).
   Анкетный опрос обеспечивает анонимность, позволяет опросить сколь угодно большое число респондентов, но при этом не позволяет разъяснить неясный для респондента вопрос, допускает неполное заполнение анкеты или ее невозврат.
   По форме проведения опрос может быть личным (интервью, face of face), почтовым, телефонным.
   К числу массовых анкетных опросов относятся виктимологические опросы населения (подробнее о них см. § 2 гл. 2). Нередко проводятся как интервью, так и анкетный опрос лиц, обвиняемых или осужденных за совершение изучаемого вида преступлений, заключенных, представителей делинквентных и криминальных групп.[49]
   Опрос экспертов – разновидность опроса, рассматриваемая нередко как самостоятельный метод. Применяется обычно тогда, когда необходимо получить мнение специалистов по какому-либо вопросу. Часто экспертный опрос применяется наряду с опросом населения или какой-то группы (осужденных, подростков). Это дает возможность сравнить, сопоставить мнение специалистов и «несведущих» людей. Так, при изучении деятельности преступных организаций могут опрашиваться их члены, предприниматели, а также специалисты (эксперты) – руководители подразделений РУБОП, ФСБ, следственных управлений.
   Эксперимент редко возможен в криминологических исследованиях. Исключение составляют эксперименты, связанные с программами реадаптации, ресоциализации осужденных, лиц, находящихся в пенитенциарных учреждениях. Устанавливая в некоторых из них («экспериментальных») новые условия отбывания наказания (например, предоставление отпусков), применяя новые психолого-педагогические методы коррекции поведения и сопоставляя результаты с ситуацией в других учреждениях, можно выявить достоинства и недостатки нововведений.
   Это неполный перечень социологических методов, используемых в криминологии. Все большую роль играют так называемые «качественные методы», включая метод фокус-групп, и др.[50]
   Наряду с социологическими методами, при изучении лиц, совершивших преступления, осужденных, заключенных могут применяться и психологические методы – тестирования, которые проводят профессиональные психологи.
   Невозможно перечислить все случаи, когда целесообразно проведение эмпирических криминологических исследований, указать все решаемые при этом задачи. Лишь в качестве примера назовем некоторые типичные задачи регионального криминологического исследования.
   1. Определение состояния (объем, уровень, структура, динамика) преступности в регионе. Обычно достигается сбором и анализом официальных статистических данных, результатов виктимологических опросов.
   2. Уточнение социально-демографического (пол, возраст, образовательный уровень, социальное и семейное положение и т. п.) состава лиц, совершающих различные преступления. Осуществляется путем анализа статистических данных, а также в результате опроса. На основе полученных данных рассчитываются коэффициенты (индексы) криминальной активности различных социально-демографических групп по формуле:

   где n – доля социально-демографической группы среди лиц, виновных в совершении преступлений (%);
   N – доля той же группы в населении (%).

   Коэффициент криминальной активности показывает вклад группы в преступность. При Ккр. акт. > 1 можно говорить о повышенной криминальной активности, при Ккр. акт. < 1 – о пониженной. Подробнее о методике и возможностях использования этого коэффициента см. статью Н. Проскурниной.[51]
   3. Установление пространственного (территориального) распределения преступности и отдельных ее видов в регионе: по районам и микрорайонам города; по районам, населенным пунктам области и т. п. Одновременно выявляются экспортно-импортные потоки преступлений: жители каких территориальных единиц совершают преступления (и какие именно) на изучаемой территории. Так, при исследовании пространственного распределения преступности в Санкт-Петербурге наиболее «криминальными» оказались центральные районы, а также были зафиксированы районы-«импортеры» – в основном, центральные районы города и «экспортеры» – как правило, «спальные» районы.
   4. Выявление временного (по дням недели, часам суток, месяцам – «сезонная волна») распределения преступности и ее видов. Например, в Санкт-Петербурге уровень преступности ежедневно увеличивался, начиная с понедельника, достигал максимума в пятницу, несколько снижался в субботу и падал до минимума в воскресенье (преступники тоже отдыхают…). Квартирные кражи преобладали в период от 12 до 16 ч (что легко объяснимо – время, когда владельцы жилья на работе), а вот уличные преступления – с 18 до 24 ч. Для различных видов преступлений наблюдалась и своя «сезонная волна».[52]
   5. Установление взаимосвязей между преступностью, ее состоянием и социальными, экономическими, политическими, культурологическими и прочими факторами. Это наиболее сложная из задач эмпирического криминологического исследования. Она решается средствами корреляционного, факторного, регрессионного анализа, т. е. специальными математическими методами, описание которых выходит за рамки данной работы и требует обращения к соответствующей литературе.[53]
   6. Выявление взаимоотношений между населением и правоохранительными органами в связи с преступностью, а также роли средств массовой информации (СМИ) в освещении проблем преступности и формировании «образа преступника», «страха перед преступностью» и т. п. Эта задача решается с помощью контент-анализа прессы и массовых опросов населения.[54]

Глава 2
Преступность

Э. Дюркгейм

§ 1. Понятие преступности

   Зарубежные криминологи уходят от определения этого понятия, ограничиваясь определением преступления как поведенческого акта, нарушающего уголовно-правовой запрет («behavior which is prohibited by the criminal code»), или же констатируют три основных подхода к пониманию преступности (преступления): легалистский (преступно то, что запрещено законом), социальной реакции (преступно то, что осуждается обществом, государством, за что назначается наказание) и критический (не согласный с двумя названными).[55] Вот одно из «интегративных» определений: «Преступления – такие акты, которые юридически осуждены государством и считаются заслуживающими наказания и контроля».[56]
   Кроме того, в современной криминологии подчеркивается неопределенность и многозначность понятия «преступление». Преступление может рассматриваться как: форма нормального поведения; нарушение поведенческих норм; нарушение уголовного закона; форма девиантного поведения; поведение, определяемое законом; всеми осуждаемое поведение; идеологическое осуждение; нарушение прав человека; социальный вред; форма неравенства; ограничение возможности инакодействия; историческое изобретение; социальный конструкт.[57]
   В отечественной литературе долгие годы господствовало понимание преступности как «исторически преходящего социально-правового явления классового общества, представляющего собой совокупность всех преступлений, совершенных на определенной территории за определенный период времени».[58] В таком определении все вызывает сомнения: и «преходящий» характер преступности, и привязанность к классовому обществу, и определение социального явления через совокупность индивидуальных поведенческих актов. За последние годы появились более корректные подходы: «Преступность – отрицательное социально-правовое явление, существующее в человеческом обществе, имеющее свои закономерности, количественные и качественные характеристики, влекущее негативные для общества и людей последствия и требующее специфических государственных и общественных мер контроля за ней».[59] В целом это вполне приемлемое определение, если бы не одно «но»: попробуйте подставить в это определение вместо слова «преступность» слова «пьянство», или «наркотизм», или «коррупция»… Поставили? Подходит? Но тогда такое определение не специфично именно для преступности.
   Более социологичны определения представителей ленинградской – санкт-петербургской криминологической школы: «Преступность – это момент, состояние социального организма… Преступность как социальное явление представляет собой одну из характеристик общества, один из параметров, отражающих состояние социального организма».[60] И «свойство человека, социального института, общества отдельной страны, глобального общества воспроизводить множество опасных для окружающих людей деяний, проявляющееся во взаимосвязи преступлений и их причин, поддающееся количественной интерпретации и предопределяющее введение уголовно-правовых запретов».[61] Однако, как мне кажется, и в названных определениях, правильно отражающих социальную природу преступности, отсутствует указание на ее специфичность.
   Вполне оригинально и достаточно корректно определение, предложенное А. И. Долговой: «Преступность – это социальное явление, заключающееся в решении частью населения своих проблем с виновным нарушением уголовного запрета».[62]
   Случайно ли ни отечественные, ни зарубежные криминологи не «додумались» до «правильного» определения главного предмета своих исследований? Конечно же, нет. Преступность – сложное социальное явление, не имеющее «естественных» границ (в отличие, например, от наркотизма, пьянства, самоубийств) и определяемое с помощью двух разнопорядковых критериев: 1) общественной опасности, реального вреда и 2) предусмотренности уголовным законом (nullum crimen sine lege – нет преступления без указания о том в законе). Порассуждаем на эту тему.
   Очевидно, в различных странах и в разное время существенно различается круг деяний, признаваемых преступными. То, что в одной стране – преступление, в другой не признается таковым. То, что преступным было вчера (например, добровольный гомосексуализм – ст. 121 УК РСФСР 1960 г., бродяжничество, попрошайничество, ведение паразитического образа жизни – ст. 209 УК РСФСР) – непреступно (декриминализировано) сегодня, и наоборот (лжепредпринимательство – ст. 173 УК РФ 1996 г., фиктивное банкротство – ст. 197 УК РФ). В реальной действительности нет объекта, который был бы «преступностью» (или «преступлением») по своим внутренним, имманентным свойствам, sui generis, per se. Преступление и преступность – понятия релятивные (относительные), конвенциональные («договорные»: как «договорятся» законодатели), они суть социальные конструкты, лишь отчасти отражающие отдельные социальные реалии: некоторые люди убивают других, некоторые завладевают вещами других, некоторые обманывают других и т. п. Но ведь те же самые по содержанию действия могут не признаваться преступлениями: убийство врага на войне, убийство по приговору (смертная казнь), завладение вещами другого по решению суда, обман государством своих граждан и т. п.
   Осознание того, что многие привычные общественные явления не что иное, как конструкции, более или менее искусственные, «построенные» обществом, сложилось в социальных науках лишь во второй половине XX столетия.[63] «Рядовые люди в разных обществах считают само собой разумеющимися совершенно различные "реальности"».[64] И хотя применительно к нашему предмету такое осознание было присуще еще… Древнему Риму (ex senatusconsultis et plebiscitis crimina exercentur – преступления возникают из сенатских и народных решений), однако в современной криминологии признание преступности социальной конструкцией произошло сравнительно поздно, хотя сегодня разделяется многими западными криминологами.[65] Это четко формулируют германские криминологи Хесс и Шеерер:[66] преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность – социальный и языковой конструкт.
   Об этом же пишет голландский криминолог Л. Хулсман: «Преступление не онтологическая реальность… Преступление не объект, но продукт криминальной политики. Криминализация есть один из многих путей конструирования социальной реальности».[67]
   «Понятие преступность есть ярлык, который мы применяем, определяя поведение, нарушающее закон… Ключевым является то, что преступления порождаются уголовным законом, который сочиняют люди. Преступность не существует в природе, это выдумка (invented) людей», – пишет М. Робинсон.[68]
   Н. Кристи (Норвегия) останавливается на том, что преступность не имеет естественных природных границ. Она – продукт культурных, социальных и ментальных процессов.[69] А отсюда, казалось бы, парадоксальный вывод: «Преступность не существует» (crime does not exist).[70]

   Каковы же основные положения конструктивистских представлений о преступлении, преступности и криминологии?[71]
   Во-первых, «преступление не онтологическая реальность» (с. 11 вышеназванной книги Hilliard P., Pantazis Ch., Tombs S., Gordon D.).
   Во-вторых, «криминология увековечивает миф о преступности» (с. 11 той же книги).
   В-третьих, ««преступность» включает много мелких проступков» (с. 12). Дело в том, что «преступление» – это всегда очень серьезное деяние, причиняющее значительный вред. Между тем уголовный закон включает множество незначительных проступков, но их субъекты подвергаются последствиям признания их проступков «преступлением».
   В-четвертых, ««преступность» исключает (не включает. – Я. Г.) многие серьезные деяния, причиняющие тяжелый вред» (с. 13). В качестве примера авторы приводят многочисленные корпоративные преступления, домашнее насилие, преступления полиции и т. п., которые оказываются de jure или de facto вне уголовной ответственности.
   В-пятых, «сконструированность "преступлений"» (с. 14). Отсутствие четких (онтологических!) критериев того, что же по своему содержанию является «преступлением», приводит к тому, что оно оказывается всего-навсего «конструктом», более или менее искусственным.
   В-шестых, «криминализация и наказание причиняют боль» (с. 15). Это известное положение Нильса Кристи (мы еще не раз будем возвращаться к имени этого известного норвежского профессора-гуманиста) о том, что уголовное правосудие есть процесс причинения боли и пользоваться им необходимо лишь в крайних случаях.
   В-седьмых, «"контроль над преступностью" неэффективен» (с. 16). Проблеме социального контроля над преступностью посвящена ч. IV нашей книги, и мы подробно будем рассматривать ее.
   В-восьмых, «легитимизация «преступности» ведет к экспансии контроля над преступностью» (с. 17). Смысл этого тезиса состоит в том, что все большая криминализация различных деяний (признание их преступными) и нагнетаемый политиками-популистами и СМИ «страх перед преступностью» приводят ко все большей репрессивности полиции и уголовной юстиции, расширению их деятельности, нередко за счет ограничения прав человека, ко все большему вовлечению людей в жернова уголовной юстиции, к росту тюремного населения, к «призонизации» поведения и сознания масс населения. И об этом мы подробнее поговорим в ч. IV нашей книги.
   Наконец, в-девятых, «"преступность" служит поддержанию (сохранению) властных отношений» (с. 17). Так, уголовное право ведет к сохранению коллективной безответственности в коридорах власти при пренебрежении к индивидуальным поступкам и поведению «улицы». Это увековечивает такие структурные детерминанты нежелательного поведения, как бедность, социальная депривация (неравенство доступа к социальным благам; психологический дискомфорт, вызванный пониманием этого), огромное неравенство между богатыми и бедными. При этом растет заинтересованность «индустрии контроля над преступностью» в криминализации деяний. Политики используют «преступность» в целях мобилизации электората для поддержки своих партий. В целом «преступность» способствует сохранению властных отношений.
   Подробно обосновывается понимание преступности и преступления как социальных конструктов, а также рассматривается процесс такого конструирования в последнем издании Оксфордского справочника (руководства) по криминологии.[72]
   Итак, «термин преступление есть ярлык (label), который мы применяем к поведению, нарушающему закон. Ключевой пункт – это порождение преступлений уголовным законом, который создан людьми. Преступление как таковое не существует в природе; это выдумка людей».[73]
   Как происходит конструирование одной из современных (начиная с середины 80-х гг. XX в.) разновидностей преступности – «преступлений ненависти» («hate crimes»), т. е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиато-американцев, евреев, геев и лесбиянок и т. п.), показано в книге американских криминологов.[74] В этом конструировании («"Hate crime" is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Роль политического режима в конструировании преступности и иных социальных девиаций показана мною в одной из работ.[75] А участие СМИ в конструировании преступности и иных девиантных проявлений рассмотрена в монографии И. Г. Ясавеева.[76]
   С нашей точки зрения, вся жизнь человека есть не что иное, как онтологически не расчлененная деятельность по удовлетворению своих потребностей. Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной… Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И тот факт, что первые четыре способа социально допустимы, а два последних «девиантны», а то и преступны, наказуемы, – есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Голландии, курение табака было под страхом смерти запрещено в Испании во времена Колумба и т. д.). Иначе говоря, жизнедеятельность человека – пламя, огонь, некоторые языки которого признаются – обоснованно или не очень – опасными для других, а потому «тушатся» обществом (в случае морального осуждения) или государством (если речь идет о правовых запретах).
   Но тогда основными вопросами криминологии окажутся:
   1. Какие потребности существуют у современных людей?
   2. Какие легальные возможности удовлетворения потребностей предоставляет современное общество современным людям?
   3. Какие средства и способы удовлетворения потребностей признаются современным государством недопустимыми, в том числе – преступными, и почему?
   Как заметил в 1983 г. В. Коган, «преступление, независимо от его вида, образуется соединением побуждения, которое само по себе непреступно, с операцией, которая сама по себе непреступна, если такое соединение причиняет вред либо создает угрозу объектам, поставленным в связи с их социальной ценностью под уголовно-правовую охрану, и при этом запрещено уголовным правом».[77]
   Сказанное не означает, что социальное конструирование вообще и конструирование преступности в частности совершенно произвольны.[78] Общество «конструирует» свои элементы на основе некоторых онтологических, бытийных реалий. Так, реальностью является то, что некоторые виды человеческой жизнедеятельности причиняют определенный вред, наносят ущерб, а потому негативно воспринимаются и оцениваются другими людьми, обществом. Но реально и другое: некоторые виды криминализированных (признаваемых преступными в силу уголовного закона) деяний не причиняют вреда другим, а значит, криминализированы без достаточных онтологических оснований. Это, в частности, так называемые «преступления без жертв», к числу которых автор этого термина Э. Шур относит потребление наркотиков, добровольный гомосексуализм, занятие проституцией, производство врачом аборта.[79]
   Канадский криминолог Дж. Хаган рассматривает преступления и девиации как «континуум (протяженность) вариаций» («continuosis variable»). Он попытался на основании опроса проранжировать степень воспринимаемой населением опасности, тяжести различных видов «отклонений» и получил шкалу от прогулов 16-летних школьников (0,2 балла) и бродяжничества (0,3 балла) до изнасилования (52,8 балла) и закладывания бомбы в общественное здание, в результате взрыва которой погибло 20 человек (72,1 балла).[80] Сколько баллов «достаточно», чтобы признать отклонение преступлением?..
   О том, что законодатель грешит расширительным толкованием вреда, заслуживающего криминализации, свидетельствует тот факт, что, согласно букве уголовного закона большинства современных государств, включая Россию, 100 % взрослого населения – уголовные преступники (кто, например, в России ни разу не оскорбил кого-либо – ст. 130 УК РФ, или не ударил кого-либо, причинив физическую боль – ст. 116 УК РФ, или не уклонился от уплаты налога – ст. 198 УК РФ и т. п.?). Но и в других странах ситуация не лучше. Так, по результатам нескольких опросов населения в США, от 91 до 100 % респондентов подтвердили, что им приходилось совершать то, что уголовный закон признает преступлением (данные Уоллерстайна и Уайля, Мартина и Фицпатрика, Портфельда и др.).
   Постмодернизм в криминологии не без основания рассматривает преступность как порождение власти в целях ограничения иных, не принадлежащих власти, индивидов в их стремлении преодолеть социальное неравенство, вести себя иначе, чем предписывает власть.
   Ясно, что правовые (в том числе – уголовно-правовые) нормы и их реализация (что не всегда одно и то же) непосредственно зависят от политического режима.[81] Рассмотрим это на примере трансформации политического режима в советском государстве. После октября 1917 г. новая российская власть, для утверждения которой немало сделали демократическая революционно настроенная студенческая молодежь и интеллигенция, пыталась какое-то время сохранить имидж прогрессивности, либерализма, демократичности. В Руководящих началах 1919 г. и в первом Уголовном кодексе 1922 г. наказание признавалось мерой «оборонительной», санкции были не очень строгие, в УК РСФСР 1926 г. термин «наказание» был заменен понятием «меры социальной защиты». Тюрьмы пытались заменить трудовыми лагерями (что творилось нередко на практике – другой вопрос). Руководство страны и его идеологическое обеспечение на первых порах отнеслись либерально-аболиционистски к тому, что позднее, при сталинском тоталитарном режиме, трактовалось как явления чуждые и враждебные советскому народу. Скажем, в 20-е годы вполне терпимо воспринимали проституцию. Меры социального контроля сводились в основном к попыткам реабилитации женщин, вовлекаемых в сексуальную коммерцию, путем привлечения их к труду и повышения образовательного и профессионального уровня. В декабре 1917 г. была отменена уголовная ответственность за гомосексуальную связь, не предусматривалась уголовная ответственность за гомосексуализм и в Уголовных кодексах 1922 и 1926 гг. В первом издании Большой Советской Энциклопедии 1930 г. говорилось: «Понимая неправильность развития гомосексуалиста, общество не возлагает и не может возлагать вину… на носителей этих особенностей… Наше общество… создает все необходимые условия к тому, чтобы жизненные столкновения гомосексуалистов были возможно безболезненнее».[82] До мая 1928 г. не было запрета на оборот наркотиков. Фактически существовало индифферентное отношение к наркопотреблению и наркотизму как социальному явлению.
   С постепенным утверждением в стране тоталитарного режима принципиально меняется отношение ко всем «пережиткам капитализма», «чуждым советскому народу». В 30-е гг. сворачивается система социальной реабилитации женщин, занимавшихся проституцией, на смену приходит репрессивная политика по отношению к ним. Резко меняется отношение к гомосексуализму. В 1934 г. вводится уголовная ответственность за мужской гомосексуализм (с наказанием в виде лишения свободы на срок от 3 до 8 лет). В 1936 г. народный комиссар юстиции РСФСР Н. Крыленко сравнил гомосексуалистов с фашистами и иными врагами большевистского строя (надо ли напоминать, что в гитлеровской фашистской Германии гомосексуалистов уничтожали физически!). Во втором издании БСЭ мы можем прочитать: «В советском обществе с его здоровой нравственностью гомосексуализм как половое извращение считается позорным и преступным… В буржуазных странах, где гомосексуализм представляет собой выражение морального разложения правящих классов, гомосексуализм фактически ненаказуем».[83] В 1934 г. устанавливается уголовная ответственность за посевы опийного мака и индийской конопли. Из приведенных примеров наглядно видно, как режим конструирует различные виды девиантности и преступности. Или – создает «козлов отпущения», на которых так удобно списывать просчеты и неудачи собственной социальной политики.[84]
   Объективная сложность логического определения преступности и состоит, очевидно, в том, что она «конструируется» по двум разным основаниям, лежащим в разных плоскостях: реальный (онтологический, объективный) вред и «указание о том в законе», криминализированность, которая всегда является результатом субъективной воли законодателя. На это обстоятельство обратил внимание В. Е. Жеребкин еще в 1976 г. Он заметил, что одни признаки понятия «преступление» являются материальными, субстанциальными (общественная опасность или, более корректно – вред), тогда как другие – формальны, несубстанциальны (противоправность, указание в уголовном законе). Сам Жеребкин так определяет эти два признака: «Материальный признак – это такой признак, который присущ предмету как таковому, является субстанциальным, имманентным его свойством. Это признак объективный, существующий независимо от субъекта познания (законодателя) и до него.
   Формальный признак – это признак не субстанциальный, он не принадлежит предмету действительности, не является его имманентным свойством. Этим признаком реальный предмет наделяется субъектом познания (законодателем)».[85] Однако отечественные криминологи, кажется, прошли мимо этих рассуждений.
   Исходя из представлений о преступности как частном случае девиантности, нами под преступностью понимается относительно распространенное (массовое), статистически устойчивое социальное явление, разновидность (одна из форм) девиантности, определяемая законодателем в уголовном законе.[86] Аналогичное определение преступлений было предложено Джоном Хаганом: «вид девиаций, который состоит в таких отклонениях от социальных норм, которые запрещены уголовным законом».[87] Разумеется, наше определение тоже «хромает», носит рабочий характер и не претендует на «правильность».
   К сожалению, эта ясная позиция, не будучи понята, подвергается иногда огульной критике. Так, в учебнике под редакцией Н. Ф. Кузнецовой утверждается, что в зарубежной криминологии, а также в трудах Я. И. Гилинского и Д. А. Шестакова подменяется понятие преступности «отклоняющимся поведением», отвергается уголовно-правовое свойство преступности, а криминология превращается в «королеву без королевства».[88] Более или менее внимательное прочтение текстов и зарубежных криминологов, и упомянутых российских авторов свидетельствует о полном непонимании критиком их позиции. Никто не отождествляет преступность с девиантностью, а преступление – с девиантным поведением. Речь идет лишь об их взаимоотношениях, «соподчиненности» (преступность – разновидность девиантности, преступление – одна из форм девиантного поведения). И «королева»-криминология полностью сохраняет свое «королевство» – науку о преступности.
   Преступность как социальный феномен характеризуется рядом свойств:
   • массовость, распространенность;
   • относительная статистическая устойчивость; изменения носят «плавный» и закономерный характер;
   • историческая изменчивость – при этом речь идет не только (не столько) о зависимости конструкта «преступность» от воли законодателя, сколько о закономерных изменениях структуры преступности, ее качественных особенностей (например, групповая преступность была всегда, организованная – продукт XX в., заказные убийства были всегда, появление профессии киллера – одно из «новшеств»);
   • иррегулярность – отдельные преступления как элементы статистической совокупности совершаются независимо друг от друга.
   Релятивность, конвенциональность, историческая изменчивость, массовость, статистическая устойчивость – все эти свойства преступности заставляют думать о преступности как культурном феномене, как элементе культуры.
   Имеется множество определений культуры. Нам представляется наиболее общим и отвечающим своему предмету понимание культуры как способа человеческого существования, способа человеческой деятельности.[89] Культура включает также объективированные результаты этой деятельности. Культура служит наиболее общим внебиологическим механизмом накопления (аккумуляции), хранения и передачи (трансляции) информации, выполняя тем самым функцию социального наследования.
   Для нашей темы важно, что при таком – не аксиологическом – понимании культура включает не только «позитивные», одобряемые способы деятельности, но и «негативные», порицаемые, «образцы культуры» не только со знаком «+», но и со знаком «—». В культуру входят способы технического, научного, художественного творчества, но также и способы взлома квартиры (с помощью «фомки» или «слоника» или путем отжима ригеля), нормы христианской морали, но также и нормы воровской культуры (субкультуры), лучшие образцы мирового зодчества, но также и надписи на заборах…
   Каждое общество имеет ту преступность (виды преступлений, их качественное своеобразие), которая соответствует культуре данного общества, является ее элементом. В современных странах Западной Европы вряд ли кто из психически нормальных людей воспользуется таким способом убийства, как колдовство, или таким способом причинения вреда здоровью, как «сглаз». Компьютерные преступления возможны только в обществах соответствующей «информационной» культуры. В российскую культуру традиционно интегрирована культура «блатная», тюремная (начиная от знаменитых «Гоп-со-смыком» и «Мурки» и кончая творчеством С. Есенина, В. Высоцкого, А. Галича и др.). Культура «подсказывает» образцы поведения, образцы разрешения конфликтов, жизненных коллизий (перестать встречаться, «выяснить отношения», вызвать на дуэль, покончить жизнь самоубийством, запить «горькую», украсть, поменять место работы и др.). Культурно обусловлены не только характер и способы совершения преступлений, но и применяемые обществом меры социального контроля, включая наказание. К этому мы еще вернемся в IV части книги.

