Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В албанском есть 27 обозначений разных фасонов усов и 30 – бровей.

Еще   [X]

 0 

Кредит на революцию. План Парвуса (Земан Збинек)

Александр Гельфанд в социалистических кругах был более известен под псевдонимом Парвус. Политический деятель иногда ловко преображался в политического дельца, и масштаб его интересов и влияния поражает воображение. Авторы в своем исследовании, основываясь на множестве документов, газетных и журнальных публикациях, архивных данных и авторитетных свидетельствах очевидцев событий, восстанавливают истинную картину жизни Гельфанда. Признанные исторические исполины оказались колоссами на глиняных ногах, а скрытный Парвус, оставаясь в тени, вершил судьбы империй.

Год издания: 2007

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Кредит на революцию. План Парвуса» также читают:

Предпросмотр книги «Кредит на революцию. План Парвуса»

Кредит на революцию. План Парвуса

   Александр Гельфанд в социалистических кругах был более известен под псевдонимом Парвус. Политический деятель иногда ловко преображался в политического дельца, и масштаб его интересов и влияния поражает воображение. Авторы в своем исследовании, основываясь на множестве документов, газетных и журнальных публикациях, архивных данных и авторитетных свидетельствах очевидцев событий, восстанавливают истинную картину жизни Гельфанда. Признанные исторические исполины оказались колоссами на глиняных ногах, а скрытный Парвус, оставаясь в тени, вершил судьбы империй.


Збинек Земан, Уинфред Шарлау Кредит на революцию. План Парвуса

Введение
Загадочная натура

   Примерно в 13 километрах западнее центра Берлина река Гавел, расширяясь, образует озеро Ванзее; Шваненвердер – меньший из двух островов, расположенных на озере. В XIX веке на острове началось строительство домов для богатых берлинских семей; между двумя мировыми войнами хозяева вилл еще пользовались услугами поваров и дворецких. Несколько больших домов осталось и поныне; их частные пристани опустели. Время от времени тишину безлюдного острова нарушают лодки с туристами, которые осматривают разрушенную виллу, принадлежавшую Иозефу Геббельсу. Но двенадцатью годами раньше того, как виллу на Шваненвердере приобрел гитлеровский министр пропаганды, на ней умер человек, ставший мишенью для злобных нападок нацистов. Это был Александр Израиль Гельфанд, который умер на своей роскошной вилле 12 декабря 1924 года.
   Либеральная газета Berliner Tageblatt назвала Гельфанда «информированным и умным человеком своего класса», который, находясь «на заднем плане, оказывал значительное влияние»[2].
   Консервативная газета Kreuzzeitung видела в Гельфанде человека «бесхарактерного, легкомысленного, политического и делового проходимца». В некрологе в коммунистическом журнале бывший друг Гельфанда обнаружил резкий поворот в жизни покойного. Перед Первой мировой войной Гельфанд был мыслителем, влиятельным социалистом и революционером. А затем он продался; после августа 1914 года стал предателем рабочего класса, германским шовинистом, растленным военным спекулянтом[3].
   Карл Радек, известный советский публицист, в «Правде» назвал Гельфанда «предателем» и в то же время подчеркнул, что он был «одним из передовых революционных писателей в эпоху Второго интернационала»[4].
   После смерти Гельфанда его поразительная индивидуальность и уникальная роль, которую он сыграл в истории России и Германии в первые два десятилетия XX века, стали постепенно забываться. По общему признанию, беспокойные годы Веймарской республики, на смену которой пришли гитлеровская диктатура и следующая мировая война, как и условия, сложившиеся в Советском Союзе между двумя войнами, не способствовали беспристрастному изучению недавнего прошлого. Кроме того, было кое-что в деятельности Гельфанда, что отбивало охоту вспоминать и мешало наводить справки.
   Немецкие социалисты периодически вспоминали о нем как о ведущем теоретике марксизма и блестящем журналисте. Историки, занимавшиеся восточной политикой Германии во время Первой мировой войны, знали, что Гельфанд был связан с имперским правительством и выступал в качестве консультанта министерства иностранных дел Германии. Кроме того, выяснилось, что Гельфанд принимал участие в помощи революционному движению в России и играл определенную роль в истории с проездом Ленина в знаменитом «опломбированном вагоне» через Германию в апреле 1917 года. Однако политики и военные предпочитали хранить молчание об отношениях имперского правительства и революционного движения в России.
   В воспоминаниях Бетман-Гольвега, Гельфериха, Людендорфа и Кюльмана ни разу не упоминается Гельфанд. Своего рода известность он снискал, став одним из основных объектов нацистской пропаганды. Богатый еврей и революционер-марксист, Гельфанд представлял идеальную мишень для людей, подобных Альфреду Розенбергу и Иозефу Геббельсу, которые отнесли его в разряд «ноябрьских преступников» – врагов немецкого народа, разрушивших имперскую Германию и открывших дорогу в Европу большевизму. В Советском Союзе Гельфанд был предан забвению. Сведения о нем появились в первом издании Советской энциклопедии, а из второго издания он уже исчез.
   Изучение архивов министерства иностранных дел Германии после Второй мировой войны дало возможность, по крайней мере, частично расшифровать загадочную жизнь Гельфанда. В архиве имелось большое количество документов, имеющих к нему отношение. Он выступает в них как центральная фигура в тайных отношениях между имперским правительством и русской социал-демократической партией и, в частности, большевистской фракцией Ленина. Утверждение, что имперское правительство Германии было заинтересовано в распространении восстания в России во время войны, теперь получило документальное подтверждение[5].
   Исследование архивов министерства иностранных дел Германии заставило пересмотреть установившиеся представления о Первой мировой войне. Стало очевидно, что выработка политического курса в Берлине во время войны была гораздо более сложным процессом, чем принято считать. В то же время люди, которым приписывали историческую значимость, были низвергнуты с пьедесталов. Это относится к таким «исполинам», как Вильгельм II, Людендорф, Гинденбург. Теперь свои права на историческую известность заявили другие люди, к которым относится и Александр Гельфанд. Однако наши знания о его личности, целях и мотивах весьма отрывочны. Новая информация вызвала новые вопросы и привела к новым спорам. А загадка жизни Гельфанда так и осталась неразгаданной.
   Гельфанд не одобрил бы мистификации, последовавшие после его смерти. В Apologia pro vita sua («Оправдание моей жизни»), выпущенной его издательством в Берлине весной 1918 года, он написал: «Мои работы – это вехи моей жизни; по ним можно проследить, что интересовало меня в то время, что заполняло мою жизнь»[6].
   Трудно представить более вводящую в заблуждение фразу! Работы Гельфанда только поверхность айсберга. Он был одержим стремлением к скрытности и предпочитал, чтобы его имя было окутано легендой. В последние годы жизни он делал все, чтобы достичь своей цели. История с книгой воспоминаний Филиппа Шейдемана Der Zusammenbruch проливает свет на то, каким образом действовал Гельфанд после войны. Шейдеман, лидер германских социал-демократов, написал книгу под руководством Гельфанда во время пребывания в его доме на Ванзее. Книга была напечатана с выходными данными издательства Гельфанда. И хотя Шейдеман был тесно связан с Гельфандом во время войны, в своих воспоминаниях он ни разу не упоминает о хозяине дома, в котором была написана эта книга.
   Вскоре после смерти Гельфанда его сын вместе с друзьями отца обыскал виллу на Шваненвердере, но не нашел ни одного документа. По всей видимости, Гельфанд уничтожил документы перед своей смертью. Только после Второй мировой войны часть его деловых документов была обнаружена в Берлине. Значительная часть бумаг Гельфанда должна была находиться в Копенгагене. У молодого английского ученого, который не так давно работал в архиве в Копенгагене, создалось впечатление, что здесь тоже была проведена операция по уничтожению документов. Все это похоже на правду; скрытность была отличительным признаком деятельности Гельфанда.
   Прошло более трех десятилетий после смерти Гельфанда, и, как выяснилось, его усилия помешать раскрытию тайных операций были не напрасны. Авторы этой книги часто убеждались, что пошли по ложному пути; герой, с присущей ему неуловимостью, испытывал их терпение. Однако авторы считают, что им удалось отчасти раскрыть тайну, которой так старался окутать себя Гельфанд.

Глава 1
Отъезд из России

   В 1867 году – в год рождения Гельфанда – Европа оставалась влиятельным центром цивилизованного мира. Уже ходили поезда, но еще не было автомобилей. В столицах для освещения улиц использовался газ; на коротких расстояниях основным транспортным средством были лошади. Уже был известен телеграф, но еще не имелось телефона. В тот самый год появилась пишущая машинка, и Альфред Нобиль получил патент на изобретение динамита – нового взрывчатого вещества. В Вене Штраус услаждал своих преданных поклонников новым сочинением, вальсом «Дунайские волны», а в Лондоне Карл Маркс закончил первый том своего выдающегося произведения «Капитал».
   Дальнейший курс развития основных политических событий в Европе был вполне предсказуем. Вскоре при Бисмарке закончилось объединение Германии, и новое государство было готово помериться силой с Францией. Австрия была вынуждена отойти от дел Италии и Германии, но вскоре нашла свой новый интерес на Балканах. Здесь быстро падало влияние Блистательной Порты (султанской Турции), и вставал вопрос, кто из двоих – Австрия или Россия – займет освободившееся место. Здесь, рано или поздно, должны были прийти в столкновение интересы двух этих держав.
   В стране, где родился Гельфанд, Александр II, пришедший к власти после Крымской войны, продолжал заниматься внутренними делами государства. В России предпринятые им преобразования – отмена крепостного права в 1861 году и последовавшие за ней реформы местного самоуправления, то есть земская и городская, реформы судебная, военная, народного просвещения, цензуры и другие, сопровождались определенными трудностями. Как выяснилось, для проведения этих грандиозных реформ (так называемых Великих реформ Александра II) не было соответствующих средств и аппарата и, кроме того, имелось большое количество их противников и недоброжелателей. Реформаторское рвение царя не поколебало твердыню самодержавия. В эпоху, когда аполитичные массы были вынуждены вмешиваться в политические дела других европейских государств, когда западные соседи России, Германия и Австро-Венгрия, экспериментировали с конституциями, в России царило самодержавие и, естественно, не было и речи о конституции и парламенте. Страной управляли неэффективная бюрократия и коррумпированная полиция. В России безраздельно властвовало взяточничество. Вероятно, царь ожидал благодарности от подданных за изданные указы; в таком случае ему пришлось горько разочароваться. Покушение Каракозова на жизнь Александра II в апреле 1866 года положило конец эпохе реформирования.
   «Революция сверху», как часто называют эпоху Великих реформ, привела к изменению радикализма. Александр Герцен и его поколение жили в многообещающей атмосфере пятидесятых – начала шестидесятых годов XIX века; они не видели смысла в насилии и революции. Теперь все изменилось. Хотя для молодых радикалов революция оставалась далекой, смутной целью (только Бакунин, находясь в изгнании, мечтал о ней и время от времени называл точную дату ее начала), терроризм стал признанным революционным методом. Последствия террористической деятельности были намного грандиознее реального количества террористов; первые жертвы привели к появлению первых мучеников революции. В 1881 году террористы убили царя. Его преемник, Александр III, не нашел ничего лучше, как отказаться продолжать политику предшествующего царствования. Под влиянием Победоносцева, главного советника царя, были похоронены планы на конституционное реформирование, ужесточилась цензура, усилилась полиция, был отменен либеральный университетский устав 1863 года. В этой обстановке радикальные революционные теории вызывали особый интерес образованной молодежи России.
   Вскоре еще одна группа, подобно молодым радикалам, должна была пройти по пути конфронтации с установившимся социальным порядком; этой группой были русские евреи. До убийства Александра II евреи относительно спокойно жили на западе и юго-западе России в черте оседлости. Время испытаний началось для них в 1881 году. Евреи страдали от дискриминационного законодательства сверху и от преследований снизу. Преследования допускались и даже поощрялись властями, поскольку отвлекали народ от истинных причин народных страданий. Слово «погром» пришло в английский язык в самом начале XX века; в России это слово наводило ужас примерно двадцатью годами ранее.
   Сильные вспышки антисемитских настроений отмечались в России дважды: с 1881 по 1889 и с 1903 по 1906 год. Погромы развивались по одной схеме. Начавшись в одном месте, беспорядки распространялись подобно лавине; толпа методично прочесывала одну за другой еврейские улицы, не пропуская ни одного магазина, ни одной лавки. То, что нельзя было украсть, уничтожалось на месте. Погромы заставили множество евреев покинуть Восточную Европу. Массовое бегство на Запад, в лондонский Ист-Энд, в нью-йоркский Бронкс, в Палестину, начавшееся после первых погромов, вскоре сошло на нет. Поэтому неудивительно, что многие молодые евреи, оставшиеся в России, в конечном итоге присоединились к той или иной революционной группе.
   Остальную часть населения составляли русские, литовцы, украинцы и поляки. Евреи жили обособленно; они не могли не только занимать политические посты, но для них были запрещены многие сферы деятельности. Традиционно евреи были торговцами или ремесленниками; они редко нанимали на службу неевреев и никогда не служили у людей других национальностей. Как правило, евреи были грамотными, но могли читать и писать только на иврите; они говорили на идише и плохо или совсем не знали русского языка. Торговля и браки с неевреями было единственным, что связывало их с внешним миром. Они жили исключительно прошлым, горячо обсуждая массовое бегство евреев из Египта, жертву Авраама, захват Ханаана. Им было намного приятнее вспоминать прошлое, чем думать и говорить о сером, унылом, зачастую опасном настоящем[8].
   Гельфанд родился 27 августа 1867 года в семье еврейского ремесленника. Нам мало известно о его происхождении, детстве и юности; сомнение вызывает даже точная дата рождения. Уехав из России, Гельфанд, заполняя анкеты в Швейцарии и Германии, в графе дата рождения писал 27 августа 1867 года. В тех же анкетах он записался как Гельфанд Александр (Израиль) и под этим именем фигурировал в полицейских досье ряда европейских стран.
   Его отец был ремесленником, по всей видимости, слесарем или кузнецом. У нас есть единственное документальное воспоминание Гельфанда о детстве, связанное с пожаром в его родном городе:
   «Часть города, в котором мы жили – а это был русский провинциальный город, – как-то вечером сгорела дотла. Поначалу я, маленький мальчик, ничего не знал о пожаре и продолжал играть в углу комнаты. Потом я заметил, что оконные стекла стали красивого красного цвета, и мне это очень понравилось. Внезапно распахнулась дверь, в комнату с испуганным лицом вбежала мама и, молча схватив меня за руку, выбежала из дома. Мама бежала по улице и тащила меня за собой, а я ковылял за ней, чуть не падая, растерянный, ничего не понимающий, но не испытывавший страха, и удивленно смотрел на бегущих по улице людей. Они тащили матрацы, сундуки, какие-то предметы мебели. В вечерних сумерках стоял глухой гул. Мне хотелось оглянуться, но мама слишком быстро тащила меня вперед. Наконец мы выбежали на площадь, забитую вещами, мебелью. Там уже были некоторые наши вещи. Мама посадила меня на сваленные в кучу подушки и одеяла, строго приказав никуда не уходить. Но я и не собирался уходить; все произошло так внезапно, было столь необычно. Только что я играл в комнате и вот уже уютно устроился среди мягких подушек прямо на площади. Постепенно стемнело. Темноту разрезали колеблющиеся лучи ручных фонариков, словно блуждающие огоньки, то приближавшиеся, то исчезавшие во тьме. Сначала появлялось красное пятно, которое постепенно увеличивалось в размерах, становилось все ярче, выхватывая из темноты фигуры людей, вещи, мебель. Беззвездное, черное небо, воют собаки. Но я чувствую себя в безопасности среди больших белых подушек и скоро засыпаю, не имея никакого понятия о несчастье, свалившемся на город»[9].
   Дом сгорел, и Гельфанды отправились в Одессу. Впереди был долгий путь; им пришлось пересечь всю Украину, прежде чем они добрались до портового города на Черном море. Семья отправилась в Одессу, скорей всего, потому, что в этом городе родился отец Гельфанда. Впоследствии в кругу друзей молодой Гельфанд с удовольствием вспоминал Одессу и своих предков, портовых грузчиков, славившихся своей физической силой и выносливостью.
   В то время Одесса была одним из самых больших торговых центров Российской империи. Это был город порто-франко, вольная гавань. Русские, армяне, греки, евреи, турки, татары, персы яркой толпой текли по городским улицам вдоль торговых рядов, мастерских ремесленников, роскошных особняков богатых торговцев. Солнце, море, улыбающиеся одесситы – все это создавало праздничную атмосферу средиземноморского города. В этом городе было невозможно предаваться грусти и находиться в изоляции. Жизнь одесских евреев отличалась от жизни евреев в черте оседлости. Большинство из них говорили на русском и украинском языках. В этом черноморском городе многие евреи не считали нужным строго придерживаться своей веры. Среди них были богатые купцы, энергичные, полные жизни личности, ставшие героями коротких рассказов Исаака Бабеля[10].
   Их главным достоинством была невероятная тяга к жизни; они понимали, что богатство приходит и уходит, а жизнь одна. Они испытывали одинаковое удовольствие и от риска, с каким вели дела, и от прибыли, получаемой в результате этих дел.
   Хотя одесские евреи не испытали на себе весь ужас, который несла обезумевшая толпа, и погромы, начавшиеся после убийства Александра II, годы, проведенные молодым Гельфандом в портовом городе на Черном море, не прошли для него даром. Гельфанд ходил в местную гимназию и, кроме того, брал частные уроки по гуманитарным наукам перед поступлением в университет. Однако на его интеллектуальное развитие решающее влияние оказала не гимназия, а внешняя среда. Спустя много лет он вспоминал:
   «Я мечтал под звездным небом Украины, слушал прибой на берегу Черного моря. В моей памяти переплелись украинские песни, сказки, истории ремесленников, каждое лето приезжавших к отцу из провинциальных городов Центральной России. Шевченко первым познакомил меня с идеей классовой борьбы. Я восхищался гайдамаками. Михайловский, Щедрин и Успенский сыграли важную роль в моем интеллектуальном развитии. Книга Джона Стюарта Милля с примечаниями Чернышевского была первой прочитанной мной книгой по экономике»[11].