§ 2. Основные характеристики (показатели) преступности

   • Как мы заметили выше, уголовное законодательство большинства современных государств сконструировано таким образом, что практически все или почти все взрослые граждане в течение жизни совершали преступления, причем не единожды (все граждане – преступники-рецидивисты…). Этот феномен можно обозначить как избыточность уголовного закона. Понятно, что регистрируется лишь незначительная часть всех совершаемых «преступлений» (привычный образ – «надводная часть айсберга»). Незарегистрированное большинство преступлений носит название латентной преступности; о ней речь пойдет ниже. Ясно, что выявление и оценка масштабов латентной преступности – задача не из легких.
   • Иногда утверждают, что зарегистрированная (учтенная) преступность «представительна» для всей совокупности. И в зарегистрированной преступности отражается целое как в капле воды. Но насколько мы можем доверять представительности (репрезентативности) учтенной преступности? Ведь что и как регистрируется, зависит от активности населения (насколько оно, включая жертв преступлений, сообщает в органы, регистрирующие преступления, о таковых), от активности полиции (насколько полно и точно она регистрирует все факты преступлений, ставших ей известными), от государственной политики (что именно, с точки зрения властей, является главным объектом «борьбы с преступностью»), от характера преступлений (всегда ли населению и полиции становятся известны факты мошенничества, экологических преступлений, фальсификации товаров и услуг?). Во всем мире хорошо известна селективность (избирательность) полиции и уголовной юстиции при выявлении, регистрации и раскрытии преступлений: наиболее полно учитываются так называемые уличные, или «общеуголовные» преступления (street crimes) и «не замечается» преступность «респектабельная», «элитарная», «беловоротничковая» (white-collar crime). По образному выражению A. Liazos, «борьба» ведется преимущественно с пьяницами, опустившимися и извращенцами (nuts, sluts and perverts). И тогда пойманные полицией и осужденные судом «nuts, sluts and perverts» – лишь «козлы отпущения», призванные демонстрировать успехи борьбы с преступностью.
   • Уголовное законодательство различных стран в разное время признает преступными существенно различные деяния. Как сравнивать, сопоставлять при этом криминальную ситуацию, оценивать ее динамику?
   В современных развитых странах существует несколько взаимодополняющих систем учета совершаемых преступлений.
   Прежде всего, это официальная полицейская (прокурорская, судебная) статистика. Используемая во всех странах, она формируется по разным критериям: по числу арестов подозреваемых, по числу возбужденных уголовных дел, по числу зарегистрированных преступлений (последний вариант принят и в современной России). Иногда за основу берутся не все зарегистрированные преступления, а наиболее опасные или распространенные. Так, в США публикуются сведения ФБР об «индексной преступности» (Uniform Crime Reports – UCR), в состав которой входят убийства, изнасилования, разбойные нападения, грабежи, берглэри (burglary – вторжение в чужое жилище с преступными намерениями), кражи (на сумму свыше ), кражи автотранспортных средств. Пожалуй, наиболее полные сведения о преступности (в целом и по видам, по федеральным землям, по городам с населением свыше 200 тыс. жителей, о лицах, совершивших преступления, о жертвах и многое другое) публикуются в ФРГ.[91] Впрочем, и во многих других западноевропейских странах сведения о преступности публикуются полно, открыто и «красочно» (цветные графики, диаграммы и т. п.).[92] Сравнительные статистические данные по десяткам стран имеются в отчетах ООН[93] и публикуются МВД Великобритании (Home Office).[94]
   В СССР вся уголовная статистика была засекречена. Первые, крайне убогие сведения начали публиковаться с 1987 г. в ежегодных статистических сборниках «СССР в цифрах». Первый относительно полный статистический сборник «Преступность и правонарушения в СССР» вышел в 1990 г. и содержал наиболее общие сведения с 1961 г., а по отдельным преступлениям – с 1980 г.[95] По понятным причинам общесоюзные сборники прекратили свое существование уже в 1991 г., но с 1992 г. стали публиковаться российские ежегодные статистические сборники «Преступность и правонарушения».[96] Если выпуски до 1992 г. включительно поступали в открытую продажу то уже с 1993 г. их приходится «доставать». То же самое относится к кратким ежемесячным и ежегодным справочникам МВД РФ «Состояние преступности в России». Есть и другие источники статистической информации, в частности, публикуемые в изданиях Российской криминологической ассоциации, в трудах отечественных криминологов, но содержащиеся в них данные носят, как правило, вторичный, производный характер.
   Поскольку официальные полицейские статистические данные заведомо страдают существенной неполнотой, они дополняются проводимыми во многих странах виктимологическими опросами населения (victimohgical survey). Суть последних – анонимный репрезентативный (представительный) опрос жителей о том, становились ли они лично или члены их семьи жертвами преступлений в определенный предшествующий опросу промежуток времени (год, полугодие, квартал) и если – да, то каких именно. В США результаты такого рода опросов (National Crime Victimization Survey – NCVS) образуют второй важнейший источник сведений о преступности, наряду со статистикой ФБР, а сравнение данных UCR и NCVS – предмет криминологических исследований.[97]
   К сожалению, в России никогда не проводились национальные (федеральные) виктимологические опросы, а региональные – лишь в незначительном количестве регионов и нерегулярно (что существенно снижает их познавательные возможности). И, пожалуй, самое главное – региональные виктимологические опросы если и проводятся, то по различным методикам, а потому их результаты несопоставимы между собой. Мы можем сослаться лишь на относительно систематические виктимологические опросы населения Санкт-Петербурга, проводимые с нашим участием начиная с 1989 г., причем с 1999 г. – по единым методикам, принятым в США.[98]
   Третьим способом измерения масштабов преступности является метод самоотчета (self-report survey). Он заключается в анонимном анкетном репрезентативном опросе населения с целью выяснить, совершал ли респондент какие-либо уголовно наказуемые деяния за определенный прошедший период времени. Достаточно распространенный за рубежом, этот метод почти не применяется в России (нам известен лишь один такой опрос, проведенный с нашим участием в Санкт-Петербурге в середине 90-х гг.).
   Существуют и иные национальные или региональные исследования, направленные на решение частных задач (определение уровня насильственных преступлений в регионе, степени латентности тех или иных преступлений и т. п.). Так, в США хорошо известны национальные исследования молодежи (National Survey of Youth), позволяющие уточнить состояние молодежной преступности.
   Какие же основные показатели характеризуют ситуацию с преступностью?
   • Объем преступности – абсолютное количество преступлений, зарегистрированных на определенной территории за определенный период времени.
   Например, объем зарегистрированной преступности в России в 2006 г. составил 3 855 373 преступления.
   • Уровень преступности – количество преступлений, зарегистрированных на определенной территории за определенный период времени, в расчете на какое-либо количество жителей этой же территории (обычно – в расчете на 100 тыс. человек, хотя возможен расчет и на 10 тыс., и на 1 тыс. человек). Нередко уровень преступности рассчитывается на 100 тыс. жителей, достигших возраста наступления уголовной ответственности (в России – старше 14 лет).
   Уровень преступности на 100 тыс. человек населения рассчитывается по формуле:

   где К – коэффициент преступности;
   n – количество зарегистрированных на определенной территории за определенное время преступлений;
   N – численность населения (или численность населения в возрасте старше 14 лет) на этой же территории.

   Например, мы уже знаем, что объем преступности в России в 2006 г. составил 3 855 373 преступления. В этом же году население России составило ориентировочно 143 400 тыс. человек. Тогда коэффициент преступности (К) в 2006 г. составит в России (на 100 тыс. всего населения):
   3 855 373 × 100 000: 143 400 000 = 2696,1 (по официальным данным – 2700,7).
   Коэффициент преступности (как показатель ее уровня) позволяет сравнивать состояние преступности в различных странах и регионах.
   • Структура преступности – внутренний состав преступности по видам преступлений (в 2006 г. в России кражи составили 43,5 % от всех зарегистрированных преступлений, разбои и грабежи – 10,8 %, хулиганство – 0,7 %, тяжкие насильственные преступления – 2,3 %, вымогательство – 0,4 %, преступления, связанные с незаконным оборотом наркотиков, – 5,5 %, иные преступления – 36,8 %[99]), или по социально-демографическому составу лиц, совершивших преступления (в 2006 г. в России женская преступность составила 15,1 %, мужская – 84,9 %; преступность несовершеннолетних – 10,9 %, молодых в возрасте от 18 до 29 лет – 45,5 %, взрослая преступность – 43,6 %; преступность рабочих – 20,3 %, служащих – 4,7 %, работников сельского хозяйства – 0,6 %, учащихся и студентов – 8,3 %, лиц без постоянного источника доходов – 59,6 %, безработных – 6,2 %[100]), или по иному основанию.
   Доля каждого структурного элемента преступности исчисляется в процентах и обычно называется удельным весом (так, в наших примерах удельный вес краж составил 43,5 %, удельный вес женской преступности – 15,1 %).
   • Динамика преступности – изменение вышеназванных показателей (объем, уровень, структура) во времени. Например, динамика уровня преступности (на 100 тыс. человек населения) в России с 1994 по 2006 г.: 1994 г. – 1778,9; 1995 г. – 1862,7; 1996 г. – 1778,4; 1997 г. – 1629,3; 1998 г. – 1759,5; 1999 г. – 2051,4; 2000 г. – 2028,3; 2001 г. – 2039,2; 2002 г. – 1754,9; 2003 г. – 1926,2; 2004 г. – 2007,2; 2005 г. – 2477,6; 2006 г. – 2700,7.
   • Иные показатели. Помимо четырех вышеназванных основных показателей в криминологии применяются многочисленные другие количественные характеристики преступности, отдельных видов преступлений, лиц, совершивших преступления: индекс судимости (число лиц, осужденных к уголовным наказаниям по вступившим в законную силу приговорам, на определенной территории за определенный промежуток времени в расчете на 100 тыс. жителей); индекс латентности преступности (отношение незарегистрированного объема преступности к зарегистрированной ее части); коэффициент криминальной активности (отношение определенной социально-демографической группы населения в числе лиц, совершивших преступления, к доле этой же группы в населении); уровень раскрываемости преступлений (отношение раскрытых преступлений к зарегистрированным); уровень виктимности (отношение доли определенной социально-демографической группы населения в числе жертв преступлений к доле этой группы в населении) и другие, а также интегративные показатели, учитывающие одновременно количество преступлений, их тяжесть и другие характеристики.[101] Некоторые из этих показателей подробнее рассматриваются в соответствующих разделах настоящей книги.
   • Наконец, еще одно понятие, характеризующее преступность. Это – ее состояние. Обычно под состоянием преступности понимается ее обобщенная характеристика, включающая объем, уровень, структуру, динамику, латентность, причиненный ущерб и т. п., т. е. общая характеристика криминальной ситуации на определенной территории в определенное время; место и значение преступности в ряду социальных проблем. Однако в отечественной криминологической литературе прошлых лет под состоянием преступности нередко понималось то, что сегодня чаще называется объемом.

§ 3. Латентная преступность

   В связи с распространенной избыточностью уголовно-правового закона (криминализация деяний, не представляющих серьезной общественной опасности, «преступлений без жертв»), а также с учетом реальных возможностей полиции и уголовной юстиции подавляющее большинство деяний, формально подпадающих под действие уголовного закона, остаются неучтенными, незарегистрированными. Более того, известно, что из числа зарегистрированных раскрывается не более половины, из которых доходят до суда еще меньше, а осуждается меньшее число лиц, нежели предстает перед судом. Это – так называемая «воронка» уголовной юстиции, которая не может «переварить» даже все зарегистрированные преступления (так, например, в 2006 г. в России было рассмотрено 10 461 647 заявлений о совершенных преступлениях, зарегистрировано 3 855 373 преступления, выявлено лиц, совершивших преступления, – 1 360 860, осужден по приговорам, вступившим в законную силу, – 909 921 человек).
   Различают несколько видов латентности преступлений, из них основные:
   • Естественная латентность: органам, регистрирующим преступления, неизвестно о них.
   Чаще всего это бывает потому, что потерпевшие от преступлений не сообщают о них. Так, по результатам нашего опроса населения Санкт-Петербурга, в 2000 г. не обратились в милицию свыше 73 % жертв преступлений. Причины отказа от обращения: «милиция ничего не стала бы делать» и «бессилие милиции» – свыше 52 % (от числа не обратившихся), отсутствие или незначительность ущерба – 32 %, отсутствие доказательств и неизвестность подозреваемого – 31 %, иные причины – свыше 34 % (сумма ответов свыше 100 %, поскольку опрашиваемые могли назвать несколько причин). Нередко потерпевшие не знают о том, что они стали жертвами преступления (при экологических преступлениях, в результате фальсификации продуктов питания и др.).
   • Искусственная латентность: правоохранительным органам стало известно о факте преступления, но они его не регистрируют.
   Искусственная латентность приобретает массовый характер в тоталитарных и авторитарных государствах. Причины – стремление скрыть от населения истинные масштабы преступности, борьба за «честь мундира», желание «выслужиться» (чем «меньше» преступлений, тем «лучше» работает полиция, милиция), а то и выполнение прямого приказа «сверху». Так, очень высокая искусственная латентность была в СССР до 1983 г. В 1983 г. одним из поводов для снятия Н. Щелокова с поста министра внутренних дел послужили «вскрытые» Генеральной прокуратурой (как будто об этом раньше не было известно!) массовые случаи сокрытия преступлений от регистрации. Навели «порядок», поснимали с постов ряд ответственных работников МВД, преступность в 1983 г. «выросла» в результате регистрации ранее сокрытых преступлений на 21,8 % по сравнению с 1982 г. (это – огромный прирост преступности, до 1983 г. максимальный годовой прирост в 1966 г. составил 18,1 %, средние же колебания преступности были ±5 %). С начала 90-х гг. по 1994 г. искусственная латентность в России находилась на «приемлемом» уровне. Затем вновь начался ее рост. Об этом свидетельствует несколько обстоятельств.
   Во-первых, уровень раскрываемости преступлений. Средний для европейских стран уровень раскрываемости – 40–46 % (1988 г.: во Франции – 40,3 %, в Великобритании – 32,0, в ФРГ – 45,8 %). Уровень раскрываемости в СССР составлял свыше 90–95 % (1980 г. – 95,4 %, 1982 г. – 95,9, 1984 г. – 90,2 %) – заведомо нереальные, «липовые» показатели. Впервые правдоподобный показатель 46,9 % достигнут в России в 1992 г., что свидетельствовало об относительно достоверной регистрации преступлений. «Рост» раскрываемости, начавшийся в 1993 г. (50,6 %), до 75,6 % в 2000 г. мог быть достигнут только за счет массового сокрытия от регистрации «глухарей», «неочевидных», заведомо неперспективных для раскрытия преступлений.
   Во-вторых, как показывают результаты виктимологических исследований в Санкт-Петербурге, при «сокращении» статистических показателей преступности в 1994–1997 гг., количество жертв преступлений в городе не сокращается, а возрастает (в 1991 г. – 12 % опрошенных, в 1994 г. – 26, в 1999 г. – 27 %).
   В-третьих, по мировым данным, умышленные убийства как преступления с относительно низкой латентностью и относительно стабильной динамикой, служат важнейшим индикатором криминальной ситуации, репрезентируя (представляя) состояние преступности в целом. Например, удельный вес (доля в %) умышленных убийств в структуре преступности в течение многих лет составлял: в Дании, Норвегии, Швеции – 0,01–0,03 %, в Канаде, Финляндии, Франции, ФРГ – 0,06–0,07 %, в Венгрии, Италии, США, Японии – 0,12–0,23 % и т. д. В России в течение 1985–1992 гг. умышленные убийства составляли 0,70–0,85 % и лишь в 1993 г. этот показатель вырос до 1,04 %, а в 1994 г. до 1,2 %, т. е. в 1,6 раза (в последующие годы удельный вес убийств также выше или около 1 %). Отмеченные «отклонения» могут быть объяснены значительным увеличением латентной массы преступлений.[102]
   • Пограничная латентность – следствие юридической ошибки, заблуждения. Правоохранительным органам известно о событии, но оно ошибочно воспринимается как непреступное. Например, в результате ошибочного заключения пожарной инспекции факт пожара расценивается как самовозгорание, а в действительности имел место поджог. Или хорошо замаскированное убийство воспринимается как самоубийство или несчастный случай.
   Латентность существует во всех странах, но ее масштабы и соотношение видов существенно зависят от профессионализма и добросовестности работы полиции, а также от уголовной политики государства.
   Существует много способов и методик определения уровня латентности различных видов преступности.[103] Выше уже назывались виктимологические опросы и «самоотчеты». Нередко используется метод экспертных оценок, когда специалисты в той или иной области на основе профессиональных знаний отвечают на вопрос о предполагаемом уровне латентности определенного вида преступлений. В результате одного из подобных исследований были установлены следующие коэффициенты латентности по некоторым составам преступлений в 2002 г.: убийство – 1,17; умышленное причинение тяжкого вреда здоровью – 1,18; истязание – 2,45; изнасилование – 4,08; кража – 4,21; грабеж – 1,52; разбой – 1,36; контрабанда – 2,99; хулиганство – 3,81; бандитизм – 3,45; вовлечение в занятие проституцией – 17,82; получение взятки – 10,13; незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей – 107,06; принуждение к даче показаний – 70,73.[104] Причем, с нашей точки зрения, это минимальные показатели латентности. По нашему мнению, убийств совершается как минимум в 2–3, а по мнению В. В. Лунеева – в 4 раза больше, нежели регистрируется.
   Возможно уточнение латентной преступности в результате специальных экономических, бухгалтерских, технологических исследований. Скажем, изучая расход электроэнергии, сырья, промышленных вод на предприятии и сравнивая эти данные с выпущенной продукцией, можно определить размер хищений готовой продукции.
   Проблема латентной преступности тесно связана с задачей определения реального состояния преступности в стране, регионе.

Глава 3
Состояние преступности в современном мире

Т. Gabor

§ 1. Основные мировые тенденции преступности

   Начиная обзор состояния преступности и основных тенденций ее изменений, необходимо еще раз напомнить, что мы можем судить только о зарегистрированной ее части, а потому любые наши суждения будут носить относительный, ориентировочный характер, лишь более или менее приближенный к реальной ситуации. С другой стороны, нельзя совсем пренебречь имеющимися данными уголовной статистики и, по возможности, результатами исследований, ибо они составляют необходимую эмпирическую базу для теоретических рассуждений. Кроме того, даже относительно неполные данные, проанализированные за ряд лет, позволяют определить тенденции преступности.
   Как отмечено в монографии Лунеева, основной мировой тенденцией с середины XX столетия является абсолютный и относительный (в расчете на 100 тыс. жителей) рост регистрируемой преступности. Этот вывод основывается прежде всего на анализе четырех обзоров ООН, обобщенных в виде таблицы, которую мы и воспроизводим (табл. 3.1).
   Итак, наблюдается устойчивый рост зарегистрированной преступности при значительно более высоком уровне преступности в развитых странах по сравнению с развивающимися. Но что это: реальный рост криминальности населения или же результат повышения активности полиции и большей нетерпимости населения к преступности?
   Другая тенденция, отмеченная Луневым, – «гуманизация» преступности: сокращение доли насильственных преступлений в общем ее объеме.