   Это не преподавалось в русских школах; подобно многим молодым людям своего поколения Гельфанд сам овладевал необходимыми знаниями. Довольно удивительно, что о классовой борьбе он узнал из творчества украинского поэта Шевченко; гайдамаки, крестьяне и казаки, неоднократно восстававшие в XVIII веке против польского владычества, захватили его воображение. Его духовными наставниками, не считая Шевченко, были представители русской интеллигенции. Михайловский – русский философ и социолог, литературный критик, теоретик народничества, основатель субъективной социологии; Салтыков-Щедрин – писатель-сатирик, публицист, критик, высмеивавший бюрократию; Успенский – один из основателей террористической организации «Народная воля» в 1879 году[12]. Именно благодаря им Гельфанд стал испытывать вполне обоснованное презрение к царизму. Кроме того, можно предположить, что на формирование его политической позиции немалое влияние оказало и то, что он был евреем.
   Одновременно он столкнулся с первыми проблемами. Стоит ли заняться террористической деятельностью по примеру «Народной воли»? Организация быстро теряла авторитет; в ее ряды проникли агенты полиции. Некоторые радикалы уже стали сомневаться в политической эффективности террора. «Идите в народ», чтобы установить контакт между интеллигенцией и погрязшими в нищете народными массами, сделайте так, чтобы народ проникся революционными идеями. Гельфанда больше привлекал такой способ содействия революции.
   В 1885 году он вместе со своим другом Шаргородским овладевал ремеслом и ближе знакомился с рабочими. Друзья прошли обучение у слесаря, а затем переходили из одной мастерской в другую. Народом, в который «пошли» Гельфанд с другом, были рабочие, а не крестьяне. Опыт, полученный за год, доказал Гельфанду ошибочность его романтического революционного энтузиазма; маловероятно, что Шаргородский, простой, невежественный молодой человек, прирожденный мятежник, мог оказать влияние на Гельфанда. Они были совершенно разными людьми, и вскоре их пути разошлись. Впоследствии Шаргородский стал социалистом-революционером. Современники считали его ничтожным журналистом. У него была большая семья; жили они в бедности, Шаргородский глушил себя алкоголем[13].
   В 1886 году в девятнадцатилетнем возрасте Гельфанд впервые уехал за границу, надеясь, как он писал, что «путешествие развеет мои политические сомнения»[14].
   Можно понять надежды молодого путешественника: в Россию не поступала большая часть революционной литературы, и многие известные революционеры жили за границей. Гельфанд поехал в Швейцарию; ее города, жившие размеренной, безмятежной жизнью, привлекали недовольных русских. Он с энтузиазмом приступил к чтению обнаруженных в Цюрихе революционных трудов, начав с первых книг Александра Герцена. Гельфанд, безусловно, увлекся чтением, но не чувствовал удовлетворения. Перед приездом в Швейцарию он провел год среди рабочих на юге России и теперь понял, что очень немногое из того, что он прочел, подходит для просвещения русских рабочих. Он просмотрел всю революционную литературу, которую смог найти в Цюрихе, и понял, что «рабочим подойдет только «Хитрая механика» и брошюра Дикштейна»[15].
   «Хитрая механика» – поверхностная пропагандистская брошюра; использовалась в основном народниками. Название брошюры Дикштейна – «Кто чем живет» – говорило само за себя. В первый приезд в Швейцарию Гельфанд жадно поглощал революционную литературу, однако чтение не смогло полностью развеять его сомнения. В действительности он еще больше запутался. Он проштудировал огромное количество литературы, отражавшей деятельность русской интеллигенции за прошедшие десятилетия. В литературе поднималось большое количество вопросов, на которые давалось множество сбивавших с толку ответов. В ней исследовались проблемы внутреннего развития России, ее будущего, места в мире; в качестве примера рассматривались многие сферы интеллектуальной деятельности.
   В начале восьмидесятых годов XIX века марксизм вступил в соревнование за благосклонность русской интеллигенции. Хотя перевод первого тома «Капитала», сделанный Николаем Даниэльсоном, экономистом и одним из русских корреспондентов Маркса, появился в 1872 году, русский марксизм как движение возник лишь десятью годами позже. В 1882 году, за год до смерти, Маркс написал предисловие к русскому переводу «Коммунистического манифеста» 1848 года, в котором сделал попытку дать ответ на вопрос о будущем развитии России. Он понимал, что крестьянская коммуна, форма примитивной коллективной собственности, – институт, на который многие русские писатели, включая Александра Герцена, возлагали большие надежды, – разрушается, но считал, что «если русская революция послужит сигналом для рабочего движения на Западе, так что оба движения объединятся, то крестьянско-земельная община может послужить исходной точкой для коммунистического развития России»[16].
   Однако для Маркса Россия была не отмеченной на карте территорией; его теории были применимы к высоко развитым в промышленном отношении государствам Западной Европы. Россия же вступала лишь в начальную стадию индустриального развития. Почему же марксистская теория оказалась столь привлекательной для значительного числа русских интеллигентов? Почему они осложняли свою и без того трудную жизнь теорией, не удовлетворяющей условиям, в которых находилась Россия? Прежде всего, марксизм был революционным учением. Хотя действенность революции как средства политического и социального развития вскоре была подвергнута сомнению даже социалистами на Западе, для русских радикалов революция оставалась единственной радужной перспективой. Кроме того, марксизм дал им «научное», исчерпывающее объяснение общественного строя. Это было авторитетное, даже пророческое учение; оно претендовало не только на беспристрастную оценку прошлого, но и делало заявку на будущее. Радикальная литература более раннего периода подготовила русскую интеллигенцию к восприятию марксистской теории. Кроме того, Маркс рассматривал тот тип общества, которое русские мечтали построить: «западники» предыдущего поколения, утверждавшие, что Россия должна следовать по пути развития западноевропейских государств, были интеллектуальными предшественниками русских марксистов. Используя учение Маркса, русские предвидели развитие страны, надеясь, что этот процесс создаст классические марксистские революционные условия.
   В 1883 году Плеханов, уже три года находившийся в изгнании, приступил в своих работах к разъяснению марксистской доктрины. В том же году вместе с Верой Засулич, Павлом Аксельродом и Львом Дейчем он создал группу «Освобождение труда», первую марксистскую организацию. Когда примерно через три года после создания этой организации Гельфанд приехал в Цюрих, эта группа изгнанников привлекла его особое внимание. Позже он писал, что «программа, которая выдвигает классовую борьбу на передний план, заинтересовала меня»[17].
   В то же время он отметил, что «поскольку дело касалось России, то меня встревожил тот факт, что в программе Плеханова не было отведено места крестьянству; Россия, как бы то ни было, крестьянская страна». Гельфанд стал революционером-марксистом, однако его замечание относительно программы Плеханова свидетельствует о том, что в глубине души он испытывал определенное сомнение. Он должен был решить для себя вопрос: можно ли быть русским марксистом? Нет ли противоречия в подобном определении?
   Из Швейцарии Гельфанд вернулся в Одессу, но пробыл там недолго. В 1887 году он опять покинул родину, но уже на более длительный срок. Спустя двенадцать лет он с коротким визитом побывал на родине; свою новую жизнь он строил за границей.
   Вероятно, во время пребывания Гельфанда на родине между двумя поездками за границу в период с 1886 по 1887 год им заинтересовалась полиция, и поэтому ему пришлось покинуть Россию из соображений безопасности. Возвращаясь из первой поездки в Швейцарию, на границе Гельфанд подвергся досмотру, а его багаж перерыли на предмет провоза нелегальной литературы. Человек в штатском составил ему компанию до Одессы[18].
   В этот период он наверняка переживал духовный и личный кризис. Гораздо важнее проблем, связанных с революционными воззрениями, Гельфанда беспокоил вопрос его еврейского происхождения. В письмах более позднего периода он старался по мере возможности скрыть свое еврейство, никогда не упоминая, что значило быть евреем в России XIX века. Он наверняка был свидетелем погромов в Киеве и Одессе, самый пик которых пришелся на восьмидесятые годы, и это заставило его заняться поиском решения личных проблем. В России, как еврей, он всегда бы оставался человеком второго сорта.
   Но город, в котором Гельфанд провел лучшие годы юности, оставил у него неизгладимые воспоминания. Благодаря космополитической атмосфере Одессы он получил некоторое представление о бесконечном разнообразии жизни; широкие горизонты означали больше, чем просто отсутствие физических барьеров. Одесса была восточным городом, в котором процветала торговля. Позже во время поездок Гельфанд редко пересекал Рейн; он вел бродячую жизнь, но в строго ограниченных пределах. Франция, Англия, Америка, жизнь и стремления народов этих стран оставались для него книгой за семью печатями. Гельфанд чувствовал себя как дома в Центральной Европе, на территории, ограниченной Санкт-Петербургом, Константинополем, Копенгагеном и Цюрихом. Когда он встал на путь, ведущий к богатству, то вел себя как обычный одесский купец; основой его финансового успеха стала торговля зерном на черноморском побережье.
   Вернувшись в 1887 году в Швейцарию, Гельфанд, отбросив в сторону революционные интересы, занялся изучением политического и экономического развития западных стран. Он пишет о характерном случае, который произошел с ним вскоре по приезде в Швейцарию. Плеханов попросил Гельфанда написать статью о Белинском, литературном критике первой половины XIX века. Гельфанд отказался, поскольку, по его словам, был в то время «занят проблемами трудового законодательства и государственной монополии». Плеханов счел необходимым напомнить молодому человеку, что прежде всего он должен выполнить долг перед отечественной литературой. «Знаете что?
   Вы должны чтить свою литературу», – возмущенно заявил Плеханов Гельфанду[19].
   Призыв к патриотическим чувствам не заставил дрогнуть сердце Гельфанда, он считал, что у него есть более важные дела, чем написание статей о русских литературных критиках. Гельфанд почувствовал желание отойти от жизни русских эмигрантов, которые вряд ли могли согласиться с его тогдашними настроениями. Он не стал обосновываться в одном из основных центров русской эмиграции, а постарался уехать подальше и осенью 1888 года поступил в Базельский университет. Атмосфера спокойного буржуазного города на Рейне способствовала его намерению заняться науками, и, за исключением летних каникул 1889 года, проведенных в Берне, Гельфанд за время учебы в университете не уезжал из Базеля.
   Базельский университет не случайно привлек молодого Гельфанда. В нем преподавали Якоб Буркхардт, историк Ренессанса, Фридрих Ницше, профессор классической филологии, известный своей теорией о сверхчеловеке, Альфонс Тун, автор одной из первых работ о русском революционном движении. Но когда Гельфанд поступил в Базельский университет, профессор Бюхер в своих лекциях делал особый акцент на современность. До приезда в Базель он преподавал в Дерптском (Тартусском) университете. В Базельском университете он читал лекции по политэкономии. Он считал нужным связывать свой академический предмет с современными экономическими и политическими вопросами. Профессор делился с учениками своим журналистским опытом (Бюхер писал для Frankfurter Zeitung) и пытался привить им уважение к голым фактам и отвращение к пустому теоретизированию.
   Бюхер оказал серьезное влияние на Гельфанда. Политическая экономия – главный предмет Гельфанда в Базельском университете – была необязательной академической дисциплиной. Консервативно настроенная часть университетских преподавателей не одобряла этот предмет, поскольку он «неблагоприятно воздействовал на тех, кто ни на йоту не отступает от буквы закона»[20].
   Мнение консерваторов, возможно, повлияло на швейцарских студентов, но не возымело никакого действия на русских. На лекциях Бюхера шел разговор о вещах, глубоко затрагивающих русских студентов: фундаментальные принципы политической экономии, вопросы современного экономического развития, проблемы капитализма и социализма. Такая программа лекций целиком устраивала Гельфанда. Бюхер показал ему значимость точного статистического анализа; впоследствии марксизм Гельфанда всегда содержал некий эмпирический элемент. Маркс был для него скорее учителем, чем источником предвзятых мнений.
   Годы учебы в Базельском университете не были для Гельфанда беззаботными. Знакомство с полицией и цензурой, погромами и террористическими организациями делало русских студентов невосприимчивыми к беспечности и наивности их более удачливых швейцарских сокурсников. Русские были наивными, но совсем в другом смысле. Они рассматривали учебу в качестве подготовительных курсов к революции; их не интересовала профессиональная подготовка, они не собирались становиться богатыми людьми. Один из современников Гельфанда заметил, что у швейцарских студентов все проблемы связаны с деньгами или сексом, с «бухгалтерией и браком»[21].
   У русских студентов не существовало подобных проблем. Большинство из них жили в крайней нищете; их не интересовала проблема буржуазного брака. У них не было надежды на упорядоченную жизнь, а если бы и была, то они сочли бы ее пресной и нудной по сравнению с главным делом… Русские студенты были заняты, по их мнению, более важными проблемами. Они вели нескончаемые, бессвязные беседы о будущем мира, месте России в этом мире, ее развитии. Мансарды домов в швейцарских университетских городах превратились в инкубаторы будущих революционных лидеров, которые стали нарушать покой буржуазного общества.
   Гельфанд ничего не почерпнул у швейцарцев; ему подходил русский образ жизни, и до конца дней он сохранил стойкую неприязнь к буржуазным ценностям.
   Он устранил все сомнения и получил ответы на все вопросы, мучившие его во время первой поездки в Швейцарию. Юный, романтичный любитель гайдамаков стал превращаться, под влиянием Карла Маркса, в рационалистичного и «ученого» социалиста. Благодаря Марксу Гельфанд получил четкое представление о мире политики; колеблющегося сторонника «Народной воли» сменил уверенный в себе марксист.
   Недавно приобретенная им уверенность отразилась и в его теоретической работе. В осеннем триместре 1890 года он начал, по совету Бюхера, писать диссертацию по проблеме разделения труда[22].
   Таким образом, он получил возможность применить марксистскую методику в реальной части исследования. В течение шести месяцев он переносил свои размышления на бумагу. Историческая часть исследования была посвящена рассмотрению мнений известных экономистов по вопросу разделения труда. Гельфанд детально представил теории Адама Смита, Эдуарда Уэйкфилда, Джона Милля, но большую часть главы отвел рассмотрению мнения Маркса по интересующей проблеме. Концептуальная структура работы Гельфанда указывала на экономиста, который оказал на него огромное влияние: «подавление, или, пользуясь современным языком, эксплуатация масс рабов – есть основа разделения труда»[23].
   Кроме того, идеи Маркса вдохновили студента, написавшего фразу, по его мнению, предлагавшую способ ликвидировать ущерб от приближающегося разделения труда: «Имеются определенные факторы, которые противостоят этому пагубному явлению – главным образом, объединение рабочего класса и пробуждение классового сознания»[24].
   Летом 1891 года, когда Гельфанд закончил работу над диссертацией, на его факультете произошло важное событие. Бюхер уехал в Карлсруэ, и его место занял профессор Козак из Цюрихского политехнического университета. Козаку не понравилось, что диссертация выдержана в строго марксистском духе, и он одобрил работу только после внесения ряда поправок. После этого Гельфанд с трудом сдал устный экзамен и 8 июля 1891 года получил степень доктора философии, сделав вывод, что Базельский университет является «научным», но не «социалистическим» институтом, а профессура если и обладает классовым сознанием, то никак не пролетарским.
   В дальнейшем Александр Израиль Гельфанд, доктор философии, никогда не выносил свои марксистские работы на суд маститых академиков. С этого момента он писал только в расчете на европейский пролетариат, находя у него большее понимание, чем у буржуазных профессоров Базельского университета.
   Теперь, окончив университет, Гельфанд, которому к тому времени исполнилось двадцать три года, должен был решить самый важный вопрос: должен ли он вернуться в Россию и оказать помощь в объединении рабочего класса, или следует остаться в Швейцарии с русскими эмигрантами? А может, он должен скрыть свое происхождение и присоединиться к одной из западноевропейских рабочих партий?
   У него не было никакого желания возвращаться в Россию. Его раздражала отсталость и, по всей видимости, грубость русского народа. Гельфанд познакомился с Западной Европой и был потрясен материальными и интеллектуальными достижениями европейцев. Свою первую работу он написал на немецком языке; Германия была для него, как и для многих евреев с Востока, входными воротами в Западную Европу. Свое негативное отношение к России Гельфанд перенес на русских эмигрантов. Таким образом, вопрос о присоединении к одной из эмигрантских групп отпал сам собой. Гельфанд считал эмигрантов отмершим органом, оторванным от живого организма – народа. Эмигранты жили в призрачном мире, в котором теория заменяла действительность, а разговоры активную деятельность. По приезде в Швейцарию Гельфанд не случайно избегает традиционных центров расселения русской эмиграции (Женева, Цюрих и др.) и оседает в Базеле; с самого начала он чувствует настоятельную потребность жить в отрыве от русских эмигрантов. До конца жизни Гельфанд с недоверием относился к русской интеллигенции, оторванной от народных масс.
   Само собой получилось, что у него не было иного выбора, как присоединиться к западноевропейскому рабочему классу. Он со всей серьезностью рассмотрел эту возможность, поняв, что может одновременно служить социализму и зарабатывать на жизнь. Как марксист, он понимал, что существует огромная разница между революционной борьбой в Западной Европе и в России; основной целью революции в России были конституционные и гражданские свободы, в то время как Западная Европа прошла эту стадию развития еще в 1848 году или, самое позднее, в 1871 году. Перед западными рабочими стояла задача уничтожения капитализма и установления социалистического общественного строя. По мнению Гельфанда, из всех западных стран Германия была ближе всех к социализму; самым организованным в Европе было немецкое рабочее движение. Гельфанд был убежден, что с Германии начнется мировая революция, которая освободит пролетариат во всем мире. Классовая борьба в Германии представлялась ему более важной, чем борьба с царизмом в России.
   Александр Гельфанд был первым из эмигрантов, решившим продемонстрировать преданность и оказать полную поддержку социалистическому движению Западной Европы. Таким образом, он стал предшественником таких известных социалистов, как Роза Люксембург, Юлиан Мархлевский и Карл Радек в Германии, Шарль Рапапорт во Франции и Анжелика Балабанова в Италии, получившие известность перед началом Первой мировой войны. Ни один из его преемников не солидаризировался со своей партией в такой степени, как это делал Гельфанд.
   Сразу надо сказать, что его разрыв с русским революционным движением был не столь резким, как Гельфанд старался представить это позднее. Хотя до начала ХХ века он не принимал непосредственного участия в движении, но поддерживал связи с русскими эмигрантами в Швейцарии, находясь в курсе происходящего в России. Возможно, он свысока смотрел на эмиграцию, добивавшуюся политических успехов, но всегда дорожил отношениями с русскими и польскими друзьями.
   Плеханова он считал теоретиком, излишне академичным и тщеславным. Гораздо большее впечатление на Гельфанда производил Павел Борисович Аксельрод, самоотверженный, застенчивый человек. Гельфанд восхищался Верой Засулич, романтичной героиней «Народной воли», нежно называвшей молодого Гельфанда «тюленем». Лев Дейч привлекал безрассудством и склонностью к авантюризму. Дейч придумал отличный способ побега из царских тюрем. Он был своего рода революционным Одиссеем, его изобретательность была сравнима только с его же жаждой деятельности.