   Таблица 3.1
   Усредненные и оценочные данные о преступности в мире

   Однако с конца 90-х гг. минувшего столетия наметилась тенденция замедления темпов роста, а то и относительного сокращения уровня преступности в целом и отдельных ее видов во многих регионах.[107]
   Так, в странах Европы в 2000–2001 гг. снижался уровень общей преступности в Австрии (-7%), Болгарии (-3%), Дании (-6%), Италии (-2%), Литве (-4%), Румынии (-4%), Финляндии (-6%), Чехии (-8%), Швеции (-2%). «Реперными» точками могут служить 1980, 1993, 2000 гг. В эти годы уровень преступности составлял, например: в Дании – 8282, 12 084, 9451; в Германии – 4873, 8337, 7621; в Канаде – 8804, 11 447, 8041. Эта тенденция характерна для большинства развитых стран Европы и Северной Америки.
   Вместе с тем в ряде европейских государств уровень общей преступности продолжал расти (Испания, Норвегия, Португалия и др.). В некоторых странах при общем росте преступности резко сократились его темпы (Польша, Япония).
   В целом уровень общей преступности (на 100 тыс. населения) во всем мире повысился с 2500 в 1980 г. до 3100 в 2000 г.; в Северной Америке снизился с 8900 в 1991 г. до 6000 в 2000 г.; в странах Европейского союза этот показатель возрастал с 5000 в 1980 г. до 6200 в 1994 г. с последующей стабилизацией, сокращением до 6000 в 1998 г. и вновь небольшим повышением до 6200 к 2000 г.; в странах Латинской Америки и Карибского бассейна уровень преступности волнообразно колебался: 2200 в 1980 г., 2000 в 1984 г., немногим более 3000 в 1989, 1993–1994 гг., снижение до 2800 в 1997 г., возрастание до 3500 в 1998–1999 гг. с небольшим снижением в 2000 г.
   Однако уровень общей преступности главным образом зависит от активности полиции и степени латентности. Значительно представительней данные о таких тягчайших преступлениях, как убийство.
   В целом уровень убийств в мире и в большинстве регионов относительно стабилен. Так, общемировой показатель в течение 1980–2000 гг. держится примерно между 6–8 убийствами в год на 100 тыс. населения с небольшим возрастанием в 1989 г. и 1992–1994 гг. Самые высокие средние показатели убийств – 23–26 – в странах Латинской Америки и Карибского бассейна. Высокий уровень убийств в странах Африки к югу от Сахары – 17–21 с тенденцией к снижению (максимум – 21 в 1989 г., к 2000 г. – 17). Самые низкие показатели – в арабских государствах (2–3) и в странах Европейского союза (2–2,5). И лишь «из всех рассматриваемых регионов Восточная Европа и Содружество Независимых Государств имеют показатели, демонстрирующие самые явные тенденции к увеличению на протяжении всего отчетного периода».[108]
   Более наглядно картина представлена в табл. 3.2.
   Другим традиционным для международного сравнения преступлением служит robbery – состав, который во многих странах объединяет то, что в России разделено на грабеж и разбойное нападение. Если общемировые показатели грабежей характеризуются плавным возрастанием от 40 (на 100 тыс. населения) в 1980 г. до 65 в 2000 г., то региональные различия весьма существенны. Уровень грабежей стран Европейского союза очень близок к среднемировым показателям (возрастание за те же годы от 30 до 70). В Северной Америке основные точки (минимакс): 175 в 1980 г., 149 в 1985 г., 190 в 1991 г., 125 в 1999 г. и 135 в 2000 г. Авторы обзора делают общий вывод относительно стран Восточной Европы, Латинской Америки и Южной Африки: «Почти во всех случаях переход к демократии сопровождался ростом как числа убийств, так и имущественных преступлений с применением насилия, таких как ограбление».[109]
   Значительный интерес представляет мировой сравнительный анализ виктимизации населения.
   Для начала заметим, что по результатам наших исследований 1999–2002 гг. в Санкт-Петербурге доля жертв преступлений среди населения составляла свыше 26 %, в Волгограде в 2000 г. – 18 %, в Боровичах в 2000 г. – 20,5 %.[110]
   Сравнительные международные исследования по 17 странам (2000 г.) показали, что удельный вес жертв среди населения свыше 24 % был в Австралии, Англии с Уэльсом, Нидерландах и Швеции, 20–24 % – в Канаде, Шотландии, Дании, Польше, Бельгии, Франции и США, ниже 20 % – в Финляндии, Каталонии (Испания), Швейцарии, Португалии, Японии и Северной Ирландии.[111] Это же исследование позволило выделить страны различной степени риска по отдельным видам преступлений. Так, например, наибольший риск стать жертвой грабежей был в Польше (1,8 %), Англии с Уэльсом и в Австралии (по 1,2 %), наименьший – в Японии и Северной Ирландии (0,1 %); наибольший риск нападений – в Австралии, Шотландии, Англии с Уэльсом (свыше 6 %), наименьший – в Японии, Португалии (меньше 1 %). Наибольший риск стать жертвой сексуального насилия у женщин Швеции, Финляндии, Австралии и Англии с Уэльсом, наименьший – у женщин Японии, Северной Ирландии, Польши и Португалии.

   Таблица 3.2
   Уровень на (100 тыс. населения) смертности от убийств в некоторых государствах (1984–2001)
   Источник: Ежегодник World Health Statistics. Geneve; Barclay G., Tavares C. International comparisons of criminal Justice statistics, 2001 // Home Office, 2003.

   Рассмотрим в качестве примера динамику преступности в ряде стран, основываясь на данных официальной статистики.
   В ФРГ уровень общей преступности (на 100 тыс. населения) составлял: 1955 г. – 3018; 1960 г. – 3660; 1965 г. – 3031; 1970 г. – 3924; 1975 г. – 4721; 1980 г. – 6198; 1985 г. – 6909; 1990 г. – 7108; 1992 г. – 7921; 1993 г. – 8337; 1994 г. – 8038; 1995 г. – 8179; 1996 г. – 8125; 1997 г. – 8031; 1998 г. – 7869; 1999 г. – 7682; 2000 г. – 7625; 2001 г. – 7736; 2002 г. – 7893; 2003 г. – 7963; 2004 г. – 8037 с последующим снижением в 2005–2006 гг.[112]
   Таким образом, с 1955 по 1993 г. уровень преступности вырос почти в 2,8 раза. С 1993 г. уровень преступности стабилизировался с тенденцией к снижению до 7625 в 2000 г. Однако затем наступил некоторый рост преступности, уровень которой в 2004 г. достиг 8037. Уровень убийств и «смертельных повреждений» (Totschlag) также возрастал в ФРГ (хотя этот уровень ничтожен, по сравнению с Россией): 1953 г. – 1,6; 1963 г. – 2,3; 1973 г. – 4,3; 1983 г. – 4,4; 1985 г. – 4,6. С 1986 г. этот показатель несколько снизился (1988 г. – 4,1; 1990 г. – 3,8), но с 1991 г. вновь увеличивается до 5,2 в 1993 г. с последующим снижением до 3,0 к 2004 г.[113] Уровень убийств (без «смертельных повреждений») в среднем за 1999–2001 гг. в ФРГ составил 1,15.[114] Вообще в ФРГ фиксируется «всплеск» преступлений в 1993 г., а затем наблюдается их сокращение. Не есть ли это «эхо» социально-политических изменений, связанных с объединением двух Германий? В связи с этим интересно и другое: если общий уровень преступности и уровни отдельных видов преступлений на территории бывшей ГДР (восточные, или «новые» земли) к началу объединения был ниже, чем в ФРГ, то постепенно эти показатели по ряду преступлений догнали и перегнали «старые» земли (так, уровень убийств и «смертельных повреждений» в старых землях был в 1993 г. – 5,1, в 1996 г. – 4,2, тогда как в новых землях, соответственно, 5,6 и 4,7, уровень грабежей в эти же годы в старых землях 73 и 81, в новых землях – 92 и 89 и т. п.). К 2004 г. в целом по ФРГ уровень грабежей составил 72, тяжких и опасных телесных повреждений – 169, изнасилований и сексуальных принуждений – 11, краж без отягчающих обстоятельств – 1838, краж с отягчающими обстоятельствами – 1750, растрат и присвоений – 60, преступлений, связанных с наркотиками, – 344. Среди городов с населением свыше 100 тыс. жителей самые высокие показатели преступности в 2006 г. были во Франкфурте-на-Майне – 16 378 (на 100 тыс. жителей), Ганновере – 16 163, Дюссельдорфе – 15 181, Бремене – 14 719, Берлине – 14 632, самые низкие в Гладбахе (5704), Ремшайде (5840), Золингене (6124).[115]
   Последовательное снижение уровня преступлений по всем основным видам, начиная с 1994 г., относится, очевидно, и к деяниям, связанным с наркотиками. Максимальное количество героина (свыше 1 тыс. кг) изымалось в 1991–1994 гг., кокаина в 1990 г. (2474 кг) и 1995 г. (1846 кг), каннабиса в 1994 г. (25 694 кг). Правда, с середины 90-х гг. возрастает количество изъятых амфетамина и экстази. Количество смертей от приема наркотиков сократилось с 1991–1992 гг. (свыше 2 тыс. ежегодно) до 1,5 тыс. в 1997 г. После некоторого роста этого показателя к 2000 г., начинается резкое снижение вплоть до 2006 г. Уровень преступлений, связанных с потреблением героина, сокращается с 1997 г., связанных с потреблением производных каннабиса – с 2004 г.
   Для Германии, как и для многих других стран, характерен преимущественный рост преступности подростков и молодежи. Так, если коэффициент преступлений в расчете на 100 тыс. человек соответствующей возрастной группы для взрослого населения вырос за 1984–1997 гг. с 1700 до 2000, то для подростков (14–18 лет) за те же годы с 4200 до 7000, а для молодежи (18–21 год) с 3600 до 7100. В 2006 г. среди подозреваемых (всего – 2 283 127 человек) было: женщин – 24,1 %, подростков – 12,2, молодежи (до 21 года) – 10,6 %. Представители некоренной национальности (не немцы) составили 22,0 % подозреваемых (максимум – 33,6 % в 1993 г.), что свидетельствует об относительно высокой криминальной активности мигрантов. Среди последних первое место составляют мигранты из Турции (21,5 %), далее следуют мигранты из Сербии и Черногории – 8,2 % (в 1999 г. – 16,0 %), из Польши (6,7 %), Италии (5,0 %) и России (3,2 %).
   В Германии, как и в ряде других развитых стран, большое внимание уделяется жертвам преступлений. Это находит отражение и в полноте статистических сведений о потерпевших. Так, в 2004 г. среди жертв завершенных убийств (всего 868 чел.) оказались: мужчин – 54,1 %, женщин – 45,9, детей (до 14 лет) – 11,4, подростков (14–18 лет) – 2,2, молодежи (18–21 год) – 3,2, лиц в возрасте 21–60 лет – 64,4, от 60 лет и старше – 18,8 %. В числе жертв завершенных преступлений против половой неприкосновенности (15 371) были: мужчины – 8 %, женщины – 92, дети – 11,2, подростки – 30,62, молодежь – 13,7, лица в возрасте 21–60 лет – 43,3,60 лет и старше – 1,3 %.[116]
   В Англии с Уэльсом наблюдается последовательный рост общей преступности с максимумом в 1993–1995 г. и последующим значительным сокращением к 2000 г. В 2001 г. происходит некоторый рост зарегистрированной преступности. При этом имеются различия между данными полицейской статистики (максимум в 1993 г.) и результатами исследований (British Crime Survey – BCS, максимум в 1995 г.). Так, по результатам BCS, уровень (в расчете на 100 тыс. взрослого населения) берглэри вырос с 409 в 1981 г. до 829 в 1995 г. со снижением к 1999 г. до 585, уровень вандализма за те же годы колебался от 1481 до 1614 и 1300, а уровень насильственных преступлений – 558–989–773.[117] Удельный вес женщин среди всех виновных составил: 1990 г. – 12,9 %, 1992 г. – 12,4, 1994 г. – 12,6, 1996 г. – 12,7, 1998 г. – 13,9, 1999 г. – 14,4 %, т. е. наблюдается тенденция возрастания доли женщин. Наиболее высокий показатель женских преступлений за 1990–1999 гг. – кражи, включая кражи продуктов – 55–71 тыс. ежегодно, наименьшие показатели – сексуальные преступления (0,1 тыс. в год) и грабежи и разбои (0,3–0,6 тыс. ежегодно). Но кое в чем женщины лидируют: скажем, среди совершивших преступления, связанные с наркотиками, в возрастных группах 21–24 года, 30–39 лет и 40–49 лет доля женщин выше, чем мужчин.[118] Интересен этнический состав лиц, совершивших преступления (уровень на 1 тыс. населения старше 10 лет): при среднем уровне в Англии и Уэльсе в 1998–1999 гг. – 22, в 1999–2000 гг. – 18 было, соответственно, белых – 20 и 16; черных – 118 и 81; азиатов – 42 и 26; иных (включая неустановленной расы) – 21 и 15. Из 2003 убийств за 1997–2000 гг. (на 20 октября) были свершены белыми – 1584, черными – 200, азиатами – 111, иными (включая неустановленной расы) – 108.[119]
   В странах Скандинавии с 50-х до конца 80-х гг. наблюдался устойчивый рост преступлений против собственности. Так, уровень (на 100 тыс. населения в возрасте от 15 до 67 лет) разбойных нападений вырос в Дании с 57 в 1950 г. до 171 в 1986 г. (в три раза), в Финляндии за те же годы с 226 до 482 (в 2,1 раза), в Швеции со 153 до 577 (в 3,8 раза), в Норвегии с 75 в 1960 г. до 187 в 1986 г. (в 2,5 раза). Уровень краж за те же годы (1950–1986 гг., для Норвегии – с 1960 г.) вырос в Дании с 2901 до 11 536 (почти в 4 раза), в Финляндии с 775 до 3982 (в 5,1 раза), в Швеции с 2282 до 11 727 (в 5,1 раза), в Норвегии с 1110 до 4352 (в 3,9 раза).[120] Уровень убийств (на 100 тыс. жителей) в течение 1960–2000 гг. колебался: в Дании от 0,3 в 1961 г. до 1,7 в 1997 г. (в 2000 г. – 1,1); в Финляндии от 1,2 в 1970 г. до 3,1 в 1992 г. (в 2000 г. – 2,8); в Норвегии от 0,1 в 1965 и 1968 гг. до 1,5 в 1989 г. (в 2000 г. – 0,8); в Швеции от 0,8 в 1962 г. до 2,0 в 1979 г. (в 2000 г. – 1,2).[121] Уровень грабежей за те же годы колебался: от 2,5 до 59,0 в Дании (существенный рост с 1988 г.); от 5,6 до 53 в Финляндии (максимум в 1990–1991 гг.); от 1,8 до 38,0 в Норвегии (существенный рост с 1988 г.); от 6,3 до 101,0 в Швеции (существенный рост с 1988 г.).[122]
   Япония – одна из самых благополучных в криминальном отношении стран. Тем не менее и здесь прослеживается тенденция некоторого возрастания преступности с 1976 г., хотя и очень невысокими темпами. Так, уровень общей преступности в Японии составлял: 1948 г. – 2000 (максимальный уровень за последние 50 лет), 1950 г. – 1756; 1960 г. – 1476; 1970 г. – 1234; 1975 г. – 1103; 1980 г. – 1160; 1985 г. – 1328; 1989 г. – 1358; 1991 г. – 1377; 1992 г. – 1400; 1995 г. – 1420. Количество убийств выросло с 1215 в 1991 г. до 1281 в 1995 г., грабежей и разбоев за то же время с 1848 до 2777.[123] При этом по некоторым видам преступлений наблюдается снижение объема и уровня. Своеобразна (и «гуманна») структура японской преступности (1995 г., всего зарегистрировано 2 435 983 преступления): фальшивомонетничество и подделка денег – 0,4 %, вымогательство – 0,5, преступления против личности – 0,7, уничтожение (повреждение) собственности – 1,3, мошенничество – 1,9, растраты – 2,5, ДТП («профессиональная небрежность» – traffic professional negligence) – 26,8, кражи – 64,5 %. Два последних вида преступлений составляют 91,3 %. При этом значительная часть ДТП представляют собой по существу административные правонарушения, а не уголовные преступления. Обращает на себя внимание незначительный удельный вес преступлений против личности.
   США. Согласно докладу ФБР (UCR) за 2001 г. основные показатели преступности в стране за 1981–2000 гг. характеризуются следующими данными.[124] Уровень общей преступности (на 100 тыс. жителей) с 1981 по 1996 г. колебался от 5038 в 1984 г. до 5898 в 1991 г. Начиная с 1997 г., этот показатель снизился до 4927,3 в 1997 г. и продолжал снижаться до 4124,0 в 2000 г. Уровень убийств был максимальным в 1981 г. – 9,8 и снизился к 2000 г. до 5,5. Наиболее высокий уровень изнасилований составил 42,8 в 1992 г., снизившись к 2000 г. до 32,0. Максимальный и минимальный уровни грабежей – 263,7 в 1992 г. и 149,9 в 2000 г., разбойных нападений – 441,9 в 1992 г. и 323,6 в 2000 г.; берглэри – 1647,2 в 1981 г. и 728,4 в 2000 г.; хищения (кражи) 3229,1 в 1991 г. и 2475,3 в 2000 г.
   В этом же докладе ФБР приводятся подробные данные о распространенности названных видов преступлений за 1996–2000 гг. по месяцам года. Так, например, максимальное количество убийств приходилось на июль-август, минимальное – на декабрь, январь, февраль; максимум разбойных нападений совершалось в мае-июле, минимум – в ноябре-декабре, январе-феврале.
   Распространенность преступлений по регионам США характеризуется следующим образом. Уровень (на 100 тыс. населения) насильственных преступлений: Запад – 520,9; Средний Запад – 427,8; Северо-Восток – 448,4; Юг – 580,6. Уровень преступлений против собственности: Запад – 3701,5; Средний Запад – 3517,2; Северо-Восток – 2620,9; Юг – 4162,8. Таким образом, наиболее благополучным предстает Северо-Восток, наименее благополучным – Юг.
   Наконец, в США, так же как в большинстве других развитых стран, уделяется значительное внимание характеристике жертв преступлений.
   Если общий уровень преступности существенно зависит от уголовного закона (процессов криминализации/декриминализации), уровня латентности различных видов преступлений, активности полиции и т. п., то уровень смертности от убийств служит относительно надежным показателем реальной криминальной ситуации. Из данных, приведенных в табл. 3.2, явствует, что в большинстве стран уровень смертей от убийств относительно стабилен. Наблюдается некоторая, слабо выраженная тенденция к росту (Венгрия, Италия, Польша, США). Для стран Западной Европы характерен низкий уровень смертности от убийств, в странах Центральной Европы (Венгрия, Польша) он несколько выше, еще выше – в США (справедливости ради заметим, что, как было показано выше, с 1992–1993 гг. этот показатель стал снижаться и в 2000 г. достиг 5,5) и чрезвычайно высок в некоторых странах Латинской Америки (добавим к данным табл. 3.2, что в 90-х гг. уровень смертей от убийств в Пуэрто-Рико был выше 24,9, в Коста-Рика выше 4, в Перу около 3, в Никарагуа свыше 5, в Чили свыше 3). Очень высок этот показатель в России, о чем подробнее речь пойдет в следующем параграфе.