   В Швейцарии Гельфанд познакомился с группой польских студентов, которым предстояло сыграть важную роль в истории европейского социализма. Юлиан Мархлевский, Роза Люксембург и Адольф Варшавский-Варский изучали в Цюрихе политическую экономию. Мархлевскому, позже взявшему псевдоним Карский, и Розе Люксембург было суждено сыграть заметную роль в жизни Гельфанда.
   В конце лета 1891 года Гельфанд уехал из Базеля в Германию. Он принял решение поселиться в этой процветающей, многообещающей стране. Хотя, по его мнению, это решение было продиктовано единственной целью – примкнуть к немецкой социал-демократии. Гельфанд не испытывал никакой симпатии к консервативной, аристократической, абсолютистской части населения выбранной им страны, но, не задумываясь, собирался стать немецким социал-демократом. Являясь марксистом, он, вероятно, несколько преуменьшал национальный фактор, повлиявший на его решение. Позже он писал, что в борьбе пролетариата не имеет значения, русский ты или немец, борьба не признает «национальных и религиозных отличий», и добавлял, что «когда я изменил родине, то изменил и классу, к которому принадлежал буржуазии. С того момента я порвал с русской интеллигенцией»[25].
   Партия, в ряды которой вступил Гельфанд, существовала уже шестнадцать лет. Политика репрессий в отношении социалистического движения, проводимая Бисмарком в начале семидесятых годов XIX века, способствовала слиянию двух основных направлений немецкого социалистического движения. На Готском объединительном съезде в 1875 году так называемые лассальянцы (партия Лассаля, немарксистское движение) объединились с социал-демократами Либкнехта. В 1890 году антисоциалистические законы Бисмарка утратили силу; партии удалось удержаться на плаву. К тому моменту немецкий социализм приобрел характерные черты. Принадлежность к партии означала не просто соблюдение определенных правил и наличие политических убеждений – это был образ жизни. Социал-демократическая партия утверждала, что заботится о своих членах с рождения до смерти, а в ответ требовала безраздельной преданности. Подобное требование исходило от Прусского государства и католической церкви: трехсторонняя борьба была изматывающей, и напряженность не могла не отразиться на отношениях внутри партии. На партийном съезде Фольмара[26], лидера баварских социалистов, обвинили в непонимании значения борьбы рабочего класса, поскольку он был состоятельным человеком.
   Обвинение в том, что член партии находится «на жалованье у государства», было серьезным и часто использовалось. Руководство социал-демократической партии в значительной степени состояло из представителей мелкой буржуазии, поэтому и в партии превалировали настроения и мораль этого класса. Все делалось только ради немецких рабочих; на словах партия лицемерно уверяла «международный братский пролетариат» в любви и уважении. На самом деле социал-демократы не испытывали особого интереса к внешней политике и событиям, происходящим за пределами Германии. Они были убежденными, весьма самоуверенными социалистами, но с ограниченным кругозором.
   Первую остановку Гельфанд сделал в Штутгарте. В то время местная партийная организация занимала особое положение в социалистическом движении; она была отличной стартовой площадкой для продвижения по карьерной лестнице в имперской Германии. К молодому русскому отнеслись с большой симпатией. Господствующее положение в партийной организации Штутгарта занимали два видных социалиста: Карл Каутский и Клара Цеткин.
   В наше время о Каутском не написано ни одного доброго слова. Его считают популяризатором идей, редко излагавшим собственные мысли. Он писал слишком много, слишком сухо и дидактически; Каутский, политик и писатель, отражал Каутского, мелкого буржуа, унылого патриарха, который, казалось, родился уже стариком. Но когда Гельфанд впервые встретился с ним, Каутский, как и Фридрих Энгельс, был ведущим идеологом европейского социализма. После смерти Энгельса Каутский, как его друг и наследник, достиг такого положения, которого потом смогли добиться лишь немногие социалисты. Он был непререкаемым авторитетом, своего рода оракулом приближающейся революции. У него были преданные поклонники в рабочей среде, и он оказывал серьезное влияние на молодых социалистов из интеллигенции. Каутский был редактором теоретического журнала германской социал-демократии Neue Zeit и большое внимание уделял талантливым журналистам. Он был приемным отцом и наставником целого поколения молодых европейских авторов и теоретиков социализма. Его дом был редакцией, университетом, школой журналистики, местом встречи для социалистов.
   Каутский открыл Гельфанду путь в немецкую партию и журналистику. В конце 1891 года Neue Zeit опубликовал первые статьи Гельфанда, подписанные «Игнатьев» или «И.Г.»: обзор, очерк, посвященный теории капитала, прибыли и проценту Бем-Баверка[27], и статью о положении еврейских рабочих в России.
   Клара Цеткин – еще один выдающийся член партийной организации Штутгарта – также оказала поддержку молодому Гельфанду. Эта язвительная, озлобленная суфражистка пыталась превзойти Каутского в проявлении сердечности. Цеткин возглавляла международное социалистическое женское движение и была редактором женского журнала немецкой социал-демократии Die Gleichheit. Гельфанд писал и для этого журнала.
   Гонораров от статей едва хватало, чтобы покрыть ежедневные потребности. Вид у него, прямо скажем, был жалкий: брюки с обтрепанными обшлагами, стоптанные каблуки, засаленная кепка. Он выглядел как человек, живущий в крайней нищете. Тем не менее он произвел неизгладимое впечатление на немецких товарищей; для них он был экзотическим существом. Скрытое под жалкими тряпками массивное туловище держалось на коротких ногах; широкое лицо с высоким лбом казалось еще больше из-за залысин. Дети Карла Каутского называли русского друга отца «доктор слон»; своей массивной, несколько оплывшей фигурой он действительно напоминал слона. Он был человеком кипучей энергии и, когда говорил, постоянно размахивал руками, словно стараясь удержать равновесие.
   К концу 1891 года Штутгарт стал слишком тесен для Гельфанда. Он решил уехать в Берлин, и Каутский дал ему необходимые рекомендации. Приезд в руководящий политический и торговый центр не улучшил его материального положения. Гельфанд снял дешевую комнату в рабочем районе в северной части Берлина. Он писал для ежедневной газеты Vorwarts, главного партийного органа социал-демократов, и пешком проходил несколько километров от дома до редакции газеты, чтобы отнести написанные статьи. Он не мог позволить себе ни доехать до редакции на трамвае, ни послать статьи по почте.
   Но начало успешной журналистской карьеры было положено: все основные партийные газеты печатали его статьи. В 1892 году он получил заказ от Vorwarts на серию статей о голоде в России, которые принесли ему первый серьезный успех на ниве журналистики[28].
   Немецкие товарищи были плохо осведомлены о том, что творится на международной арене. Суждения Гельфанда звучали убедительно, и немецкие социал-демократы безоговорочно соглашались с ними.
   По мнению Гельфанда, голод в России был скорее не экстраординарным событием, а «застарелой хронической болезнью». Отмена крепостного рабства превратила Россию в производителя товаров, и теперь она переживала нелегкий переходный период от простых форм производства к сложным Крестьянство являлось поставщиком рабочей силы для быстро развивающегося производства; место обедневшего крестьянства, все еще являвшегося поддержкой царского режима, постепенно занимала нарождавшаяся буржуазия. Нечего было надеяться, писал Гельфанд, что русская буржуазия встанет на путь политической борьбы; жизненно важной задачей этого класса стало личное обогащение, а это гарантировал только существующий строй. Пролетариат, сообщал Гельфанд своим читателям, единственная революционная сила в России.
   До сих пор рассуждения Гельфанда совпадали с мнением Фридриха Энгельса и Георгия Плеханова, которые тоже интересовались причинами голода в России, но в своих выводах Гельфанд пошел дальше старших товарищей. Энгельс считал, что ослабевшая от голода Россия не будет представлять опасности для Европы. По мнению Плеханова, голод служил «прологом» к подъему рабочего движения в России. Гельфанд мыслил совсем другими категориями. Его не ввели в заблуждение временные трудности России. Он предсказывал быстрое развитие промышленности и сельского хозяйства. По его словам, через десять – пятнадцать лет страна должна была превратиться в процветающее капиталистическое государство. И тогда Россия и Америка вытеснят Европу с позиции экономической гегемонии. В результате соперничества в Германии возрастут цены на зерно; европейскому пролетариату следует готовиться к периоду ожесточенных споров о заработной плате.
   В статьях Гельфанда о России содержалось два момента, которые позже стали ключевыми в его размышлениях: позиция Европы между двумя крупными капиталистическими державами, Россией и Соединенными Штатами, и отсутствие революционного энтузиазма среди русской буржуазии.
   В послесловии к серии статей «Социал-демократия в России»[29] Гельфанд внес первый вклад в отношения между русскими и немецкими социалистами.
   До этого момента немецкие социалисты считали народников воплощением прогрессивных сил России. Гельфанд продемонстрировал немецким товарищам ошибочность их выводов. Он критически относился к народникам, а марксистской группе «Освобождение труда» четко определил место среди европейских рабочих движений. Его аргументы произвели глубокое впечатление на немецкую партию. Статьи народников Лаврова и Русанова перестали появляться на страницах социал-демократической газеты Vorwarts, а в декабре 1892 года газета напечатала открытое письмо Плеханова Либкнехту. Впервые в этой газете появилось письмо, написанное русским марксистом.
   Прусская полиция заинтересовалась молодым человеком еще до того, как его имя стало известно немецким социалистам. Велось наблюдение за его литературной деятельностью. В начале 1893 года его присутствие в столице показалось прусским чиновникам настолько опасным, что по приказу полиции Гельфанд был вынужден покинуть Берлин.
   Пруссия была не единственным государством, где так отнеслись к Гельфанду.

Глава 2
Огромная удача

   Несмотря на бродячий образ жизни, его положение в немецкой партии было многообещающим. Гельфанд, дипломированный экономист, в отличие от немецких социалистов, обладал глубокими знаниями в отношении иностранных государств; он был писателем и журналистом, знал несколько языков, что давало ему возможность читать в оригинале интересующие его публикации. Он с легкостью размещал свои статьи в социалистической прессе; его аналитические очерки в Neue Zeit оценивались столь же высоко, как написанные им по заказу статьи в ежедневной прессе. Двадцатишестилетний автор произвел настолько благоприятное впечатление на Карла Каутского, что тот порекомендовал австрийским товарищам взять его в качестве корреспондента в свой центральный печатный орган – венский Arbeiterzeitung. В письме к Виктору Адлеру, признанному и неоспоримому вождю австрийской социал-демократии, Каутский писал:
   «У нас здесь есть русский, доктор Гельфанд, который шесть лет провел в Германии, очень проницательный парень… внимательно следит за событиями, здравомыслящий… Он живет в Штутгарте, поскольку выслан из Берлина. Он очень хочет принять австрийское гражданство, чтобы иметь возможность открыто присоединиться к движению. После высылки из Берлина в Германии не стоит вопрос о его гражданстве. В его лице партия получит превосходного, грамотного сотрудника. Как вы расцениваете вопрос с получением гражданства?»[30]
   В письме к Адлеру Каутский упомянул о проблеме, занимавшей в то время Гельфанда: получение гражданства в Германии или Австрии. Гельфанду было не важно, получит он гражданство в Пруссии, Вюртемберге, Баварии или Австрии. Перед поездкой в Штутгарт он писал из Швейцарии Вильгельму Либкнехту, главному редактору Vorwarts: «Я ищу государство, где человек может задешево получить отечество»[31].
   Его излишне восторженное отношение к немецкой социал-демократии заставило переоценить влиятельность берлинской партии. Ему не только не дали гражданства, но и выслали из Пруссии. Переговоры в Вене, несмотря на вмешательство Виктора Адлера, потерпели фиаско. Еще одна попытка, сделанная на этот раз в Вюртемберге, окончилась неудачей. До Первой мировой войны Гельфанд фактически был беззащитен перед немецкой полицией. Наконец, в феврале 1916 года он стал гражданином Пруссии; в 1893 году молодой революционер едва ли мог предполагать, в каких условиях ему удастся получить гражданство.
   Несмотря на неопределенность положения, Гельфанд активно участвовал в политических дискуссиях, проходивших в те годы в Германии. Его немецкие товарищи не раз удивлялись, как раскованно и самоуверенно он держался во время публичной полемики: он приобрел известность прямого, независимого молодого революционера.
   В октябре 1893 года в Neue Zeit Гельфанд высказал мнение относительно выборов в прусский парламент. Немецкие социал-демократы, демонстрируя неодобрение прусской трехклассной избирательной системы, никогда не принимали участие в выборах. Перед выборами 1893 года, однако, прозвучали голоса, осудившие отношение социалистов к парламенту. Эдуард Бернштейн, живший в то время в изгнании в Лондоне, составлял вместе с Энгельсом и Каутским марксистский идеологический триумвират. Обладая пытливым умом, Бернштейн был одним из наименее догматичных теоретиков партии. Он считал, что социалисты должны принять участие в предстоящих выборах в Пруссии, и особо подчеркнул, что неучастие в голосовании не является действенным политическим орудием. Социалисты должны отбросить недовольство, как сказал Бисмарк, «наихудшей из всех избирательных систем» и принять участие в выборах.
   Предложение Бернштейна плохо восприняли в Германии. Neue Zeit и Vorwarts писали о «фатальной ошибке». Старая гвардия открыто высказывала свое неодобрение. Эта демонстрация сентиментальности не произвела впечатления ни на Гельфанда, ни на Бернштейна. Гельфанд, под псевдонимом Унус, выступил на страницах Neue Zeit в поддержку предложения Бернштейна. В статье он объяснял товарищам по партии важность парламента, осуществляющего контроль над судебной системой и финансами Прусского государства. Такой влиятельный институт, писал Гельфанд, находится во власти реакционных партий. Гельфанд понимал, что политическое влияние социалистической фракции будет незначительным, но социалисты смогут использовать парламент в качестве трибуны для ведения агитации. «Просвещения масс можно достигнуть с помощью активности, политической деятельности, социальной борьбы»[32].
   Гельфанд подчеркивал, что бездеятельность и осторожность весьма неподходящие средства для ведения классовой борьбы.
   Немецкие социалисты, ознакомившись с нападками на установившийся порядок, ломали голову, кто стоит за псевдонимом Унус. Кто посмел поддержать еретические предложения Бернштейна после того, как партия пришла к единодушному мнению? Но прежде чем удалось выяснить имя автора статей, Гельфанд приготовил очередную мину.
   Летом 1894 года в баварском парламенте социалисты во главе с Фольмаром решили поддержать предложения правительства относительно бюджета, в очередной раз оспаривая правильность партийных традиций: отказ от поддержки бюджета рассматривался как демонстративный вызов существующему строю.
   Этот случай показался Гельфанду достаточно серьезным, и он обрушил град упреков на баварских товарищей. На этот раз он подписал статью псевдонимом Парвус, который сохранил потом до конца дней. С этого момента Гельфанда-Парвуса хвалили и осуждали, критиковали и восхищались им. После появления первой статьи немецкие социалисты поняли, что в будущем не смогут позволить себе игнорировать этого автора.
   Тон, в каком была написана статья Гельфанда в Neue Zeit, потряс партию. «Ни одного человека и ни единого пфеннига, – заявил Гельфанд на вопрос о поддержке режима. – Поддержка бюджета равнозначна поддержке господствующего политического строя, поскольку именно бюджет дает средства для функционирования этого строя»[33].
   По мнению Парвуса, выдвинутые предложения по бюджету должны были встретить противодействие со стороны партии; это было бы самым сильным «средством парламентской борьбы», имевшимся в распоряжении партии, наилучшим способом выражения оппозиционного мнения. Он не понимал, как это может быть, чтобы в теории поддержка бюджета была ошибочна, а на практике оправдана. «Если невозможно привести в соответствие теорию и практику, извлечь из теории практику… это верный признак того, что есть что-то неправильное и в теории, и в практике»[34].
   Эта статья Гельфанда вызвала дискуссии внутри социалистического движения, продолжавшиеся с перерывами до начала войны. Поддержка бюджета, даже с учетом существенных уступок со стороны правительства, означает компромисс с действующим режимом или только взаимные уступки обеих сторон? Оппортунизм это или политическое здравомыслие? Партия не могла найти ответ на эти вопросы, который устраивал бы все региональные отделения. Таким образом, Гельфанд вскрыл нарыв, не подлежавший излечению. Съезд партии, проходивший в 1894 году во Франкфурте, стал свидетелем первых принципиальных споров по этому вопросу, споров, не приводящих ни к каким результатам… Поскольку Гельфанд, не имея мандата, не мог присутствовать на съезде, Фриц Кундерт, делегат от избирателей Галле, взялся выступать от имени Гельфанда и подвергнуть критике действия Фольмара. Большинство делегатов предпочли занять нейтральную позицию, и съезд не принял никакого решения. Гельфанд не одержал победы, но сделал себе имя.
   Бруно Шенланк, главный редактор Leipziger Volkszeitung, с большим интересом прочел статью Парвуса. Склонный к артистизму Шенланк симпатизировал людям необычным, отличавшимся экстравагантным поведением. Он разглядел в Гельфанде талант, необходимый возглавляемой им газете. Шенланк начал журналистскую революцию; довольно нудный, тяжеловесный по стилю орган социалистической агитации, каким был Leipziger Volkszeitung, Шенланк пытался превратить в современную ежедневную газету, незамедлительно реагирующую на происходящие события, вызывающую читательский интерес. Партия с ужасом отнеслась к подобному эксперименту, ведь Шенланк фактически вступал в соревнование с буржуазной прессой. Лишь спустя годы, когда лейпцигский эксперимент признают успешным, другие социалистические газеты последуют примеру Шенланка.
   В начале 1895 года Шенланк убедился, что обрел в лице Гельфанда отличного сотрудника. Он пригласил молодого человека в Лейпциг на должность редактора Volkszeitung. Гельфанд не мог позволить себе отклонить предложение Шенланка: должность редактора в Volkszeitung обеспечивала ему положение, занимая которое он мог оказывать влияние на политику партии.
   Шенланк не пожалел о принятом решении. Молодой иммигрант из России в скором времени доказал способности к журналистике. Статьи, которые он писал для Volkszeitung, звучали убедительно, содержали серьезный анализ политической обстановки; информация базировалась на достоверных фактах. Гельфанд нравился Шенланку не только как журналист, обладавший легким пером, но и как человек. Не наговорившись за день в редакции, Шенланк и Гельфанд обычно шли вечером в «Тюрингер хоф», где за стаканчиком вина засиживались до позднего вечера. Гельфанд всего себя отдавал работе. После бессонной ночи он рано утром уже сидел за рабочим столом, свежий и готовый к началу нового дня. В первые месяцы между Шенланком и Гельфандом установились почти идиллические отношения. В конце лета 1895 года различие мнений по принципиальному вопросу нарушило идиллию.
   В 1894 году на партийном съезде Шенланк и Фольмар предложили сформировать комитет по созданию аграрной программы. Они считали, что социал-демократы должны заботиться об интересах мелкого крестьянства и вовлекать его в свою организацию.