§ 2. Состояние преступности в России

   Помимо вышеназванной монографии В. В. Лунеева, анализ состояния и динамики преступности в России за два минувших столетия представлен в коллективной монографии «Девиантность и социальный контроль в России (XIX–XX вв.): Тенденции и социологическое осмысление».[125] Поэтому мы остановимся лишь на некоторых важнейших, с нашей точки зрения, тенденциях. При этом следует учитывать, что на протяжении XIX–XX вв. неоднократно менялись границы государства, уголовное законодательство, система показателей уголовной статистики (в царской России – это, как правило, судебная статистика, в СССР и современной России – милицейская), что существенно затрудняет сопоставление данных. Заведомая неполнота статистики объясняется отсутствием сведений об осужденных волостными, инородческими и военными судами Российской империи, а также данных военной юстиции СССР и постсоветской России, «белыми пятнами» сталинского периода и т. п. И все же некоторые тенденции просвечивают сквозь туман уголовной статистики…

Преступность в Российской империи

   Основным источником сведений об осужденных являются «Своды статистических сведений о подсудимых, оправданных и осужденных по приговорам общих судебных мест, судебно-мировых установлений и учреждений, образованных по законоположениям 12 июля 1889 г. за… год». В табл. 3.3 представлена динамика количества осужденных в России за 1874–1912 гг. Мы наблюдаем постепенное возрастание числа осужденных; относительно устойчивый удельный вес женской преступности (в среднем 10–12 % от общего числа осужденных), преступности несовершеннолетних (в среднем 16–17 % с некоторым возрастанием к концу периода до 20–22 %) и рецидивной преступности (в среднем 17–19 % с максимальным разрывом от 15,2 до 22,5 %). Относительная стабильность демографических показателей и уровня рецидива на протяжении 38 лет позапрошлого столетия лишний раз свидетельствует о внутренних закономерностях развития преступности как социального феномена. Более того, и в современной России, спустя столетие, при совершенно изменившихся социальных, политических, экономических условиях, сохраняются на том же уровне доля женской (11–13 % в 1991–1994 гг.) и подростковой (14–17 % за те же годы) преступности при незначительном увеличении рецидивной (21–24 %).[126]
   Более показательными являются данные об убийствах. Сведения за 1909–1913 гг. свидетельствуют об их росте и высоких для своего времени показателях: число следствий по делам об убийствах в 1909 г. – 30 942 (осуждено по законченным делам около 7 тыс. человек), в 1910 г. – 31 113 (осуждено 7517 человек), в 1912–33 879 (осуждено 8134 человека), в 1913 г. – 34 438.[127]
   Приведем некоторые данные о структуре преступности за 1909–1913 гг.[128] Среди 25 учитываемых видов преступлений первое место (по показателю «возникло следствие») занимают кражи – свыше 125 тыс. (1909 г.) – 167 тыс. (1913 г.), или 31–36 % от общего числа учитываемых статистикой преступлений. На втором месте со значительным отрывом от краж – преступления против телесной неприкосновенности – свыше 45,5 тыс. (1909 г.) – 43 тыс. (1911 г.), или 10–12 %. Далее следуют: насильственное похищение имущества (в отличие от краж – тайного похищения) – свыше 40–43 тыс., или 9–11 %; оскорбление чести – около 8 %; убийства – 7,3–7,7 % (очень высокий удельный вес для такого тяжкого преступления); поджоги, истребление имущества – 6,4–8 %, служебные преступления – около 3 %; против женской чести – также около 3 %; присвоение и растраты – чуть больше 1 %; мошенничество – 1 %; религиозные преступления – 0,6–0,7 %; государственные преступления (свыше 2 тыс. следствий) – 0,4–0,5 %.
   Уровень преступности, по не очень полным и трудно проверяемым сведениям, составлял: в 1846–1857 гг. – 239; 1874–1883 гг. – 177; 1884–1893 гг. – 149; 1899–1905 гг. 229; 1906–1908 гг. – 271; 1909–1913 гг. – 274. Эти цифры нам еще пригодятся для оценки ситуации в советский и постсоветский периоды.
   Некоторые данные о социально-демографическом составе осужденных приводились выше. Добавим к этому, что в 1913–1916 гг. отмечается резкий рост преступности несовершеннолетних в крупных городах: в Петербурге (Петрограде) количество дел в судах о малолетних выросло за эти годы с 1640 до 3217, в Москве – с 1514 до 3684, в Киеве – с 1132 в 1913 г. до 1703 в 1916 г. Доля 10–16-летних в общем количестве судимых за государственные преступления составляла в 1883–1890 гг. 0,8 %, 17–20-летних – 18,8, 21–25-летних – 35,4 %. По данным Е. Тарновского, различается вклад различных социальных групп в разные преступления. По кражам коэффициент криминальной активности рабочих в 250 раз превышал показатель хозяев, а по изнасилованиям и растлениям – сближался до 1:1. Высокий уровень преступности рабочих «против женской чести» (14 на 1 тыс. человек рабочих) уступает преступности священно- и церковнослужителей (15). Для купцов и приказчиков очень высок уровень мошенничества, подлогов и присвоений.[129]

   Таблица 3.3
   Количество осужденных в Российской империи (1874–1912)

   Как и в современной России, уровень городской преступности в целом был выше сельской. Так, в 1897–1914 гг. на 100 тыс. населения приходилось осужденных в городах – 97, в столицах – 72, в сельской местности – 37. Однако по тяжким насильственным преступлениям лидировало село. Эта закономерность сохранилась столетие спустя: и в наши дни уровень убийств и тяжких телесных повреждений (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью) в сельской местности в 1,5–2 раза выше, чем в городах.

Преступность в России после 1917 г

   Понятно, что сведения за первые годы советской власти неполны и отрывочны (по отдельным губерниям). Так, в 1920 г. по 46 губерниям в народные суды (без трибуналов) поступило 1 248 862 уголовных дела, по ним было выявлено 881 933 обвиняемых, из коих осуждено 582 571 человек. Лишение свободы применяется пока еще ограничено и преимущественно к представителям бывших «эксплуататорских классов». В 1921 г. по 63 губерниям рассмотрено всеми судами 1,7 млн дел, осуждено 0,8 млн человек. В 1922 г., соответственно, рассмотрено 1,8 млн дел, осуждено 1,1 млн человек.[130] В 1924 г. – 2 018 246 дел. С 1925 по 1928 г. имеются данные в целом по СССР. За эти годы были осуждены 3 739 196 человек. Всего же за первые 10 лет советской власти число осужденных приблизилось к 10 млн человек. Иначе говоря, уже был осужден каждый 15-й житель страны. И это – при минимальном количестве так называемых «контрреволюционных преступлений»! Вот когда началась призонизация (от англ. prison – тюрьма, т. е. «отюрьмовление») всей страны, приведшая с учетом последующих репрессий и не очень-то либеральной уголовной политики в постсталинские времена к тому, что сегодня не менее 15–20 % взрослого населения страны прошло через тюрьмы, лагеря, колонии…
   Важно и другое – для сохранившихся любителей советского «порядка»: «С первых лет Октября появилась реальная опасность сращивания интересов преступности и правоохранительных органов на базе тотального расхищения формально обобществленной экономики».[131] Только в 1920 г. по 79 губерниям сотрудниками милиции было совершено не менее 8 тыс. различных преступлений. Неслучайно уже 30 ноября 1922 г. ЦК РКП(б) издает циркуляр «О борьбе со взяточничеством».
   В те же годы быстро растет и профессиональная преступность, закладывается фундамент организованной преступности (в 20-е гг. в виде банд, с начала 30-х гг. формируется сообщество «воров в законе»). «Группа профессиональных преступников увеличивается более, чем какая-либо другая категория, преступность становится уделом более или менее стойкой группы деклассированных элементов».[132]
   Статистические данные о преступности в сталинский период никогда не публиковались. Лишь в последние годы мы получили возможность ориентировочно судить о «контрреволюционных преступлениях» и репрессиях органов НКВД и уголовной юстиции по отношению к «врагам народа». Однако даже после «открытия архивов» сведения о количестве репрессированных противоречивы и неточны. По некоторым, заведомо неполным данным, с 1918 по 1958 г. были осуждены за «контрреволюционные» («государственные») преступления 3 785 052 человека, в том числе к высшей мере наказания (расстрелу) 826 933 человека (не считая осужденных к иезуитским «10 годам лишения свободы без права переписки», что фактически означало – к расстрелу, и 16 009 человек «разницы» между различными отчетами ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ).[133] Только за страшные 1937–1938 гг. были осуждены как «враги народа» (и члены их семей) 1 344 923 человека, из них 681 692 – к расстрелу. Кроме того, значительное число лиц было уничтожено «без суда и следствия» (они, конечно, не попали в статистические сведения). Наконец, огромное количество людей были высланы «в административном порядке» и погибли в нечеловеческих условиях мест поселения. Так, только в 1930–1931 гг. было выселено «кулаков» 1 803 392 человека. Всего же «борьба с кулачеством» затронула более 20 млн человек. На 15 июля 1949 г. значилось 2 552 037 переселенцев, на 1 января 1953 г. – 2 753 356.[134]
   При переписи населения 1937 г. «не хватило» 18 млн человек. Разумеется, организаторы переписи пополнили список расстрелянных.[135] По данным А. Антонова-Овсеенко, только с января 1935 г. по июнь 1941 г. было репрессировано свыше 19 млн человек, из них в первый же год после ареста погибло (казнено, умерло, в том числе под пытками) около 7 млн человек. По мнению А. И. Солженицына, с 1917 по 1959 г. жертвами государственного терроризма стали 66,7 млн человек. Близкая к этому цифра – 61,9 млн человек (с 1917 по 1987 г.) – названа в книге Крессела.[136] Во всяком случае, в СССР были уничтожены десятки миллионов невинных жертв, что означает геноцид со стороны правящей верхушки против своего народа.
   Значительно более полные, сопоставимые и интересные для нас, современников, сведения о зарегистрированной преступности в России имеются с 1961 г. Некоторые из них представлены в табл. 3.4. На основании этих данных, тоже далеко не полных, можно сделать ряд выводов.
   Во-первых, явно выражено постепенное повышение объема и уровня преступности, что вполне отвечает общемировым тенденциям эпохи после Второй мировой войны.
   Во-вторых, отмечается снижение объема и уровня преступности в периоды хрущевской «оттепели» (1963–1965 гг.) и горбачевской «перестройки» (1986–1988 гг.). То, что это не случайность, подтверждается позитивной динамикой в те же годы других социальных показателей (снижение уровня самоубийств, смертности, рост рождаемости и т. п.). Очевидно, прогрессивные реформы, направленные более (М. Горбачев) или менее (Н. Хрущев) на демократизацию общества, либерализацию экономики, приоткрывающие форточку или окно гласности, вселяют в людей надежду и свидетельствуют об их действительных чаяниях лучше, чем цены на колбасу и водку.

   Таблица 3.4
   Зарегистрированная преступность, число выявленных лиц и осужденных в России (1961 2006)
   Источник: «Преступность и правонарушения. Статистический сборник». Ежегодники. М.: МВД РФ, МЮ РФ; «Состояние преступности в России». Ежегодники. М.: МВД РФ.

   В-третьих, наблюдается резкий всплеск зарегистрированной преступности в 1989–1993 гг. (абсолютное количество преступлений и уровень по отношению к 1988 г. увеличились в 2,3 раза!). Это вполне объяснимо для периода бурных социальных, экономических, политических перемен при сохранении глубокого и всестороннего (тотального) кризиса в стране.
   В-четвертых, социальный контроль над преступностью, деятельность системы уголовной юстиции все больше «не поспевают» за ростом зарегистрированной преступности. Об этом свидетельствует хотя бы то, что при росте числа преступлений с 1970 по 2006 г. в 5,6 раза, число выявленных лиц возросло всего в 1,9 раза, а число осужденных с 1970 по 2005 г. – лишь в 1,6 раза. Если же учесть высокую и, с моей точки зрения, все возрастающую латентность преступности, то разрыв между темпами ее роста и роста активности правоохранительных органов увеличивается многократно.
   В-пятых, отмечается снижение показателей зарегистрированной преступности в 1994–1997 гг. Возможно, что в 1994–1997 гг. наступила некоторая стабилизация в динамике преступности, вызванная, в частности, достижением «порога насыщения» в предшествующие годы. Вместе с тем, есть серьезные основания полагать, что с 1993–1994 гг. началось массовое противозаконное сокрытие преступлений от регистрации. О росте искусственной латентности уже говорилось выше. Большинство отечественных криминологов также констатируют массовое сокрытие преступлений, начавшееся в 1993–1994 гг. Так, Л. Волошина пишет: «Из приведенных выше фактов вытекает очень опасное социальное следствие: чем шире разрастается латентность, тем легче манипулировать преступностью в ведомственных интересах, так как выборочно работая… с резервом латентных преступлений, проще повысить или понизить показатели… Современная уголовная статистика не дает государству и обществу адекватного представления о положении дел».[137] О массовом сокрытии преступлений от регистрации («соцсоревновательном методе») подробно пишет В. В. Лунеев.[138] Но даже сокрытие преступлений от учета не смогло надолго приостановить рост преступности.
   Поэтому, в-шестых, в 1998–1999 гг. вновь отмечается рост преступности, так что в 1999 г. количество зарегистрированных преступлений впервые превысило 3 млн, а уровень впервые (после 20-х гг.) превзошел 2 тыс. (на 100 тыс. жителей). Некоторое сокращение показателей преступности в 2000–2004 гг. вновь «компенсировалось» ростом в 2005–2006 гг.
   Как уже отмечалось, более точную картину дает динамика относительно менее латентных тяжких преступлений, таких как убийство, тяжкие телесные повреждения, разбойные нападения. Сведения о них представлены в табл. 3.5.

   Таблица 3.5
   Динамика некоторых преступлений в России (1985–2006)

   Сведения, приведенные в таблице, позволяют сделать ряд выводов.
   Во-первых, наблюдается интенсивный рост тяжких преступлений в 1989–1994 гг. Так, по сравнению с 1987 г. (наименьшие показатели эпохи «перестройки»), уровень умышленных убийств (с покушениями) к 1994 г. вырос в 3,5 раза, тяжких телесных повреждений – в 3,3 раза (при росте общей преступности за те же годы в 2,2 раза). Уровень грабежей за 1987–1993 гг. вырос в 5,9 раза, разбойных нападений – в 6,9 раза (при росте общей преступности за те же годы в 2,3 раза).
   Во-вторых, после непродолжительного «затишья» 1995–1997 гг. возобновился рост тяжких преступлений в 1998–2005 гг.
   В-третьих, сам уровень (на 100 тыс. населения) умышленных убийств (около 20 в 1993, 1996, 1997, 2006 гг. и свыше 20 в 1994–1995, 1998–2005 гг.) чрезвычайно высок по сравнению с мировыми и особенно – западноевропейскими данными (ср. с табл. 3.2). При этом сведения милицейской статистики, приведенные выше, далеко не полны: в ней не учитываются преступления, квалифицированные по иным статьям УК, кроме «умышленные убийства» (ст. 102, 103 УК РСФСР 1960 г., ст. 105 УК РФ 1996 г.). Неудивительно, что по данным медицинской статистики (она же – официальная государственная статистика, передаваемая в международные организации – ООН, ВОЗ), уровень смертей от убийств значительно выше. Так, по данным медицинской статистики,[139] уровень смертей от убийств составил: в 1992 г. – 22,9 (по милицейской статистике уровень убийств – 15,5), в 1993 г. – 30,4 (по милицейской статистике – 19,6), в 1994 г. – 32,3 (вместо 21,8), в 2002 г. – 30,8 (вместо 22,4), в 2003 г. – 29,5 (вместо 22,1). Наконец, не учитывается количество убитых среди «пропавших без вести» и не обнаруженных, а эта цифра составляла во второй половине 90-х гг. свыше 25 тыс. человек ежегодно (конечно, не все они убиты, но, вероятно, значительная часть).
   В-четвертых, я бы отметил еще одно обстоятельство. Наряду с уровнем убийств, важным (и печальным) индикатором социального благополучия/неблагополучия служит уровень самоубийств. При этом объемы и уровни убийств (результат агрессии вовне) и самоубийств (агрессия против себя) находятся в определенной взаимосвязи.[140] Предлагалось рассматривать сумму уровней убийств и самоубийств как интегральный индикатор уровня социальной патологии.[141] Тогда, например, уровень социальной патологии увеличился в России с 1988 по 1995 г. с 34,1 (9,7 + 24,4) до 72,2 (30,8 + 41,4), т. е. более чем в 2,1 раза за 7 лет. За те же годы этот показатель уменьшился в Австрии с 25,6 (1,2 + 24,4) до 23,3 (1,0 + 22,3), в Дании с 26,8 (1,1 + 25,7) до 18,9 (1,2 + 17,7), в Канаде с 15,6 (2,1 + 13,5) до 15,0 (1,6 + 13,4), в Швеции с 20,3 (1,4 + 18,9) до 16,2 (0,9 + 15,3) и т. п. Мною был применен «индекс насилия» – частное от деления уровня убийств на уровень самоубийств в качестве одного из возможных показателей социального благополучия/ неблагополучия, а также степени «цивилизованности/социальности», если заимствовать терминологию А. Зиновьева.[142] При этом я исходил из того, что: а) убийство и самоубийство – два проявления агрессии; б) оба эти явления социально обусловлены и имеют относительно низкую латентность; в) оба социальных феномена представляются наиболее экстремальными способами разрешения социальных и личностных конфликтов; г) самоубийство служит более «цивилизованной» и достойной человека реакцией, нежели убийство. В результате оказалось возможным эмпирически (по многолетним данным, публикуемым Всемирной организацией здравоохранения – ВОЗ[143]) выделить, конечно же условно, четыре группы стран: с низким показателем соотношения уровней убийств и самоубийств (0,03–0,10) и, соответственно, высокой степенью «цивилизованности» при низкой «социальности» (Австрия, Венгрия, Дания, Норвегия, Франция, ФРГ, Швейцария, Япония и др.); со средним показателем рассматриваемого индекса (0,11–0,39) и средней «цивилизованностью – социальностью» (Болгария, Греция, Канада, Польша и др.); с высоким показателем этого индекса (0,40–0,99) – низкая «цивилизованность», высокая «социальность» (Аргентина, Россия, США, Уругвай и др.); с очень высоким, экстремальным значением индекса (> 1). Последний случай означает наличие экстремальных социально-политических условий, включая состояние войны (Мексика, Пуэрто-Рико, Эквадор и др.). Динамика рассмотренного показателя в России представлена в табл. 3.6.
   Приведенные в этой таблице данные показывают, как Россия после 1988 г. перешла из группы стран со средним значением индекса насилия в группу стран с высоким показателем. Следует особенно отметить нарастание этого индекса насилия с 2000 г. В отдельных регионах, например в Санкт-Петербурге, начиная с 1993 г. этот показатель превысил 1 (1985 г. – 0,32; 1990 г. – 0,45; 1992 г. – 0,81; 1993 г.– 1,15; 1994 г.– 1,25; 1995 г.– 1,14; 1998 г.– 1,11).
   Рост уровней убийств и самоубийств в России, резкое увеличение интегрального показателя социальной патологии и индекса насилия свидетельствуют, очевидно, о глубоком социально-экономическом кризисе страны.

   Данные о некоторых социально-демографических характеристиках лиц, совершивших преступления, представлены в табл. 3.7.
   Эти самые общие сведения нуждаются в конкретизации по отдельным видам преступлений.
   Доля женщин в целом сокращалась с 1987 г. (21,3 %) до 1993 г. (11,2 %) с последующим возрастанием до 17,8 % в 2002 г. и вновь некоторым сокращением. Разумеется, вклад женщин в преступность неодинаков для различных преступлений. Так, за рассматриваемый период женщины совершили убийств – 9,9 % (1990) – 13,4 % (1995); причинений тяжкого вреда здоровью – 7,2 % (1990) – 15,4 % (2006); 4–9 % хулиганских действий; 4–6 % разбойных нападений; 6–8 % грабежей; 9–13 % краж; 38–47 % присвоений (растрат) вверенного имущества; 25–34 % дачи или получения взятки; 7–17 % преступлений, связанных с наркотиками.

   Таблица 3.6
   Уровень смертности от убийств и самоубийств в России (1988 2003)
   Источники: Демографические ежегодники России // Вопросы статистики. 2004. № 2. С. 33.

   По возрасту прослеживается отчетливая тенденция к сокращению доли несовершеннолетних в общей массе лиц, выявленных как совершившие преступления, с 17,7 % в 1989 г. до 10,2 % в 2000 г. с последующим незначительным ростом. Отмечаются пониженные темпы роста преступности несовершеннолетних по сравнению с темпами роста общей преступности. Если учесть, что та же тенденция просматривается по отдельным видам преступлений (по кражам доля несовершеннолетних в 1988 г. составила 40,6 %, в 2006 г. – 17,8 %, по грабежам соответственно 40,6 и 23,3 %, по разбойным нападениям – 22,6 и 17,1 % и т. п.), то можно сделать гипотетический вывод об относительно лучшей адаптации подростков к резко меняющимся условиям социального бытия. Другой вопрос – каковы способы адаптации? Известно, например, что подростки и молодежь составляют главный резерв и действующие кадры организованной преступности, которая благодаря очень высокой латентности не находит отражения в статистике. Кроме того, фиксируется повышение удельного веса несовершеннолетних в тяжких насильственных преступлениях: по убийствам с 3,4 % в 1988 г. до 6,9 % в 2005 г., по тяжким телесным повреждениям (причинение тяжкого вреда здоровья) за те же годы с 3,4 до 8,2 %.

   Таблица 3.7
   Социально-демографический состав выявленных лиц, совершивших преступления в 1987–2006 гг. в России, в %
   * С 1993 г. – наркотического и токсического возбуждения.

   По социальному составу наблюдается резкое сокращение доли рабочих (от 53,5 до 20,3 %). Очевидно это, как и сведение на нет доли колхозников – работников сельского хозяйства (от 5,2 до 0,6 %), объясняется размыванием и сокращением этих классов бывшего социалистического общества. Столь же объяснимо резкое увеличение удельного веса лиц, не имеющих постоянного источника доходов (от 11,8 до 59–60 %), и набирающий темпы рост доли лиц, официально признанных безработными (учет ведется с 1993 г. и к 2005 г. их удельный вес вырос с 2,9 до 6,3 %). Динамика фермеров и предпринимателей незначительна, без выраженных тенденций. Доля учащихся сокращается и в силу уменьшения их числа в популяции и по причинам, общим для подростков. Стабильно низка с тенденцией к сокращению доля служащих. Однако при этом следует делать поправку на очень высокую латентность должностной и коррупционной преступности.
   Как всегда, во все времена и во всех странах, относительно устойчива доля рецидивной преступности. Это удивительное постоянство при всех изменениях уголовной юстиции послужило одним из обоснований «кризиса наказания». Подробнее об этом – в заключительной (IV) части нашей монографии.
   В целом прослеживается тенденция роста «пьяной» преступности в 1987–1994 гг. (с 28 до 41 %) с последующим снижением до 19,5 % в 2006 г. Особенно высок удельный вес убийств (71–78 %), причинения тяжкого вреда здоровью (74–80 %), изнасилований (70–78 %), хулиганства (72–75 %), совершенных в состоянии алкогольного опьянения. Заметим, что до 1917 г. удельный вес «пьяной» преступности был значительно ниже (в среднем 11 %, по данным М. Н. Гернета), равно как и в 20-е гг. XX столетия (6–15 %).
   Незначительна доля лиц, совершивших преступления в состоянии наркотического и токсического опьянения (0,2–0,9 %) или же страдающих наркоманией (в среднем 0,2 %). Только привычной толерантностью (терпимостью) к потребителям алкогольных напитков и официальной идеологией «войны с наркотиками» можно объяснить столь «несправедливое» отношение официоза и mass-media к потребителям наркотиков (образ хищного преступника) по сравнению с традиционными для России пьяницами.
   Более подробные сведения о различных видах преступности в России будут представлены в соответствующих главах части III настоящей книги.

Глава 4
Механизм индивидуального преступного поведения

В. Леви

§ 1. Существует ли «личность преступника»?

   В большинстве отечественных учебников имеются разделы (главы), посвященные «личности преступника». В зарубежной криминологической литературе социологического направления такой термин, насколько мне известно, отсутствует и не обсуждается. Впрочем, в современных цивилизованных странах вообще не принято употреблять такие слова, как «пьяница» или «алкоголик» (говорят: «у X. есть проблемы с алкоголем»), «наркоман» («у Y. проблемы с наркотиками»), «преступник» («у Z. проблемы с законом»). Можно сколь угодно иронизировать по поводу их «политкорректности», «так называемой демократии», но уважение к любой личности «там» впитывается с молоком матери.
   В отечественной криминологии существуют два основных подхода к проблеме личности преступника. Одни ученые активно отстаивают «личность преступника» как «качественно отличную от личности других граждан»,[144] и определяют ее как «совокупность социально-демографических, социально-психологических, нравственных и правовых свойств, признаков, связей, отношений, характеризующих лицо, совершившее преступление, влияющих на его преступное поведение».[145] К числу сторонников этой точки зрения принадлежат, в частности, В. Н. Бурлаков, А. И. Долгова, Н. Ф. Кузнецова, Н. С. Лейкина, Г. М. Миньковский и др.
   Но ряд авторов отрицают существование особой «личности преступника» (Ю. Д. Блувштейн, Я. И. Гилинский, И. И. Карпец, А. М. Яковлев и др.). При этом они исходят из следующих соображений.
   • Уголовный закон изменчив в пространстве и во времени, нет преступлений sui generis, per se. Что происходит с «личностью спекулянта» или с «личностью тунеядца» при декриминализации этих деяний? А откуда взяться личностям лжепредпринимателя или «фиктивного банкрота», когда до 1997 г. не было таких составов преступления?
   • Если следовать букве уголовного закона, то, как уже отмечалось выше, получится, что все (или почти все) люди в течение жизни совершают уголовные преступления. Значит все обладают «личностью преступника»? Но тогда – в чем их качественное отличие от «непреступников» (не существующих в реальности)?
   • Никто никогда не назвал ни одного личностного свойства, признака, качества присущего только «преступнику» (или же только «непреступнику»). Злость, агрессивность, ревность, злопамятство, грубость, вспыльчивость, алчность и т. д., и т. п. могут быть присущи в той или иной степени каждому человеку, в том числе никогда не привлекавшемуся к уголовной ответственности.
   Очевидно, в основе попыток найти специфические свойства преступников, присущие только «им» и отличающие «их» от законопослушных «нас», лежит древнейшее стремление людей отграничить «своих» (хороших, близких, родных) от «чужих» (плохих, подозрительных, опасных). «"Мы" это всегда «люди»… тогда как «они» – не совсем люди».[146]
   Образ преступного человека, подлежащего жесточайшим наказаниям, конструируется общественным сознанием и властью в назидание другим, чтобы другим неповадно было. «Идея качественного, существенного отличия преступника от остальных людей, персонификация зла, меняя свое обличье, остается одной из самых устойчивых социально-психологических категорий… Устойчивость такой тенденции заставляет предположить, что создание концепций личности преступника, их постоянная модификация, их неуклонное возрождение после очередного опровержения вызываются к жизни какими-то определенными социальными потребностями и объективно служат социальным целям».[147] И цитируемый автор – А. М. Яковлев – называет главные из этих потребностей и целей. «Чем больше совершенства приписывается господствующим социальным условиям, тем порочней выглядит личность преступника, свободного выбрать добро, но избирающего зло… Чем более безупречным представляется общество, тем более порицаемым и порочным выглядит преступник. В этом случае все социальные беды, несчастья и просчеты, конфликты и противоречия общества можно объяснить моральными пороками, злой волей определенной категории людей. Козел отпущения меняет свое обличье, но его функция воспроизводится вновь… И если по своей явной, открыто провозглашаемой функции он (преступник. – Я. Г.) нужен для того, чтобы бороться со злом, с преступностью, то по скрытой, латентной функции он нужен для того, чтобы, заклеймив тех, кто внизу социальной структуры, придать ореол непогрешимости и добродетели тем, кто наверху этой структуры».[148]
   Есть ли хотя бы какое-то рациональное криминологическое зерно в рассуждениях сторонников «личности преступника»? Да, есть. Но оно состоит, по моему мнению, не в поиске свойств и признаков (либо совокупности таковых), характеризующих «личность преступника» и только преступника, а в понимании того, что различные поведенческие формы (в том числе «негативные», отрицательно оцениваемые обществом) по-разному проявляются в зависимости от многих социально-демографических и психологических свойств. Лица определенного пола, возраста, образования, социального положения, тех или иных интеллектуальных, волевых, эмоциональных, физических качеств имеют относительно большую или меньшую вероятность оказаться среди совершивших те или иные преступления. Мужчины и женщины, молодые и пожилые, рабочие и служащие, семейные и одинокие, жители городов и сельской местности, мигранты и коренное население по-разному, в большей или меньшей степени, с большей или меньшей вероятностью совершают те или иные преступления (становятся лицами, имеющими проблемы с алкоголем, наркотиками, добровольно уходят из жизни). Ясно, например, что индивид с низкими интеллектуальными способностями вряд ли возглавит хитро задуманную сложную мошенническую операцию. А человек с выраженными физическими недостатками (слепой или без руки, без ноги) займется разбойными нападениями.[149]

   Следует заметить, что зарубежная криминология (особенно так называемая «структурная») придает очень большое значение анализу таких факторов, как тендер (пол), возраст, раса, класс, тщательно изучая их корреляционные связи с преступными проявлениями.[150]
   Посмотрим, как статистически отражаются те или иные личностные характеристики на вероятности совершения того или иного преступления. Выше мы приводили некоторые социально-демографические характеристики лиц, совершивших преступления (гл. 3, § 2). Сейчас мы попытаемся более основательно и под новым углом зрения рассмотреть этот вопрос.
Тендер (пол)
   Эмпирически достоверна относительно большая криминальная (вообще девиантная: алкогольная, наркотическая, суицидальная) активность мужчин. Что стоит за этим фактом?
   Порожденная общественным разделением труда социальная дифференциация и сопутствующее ей социально-экономическое неравенство лежат в основе противоречий интересов людей, занимающих различные позиции в социальной структуре, в основе межклассовых, межгрупповых конфликтов. Однако истоки таких противоречий и конфликтов можно найти еще в естественном, демографическом разделении людей – по полу, возрасту, этнической принадлежности.
   Различным было положение женщины на разных этапах человеческой истории и в различных обществах. Несомненен то затухающий, то вспыхивающий «конфликт полов». Так, еще в первобытном обществе мужские тайные союзы выступали как «весьма действенное средство насильственного утверждения в обществе мужского господства и подавления женской части населения».[151] Да и сейчас, по мнению некоторых исследователей, «взаимные обвинения полов… становятся все ожесточеннее и относятся не только к стилю одежды или внешнего поведения, они затрагивают суть личности современной женщины или мужчины».[152]
   В целом на протяжении истории положение женщины в производственной, экономической, политической и – как следствие – в семейно-бытовой сфере было, как правило, зависимым, подчиненным. Первоначальное – естественное разделение полов, вызванное их различными функциями в процессе воспроизводства человеческого рода, получило свое социальное «оформление» в виде многовекового подчиненного положения женщины, на долю которой выпало «три К»: Kirche, Kinder, Küche (церковь, дети, кухня). Это продолжительное социальное неравенство не может не сказываться и тогда, когда во всех развитых странах победили женская эмансипация и юридическое равноправие полов (а преувеличенное подчеркивание равенства и женского равноправия, например, в США, свидетельствует о стоящем «в тени», «за спиной» не совсем равенстве…). Не может оно не сказаться и на различной интенсивности девиантных проявлений мужчин и женщин.
   Говоря о природных, естественных различиях между полами, значимых для поведенческих реакций, нетрудно составить некоторый перечень: например, женщины физически слабее (оставим в стороне «исключения» – сильных женщин и слабых мужчин), более эмоциональны и импульсивны, более впечатлительны, в определенные, физиологически обусловленные периоды жизни неустойчивость их психических реакций может усиливаться и т. п. Однако нам кажется, что есть более глубинные, фундаментальные биологические различия, обусловливающие принципиально различное место мужчины и женщины в обществе, в системе общественных отношений и, соответственно, существенно разную стратегию их жизнедеятельности (и общественно значимого поведения).
   Эти фундаментальные различия были изучены и последовательно обоснованы В. А. Геодакяном в связи с более общей проблемой полового диморфизма и его роли в эволюции живых существ.[153]
   Здесь я должен извиниться перед читателями за предстоящий довольно продолжительный экскурс в область, казалось бы, далекую от криминологии. Но изложенные выше методологические принципы универсальности законов мироздания и универсальности общенаучных методов познания действительности (гл. 1, § 4) пусть послужат мне в оправдание.
   Суть концепции Геодакяна состоит в том, что в процессе биологической эволюции формируется половой диморфизм, т. е. «раздвоение» биологических видов на мужские и женские особи. При этом дифференциация полов оказывается «выгодной», адаптивной формой информационного контакта со средой, обеспечивающего специализацию по двум главным направлениям эволюции: сохранения и изменения.
   Существование любой системы мироздания (физической, биологической, социальной) представляет собой двуединый процесс сохранения и изменения (сохранения через изменения). Прекращение изменений системы в условиях постоянно изменяющейся среды означает в конце концов гибель системы как таковой. В едином процессе самодвижения, самоорганизации материи, мироздания совершенствуются механизмы адаптации (приспособляемости), «выживаемости» систем, в том числе путем повышения уровня их организованности. Биологические системы несравнимо «выше» (сложнее) по степени организованности, чем физические, а социальные – выше, сложнее, нежели биологические системы. Повышение уровня организованности (уменьшение энтропии системы, рост негэнтропии) сопровождается дифференциацией систем (живые организмы и их сообщества значительно дифференцированнее физических систем, а социальные организмы – общества – более дифференцированы, чем биологические). При этом чем «выше», организованнее система (животное, популяция, общество), тем оно дифференцированнее. Мы еще вернемся к этому чрезвычайно важному для социальных наук, криминологии в частности, положению. А пока заметим, что дифференциация полов, по Геодакяну, лишь проявление более общего «принципа сопряженности подсистем»: «Любая адаптивная, следящая система, эволюционирующая в изменчивой среде, дифференцируясь на две сопряженные подсистемы, специализированные по консервативным и оперативным аспектам эволюции, повышает свою устойчивость в целом».[154]
   Применительно к рассматриваемым вопросам полового диморфизма, эволюционной роли полов это означает, что женский пол обеспечивает сохранение генофонда, потомства, популяции, отбор и закрепление адаптационно полезных свойств. Образ женщины как «хранительницы домашнего очага» приобретает не только историческое обоснование (женщины берегли, поддерживали огонь, когда мужчины уходили на охоту), но и биологическое, эволюционное.
   Мужской же пол «отвечает» за изменения, эволюционные преобразования путем поиска, проб и – ошибок… Вот почему у мужчин выше поисковая активность, исследовательский инстинкт, рискованность поступков. Вот почему «все профессии, виды спорта, игры, хобби сначала осваивали мужчины, потом женщины. Даже социальные пороки (пьянство, курение, наркомания, азартные игры, преступность) были присущи вначале мужчинам, потом включались женщины»[155] (вот где, наконец, выявляется криминологический аспект темы!). Но уж то, что оказалось полезным, адаптивным для выживания, сохранения, благополучия семьи и рода, женщины выполняют лучше, совершеннее мужчин. Кстати говоря, мужской пол расплачивается за свою роль авангарда биологической эволюции и социальных изменений… пониженной жизнеспособностью. Так что объективно «слабым» полом является мужской, а не женский. Продолжительность жизни – важнейший индикатор «качества жизни». Так вот, сегодня в мире продолжительность жизни женщин в среднем на 4 года больше, чем мужчин, а в России – на 14 лет!.[156] И прозвучавший еще в 1976 г. призыв отечественного демографа Б. Ц. Урланиса «Берегите мужчин!» намного серьезнее, чем отношение к нему.
   Итак, инновационная «миссия» мужчин (вообще – самцов; не следует забывать, что концепция Геодакяна распространяется на весь мир живого), их повышенная поисковая активность, более широкий разброс поведенческих форм, включая рискованные в самом широком смысле слова (от альпинизма и мотогонок до наркотиков и преступлений), составляют биологические предпосылки большей, по сравнению с женщинами (самками) амплитуды девиаций (отклонений) в поведении от признаваемой обществом «нормы». Геодакян в цитируемой работе называет это «двумя зонами патологии», «плюс и минус отклонениями от нормы». Мне представляется предпочтительным говорить о позитивных (научное, техническое, художественное и др. творчество) и негативных (пьянство, наркотизм, преступность и др.) девиациях.[157] Как бы то ни было, но мужчины относительно активнее как в социальном творчестве, так и в социальной «патологии». Женщины же «нормальнее», гармоничнее в своей жизнедеятельности.
   Выше (табл. 3.7) были приведены некоторые сведения, свидетельствующие о пониженной «криминогенности» женщин. Продолжим этот анализ. В табл. 4.1 представлены в динамике (1987–1998 гг.) доли (в % от общего числа преступлений) и коэффициенты криминальной активности мужчин и женщин по некоторым видам преступлений. С помощью коэффициента криминальной активности можно нагляднее представить «вклад» каждого пола в тот или иной вид преступного поведения.

   Таблица 4.1
   Удельный вес (%) и коэффициент криминальной активности (Кк) мужчин и женщин в России (1987–2006)

   Половой диморфизм проявляется и в иных криминологически значимых фактах. Так, женщины, безусловно, реже совершают убийства, но уж если совершают, то чаще доводят задуманное до конца (доля покушений на убийства у женщин ниже, чем у мужчин). Очевидно, женщина способна на убийство лишь в исключительных обстоятельствах, и тогда уже более «последовательна» в осуществлении задуманного. Женщины более ригористичны по отношению к мерам наказания, они в большей степени, чем мужчины, высказываются за сохранение и широкое применение смертной казни, за применение более тяжких наказаний к преступникам. Вероятно, в них говорит инстинкт защиты детей, семьи, домашнего очага от преступных посягательств (природная функция сохранения).
Возраст
   Возраст, взятый сам по себе, отражает лишь длительность индивидуального существования. Однако все природные свойства человека (включая пол, возраст, этническую принадлежность, интеллектуальные и физические характеристики) опосредованы обществом, включенностью человека в общественные отношения. Нормативность поведения существенно зависит от степени социализации индивида, степени его включенности в общественные отношения.
   Социализация индивида как функция общества состоит в том, что оно, во-первых, предоставляет своим членам определенный набор социальных позиций (в сферах экономики, труда, политики, образования, быта и досуга). Во-вторых, формирует (путем воспитания, образования) свойства, необходимые для замещения этих позиций и перемещения по ним (карьера). В-третьих, определяет механизм распределения и перераспределения индивидов по социальным позициям.
   Ясно, что степень социализированности зависит, помимо иных многочисленных факторов, от стадий социализации, прохождения индивидом различных возрастных фаз развития.[158]
   Молодость – это период бурного расцвета всех сил и способностей человека: интеллектуальных, физических, волевых, эмоциональных. «Акме» («пик» расцвета) деятелей науки и искусства приходится, как правило, на молодые годы: до 30 лет у химиков, 23 года у математиков, 32–33 года у физиков, около 30 лет у изобретателей, 20–25 лет в хореографии, около 35 лет – в области музыкального и поэтического творчества.[159] Еще раньше проявляются спортивные таланты.
   Вместе с тем на молодые годы приходится и «пик» негативных девиаций. Удельный вес различных возрастных групп в преступности представлен в табл. 4.2.
Раса (этническая принадлежность)
   В бывшем Советском Союзе идеология «дружбы и братства всех народов» (хорошая по сути, но не отражавшая реальной действительности) исключала статистические наблюдения и криминологические исследования зависимости уровня и структуры преступлений от этнической принадлежности лиц, их совершивших.[160] Эта традиция перешла и к современной России. Создалась довольно сложная ситуация. С одной стороны, знание этнического состава лиц, совершивших преступления, небезразлично для криминологии и профилактики преступлений. С другой стороны, многочисленные этнические конфликты на территории России и бывшего СССР, сформировавшееся предубеждение по отношению к «лицам кавказской национальности» (не существующей в природе!) могут лишь подогреваться публикуемыми сведениями (когда они появляются) о неодинаковой криминальной активности представителей различных этносов.
   При этом вряд ли население в целом, да и некоторые представители правоохранительных органов будут разбираться в «тонкостях»: повышенная «криминальность» зависит не от расовой (этнической) принадлежности, а от того, что лица одной культуры оказались перенесенными, по разным причинам, в другую культуру; мигранты, независимо от этнической принадлежности, всегда хуже адаптированы к условиям жизни «коренного населения»; мигрируют чаще всего не от хорошей жизни; мигрируют или отправляются «на заработок» в другие страны и регионы наиболее активные – молодые мужчины, чья «повышенная» криминальность рассмотрена выше.

   Таблица 4.2
   Динамика криминальной активности различных возрастных групп в России (1987–2006)
   * До 1989 г. – только личного имущества граждан.
   ** Доля несовершеннолетних ничтожна.

   В зарубежной криминологии, особенно американской, исследованиям расового (этнического) фактора уделяется значительное внимание.[161]
Социальное положение (социальный статус)
   При рассмотрении этого важнейшего для криминологии, как и всякой другой общественной науки, понятия мы вновь вынуждены отвлечься на «некриминологические» рассуждения.
   Понятия «класс», «социальная структура», «социальная стратификация», «социальный статус» – одни из основополагающих в общественных науках и – одни из наиболее дискуссионных. Это не удивительно, поскольку они отражают фактически неравное положение в обществе людей, «равных» по своей природе, а потому отягощены многочисленными идеологическими и политическими мифами и предрассудками.
   Общепризнанно, что приоритет в разработке понятия «класс» принадлежит К. Марксу и М. Веберу. При этом Маркс сводил социальное неравенство к производственным отношениям, а основным критерием классовых различий у него служила собственность на средства производства. Вебер наряду с решающим значением собственности учитывал еще два критерия социального неравенства – власть и престиж.
   Нельзя не назвать и классические исследования социальной структуры, социального неравенства и социальных перемещений Э. Дюркгейма[162] и П. Сорокина.[163]
   Заслуги Маркса в обосновании «классового подхода» неоспоримы. Именно он показал существенную зависимость всей жизнедеятельности людей, их образа жизни, основных поведенческих стратегий от занимаемой социальной позиции в структуре общественных (прежде всего – производственных) отношений, от классовой принадлежности индивидов. «Какова жизнедеятельность индивидов, таковы и они сами. То, что они собой представляют, совпадает… с их производством – совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Что представляют собой индивиды, – это зависит, следовательно, от материальных условий их производства».[164] Общественное разделение труда приводит к закреплению социальной деятельности за определенными индивидами (их группами). Разделению труда соответствует и «разделение» распределения и потребления: «Вместе с разделением труда… дано и распределение, являющееся притом – как количественно, так и качественно – неравным распределением труда и его продуктов».[165] Таким образом, «разделение труда делает возможным – более того: действительным, – что духовная и материальная деятельность, наслаждение и труд, производство и потребление выпадают на долю различных индивидов».[166] Общественное разделение труда определяет, в конечном счете, социальную дифференциацию, деление общества на классы и социальные группы (слои, страты), социальное неравенство. С разделением общества на классы люди «находят уже заранее установленными условия своей жизни: класс определяет их жизненное положение, а вместе с тем и их личную судьбу… Личность обусловлена и определена вполне конкретными классовыми отношениями».[167] К этим чрезвычайно важным положениям марксизма требуются некоторые комментарии.
   Во-первых, общество было структурировано и до разделения на классы (и не только человеческое общество: животные, живущие стадами и семьями, имеют свою иерархию и «неравенство»!).
   Во-вторых, социальная дифференциация – прогрессивное явление, свидетельствующее о возрастании степени сложности, степени организованности общества как системы. Ибо всякое усложнение, повышение организованности сопровождаются все большей дифференциацией целого. Так что надежды Маркса, Энгельса и их последователей на «ликвидацию» социального неравенства – утопичны и… реакционны. Речь может идти лишь о «смягчении» социального неравенства и об определенных социальных гарантиях и компенсациях.
   В-третьих, класс, классовые отношения и классовая принадлежность определяют судьбу человека не жестко, не фатально, а вероятностно.
   В-четвертых, со временем жесткость классовой структуры ослабевает. Если социальная структура феодального общества практически не допускала перемещений из класса в класс (минимальная социальная мобильность), капиталистическая система времен Маркса допускала такие перемещения dejure, но существенно ограничивала их de facto, то индустриальное и постиндустриальное общества обеспечивают сравнительно свободную вертикальную мобильность.
   И все же зависимость от «своего» класса (страты), социального положения сохраняется. Детям представителей высших страт значительно легче получить элитарное образование, престижную профессию, сделать карьеру, нежели выходцам из «низов». Многочисленные исключения лишь подтверждают статистически значимую закономерность. Более того, есть печальные основания полагать, что социальная поляризация в современном мире не сокращается, а возрастает, принимая глобальный характер. Речь идет о процессе включения/ исключения (inclusion/exclusion), на котором следует остановиться.
   Понятие «исключение» появилось во французской социологии в середине 60-х гг. применительно к лицам, оказавшимся на обочине экономического прогресса. Отмечался увеличивающийся разрыв между растущим благосостоянием одних (для Франции 60-х гг. – большинства) и «никому не нужными» другими.[168] Работа Рене Ленуара (1974) показала, что «исключение» приобретает характер не индивидуальной неудачи, неприспособленности некоторых индивидов («исключенных»), а социального феномена, истоки которого лежат в принципах функционирования современного общества, затрагивая все большее количество людей.[169] Исключение происходит постепенно, путем накопления трудностей, разрыва социальных связей, дисквалификации, кризиса идентичности. Появление «новой бедности» обусловлено тем, что «рост благосостояния не элиминирует (не исключает. – Я. Г.) униженное положение некоторых социальных статусов и возросшую зависимость семей с низким доходом от служб социальной помощи. Чувство потери места в обществе может в конечном счете породить такую же, если не большую, неудовлетворенность, что и традиционные формы бедности».[170]
   Процесс «inclusion/exclusion» приобретает глобальный характер. Крупнейший социолог современности Никлас Луман писал в конце минувшего XX в.: «Наихудший из возможных сценариев в том, что общество следующего (уже нынешнего. – Я. Г.) столетия примет метакод включения/исключения. А это значило бы, что некоторые люди будут личностями, а другие – только индивидами, что некоторые будут включены в функциональные системы, а другие исключены из них, оставаясь существами, которые пытаются дожить до завтра… что забота и пренебрежение окажутся по разные стороны границы, что тесная связь исключения и свободная связь включения различат рок и удачу, что завершатся две формы интеграции: негативная интеграция исключения и позитивная интеграция включения… В некоторых местах… мы уже можем наблюдать это состояние».[171]
   Аналогичные глобальные процессы применительно к государствам отмечает отечественный автор, академик Н. Моисеев, называя их «новым тоталитаризмом»: «Происходит все углубляющаяся стратификация государств…Теперь отсталые страны «отстали навсегда»!.. Уже очевидно, что «всего на всех не хватит» – экологический кризис уже наступил. Начнется борьба за ресурсы – сверхжестокая и сверхбескомпромиссная… Будет непрерывно возрастать и различие в условиях жизни стран и народов с различной общественной производительностью труда… Это различие и будет источником той формы раздела планетарного общества, которое уже принято называть выделением «золотого миллиарда». «Культуры на всех» тоже не хватит. И, так же как и экологически чистый продукт, культура тоже станет прерогативой стран, принадлежащих «золотому миллиарду». Это и будет новый тоталитаризм».[172] Надо ли говорить, что Россия не входит в группу стран «золотого миллиарда»?..
   Совершенно очевидны криминологические следствия процесса «включения/исключения». Именно «исключенныя» составляют социальную базу преступности и иных форм девиантности (алкоголизм, наркотизм, терроризм, проституция и др.). Так, «отчаяние молодых перед будущим, которое им кажется безысходным, лежит в основе делинквентного поведения, нарушений общественного порядка, столкновений с полицией».[173] Неудивительно, что мировая криминология активно обсуждает «inclusive/exclusive» как один из источников криминального поведения.[174] События 11 сентября 2001 г. (террористические акты в Нью-Йорке и Вашингтоне) выдвинули эту проблему на уровень реальной международной и внутренней политики государств, ибо терроризм порождается исключенностью отдельных стран, социальных групп, людей из современной жизни Западной цивилизации с ее благами (действительными или кажущимися).
   Большие социальные группы людей (классы, страты), обладающие неравными возможностями, выстраиваются в «социальную пирамиду», верхушку которой образуют высшие слои (элита), середину занимает «средний класс», а в основании пирамиды находятся низшие классы, «андеркласс» (underclass). «Социальные различия становятся социальной стратификацией, когда группы людей выстраиваются иерархически вдоль некоторой шкалы неравенства, которое может выражаться в различии доходов, состояний, власти, престижа, возраста, этнической принадлежности… Представители различных страт, соответствующих различным уровням стратификационной иерархии, обычно обладают схожими жизненными шансами и жизненными стилями».[175]
   Существует много классификаций современной социальной стратификации в развитых странах. Одна из распространенных – классификация Дж. Голдторпа, насчитывающая 11 страт, составляющих три класса (служебный, промежуточный, рабочий).[176] Широко известна у нас стратификация в виде также трех классов (высший, средний, низший), причем средний подразделяется на высокий средний, средний средний и низкий средний.
   Во времена советской власти по идеологическим соображениям было принято деление общества на рабочий класс, колхозное крестьянство и «прослойку» служащих. В настоящее время, в связи со сложной переструктуризацией российского общества, нет общепринятой стратификации, и отечественные авторы выделяют различное количество страт.[177]
   Приводя в качестве примера распределение различных преступлений по социальным группам (табл. 4.3), мы вынуждены исходить из группировки, принятой в милицейской статистике.
   Как явствует из приведенных данных, неуклонно снижается доля рабочих и работников сельского хозяйства, что объясняется прежде всего резким их сокращением в населении; устойчиво невелика доля служащих в «общеуголовной» преступности при ее естественном возрастании в преступлениях «беловоротничковых». Парадоксально высок удельный вес рабочих среди растратчиков при относительно низком – среди служащих. Это может быть объяснено «селективностью» милиции и уголовной юстиции, подвергающих репрессии «козлов отпущения», а не «белых воротничков». Удивительно высокий удельный вес рабочих и лиц без постоянного источника доходов во взяточничестве объясняется тем, что названные категории являются взяткодателями (нередко – вынужденными). Но особенно знаменателен устойчивый и весьма значительный рост числа и доли лиц, не имеющих постоянного источника доходов, и безработных, т. е. – «исключенных»…