   Шенланк вошел в комитет, сформированный на съезде. Незадолго до обсуждения аграрного вопроса Энгельс выступил в Neue Zeit со статьей, в которой предостерегал от идеологически неправильных представлений по аграрному вопросу. Энгельс напомнил немецким социалистам, что активная концентрация промышленной и сельскохозяйственной собственности в конечном итоге уничтожит мелкое крестьянство. Хранитель марксистского наследия с видимой неохотой наблюдал за немецкими социалистами, разрабатывавшими тактический план проведения партийной агитации среди крестьян; он внес предложение, суть которого сводилась к тому, что партия ничего не должна делать для крестьянства, тем самым изящно обойдя спорный вопрос.
   Карл Каутский и Виктор Адлер тоже отвергали любые попытки проявить заботу о крестьянах, в то время как Эдуард Давид, бывший учитель из винодельческого Рейнского района, поддерживал предложение о создании конструктивной аграрной программы. Мнения членов комитета разделились поровну. Принятое компромиссное решение никого не удовлетворило. Бебель указал Каутскому на «низкое качество» программы и попросил, чтобы тот, не обращая внимания на товарищей, составлявших программу, рассмотрел ее «под лупой и отредактировал»[35].
   Каутский еще не ухватился за предложение Бебеля, а Гельфанд из Лейпцига уже начал жесткую кампанию против сторонников аграрной программы. Шенланк хотел посоветовать партии принять выводы комиссии, но, будучи человеком терпимым, широких взглядов, позволил Гельфанду детально рассмотреть программу на страницах своей газеты. Молодой журналист не считал, что должен удерживать себя в определенных рамках по той причине, что редактор газеты проявил к нему великодушие.
   В статьях Гельфанд обошелся с выводами комитета как с бесполезными клочками бумаги. Если партия ставит перед собой задачу улучшения существующего строя, то, писал Гельфанд, «при чем тут тогда социально-революционная борьба?»[36].
   Целью партии должна быть социальная революция, а не «мелкие реформы». Гельфанд обвинил комитет в принятии нереальных, нецелесообразных и недостаточно революционных решений.
   В целом мнение Гельфанда совпадало с мнением большинства товарищей, присутствовавших на съезде в Бреслау[37] в 1885 году.
   После трехдневных жарких споров съезд отклонил программу аграрного комитета. Но молодого человека в Лейпциге не устраивало решение, принятое в Бреслау. Казалось, не будет конца его язвительным комментариям в Volkszeitung и Neue Zeit. Даже терпеливый Шенланк не выдерживал такого невероятного фанатизма. Он не видел иного способа остановить словоизвержение своего сотрудника, как уволить его из газеты, что в результате и сделал.
   Такой поворот событий мог серьезно затормозить карьеру молодого журналиста. К счастью, в тот момент дрезденские социалисты искали главного редактора для своей испытывавшей финансовые трудности Sachsishe Arbeiterzeitung. Им был нужен человек типа Гельфанда, который смог бы обеспечить газете устойчивое финансовое положение. Гельфанд принял предложение.
   До весны 1896 года редактором Sachsishe Arbeiterzeitung был Георг Граднауэр, затем перешедший в берлинскую Vorwarts. Одним из членов редакционной коллегии Sachsishe Arbeiterzeitung был Эмиль Айхорн, во время германской революции в 1918 году возглавивший берлинскую полицию. Когда Гельфанд стал редактировать Sachsishe Arbeiterzeitung, ему на помощь из Швейцарии приехал Юлиан Мархлевский. Свою лепту внесла и Роза Люксембург; ее первые статьи в германской политической прессе появились именно в дрезденской газете.
   В первую очередь Гельфанд уделил внимание финансовому положению газеты. Стремясь сделать издание рентабельным, он решил приобрести собственную печатную машину. Но он запросил слишком большую сумму, и партийное руководство в Берлине отклонило его просьбу. Руководители партии любили, когда провинциальная пресса сама заботилась о себе, не посягая на финансы партии. Только берлинская Vorwarts находилась на особом положении, и Вильгельм Либкнехт, главный редактор газеты, делал все возможное, чтобы сохранить завоеванную позицию.
   Гельфанда не остановил отказ партийного руководства; он добился помощи от профсоюза. Щедрое профсоюзное финансирование вкупе с несколькими частными пожертвованиями позволило купить печатную машину. Успех не заставил себя ждать: как Гельфанд и рассчитывал, вскоре финансовое положение настолько улучшилось, что издание стало даже приносить небольшую прибыль[38].
   В отличие от финансового вопроса решение проблем, связанных с редакционной политикой и версткой газеты, давалось Гельфанду намного сложнее. Его крутой нрав и резкость мешали установлению нормальной рабочей обстановки и вызывали конфликты с сотрудниками, едва не доходившие до драк. Ситуация настолько обострилась, что Гельфанд перебрался в Штутгарт, откуда и пытался руководить редакционной политикой.
   Газета полностью отражала пристрастия редактора. Он, казалось, забыл все, чему его учил Шенланк. Вместо коротких информационных сообщений, новостей, подаваемых в сжатой форме, Гельфанд печатал длинные передовицы, часто выходившие за рамки первой страницы. Эти бесконечные передовицы можно было издавать отдельными брошюрами. Он обращался с Arbeiterzeitung так, словно это была его личная газета, служившая единственной цели – печатанию его собственных статей. Шенланк был потрясен «анархией», царившей в Дрездене. Даже Роза Люксембург, в свое время высоко оценившая статьи Гельфанда, называла Arbeiterzeitung «самой запущенной газетой»[39].
   Если профессиональные журналисты были шокированы, то рабочие, читавшие Arbeiterzeitung, и даже молодые социалисты-интеллектуалы с восторгом принимали статьи Гельфанда. Их не интересовали журналистские премудрости; они с увлечением следили за стремительно развивающейся политической полемикой; им нравились откровенные высказывания по вопросам, которые товарищи из Берлина старались обойти молчанием, опасаясь реакции со стороны правительства; они с наслаждением читали марксистские трактаты, которые понимали даже малообразованные рабочие. Теперь голос саксонской партийной организации звучал по всей Германии; в Дрездене о «русском», или «докторе Барфусе» (Парвус на саксонском диалекте), говорили с уважением.
   При поддержке местной партийной организации Гельфанд мог теперь оказывать серьезное влияние на общественное мнение. На протяжении двух лет он засыпал руководство партии и съезды предложениями, критическими и полемическими статьями. Идея революции владела его умом, и он самостоятельно, без посторонней помощи, повел войну против самодовольства, самоуспокоенности, апатии многих членов партии. Споры вокруг аграрной программы утихли, но Гельфанд упорно продолжал дискуссию на страницах газеты. Он целеустремленно отстаивал правильность развития марксистских законов. Он стремился доказать немецким товарищам, что они должны пересмотреть свою политику в рамках марксистской теории; европейские социалисты не могут позволить себе сидеть сложа руки, дожидаясь краха капитализма. Бездействие было для него сродни отступлению. Он убедительно доказывал, что немецкая партия должна с помощью силы захватывать одну за другой цитадели капитализма.
   Гельфанд обнародовал свое мнение по тактике наступления вскоре после приезда в Дрезден. В то время ходили слухи о возможности реакционного переворота, который приведет к отмене всеобщего избирательного права на федеральном уровне. Это стало причиной проведенного Гельфандом на страницах Neue Zeit рассмотрения вопроса об эффективности массовой политической забастовки. Серия его статей под заголовком «Государственный переворот и политическая массовая забастовка»[40] должна была убедить немецкую партию, что хотя она не сможет долго сражаться на баррикадах против современной армии (некоторое время назад об этом говорил Энгельс), но все-таки не столь уж беззащитна. Современным орудием партии является массовая забастовка. Парвус утверждал, что забастовка является средством защиты, демонстрацией силы, причем абсолютно законной.
   Снова вместе с Бернштейном, который первым заговорил о забастовке на страницах Neue Zeit примерно пять лет назад, Гельфанд принялся обсуждать тактику социалистов, вопрос, который занимал партийные съезды до Первой мировой войны. Дискуссии, в которых позднее принимали активное участие Карл Каутский, Генриетта Роланд-Холст[41] и Роза Люксембург, не вызвали особого интереса Гельфанда.
   Последнее слово по этому вопросу он сказал перед началом официальных партийных дебатов, когда в августе 1904 года призвал перейти от защиты в нападение. Забастовка нарушит жизнь государства, и партия окажется в положении, при котором придется принять «основное решение». Другими словами, партия будет вынуждена принять участие в борьбе с государством. Теперь забастовка будет означать не «тактику отчаяния», по выражению Жана Жореса[42], а «революционный прием»[43].
   На тот момент Гельфанд не рассчитывал, что его доводы смогут заставить лидеров немецкой социал-демократии изменить их точку зрения; он никак не отреагировал на заявление, что его концепция массовой забастовки является «полнейшей ерундой». Он считал, что рано или поздно политические события докажут его правоту.
   С анализа массовой забастовки мысли Гельфанда перекинулись на проблему вливания новой энергии в социалистическую борьбу. Исходной точкой его размышлений была всеобщая пролетарская организация. Ему было недостаточно сторонников и членов партии. Политическую организацию следовало усилить профсоюзами, которые будут представлять основные интересы рабочих. Гельфанд был не согласен с мнением руководства партии, не придававшего особого значения профсоюзам. На съезде партии в Кельне Бебель говорил, что «по естественным, не требующим доказательств причинам… от профсоюзов будут одна за другой отрезаться жизненно важные артерии». Гельфанд был категорически не согласен с этим мнением и написал, что «ближайшее будущее в Германии принадлежит профсоюзам»[44].