   Таблица 43
   Доля (%) различных социальных групп в структуре преступности в России (1987–2006)

   Остается добавить, что не только «криминальность», но и виктимность зависит от социально-экономического статуса, принадлежности к той или иной социальной группе.[178]
Иные факторы
   В свете вышеизложенного прослеживается связь между социальным происхождением и вероятностью совершения тех или иных преступлений. Это очевидно в тех случаях, когда социальное происхождение обусловливает социальное положение. Попытка выявить зависимости между социальным происхождением и различными формами социально значимого поведения предпринималась нами еще в начале 70-х гг. прошлого столетия.[179]
   Многочисленными отечественными и зарубежными исследователями отмечается корреляционная связь преступности с уровнем образования: чем он выше, тем меньше вероятность совершения «общеуголовных» преступлений и тем выше – «беловоротничковых». С нашей точки зрения, роль образовательного фактора опосредуется принадлежностью к тому или иному классу (страте).
   Не менее известна относительно повышенная криминальная активность мигрантов, чья адаптация в среде «коренного» населения затруднена со всеми вытекающими последствиями.
   В целом «антикриминогенным» фактором выступает наличие семьи, хотя в сфере так называемого «семейного насилия» именно конфликтные семейные отношения провоцируют преступления.
   Интенсивность тех или иных преступлений зависит от типа поселения: есть преступления преимущественно «городские» (грабежи, разбои, мошенничество, должностные преступления и др.), есть – «сельские» (в России это – тяжкие насильственные преступления, уровень которых в сельской местности в 1,5–2 раза выше, чем в городах).[180] Более подробные данные о городской и сельской преступности в России см. в табл. 4.5. Различны уровень и структура преступности в городах-мегаполисах (типа Москвы, Санкт-Петербурга), городах портовых и курортных, старинных и строящихся, крупных и малых, в рабочих поселках.

§ 2. Механизм индивидуального преступного поведения

   Отечественные авторы под механизмом индивидуального преступного поведения (преступления) понимают либо преимущественно психологический механизм, этапы психической деятельности (мотивация, принятие решения, планирование, исполнение задуманного), не отрицая при этом известной роли среды, либо отдают предпочтение социальным условиям, влияющим как формирование самой личности с ее психологическими свойствами, так и на принятие решения совершить преступление.[181] В целом сторонники обеих точек зрения отдают дань и социальным, и психологическим факторам генезиса преступления. Мне ближе второй, «социологический» подход, на котором вкратце и остановимся ниже.
   Представляется возможным выделить несколько основных элементов (звеньев) механизма индивидуального преступного поведения. Очевидно, центральным элементом является личность потенциального или реального исполнителя преступного намерения. Но личностью не рождаются, ею становятся в процессе социализации, которая и выступает вторым звеном рассматриваемого механизма. Так или иначе социализированная личность действует (совершает преступление), находясь в конкретной жизненной ситуации, которая и служит третьим необходимым элементом в генезисе преступления. Наконец, большую или меньшую роль в механизме преступного акта может играть поведение жертвы преступления.
   Обозначим упомянутые элементы механизма индивидуального преступного поведения на схеме (4.1), а затем рассмотрим их подробнее.

   Таблица 4.5
   Коэффициент криминальной активности* городского и сельского населения России (1984–2005)
   * Частное от деления городской (сельской) преступности (%) на долю городского (сельского) населения (%) в соответствующем году.

   Схема 4.1. Механизм индивидуального преступного поведения

   Социология и психология различают понятия «индивид» – представитель рода Homo Sapiens, «личность» – индивид, наделенный социальными свойствами в процессе социализации, «индивидуальность» – неповторимая, уникальная конкретная личность. Человек рождается как индивид и лишь со временем становится личностью под воздействием институтов социализации – семьи, школы, ближайшего окружения, трудового коллектива и т. п.
   Личность потенциального или реального преступника характеризуется совокупностью социально-демографических признаков (пол, возраст, этническая принадлежность, образование, профессиональный и социальный статус, семейное положение), психологических свойств (уровень интеллекта, характерологические особенности, интра- или экстравертивность, уровень притязаний и др.), а также некоторых социально-биографических характеристик (отличник, неуспевающий, судимый, профессионал, лауреат, рецидивист и т. п.). Ясно, что каждый из составляющих личность признаков может иметь криминологическое значение. О роли некоторых социально-демографических характеристик говорилось выше. Криминологическому значению психологических свойств посвящена обширная литература.[182]
   Понятие социализации рассматривалось выше. Здесь отметим некоторые криминологически значимые ее аспекты. Как ни покажется удивительным, но важное криминологическое значение имеют самые ранние стадии социализации.[183] Так, отсутствие теплых эмоциональных контактов с матерью в течение первого года жизни ребенка, а также жесткий, авторитарный стиль воспитания, традиционный для России, с высокой степенью вероятности приводят к насильственным преступлениям. Ибо, как заметил еще доктор Б. Спок, «преступники вырастают из детей, страдающих не от недостатка наказаний, а от недостатка любви».[184] Многочисленные наблюдения за детьми и эксперименты с животными привели исследователей к выводу, что «наказание не только не устраняет агрессивность, но поощряет и усиливает ее».[185] Как важно это знать и учитывать в практической деятельности родителям, педагогам, работникам пенитенциарных учреждений!
   По мнению психологов, основные характерологические особенности человека складываются в возрасте до пяти лет. Следовательно, от воспитания ребенка на этой дошкольной (семейной) стадии социализации зависит его характер (конечно, не без некоторого влияния наследственного фактора), а значит, и поведенческие реакции.
   Важными институтами социализации являются школа и ближайшее окружение, «значимые другие» (референтная группа). Криминологическое их значение показано в многочисленных исследованиях юристов, педагогов, социологов. А дефекты социализации проявляются в виде преступных и иных девиантных актов.
   Конкретная жизненная ситуация нередко выступает криминогенным фактором. Бедственное материальное положение может послужить стимулом для корыстного преступления, а сложная дорожная обстановка – транспортного преступления. Поэтому «случайное стечение обстоятельств» и «стечение тяжелых жизненных обстоятельств» могут учитываться в качестве смягчающих наказание (ст. 61 УК РФ). Существует определенное соотношение роли личности преступника и конкретной жизненной ситуации (КЖС) в генезисе преступления: чем «лучше» личность, тем большая роль принадлежит КЖС (нужны исключительно неблагоприятные обстоятельства, чтобы законопослушная личность совершила преступление). И наоборот – чем «хуже» личность, тем безразличнее КЖС, которая будет подыскиваться или специально создаваться для «оправдания» содеянного (классический пример – просьба «закурить» и последующее избиение или ограбление «непослушного»).
   Наконец, виктимологией хорошо изучена возможная роль жертвы в механизме индивидуального преступного поведения. Различают три возможных варианта поведения потенциальной жертвы преступления: позитивное, негативное и нейтральное. При позитивном поведении возможная жертва предпринимает попытки предотвратить преступное поведение исполнителя (избежать конфликта, успокоить, убедить и т. п.). Негативное поведение может явиться провокационным для преступника (развязывание ссоры, скандала, выпивка с незнакомым партнером и т. п.).[186] При нейтральном – жертва ведет себя обычным образом, не предвидя возможности стать потерпевшим, ничего не предпринимая для предотвращения или же провокации преступления.
   В механизм преступного поведения, бесспорно, включается и психологический фактор. Однако, не будучи профессиональным психологом, отсылаю заинтересованного читателя к соответствующей литературе, указанной выше, а также к книге В. Н. Кудрявцева «Генезис преступления: Опыт криминологического моделирования», содержащей и значительную библиографию.

Часть II
Объяснение преступности

   Проблема «причин» возникновения (генезиса), функционирования и изменений объектов исследования – основная и сложнейшая для каждой науки. Не представляет исключения и криминология. Однако в последнее время ученые различных специальностей все чаще отказываются от самого термина «причина» и причинного объяснения своего объекта, предпочитая выявлять факторы, воздействующие на объект исследования, и устанавливать корреляционные зависимости между ними. Это обусловлено рядом обстоятельств. Мир очень сложен, а взаимосвязи между системами и их элементами чрезвычайно многообразны. Очень трудно (а чаще невозможно) выделить причинно-следственную связь из всей совокупности взаимодействий даже в физических и биологических системах, не говоря уже о социальных, тем более, когда сам объект – как преступность – не имеет естественных границ в реальности, а представляет собой социальный конструкт.
   Вместе с тем, во-первых, выявление факторов, влияющих на уровень, структуру, динамику преступности и ее видов, действительно представляет собой важную задачу криминологии. Во-вторых, вся история криминологии есть поиск причин, факторов, обстоятельств, обусловливающих возникновение и изменение преступности и ее видов. В-третьих, именно в процессе такого поиска рождались криминологические концепции и теории, добывался огромный фактографический материал, подтверждающий или же опровергающий те или иные научные гипотезы. В-четвертых, без знания факторов, так или иначе влияющих на «преступность» и ее отдельные виды, корреляционных связей между этими факторами и показателями преступности, невозможна адекватная социальная реакция общества на преступность, более или менее эффективный социальный контроль.
   Эта часть нашей работы как раз и посвящается проблемам объяснения преступности. Прежде всего, будет представлен обзор основных направлений зарубежной и отечественной криминологической мысли (гл. 5). Это непростая задача, поскольку, во-первых, имеется огромная литература по истории криминологии (не говоря уже о первоисточниках – трудах виднейших криминологов), во-вторых, нет единства в периодизации истории криминологии и классификации различных криминологических направлений, школ, концепций. Нередко взгляды одного и того же криминолога рассматриваются различными авторами в рамках различных школ. Заинтересованный читатель может подробнее познакомиться с историей криминологии в работах отечественных и зарубежных авторов.[188]
   Далее мы попытаемся изложить наши представления о генезисе преступности (гл. 6).
   При этом следует постоянно иметь в виду некоторую двусмысленность, «шизофреничность» объяснения преступности. С одной стороны, рассматривая преступность как социальную конструкцию, мы должны искать объяснение ее существования в деятельности властей, режима, законодателя по конструированию «преступности». С другой стороны, пока и поскольку за этой относительно искусственной конструкцией скрываются реальные виды человеческой жизнедеятельности (убить или ранить другого, завладеть имуществом другого, обмануть другого с выгодой для себя и т. д.), возможно выявление факторов, условий, обстоятельств, при которых эти виды деятельности будут проявляться с большей или меньшей вероятностью, в большем или меньшем объеме.
   Поскольку большинство криминологов в прошлом искренне надеялись найти причины преступности как реально существующего феномена, постольку вся (или почти вся) история криминологии есть история попыток установления объективных «причин» искусственного социального конструкта.

Глава 5
История криминологической мысли

Ф. Бродель

А. История зарубежной криминологии

§ 1. Зарождение криминологических идей

   «Никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она… И не было, и не будет, и теперь нет человека, который достоин только порицаний или только похвалы… Нельзя ударить брахмана, но и брахман пусть не изливает свой гнев на обидчика. Позор тому, кто ударил брахмана, и еще больший позор излившему гнев на обидчика»,[189] утверждается в «Дхаммападе» (Индия, III в. до н. э.). Мысли, полезные и в наши дни.
   А вот рассуждения Мо-цзы (Китай, 480–400 гг. до н. э.) по поводу «экономических причин» преступности: «Причина в том, хороший год или плохой. Если год урожайный, то люди становятся отзывчивыми и добрыми. Если же год неурожайный, то люди становятся черствыми и злыми».[190]
   Кто бы мог подумать, что суть известной американской пословицы «Того, кто украл буханку хлеба, сажают в тюрьму; того, кто украл железную дорогу, – избирают в сенат» была высказана иными словами еще Чжуан-цзы (Китай, 369–286 гг. до н. э.): «Того, кто крадет крючок с пояса, казнят, а тот, кто крадет царство, становится правителем»? Его же рассуждение о двойственной роли, «балансе» девиаций – позитивных и негативных: «Если мудрецы не умрут, то большие разбойники не исчезнут».[191]
   Одним из первых философов-энциклопедистов был Аристотель (384–322 гг. до н. э.), оставивший после себя систему знаний, накопленных человечеством и развитых самим Аристотелем. В его огромном творческом наследии мы находим мысли, интересные и в криминологическом отношении. Одно из принципиальных положений: «Люди ведут такой образ жизни, какой их заставляет вести нужда».[192]
   Аристотель понимал, что «люди вступают в распри не только вследствие имущественного неравенства, но и вследствие неравенства в получаемых почестях… Люди поступают несправедливо по отношению друг к другу не только ради предметов первой необходимости… но также и потому, что они хотят жить в радости и удовлетворять свои желания… Величайшие преступления совершаются из-за стремления к избытку, а не к предметам первой необходимости».[193] Поэтому, в частности, неосновательны надежды на «имущественное равенство» как панацею от преступности. Мы еще вернемся к этой проблеме в главе 6. Видя одну из причин преступлений в испорченных привычках и вкусах людей, а также в страстях, затмевающих разум, Аристотель придавал большое значение семейному воспитанию – основе добродетельного поведения.
   Мы не ставим перед собой невыполнимую задачу хотя бы назвать всех предтеч криминологии. Важно показать, что мыслители разных народов во все времена так или иначе касались извечной проблемы преступлений и наказания. Но, пожалуй, нельзя пройти мимо авторов социальных утопий.
   Т. Мор (1478–1535) в своей «Утопии» (полное название его труда – «Золотая книга столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии», 1516) высказал необычайно смелые для своего времени идеи относительно причин преступлений и целесообразности наказаний. Приведем обширную цитату. «Простая кража не такой огромный проступок, чтобы за него рубить голову, а с другой стороны, ни одно наказание не является настолько сильным, чтобы удержать от разбоев тех, у кого нет никакого другого способа снискать пропитание… Вору назначают тяжкие и жестокие муки, тогда как гораздо скорее следовало бы позаботиться о каких-либо средствах к жизни, чтобы никому не предстояло столь жестокой необходимости сперва воровать, а потом погибать… По моему мнению, совершенно несправедливо отнимать жизнь у человека за отнятие денег. Я считаю, что человеческую жизнь по ее ценности нельзя уравновесить всеми благами мира. А если мне говорят, что это наказание есть возмездие не за деньги, а за попрание справедливости, за нарушение законов, то почему тогда не назвать с полным основанием это высшее право высшей несправедливостью?».[194] Т. Мор рассчитывал на предупреждение преступлений в результате радикального переустройства общества.
   В «Городе Солнца» (1623) Т. Кампанеллы (1568–1639) нет частной собственности, все равны, все имеют возможность самореализации. «Поэтому, так как нельзя среди них (жителей Города Солнца. – Я. Г.) встретить ни разбоя, ни коварных убийств, ни насилий, ни кровосмешения, ни блуда, ни прочих преступлений, в которых обвиняем друг друга мы, – они преследуют у себя неблагодарность, злобу, отказ в должном уважении друг к другу, леность, уныние, гневливость, шутовство, ложь, которая для них ненавистнее чумы. И виновные лишаются в наказание либо общей трапезы, либо общения с женщинами, либо других почетных преимуществ на такой срок, какой судья найдет нужным для искупления проступка».[195] Итак, в «переводе» на язык современной криминологии: определенные социально-экономические условия позволяют избавиться от деяний, ныне признаваемых преступными, но тогда общество конструирует новый набор проступков, подлежащих наказанию; при этом меры «наказания» достаточно либеральны и не связаны ни с отнятием жизни, ни с лишением свободы. Впрочем, утопия – она и есть утопия…
   Преступление не является чем-то естественным по своей природе, оно – социальный конструкт и по мнению Б. Спинозы (1632–1677). «В естественном состоянии нет ничего, что было бы добром или злом по общему признанию… В естественном состоянии нельзя представить себе преступления; оно возможно только в состоянии гражданском, где по общему согласию определяется, что хорошо и что дурно, и где каждый должен повиноваться государству. Таким образом, преступление есть не что иное, как неповиновение, наказываемое вследствие этого только по праву государственному; наоборот, повиновение ставится гражданину в заслугу».[196]

§ 2. Классическая школа уголовного права и криминологии

   Классическая школа уголовного права сформировалась в XVIII в. Ее идеи основывались на религиозном понимании свободы воли и греховности человека. Если благодаря свободе воли индивид выбирал путь греха, совершал преступление, он подлежал каре за содеянное. Чем тяжелее был грех, тем более жестоким должно было быть воздаяние. В рамках классической школы вызревали и криминологические представления о преступности, преступлении, их причинах и мерах социального контроля.
   Но взгляды крупнейших представителей классической школы криминологии (Ч. Беккариа, И. Бентам) существенно отличались от современных им уголовно-правовых воззрений.
   Наибольшую известность приобрел труд Ч. Беккариа (1738–1794) «О преступлениях и наказаниях» (1764). Написанный совсем молодым ученым, он стал своего рода «бестселлером», переведенным с французского на десятки других языков. Принимая возмездный характер уголовной юстиции, пропорциональность воздаяния, Беккариа прежде всего ограничивает понятие преступления. Преступлением может считаться только такое деяние, которое причиняет реальный вред; прямо и ясно указано в законе; при этом закон обязателен для граждан и правителей. Эти требования были направлены против осуждения по аналогии, против неравенства перед законом.
   Причины преступлений Беккариа видит во всеобщей борьбе человеческих страстей, а прежде всего – в наслаждении и страдании.[197] При этом борьба человеческих страстей служит источником не только преступлений, но и полезных деяний. Наряду с психологическими основаниями преступлений, ученый не обошел вниманием и социально-экономические факторы. Так, в кражах он усматривал преступления нищеты и отчаяния.
   Особенно важны взгляды Беккариа по проблеме наказания. Его целью он считает удержание людей от совершения преступлений, а не месть. Ученый выступает против жестокости наказания. Жестокие наказания не только не выполняют функции предупреждения преступлений, но напротив: «В те времена и в тех странах, где были наиболее жестокие наказания, совершались и наиболее кровавые и бесчеловечные действия, ибо тот же самый дух зверства, который водил рукой законодателя, управлял рукой и отцеубийцы, и разбойника».[198] Неудивительно, что Беккариа, вопреки распространенным в то время (да, к сожалению, нередко и в наши дни) взглядам, выступал против смертной казни: «Смертная казнь не может быть полезна, потому что она подает пример жестокости… Мне кажется нелепым, что законы… которые запрещают и карают убийство, сами совершают его и для отвращения граждан от убийства сами предписывают совершение его».
   Беккариа впервые сформулировал принцип неотвратимости наказания: «Одно из самых действенных средств, сдерживающих преступления, заключается не в жестокости наказаний, а в их неизбежности».[199]
   Наконец, Беккариа, вслед за Монтескье, провозглашал приоритет предупреждения преступлений перед наказанием за них. При этом он понимал, что возможности государства по противодействию преступности ограничены, ибо «невозможно предупредить все зло».
   И. Вентам (1748–1832) в известной степени разделял взгляды Беккариа. Кроме того, он еще в 1778 г. обратил внимание на статистические закономерности и устойчивость преступности. А его мысль о том, что человек стремится получить максимальное удовольствие и испытать минимальные страдания, надолго завладела умами специалистов в области уголовного права.
   В целом, зародившись в недрах классической школы уголовного права, классическая криминология сделала первые важные шаги в становлении криминологии как науки. Вместе с тем прогрессивные для своего времени взгляды Беккариа и Бентама носили все еще умозрительный характер. Преодолеть этот недостаток стало возможным на основе позитивистских воззрений следующего – XIX столетия.

§ 3. Позитивизм в философии, науке, криминологии

   Конт, будучи социальным философом (термин «социология» был им впервые использован в «Курсе позитивной философии», 1838), полагал, что существующие социальные науки не могут считаться таковыми (науками), пока и поскольку они метафизичны, носят умозрительный характер, не основываются на методах естественных наук – измерении, наблюдении, эксперименте и т. п. Наука должна основываться на фактах, а не догмах, воображение должно быть подчинено наблюдению. «Теологическое и метафизическое состояние какой-либо науки отличаются одной общей чертой: господством воображения над наблюдением… Чтобы сделать… науку позитивной, нужно установить в ней… преобладание наблюдения над воображением».[200]
   Идеи позитивизма нашли отражение в трех основных направлениях криминологии: биологическом, или антропологическом, психологическом и социологическом. Возникновение каждого из этих трех направлений связывают обычно (более или менее справедливо), соответственно, с именами Ч. Ломброзо, Г. Тарда и А. Кетле. И хотя позитивизм в «чистом виде» давно сменился и плюралистическими концепциями, и неомарксистской криминологией, и «радикальной криминологией», и постмодернистской, однако с момента возникновения этих трех направлений и до сегодняшних дней мы почти безошибочно можем отнести к тому или иному из них любую криминологическую школу, теорию, концепцию.
   Прежде чем перейти к более подробному описанию каждого из этих направлений и входящих в них школ, представим изложенное в виде схемы 5.1.
   Разумеется, названия направлений и школ и их временные рамки достаточно условны, а приведенная схема, как и последующая классификация криминологических теорий, служит, в основном, дидактическим целям.
Биологическое (антропологическое) направление криминологии
   Бесспорным родоначальником этого направления считается Ч. Ломброзо (1835–1909) – тюремный врач в Турине. С помощью антропологических методов он измерял различные параметры строения черепа многочисленных заключенных, их вес, рост, длину рук, ног, туловища, строение ушей и носов, а при вскрытии умерших – строение и вес внутренних органов. Всего за свою многолетнюю практику он исследовал свыше одиннадцати тысяч лиц, осужденных за совершение преступлений. Свое главное открытие Ломброзо описывает вполне поэтически: «Внезапно однажды утром мрачного декабрьского дня я обнаружил на черепе каторжника целую серию атавистических ненормальностей… аналогичную тем, которые имеются у низших животных. При виде этих странных ненормальностей – как будто бы ясный свет озарил темную равнину до самого горизонта – я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня».[201]

   Схема 5.1

   Результаты исследований и выводы о «прирожденном» преступнике, отличающемся от других людей чертами «вырождения» («преступник – это атавистическое существо, которое воспроизводит в своей личности яростные инстинкты первобытного человечества и низших животных») нашли отражение в труде «Преступный человек» (1876). Признаки «вырождения» проявляются в многочисленных «стигматах»: «ненормальности» в строении черепа, низкий или скошенный лоб, огромные челюсти, высокие скулы, приросшие мочки ушей и т. п. Ломброзо создал целую серию «портретов» различных преступников – убийц, грабителей, воров, насильников, поджигателей и др. Разработанная им классификация преступников включала четыре типа: прирожденные, душевнобольные, по страсти (включая политических маньяков), случайные.
   Со временем, под давлением обоснованной критики, Ломброзо стал уделять внимание и иным – социальным, демографическим, климатическим факторам.[202] Однако он навсегда вошел в историю криминологии как автор теории врожденного преступника.
   Результаты антропологических исследований Ломброзо не выдержали проверки. Так, еще при его жизни Ч. Горит (1870–1919) осуществил сравнительное исследование трех тысяч человек – заключенных (основная группа) и контрольная группа – учащиеся Оксфорда, Кембриджа, колледжей, военнослужащие. Результаты не выявили значимых различий между группами и были опубликованы в книге «Заключенный в Англии» (1913). Позднее аналогичные исследования проводились и другими авторами (Н. Ист, В. Хиле, Д. Зернов и др.) с теми же результатами. Миф о «врожденном преступнике» был развеян, хотя иногда возникали его рецидивы…

   Ученики Ломброзо и его соотечественники Э. Ферри (1856–1929) и Р. Гарофало (1852–1934) вслед за учителем признавали роль биологических, наследственных факторов. Вместе с тем они уделяли внимание психологическим (особенно Гарофало) и социальным факторам в обусловленности преступлений. Они оба отрицали идею свободы воли, занимаясь поиском причин преступлений.
   Ферри выделял антропологические (телесная и духовная природа индивидов), физические (естественная среда) и социальные детерминанты преступлений. Наказание должно выполнять чисто предупредительную, оборонительную функцию. В «Криминальной социологии» (в российском издании – «Уголовная социология»[203]) Ферри писал, обосновывая принципы позитивизма: «Раньше наука о преступлениях и наказаниях являлась по существу лишь изложением теоретических выводов, к которым теоретики пришли только с помощью логической фантазии. Наша школа превратила ее в науку позитивного наблюдения. Основываясь на антропологии, психологии и статистике преступности, а также на уголовном праве и исследовании тюремного заключения, эта наука превращается в синтетическую науку, которую я сам назвал "Криминальной социологией"». Ферри придавал большое значение превентивным мерам (улучшение условий труда, быта и досуга, освещение улиц и подъездов, условий воспитания и т. п.), он считал, что государство должно стать инструментом улучшения социально-экономических условий.
   Гарофало попытался отойти от уголовно-правового понимания преступления. Он считал, что преступными являются те деяния, которые ни одно цивилизованное общество не может расценить иначе и которые караются уголовным наказанием. «Естественные» преступления нарушают чувства сострадания и честности. «Полицейские» преступления нарушают лишь закон.
   Таким образом «Туринская школа» в какой-то степени предвосхитила развитие всех трех основных направлений позитивистской криминологии.

   Антропологическое, или биологическое, направление отнюдь не исчерпывается ломброзианством.
   По мнению немецкого психиатра Э. Кречмера (1888–1964) и его последователей (прежде всего – американского криминолога У. Шелдона), прослеживается связь между типом строения тела и характером человека, а следовательно, и его поведенческими реакциями, включая преступные. Согласно их теории «конституциональной предрасположенности», высокие и худые люди – эктоморфы («церебротоники», по Шелдону, или астеники) – чаще будут робкими, заторможенными, склонными к одиночеству, интеллектуальной деятельности. Сильные, мускулистые мезоморфы («соматотоники», или атлеты) отличаются динамичностью, стремлением к господству. Невысокие, полные эндоморфы («висцеротоники», или пикники) – общительны, спокойны, веселы. Связь между физической конституцией, чертами характера и поведенческими реакциями действительно существует, но представители всех типов физической конституции и различных типов характера (со времен И. П. Павлова хорошо известны холерики, сангвиники, флегматики и меланхолики, хотя современные классификации характера намного сложнее и разнообразнее) могут отличаться как законопослушным поведением, так и девиантным – позитивным и негативным, включая преступное. Строение тела и характер не являются дифференцирующими факторами по отношению к преступности.
   Эти замечания относятся и к различению К. Юнгом (1923) двух основных типов личности – экстравертов, ориентированных на общение, склонных к новаторству (иногда с элементами авантюризма), и интровертов – ориентированных на себя, замкнутых, избегающих риска, настроенных консервативно. Г. Айзенк (1963) для более полной характеристики типов личности дополнил экстравертов (открытость) – интровертов (замкнутость) характеристиками стабильности – нестабильности (уровень тревожности). И также пытался связать криминальное поведение с личностными особенностями.
   Идеи ломброзианства с расистским акцентом пытался реанимировать и Э. Хутен (1887–1954). В течение 12 лет он обследовал свыше 13 тысяч заключенных и более 3 тысяч человек контрольной группы (не заключенных). Им были выделены 9 расовых типов. Как оказалось, в каждой расе есть «неполноценные» представители, отклоняющиеся от средних для расы показателей.

   По мере развития современной биологии и генетики в рамках биологического направления возникают все новые и новые теории. Назовем лишь некоторые из них. Подробное же их освещение можно найти в современной книге Д. Фишбайн.[204]
   Концепция близнецов. В ряде исследований (Loehlin, Nichols, 1976 и др.) было установлено, что одинаковое (в том числе криминальное) поведение взрослых пар однояйцовых (монозиготных) близнецов наблюдается относительно чаще, нежели у пар двуяйцовых (дизиготных) близнецов. В одном из исследований, например, такое совпадение было в 77 % случаев однояйцовых и в 12 % случаев двуяйцовых близнецов. Отсюда делался вывод о роли генетической предрасположенности к тем или иным поведенческим формам. Однако различные исследователи получали неодинаковые результаты, не всегда изучались условия воспитания обоих близнецов, так что сторонников «близнецового» объяснения преступного поведения не так уж много.
   Хромосомная теория. П. Джекобс (1966) на основе изучения заключенных в шведских тюрьмах выдвинул гипотезу о зависимости повышенной агрессивности и, соответственно, высокого уровня насильственных преступлений у мужчин с лишней У-хромосомой (XYY вместо XY). Позднее Т. Поуледж опроверг это предположение. Если мужчины с лишней У-хромосомой и отличаются повышенной агрессивностью, то их удельный вес в популяции крайне невысок (1 из 1000) и постоянен, а уровень насильственной преступности существенно меняется во времени и пространстве. По данным Р. Фокса (1971), заключенные с хромосомным набором XYY не более склонны к насилию, чем другие заключенные, но относительно чаще совершают имущественные преступления. Кроме того, повышенная агрессивность может проявляться и в общественно полезном или допустимом поведении (спортсмены, полицейские, военнослужащие).
   Частота пульса. Кембриджское лонгитюдное (изучение одних и тех же лиц на протяжении значительного периода времени) исследование свыше 400 мужчин показало, что те из них, у кого частота пульса в состоянии покоя была ниже (66 ударов в секунду), чем в среднем (68 ударов в секунду), относительно чаще оказались осужденными за насильственные преступления (D. Farrington, 1997). Аналогичные результаты были получены в исследованиях М. Wadsworth (1976) и A. Raine (1993). Но, вероятнее всего, такой одиночный фактор как частота пульса является лишь одним из показателей общего состояния нервной системы, так или иначе влияющего на поведение, в том числе, – агрессивное.
   Уровень серотонина в крови. На основе многочисленных исследований предполагается, что повышенный уровень серотонина в крови свидетельствует о более высокой вероятности агрессивного, в том числе преступного, поведения.
   Роль тестостерона. Точно так же считается, что повышенный уровень тестостерона (мужской половой гормон) может увеличивать агрессивность поведения. Некоторые исследователи полагают, что аналогичную роль в женском агрессивном поведении играют женские гормоны.
   При этом, во-первых, результаты различных исследований нередко противоречивы. Во-вторых, ряд исследований показал, что уровень гормонов весьма чувствителен к внешним условиям. В-третьих, – и это главное – нет никаких доказательств специфического влияния всех вышеназванных биологических факторов (лишняя Y-хромосома, частота пульса, уровень серотонина или гормонов и др.) именно на криминальное поведение. Это не исключает того, что при прочих равных условиях генетическая составляющая может играть определенную роль в большей или меньшей вероятности той или иной поведенческой реакции конкретного индивида (достаточно, например, напомнить, что в генезисе алкоголизма роль наследственности велика, а в состоянии алкогольного опьянения совершается немало преступлений). Как заметил в одной из своих книг российский психолог В. Леви, «социум выбирает из психогенофонда». Иначе говоря, социальные факторы влияют на поведение опосредствованно – через генетические и психологические особенности свойств личности. Наконец, в-четвертых, все эти рассуждения, равно как иные идеи сторонников биологического и психологического направлений, имеют отношение к индивидуальному преступному поведению, преступлению, но никак не объясняют преступность как социальный феномен.
Психологическое направление в криминологии
   Становление психологического направления связывают с двумя именами: Р. Гарофало и Г. Тарда. О первом из них уже говорилось выше. Его работа «Критерии опасного состояния» (1880) обосновывает, в частности, так называемый клинический подход в изучении личности преступника. Идеи «опасного состояния» позднее, во второй половине XX в., активно развивались Ж. Пинателем.
   Г. Тард (1843–1904) в своих книгах «Законы подражания» и «Философия наказания» (обе вышли в 1890 г.) объяснял преступное поведение подражанием и обучением. Поскольку в основе преступного акта лежат психологические механизмы, постольку, с точки зрения Тарда, суд должен решать вопрос лишь о виновности/невиновности обвиняемого, тогда как меры воздействия на виновного определяет медицинская комиссия.
   Вполне обоснованно обращаясь к психологическим факторам индивидуального преступного поведения, Тард излишне абсолютизирует роль подражания, усматривая в «законе подражания» едва ли не основной закон развития общества и цивилизации.
   Склонность к психологизации социальных явлений не помешала Тарду в ряде вопросов стоять на социологических позициях. Так, он социологически верно отмечает относительность самого понятия преступления: «Система добродетелей, так же как и система преступления и порока, меняется вместе с ходом истории».[205] Отношение ученого к преступности как социальному феномену позволило ему сделать вполне социологический вывод: «Если бы дерево преступности со всеми своими корнями и корешками могло бы быть когда-нибудь вырвано из нашего общества, оно оставило бы в нем зияющую бездну».[206]
   Тард одним из первых обратил внимание на то, что повышение благосостояния, уровня жизни, образования не влечет за собой сокращения преступности. Скорее – наоборот! «Рост трудовой деятельности и богатства делает естественным рост преступлений и преступников! А где же, следовательно, нравственная сила труда, нравственная добродетель богатства, о которых столько говорили? Образование сделало большие успехи. Где же благодетельное, столь прославленное действие просвещения на нравы?.. Три великих предупредительных лекарства от социальной болезни: труд, общее довольство и образование – усиленно действовали не раз, а поток преступности, вместо того, чтобы пересохнуть, вдруг вышел из берегов».[207] Тард увидел также широчайшую распространенность преступлений «людей богатых и признаваемых честными» (позднее такие преступления будут названы «беловоротничковыми» – white-collar crimes).
   Наконец, заметим, что на примере Гарофало и Тарда мы лишний раз убеждаемся в относительности любой схемы, любой классификации. Так, взгляды Гарофало в равной степени относятся к антропологическому и психологическому направлениям, а работы Тарда иллюстрируют и психологический, и социологический подходы к проблеме преступности, преступления и наказания. Впрочем, еще Ферри обосновывал правильность и научную совместимость своих антропологических и социологических воззрений.[208]