   Каждая борьба профсоюзов – классовая борьба, каждая классовая борьба – политическая борьба; профсоюзы облегчают политическую работу партии.
   Хотя Гельфанд без конца говорил об организационном бездействии и мелкой подозрительности партийной власти в отношении профсоюзов, он разбавлял критику рядом конструктивных предложений. Социал-демократия, повторял он из статьи в статью, должна понять, как использовать собственные силы. Пролетарские массы невозможно удерживать в бездействии в ожидании революции, которая произойдет в будущем, но неизвестно когда. Рабочим нужны конкретные цели. В качестве цели Гельфанд видел борьбу за сокращение рабочего дня. Лозунг о восьмичасовом рабочем дне, прозвучавший на первом Учредительном съезде Второго интернационала в 1889 году, Гельфанд расценил как магическое заклинание, которое можно использовать для того, чтобы вдохновить массы на более активную борьбу против существующего строя.
   В 1896 году из Дрездена он направил две резолюции в адрес съезда, которые обязывали партию взять на себя инициативу по установлению восьмичасового рабочего дня. Гельфанд не пришел в уныние, когда выступавшие на съезде объявили его идеи «утопическими» и заявили, что подобные требования «не могут быть приняты в качестве резолюции». На следующий год Гельфанд предпринял новую попытку, обратившись к съезду, проходившему в Гамбурге в 1897 году. Требование о восьмичасовом рабочем дне, объяснял Гельфанд, должно стать основным пунктом социалистической программы на следующих выборах. После того как его предложение опять не произвело желаемого впечатления, в 1901 году он поверг партию в удивление готовым законопроектом Законотворческие таланты Гельфанда не произвели никакого впечатления на Бебеля. В 1903 году на съезде в Дрездене он заявил, что настаивает на законе о продолжительности рабочего дня, но предпочитает, чтобы законотворчеством занимались специалисты, такие как прусские «тайные советники»[45].
   После выступления Бебеля терпение Гельфанда лопнуло. Такое невероятное уважение к властям, такая скромность и недостаток политической инициативы были выше его понимания. Не сдерживая ярости, он напомнил Бебелю, что «отстранение от парламентской инициативы означает… не что иное, как оппозицию. Антиправительственная позиция станет путеводной звездой партийной тактики»[46].
   Снова и снова Гельфанд подвергал критике оптимистичный настрой, в котором немецкая социал-демократия пребывала с тех пор, как в 1890 году сбросила оковы антисоциалистических законов Бисмарка. Этот оптимизм нашел яркое выражение в словах Августа Бебеля: «Буржуазное общество так активно работает на саморазрушение, что нам остается только дождаться момента, чтобы взять власть, выпавшую из его рук»[47].
   В этой атмосфере иллюзий планы Гельфанда по развитию наступательной революционной тактики производили впечатление более чем эфемерных. Его булавочные уколы не выводили деятелей в Берлине из состояния оптимистичной летаргии. В то время как Гельфанд вещал о курсе на вооруженную революцию, из Дрездена зазвучал голос Эдуарда Бернштейна, начавшего произносить траурную речь над могилой революции.
   В октябре 1897 года появилась первая из серии статей Бернштейна, озаглавленная «Проблемы социализма»[48].
   Капиталистическая система, писал Бернштейн, далека от разрушения. Экономическое развитие последних лет показало, что периодические кризисы, предсказанные Марксом, утратили остроту и не производят особого впечатления на существующий режим. Социалистическая партия должна принять во внимание этот факт и сделать из него правильные выводы. Вместо того чтобы пассивно ожидать революцию, крушение капитализма, партия должна объединить усилия для осуществления реформ, которые качественно улучшат положение рабочего класса.
   Бернштейн настолько умело замаскировал сомнения в правильности марксистской догмы, что поначалу партия не почувствовала важности поднятых им вопросов. И Vorwarts, и лейпцигская Volkszeitung восприняли его статьи в качестве «стимулирующих замечаний», которые могли быть слегка неправильно истолкованы только в нескольких местах. Даже Карл Каутский, казалось пораженный временной слепотой, прочел статьи Бернштейна с «величайшим удовольствием».
   С Гельфандом все было иначе. Возможно, дебаты по аграрному вопросу открыли путь к пересмотру марксистской теории, и он считал, что вскоре учение Маркса подвергнется критике, а может, он просто более внимательно, чем его товарищи, читал статьи Бернштейна и сразу понял, что удар нацелен на основу марксистской доктрины. На его взгляд, наступил подходящий момент, чтобы раз и навсегда показать, какую позицию занимает германская социал-демократия. Он не мог позволить Бернштейну беспрепятственно высказывать свои мысли и мгновенно дернул за «сигнальную веревку»[49].
   Страницу за страницей в саксонской Arbeiterzeitung Гельфанд посвящал жестким нападкам на размышления Бернштейна. То, что делал Бернштейн, было, по мнению Гельфанда, не чем иным, как «уничтожением социализма». Сомнения Бернштейна в крахе капиталистического строя, в губительности воздействия экономических кризисов лишний раз доказывали его неспособность мыслить «по-научному». Немецким рабочим абсолютно не нужно, с пеной у рта доказывал Гельфанд, принимать всерьез прогноз Бернштейна, что преждевременная революция закончится «невероятным поражением» социалистической партии. Срываясь на крик, Гельфанд потребовал: «Дайте нам полгода правительственного беззакония, и капиталистическое общество уйдет в историю»[50].
   Немецкие социалисты дрогнули; одна за другой социалистические газеты приняли участие в скандале. Поначалу партийные лидеры воздерживались от публичных заявлений. Они привыкли к разногласиям в партии и, в частности, к конфликтам, инициатором которых был редактор Sachsishe Arbeiterzeitung.
   Бернштейн считал, что есть шанс заставить критика из Дрездена замолчать. Нападки Гельфанда, его контрудары, революционный энтузиазм были не чем иным, как дешевыми эффектами для невежд. «В самом деле, смешно продолжать спор через пятьдесят лет после создания Коммунистического Манифеста, когда политические и социальные условия полностью отличаются от условий того времени… Современное рабочее движение не ведет сенсационных сражений, а завоевывает позиции, шаг за шагом, в непрерывной, упорной борьбе»[51].
   Статья не произвела предполагаемого эффекта; уже ничто не могло удержать Гельфанда. Он не прекратил атаки на Бернштейна. В отличие от Каутского, Бебеля и Либкнехта Гельфанда не связывали ни личные симпатии, ни чувство социалистического товарищества. Партийные лидеры сначала скептически наблюдали за спектаклем, разыгрываемым Гельфандом, в котором он исполнял роль великого инквизитора, преследователя одного из самых любимых учеников Фридриха Энгельса, а затем пришли в неописуемую ярость.
   Они наблюдали, как их товарища клеймили как «антисоциалиста», саботажника, предателя революции. Гельфанд демонстративно игнорировал голоса, звучавшие в защиту Бернштейна.
   Гельфанд решил, что человеку, совершившему ошибку, должно быть вынесено официальное порицание на предстоящем съезде партии в Штутгарте в 1898 году. Кроме того, он заставил дрезденских избирателей внести резолюцию, в которой решительно заявлялось, что одними реформами не покончить с классовым обществом – это задача революции.
   Руководство партии не могло больше терпеть Гельфанда. Еще до открытия съезда Бебель написал Каутскому все, что он думает о Гельфанде. «Это человек, снедаемый гордыней, и его действия показывают, что он не имеет ни малейшего понятия о нашем положении. Последнее, что нам нужно, это чтобы съезд официально решил бороться за социальную революцию»[52].
   В городе, в котором Гельфанд семь лет назад вступил в партию, товарищи по партии впервые нанесли ему глубокое оскорбление. Съезд в Штутгарте отклонил тезис Бернштейна, признав его оппортунистическим, но с самим автором обошлись по-доброму. Его попросили пересмотреть взгляды, а затем опубликовать свои мысли в виде отдельной книги. Зато с Гельфандом обошлись весьма жестко. Один за другим выступавшие обвиняли Гельфанда во всех смертных грехах, словом, платили ему его же монетой. Ауэр, Фроме[53], Штадтхаген, Бебель, Либкнехт жестко указали Гельфанду его место.
   Его осуждали за тон, в котором он вел полемику, неподобающе наглый, самоуверенный, словно он был школьным учителем, отчитывающим нерадивых учеников. Его обвиняли в том, что он ни в чем не знает меры; его критические замечания, зачастую справедливые, несоразмерны содеянному и недостаточно обоснованны. Только Клара Цеткин пыталась оправдать Гельфанда, но ей никого не удалось убедить.
   Хотя у Гельфанда не было мандата, ему позволили выступить в свою защиту перед съездом. Он был озлоблен и разочарован, но не отказал себе в удовольствии свести счеты с Бернштейном… Его статьи в Arbeiterzeitung были только подготовкой к окончательному ответу. Когда внутрипартийная дискуссия выродилась в обычную перебранку между членами партии, а лидеры партии делали все, чтобы погасить возникший инцидент, Гельфанд в пух и прах разбил доводы Бернштейна.
   Бернштейн сомневается в губительности экономических кризисов для капиталистической системы? Современный экономический кризис, согласился Гельфанд, мало соответствует представлениям Маркса. В этом Бернштейн абсолютно прав. Он поставил под сомнение утверждение Маркса о десятилетних циклах по той простой причине, что современные условия развития капитализма отличаются от условий, существовавших в середине XIX века. Экономика прорвала границы, сформировался мировой экономический рынок, который является регулятором экономических кризисов. Ситуацию на рынке отражают подъемы и спады, зависящие, к примеру, от колонизации Африки и Ближнего Востока, ситуации в России