   К психологическому направлению относится и фрейдизм. Сам 3. Фрейд (1856–1939) не обращался к криминологической тематике (если не считать психоаналитического разбора произведений Ф. М. Достоевского; в этой своей работе Фрейд сформулировал небезынтересное для нас утверждение: «Для преступника существенны две черты – безграничное себялюбие и сильная деструктивная склонность; общим для обеих черт и предпосылкой для их проявлений является безлюбовность, нехватка эмоционально-оценочного отношения к человеку»[209]). Однако его теория не могла не отразиться на психологических подходах к проблеме преступности.
   Напомним, что Фрейд выделял в структуре личности три составляющие: Я (Ego), Оно (Id) и Сверх-Я (Super-Ego). Оно – глубинный слой бессознательных влечений. Не будь других составляющих личности, человек всегда действовал бы по велению Id. Я – сфера сознательного, посредник между бессознательным, внутренним миром человека и внешней реальностью – природной и социальной. Сверх-Я – внутриличностная совесть, своего рода моральная цензура, представляющая собой установки общества. Super-Ego – посредник между бессознательным и сознанием в их непримиримом конфликте, ибо сознание само по себе не способно обуздать веления бессознательного. Другим важнейшим положением Фрейда является учение о либидо – половом влечении, которое, начиная с раннего детства, на бессознательном уровне определяет большинство намерений и поступков человека.
   Легко представить, сколь обширное поле для криминологической интерпретации открывают эти положения. Это и «победа» бессознательного, проявившаяся в конкретном преступном деянии, и «либидо», выплеснувшееся в криминальном насилии, и роль невротических реакций в механизме индивидуального преступного акта, и сублимация (переключение) либидо в криминальное русло.
   Разумеется, учение самого Фрейда и его учеников и последователей – К. Юнга, о котором речь шла выше, А. Адлера (для Адлера не столь важно было либидо, сколько «воля к власти», определяющая поведение индивида), В. Рейха (по Рейху, неизрасходованная из-за многочисленных социальных запретов жизненная энергия прорывается в виде агрессии) было неизмеримо сложнее и глубже, чем описанная выше схема. Психоаналитический подход позволяет вскрывать глубинные психологические особенности различных поведенческих актов, включая преступные. Интересное исследование этой темы было предпринято украинским криминологом А. Ф. Зелинским.[210]
   Неофрейдизм, характеризующийся большей «социологизацией» изучаемых процессов, сделал еще один шаг в интересующем криминологию направлении. Так, К. Хорни (1885–1952) подробно исследует проблему невротизации личности, а ведь среди лиц, находящихся в местах лишения свободы наблюдается высокий удельный вес лиц с невротическими расстройствами. Многие ее идеи о механизмах развития личности, роли детства в формировании личности представляют несомненный интерес для криминологии (в частности, для изучения механизма индивидуального преступного поведения).[211]
   Труды другого крупнейшего представителя неофрейдизма – Э. Фромма (1900–1980) – косвенно или непосредственно посвящены криминологической тематике. Косвенно – когда обсуждаются проблемы этики, смысла жизни, «иметь или быть».[212] Непосредственно – когда ученый один из главных своих трудов посвящает исследованию агрессии и насилия как психологического, социального, политического феномена.[213]
   Подводя краткий итог, можно отметить бесспорный интерес представленных психологическим направлением исследований психологической составляющей индивидуального преступного поведения и бесплодность попыток ответить на вопрос о причинах преступности как социального феномена.
Социологическое направление в криминологии
   Описание многочисленных социологических школ и концепций в криминологии существенно затруднено не только их изобилием, но и многочисленностью их классификаций. Почти всех известных криминологов социологического направления исследователи относят к разным школам, течениям, теориям. В этом легко убедиться, полистав как отечественные, так и зарубежные учебники криминологии и монографии по теоретической криминологии.[214]
   Рождение социологического направления позитивистской криминологии датируется с точностью до дня. 9 июля 1831 г. статистик А. Кетле, выступая на заседании Бельгийской королевской академии наук в Брюсселе, в своем докладе заявил: «Мы можем рассчитать заранее, сколько индивидуумов обагрят руки в крови своих сограждан, сколько человек станут мошенниками, сколько станут отравителями, почти так же, как мы заранее можем подсчитать, сколько человек родится и сколько человек умрет… Здесь перед нами счет, по которому мы платим с ужасающей регулярностью – мы платим тюрьмами, цепями и виселицами».[215] Статистические исследования свидетельствуют об относительной стабильности преступности и отдельных ее видов в прошлом и настоящем. Эта стабильность может использоваться для «предсказания» (прогноза) преступности в будущем. Относительно устойчиво не только число преступлений, но и использованных при этом орудий. «Во всем, что касается преступлений, числа повторяются с таким постоянством, что этого нельзя не заметить».[216] Аналогичных взглядов придерживался и А. Терри – автор первых работ (1827, 1833) по уголовной и моральной статистике.
   Если для Ломброзо «преступниками рождаются», то для Кетле «преступниками не рождаются, ими становятся». Становятся – под влиянием социальных условий, социальных факторов. По Кетле, «общество заключает в себе зародыш всех имеющих совершиться преступлений, потому что в нем заключаются условия, способствующие их развитию; оно… подготовляет преступление, а преступник есть только орудие». К факторам, влияющим на совершение преступлений, Кетле относит демографические, социальные (профессия, образование), природные (климат, сезонность).
   Основные идеи Кетле, в той или иной степени разделяемые и развиваемые всеми представителями социологического направления, сводятся к следующему:
   • преступность порождена обществом;
   • она развивается по определенным законам под воздействием социальных и иных объективных факторов;
   • ей присуща статистическая устойчивость;
   • повлиять на преступность (с целью сокращения) можно только путем изменения (улучшения) социальных условий.
   Исходя из социологических представлений о природе преступности, А. Лакассань, выступая в 1885 г. на I Международном конгрессе антропологов в Риме, произнес знаменитую фразу: «Каждое общество имеет тех преступников, которых оно заслуживает». Позднее, воспроизводя ее, Г. Манхейм добавляет: «Каждое общество обладает таким типом преступности и преступников, которые соответствуют его культурным, моральным, социальным, религиозным и экономическим условиям».[217]
Экономические теории
   Обычно экономические теории в криминологии вполне обоснованно связывают с именами К. Маркса (1818–1883) и Ф. Энгельса (1820–1895). По утверждению западных криминологов, именно в их «Манифесте Коммунистической партии» (1848) были заложены основы экономического детерминизма, а преступность выступала побочным продуктом экономических условий.
   Концепция марксистской криминологии достаточно полно разрабатывалась в бывшем СССР, и у наших соотечественников нет недостатка в литературе по этому вопросу. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что значение марксизма для криминологии выходит, с нашей точки зрения, за рамки узкого «экономического детерминизма». Разрабатываемая ранним Марксом концепция отчуждения, значение противоречий и конфликтов как «двигателей истории», роль классовых различий и социально-экономического статуса в детерминации человеческого поведения и т. п. имеют криминологическое значение и активно используются в современной западной (прежде всего – «критической») криминологии.
   У Маркса есть несколько небольших по объему работ, посвященных непосредственно криминологической тематике. Одна из них – «Население, преступность и пауперизм» (1859), в которой автор на основании анализа некоторых демографических, экономических показателей и данных уголовной статистики делает ряд принципиальных выводов: «Должно быть, есть что-то гнилое в самой сердцевине такой социальной системы, которая увеличивает свое богатство, но при этом не уменьшает нищету, и в которой преступность растет даже быстрее, чем численность населения… Нарушение закона является обычно результатом экономических факторов, не зависящих от законодателя; однако… от официального общества до некоторой степени зависит квалификация некоторых нарушений установленных им законов как преступлений или только как проступков… Само по себе право не только может наказывать за преступления, но и выдумывать их».[218]
   Говоря о позитивизме в социальных науках вообще и криминологии в частности, не следует забывать о весьма обширном эмпирическом исследовании положения рабочего класса в Англии, проделанном Энгельсом и содержащем огромный фактический материал, в том числе о преступности, пьянстве, проституции как следствии условий жизни английских рабочих.[219] Современный социологический словарь (1986, издательство Penguin Books), так характеризует эту работу: «"Положение рабочего класса в Англии" (1845), основанная, главным образом, на данных непосредственного наблюдения, проведенного в Манчестере и Солфорде, является классическим описанием жизни рабочего класса в этой стране в период индустриализации».[220] Очевидно, неслучайно уже в наши дни английский криминолог Я. Тэйлор с коллегами провели «по стопам Энгельса» обследование условий жизни рабочих Манчестера и Шеффильда.[221]
   Последователем экономической теории в криминологии является В. Бонгер. В книге «Преступность и экономические условия»[222] он обосновывает роль капиталистической экономической системы в генезисе преступности. Преступность сосредоточена в низших слоях общества, поскольку законодатель криминализирует деяния, порожденные бедностью и нищетой. Бонгер приводит статистические данные по ряду стран, доказывая связь таких преступлений как бродяжничество и нищенство с безработицей.[223]
   Автор возлагает надежды на социалистическое переустройство общества.
   Во многих странах в конце XIX – начале XX в. проходят криминологические исследования динамики корыстной преступности и цен на хлеб (зерно) как основного для того времени экономического показателя. Наблюдаются устойчивые корреляционные связи: чем выше цена на хлеб, тем выше уровень преступности. Одно из первых таких исследований было проведено Г. фон Майером в Баварии за 1836–1861 гг. По данным Майера, увеличение на полпенни цены на рожь влекло рост преступности на одну пятую на 100 тыс. жителей. О связи преступности и цен на мешок муки, а также количества банкротств (еще один экономический показатель) во Франции 1840–1886 гг. свидетельствует статья П. Лафарга.[224]
   С нашей точки зрения, сравнительный анализ показателей преступности и экономических показателей (децильный коэффициент, индекс Джини, уровень безработицы и др.) актуален и в наши дни, о чем пойдет речь ниже.
Теория аномии
   Пожалуй, первая развернутая социологическая теория девиантности, включая преступность, – теория аномии – принадлежит известному французскому социологу Э. Дюркгейму (1858–1917). Прежде всего, он утверждает «нормальность» преступности в том смысле, что она присуща всем обществам, развивается по своим закономерностям, выполняет определенные социальные функции. «Преступления совершаются… во всех обществах всех типов… Нет никакого другого феномена, который обладал бы столь бесспорно всеми признаками нормального явления, ибо преступность тесно связана с условиями жизни любого коллектива… Преступность – нормальное явление потому, что общество без преступности совершенно невозможно».[225]
   Более того, «преступность необходима; она прочно связана с основными условиями любой социальной жизни и именно в силу этого полезна, поскольку те условия, частью которых она является, сами неотделимы от нормальной эволюции морали и права… Чтобы был возможен прогресс, индивидуальность должна иметь возможность выразить себя. Чтобы получила возможность выражения индивидуальность идеалиста, чьи мечты опережают время, необходимо, чтобы существовала и возможность выражения индивидуальности преступника, стоящего ниже уровня современного ему общества. Одно немыслимо без другого… Преступность не только предполагает наличие путей, открытых для необходимых перемен, но в некоторых случаях и прямо подготавливает эти изменения… Действительно, сколь часто преступление является лишь предчувствием морали будущего, шагом к тому, что предстоит!».[226] И далее Дюркгейм обосновывает эту мысль на примере осуждения Сократа. Итак, девиации необходимы для развития, прогресса общества.
   Но преступность нормальна при условии, что она «не превышает уровня, характерного для общества определенного типа».[227] И здесь мы подходим к сути теории аномии. По Дюркгейму, в стабильном обществе стабилен и уровень девиантных проявлений (пьянство, наркотизм, самоубийства и т. п.), включая преступность. В обществах же быстро меняющихся, в условиях социальной дезорганизации, наблюдается состояние аномии, когда старые социальные нормы уже не работают, а новые еще не освоены, когда существует «конфликт норм» – правовых и моральных, публичного права и частного права и т. п., когда некоторые социально значимые сферы жизнедеятельности остались не урегулированными («нормативный вакуум»). В таком обществе резко возрастают проявления девиантности, превышая «нормальный» для данного общества уровень. Дюркгейм подробнейшим образом теоретически и эмпирически обосновывает свою концепцию на примере самоубийств.[228]
   Думается, хорошей иллюстрацией дюркгеймовской аномии и ее последствий может служить современная Россия. Бурные социально-экономические и политические изменения конца 80–90-х гг. минувшего века сопровождались противоречиями между советскими ценностями и менталитетом, с одной стороны, и новыми экономическими и политическими отношениями, с другой; между нормами «социалистического» права (уголовная ответственность за бродяжничество, попрошайничество, «паразитический образ жизни», за злостное нарушение паспортного режима, за частное предпринимательство и коммерческое посредничество) и новыми нормами гражданского права, разрешающими частную собственность, легализующими статус безработного (бывший «тунеядец»); между нравственными ценностями старого общества (отрицательное отношение к богатым, стремление к «равенству») и новой моралью (обогащайтесь!). При этом многие сферы общественной и государственной жизни оказались без должного нормативного регулирования. Соответственно, с конца 80-х гг. наблюдается резкий рост преступности, самоубийств, наркотизма. Все «по Дюркгейму»!
   Для криминологии важны и «некриминологические» работы и суждения ученого. Так, Дюркгейм один из первых развивает теорию общественного разделения труда, обращает внимание на роль социально-экономического неравенства в генезисе человеческой активности, как позитивной, так и негативной. Он понимает эволюционное значение разделения труда («чем примитивнее общество, тем больше сходств между индивидами»), его необходимость для развития общества, но видит и отрицательные последствия (овеществление личностных отношений, «анормальные формы» разделения труда – анемическое, принудительное и др.).[229] Всякое живое существо стремится к счастью. При этом для человека важно равновесие между стремлением к счастью и степенью удовлетворения. Если естественные потребности имеют естественные пределы (насытился и есть не хочется), то социальные потребности не имеют естественных ограничений, они безграничны. Мы еще вернемся к этой теме в следующей, 6-й главе.
   Дюркгейм внес весомый вклад и в разработку проблем социального контроля, но к этому мы также вернемся позднее – в части IV книги.
   В заключение заметим, что различные авторы и по разным основаниям относят криминологические взгляды Дюркгейма и к теории социальной дезорганизации, и к структурному функционализму, и в качестве самостоятельного направления – концепции аномии.
Аномия и «напряжение»
   К структурному функционализму и теории аномии (в отличном от Дюркгейма варианте) относят и другого крупнейшего социолога, нашего современника – Р. Мертона (1910–2003). Он также считается родоначальником «теорий напряжения» (strain theories). Мертон, как и Дюркгейм, рассматривает различные проявления девиантности, включая преступность, как закономерное порождение определенных социальных условий. «Мы исходим из предположения, – пишет Мертон, – что определенные фазы социальной структуры порождают обстоятельства, при которых нарушение социального кодекса представляет собой «нормальный» ответ на возникшую ситуацию».[230] Люди стремятся к успеху. В современном обществе богатство выступает признанным всеобщим символом успеха. Но часть населения живет в зонах трущоб, при ограниченных социальных возможностях («напряжение»). При этом возрастает жесткость классовой структуры, сокращается возможность легально изменить социальный статус в сторону его повышения. А ведь именно классовая структура обусловливает неравенство возможностей, различия в доступе к ценностям общества. «Поэтому отклоняющееся от нормы поведение может быть расценено как симптом несогласованности между определяемыми культурой устремлениями (к успеху, богатству. – Я. Г.) и социально организованными средствами их удовлетворения».[231] Возникает напряжение (strain). Требования культуры, предъявляемые конкретному лицу, оказываются невыполнимыми. «С одной стороны, от него требуют, чтобы оно ориентировало свое поведение в направлении накопления богатства; с другой – ему почти не дают возможности сделать это институциональным способом. Результатом такой структурной непоследовательности является сформирование психопатической личности и (или) антисоциальное поведение, и (или) революционная деятельность».[232]
   Культура каждого конкретного общества определяет его цели и легальные, институционализированные средства их достижения. В зависимости от принятия (+) или непринятия, отрицания (—) целей и средств существует пять теоретически возможных типов поведения (путей приспособления индивидов к социальным условиям), которые Мертон представляет в виде таблицы (5.1).
   Итак, индивиды, разделяющие цели общества и принимающие средства их достижения, будут вести себя законопослушно, конформно. Те, кто принимает цели, но не согласен с предоставляемыми средствами, будет предпринимать шаги по их улучшению, заниматься реформаторской, инновационной деятельностью. Не принимающие цели или, что гораздо чаще, – относящиеся к ним безразлично, но свято придерживающиеся легальных средств, будут беспрекословно следовать принятым нормам – ритуалисты.
   Не принимающие ни целей, ни средств данного общества будут либо «бежать» из него, уходя в алкоголь, наркотики, из жизни (самоубийство) – ретретистское поведение, либо пытаться все изменить – мятежники (по Мертону), революционеры.

   Таблица 5.1
   Типы поведения (адаптации) по Р. Мертону

   В целом «антисоциальное поведение приобретает значительные масштабы только тогда, когда система культурных ценностей превозносит, фактически превыше всего, определенные символы успеха, общие для населения в целом, в то время как социальная структура общества жестко ограничивает или полностью устраняет доступ к апробированным средствам овладения этими символами для большей части того же самого населения».[233]
Плюралистические концепции (многофакторный подход)
   Ниже мы неоднократно будем встречаться с тем, что различные криминологи будут усматривать многочисленные «причины» преступности, не ограничиваясь какой-либо одной. Иногда такой подход рассматривается в качестве относительно самостоятельного («плюралистического» или «многофакторного»).
   Выше уже упоминался Э. Ферри, выделявший антропологические, физические, социальные факторы.
   Маннхейм утверждал, что в криминологии не существует причин преступности, которые были бы необходимы и достаточны для ее объяснения. Существуют только факторы, которые могут оказаться «необходимыми» наряду с другими факторами.
   Аналогичные взгляды разделяли У. Хили (1915), С. Бэрт (1925) и др.
   Многофакторный подход был широко распространен в российской криминологии, о чем пойдет речь ниже.
«Дифференцированная ассоциация»
   Мертоновская концепция неплохо объясняет девиантное и преступное поведение «униженных и оскорбленных», а как быть с преступностью элитарной, преступностью лиц, находящихся на вершинах социальной структуры? Над этим вопросом задумался, в частности, Э. Сазерленд (1883–1950). В 1939 г. он впервые вводит в научный оборот понятие «преступность белых воротничков» (white-collar crime), а в 1949 г. выходит его книга под тем же названием, в которой он подробно анализирует беловоротничковую преступность как пример криминальных действий и махинаций в сфере бизнеса.[234] Первоначально под преступлениями белых воротничков Сазерленд понимал лишь респектабельную преступность властной и деловой элиты. Позднее этот термин распространился на всю должностную и предпринимательскую преступность, независимо от ранга чиновника или бизнесмена. Свое название white-collar crime получила в связи с тем, что в США должностные лица и бизнесмены ходят в белых рубашках, в отличие от рабочих, которые обычно носят синие рубашки (комбинезоны). К типичным беловоротничковым преступлениям относятся финансовые махинации корпораций, взяточничество, предоставление «за вознаграждение» выгодных контрактов, привилегий, криминальные коммерческие сделки и кредитные операции, лжебанкротства и т. п.
   Сазерленд изучал и профессиональную преступность,[235] но наиболее известен он как создатель теории дифференцированной ассоциации (связи). Эта концепция была впервые изложена Сазерлендом в «Принципах криминологии» (1939), а затем развивалась и излагалась совместно с Д. Кресси.[236] С точки зрения Сазерленда, определенным поведенческим формам – как законопослушным, так и преступным – обучаются, взаимодействуя с другими людьми в процессе общения. Обычно это происходит в группах между людьми, связанными какими-то личными отношениями. Основной причиной образования дифференцированных связей (ассоциаций) служит конфликт культур, а главной причиной систематического преступного поведения – социальная дезорганизация. Кресси, цитируя Сазерленда, так формулирует основные положения этой теории: «Когда люди становятся преступниками, это происходит потому, что они соприкасаются с преступным образом поведения, а также потому, что они оказываются изолированными от воздействия антипреступного образа поведения… Они становятся преступниками в силу переизбытка у них подобного рода «связей» по сравнению с теми «связями», которые у них имеются с антипреступным образом поведения».[237]
   Теория дифференцированной ассоциации неоднократно подвергалась модификации как самим Сазерлендом, так и совместно с Кресси, а после смерти Сазерленда – одним Кресси. Это была одна из наиболее плодотворных для своего времени теорий. Она позволяла объяснить как «обычную», «уличную» преступность (street crime), так и беловоротничковую. Другое дело, что она, как и любая другая теория, не могла ответить на ряд вопросов (почему люди имеют те связи, которые у них есть; она не объясняет происхождение преступности и др.).
   Наконец, следует упомянуть, что концепции Тарда и Сазерленда нередко рассматриваются как «теории научения» (learning theories).
«Чикагская школа» и экология преступности
   Крупным явлением в истории криминологии является «Чикагская школа». Первые криминологические исследования в Чикаго начались в 20-е гг. прошлого столетия в Чикагском университете под руководством Э. Бёрджесса. Наиболее известные из участников этих исследований – К. Шоу, Г. Маккей, Р. Парк, Ф. Трэшер и др. В те годы Чикаго становится «криминальной столицей» США, в нем орудуют гангстерские банды (одна из наиболее известных – Аль Капоне). В результате их кровавых столкновений в 20-е гг. было убито свыше тысячи человек.
   Чикагская школа прославилась прежде всего изучением влияния городской экологии на преступность. В результате исследований были выделены пять концентрических зон Чикаго, различавшихся по своим функциям в масштабах города, составу населения, стилю жизни, социальным проблемам (делинквентность, преступность, детская смертность, туберкулез, психические расстройства): центральный деловой и промышленный район, промежуточная зона трущоб, рабочие кварталы, жилые городские кварталы, пригородная зона коттеджей среднего класса («владельцев сезонных билетов» на электричку). Наиболее криминогенными оказались промежуточные районы между жилыми и деловыми, деловыми и промышленными кварталами.[238] Это объяснялось, в частности, тем, что в этот период промышленность и торговля вторглись в зону традиционных жилых застроек. Теперь проживание в этом районе становилось непрестижным, маложелательным. Поэтому именно здесь поселялись бедняки и многочисленные иммигранты.
   Аналогичный экологический анализ в Балтиморе не подтвердил ряд выводов по Чикаго.[239] Это лишний раз свидетельствовало о некорректности распространения результатов локального исследования на все случаи жизни.
   Чикагская школа провела интересные исследования подростковой делинквентности и преступности.[240]
   Классической стала работа Трэшера по изучению чикагских банд.[241]
   Остается добавить, что наследие Чикагской школы проявляется и в современных исследованиях экологии города, применении метода «картирования», привязки социального контроля к локальным условиям районов большого города.[242]
Теория субкультур
   Теория субкультур возникла в результате исследований подростковой преступности и гангстеризма (бандитизма). В значительной степени она исходила из теорий аномии и напряжения. Классические работы – книга А. Коэна (род. 1918),[243] посвященная молодежным бандам, и проведенное Р. Клауордом (род. 1926) и Л. Оулином[244] (род. 1918) исследование различных делинквентных субкультур. Все трое подчеркивали значение конфликта между ценностями и целями «большого общества», а точнее – между целями среднего класса и возможностями подростков из низших слоев преследовать эти цели.
   На недоступность ценностей культуры общества подростки реагируют созданием субкультуры со своими ценностями, целями и нормами. «Делинквентная субкультура извлекает свои нормы из норм более широкой культуры, выворачивая их, однако, наизнанку. По стандартам этой субкультуры поведение делинквента правильно именно потому, что оно неправильно по нормам более широкой культуры».[245] По Коэну, делинквентная субкультура, как протестная по отношению к культуре общества, отличается неутилитарным, злостным и негативистским характером. «Здесь явно присутствует элемент злоумышленности, удовольствие от причинения беспокойства другим, восторг от самого факта отвержения различных табу».[246]
   Клауорд и Оулин также исходят из того, что «лица, занимающие различные положения в социальной структуре, не имеют равных шансов на успех».[247] Они различают и описывают три разновидности подростковой субкультуры: преступную, конфликтную и ретретистскую. Для преступной субкультуры характерны интеграция субъектов на различных возрастных уровнях и тесная интеграция представителей общепризнанных и незаконных ценностей, т. е. взаимодействие преступников со средой, включая скупщиков краденного, старьевщиков, юристов и т. п. Конфликтная субкультура – продукт трущоб, мира неудачников. «Молодые люди в подобных зонах подвержены острому чувству разочарования, возникающему в результате того, что доступ к цели успеха блокирован отсутствием каких бы то ни было институционализированных каналов, законных или незаконных».[248] Ретретистская субкультура состоит из тех, кто бежит от общества, но нуждается во взаимосвязях с себе подобными (прежде всего, это субкультура потребителей наркотиков). Ретретистский вариант приспособления возникает, по Мертону, как следствие «двойной неудачи»: длительной неудачи достичь провозглашаемых обществом (культурой) целей с помощью законных средств и невозможности (в силу разных причин – от страха до сильно развитого чувства совести) прибегнуть к незаконным средствам.
   Сторонники теории субкультур уделяют значительное внимание соотношению различных видов девиантного поведения и социального контроля.
   Близки к теории субкультур концепции У. Миллера (1968) и Т. Фердинанда (1980). Сравнительный анализ различных вариантов этой теории предпринят в «Криминологии» Г. И. Шнайдера.[249]
Конфликт культур
   Т. Селлин (1896–1994) обратил внимание на криминологическое значение хорошо известных различий ценностей и норм разных культур. Когда представители одной культуры попадают в среду распространения другой культуры, возникает конфликт культур, нередко разрешающийся путем преступлений. Конфликт норм может возникнуть уже при переселении сельского жителя в город. Намного острее конфликт культур, «когда встречаются Запад и Восток или когда горный житель Корсики оказывается в нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка. Конфликт культур неизбежен, если нормы культуры или субкультуры одной зоны перемещаются в другую или сталкиваются с нормами другой зоны».[250]
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

   См.: Гилинский Я. Девиантология: Социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений». 2-е изд. СПб., 2007; Девиантность и социальный контроль в России (XIX–XX вв.): Тенденции и социологическое осмысление / Ред. Я. Гилинский. СПб., 2000; Hagan J. Introduction to Criminology: Theories, Methods, and Criminal Behavior. Nelson-Hall, 1986. P. 6; Lanier M., Henry S. Essential Criminology. Westview Press, 1998. P. 8, 22; Siegel L. Criminology. 4th ed. West Publishing Co., 1992. P. 8; Walters R. Deviant Knowledge. Criminology, politics and policy. Willan Publishing, 2003.

10

11

12

13

14

   Табиани А. А., Гачечиладзе P. Г. Некоторые вопросы география преступности (по материалам Грузинской ССР). Тбилиси, 1982; Лепс А., Павельсон М., Раска Э., Ыунапуу Э. Социально-территориальные различия и преступность в условиях крупного города (на материалах г. Таллинна). Таллинн, 1981; Ростов К. Т. Преступность в регионах России (социально-криминологический анализ). СПб., 1998; Юзиханова Э. Г. Моделирование криминогенных процессов в субъектах Российской Федерации. Тюмень, 2005.

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

   Антонян Ю. М., Блувштейн Ю. Д. Методы моделирования в изучении преступника и преступного поведения. М., 1974; Вицин С. Е. Моделирование в криминологии. М., 1973; Кудрявцев В. Н. Генезис преступления: опыт криминологического моделирования: Учебное пособие. М., 1998; Ли Д. А. Преступность в России: Системный анализ. М., 1997; Ольков С. Г. Математическое моделирование в юриспруденции, этике и девиантологии. Тюмень, 2006; Юзиханова Э. Г. Моделирование криминогенных процессов в субъектах Российской Федерации. Тюмень, 2005.

47

   Аврутин Ю. Е., Гилинский Я. И. Криминологический анализ преступности в регионе: Методология, методика, техника. Л., 1991; Безруков С. И., Денисенко О. А., Ольков С. Г., Юзиханова Э. Г. Фундаментальное и прикладное криминологическое исследование преступности и управление органами внутренних дел. Тюмень, 2004; Блувштейн Ю. Д. Криминологическая статистика. Минск, 1981; Он же. Методика анализа преступности: Методическое пособие. М., 1986; Он же. Методы сбора информации в социологических исследованиях. М., 1990; Ядов В. А. Социологическое исследование: Методология, программа, методы. Самара, 1995.

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

   Результаты частично опубликованы в: Afanasyev V., Gilinskij Y., Colbert V. Social Changes and Crime in St. Petersburg // Ewald U. (Ed.) Social Transformation and Crime in Metropolises of Former Eastern Bloc Countries. Bonn: Forum Verlag Godesberg, 1997. P. 162–181; Gilinskiy Y. Police and the Community in Russia // Police Practice and Research. An International Journal. Vol. 6. N 4. 2005. P. 331–346; Сравнительное социологическое исследование «Население и милиция в большом городе». СПб., 1999; Сравнительное социологическое исследование «Население и милиция в большом городе» (Отчет-2). СПб., 2000; Сравнительное социологическое исследование «Население и милиция в большом городе» (Отчет-3). СПб., 2001; Сравнительное социологическое исследование «Население и милиция в большом городе» (Отчет 4). СПб., 2002.

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →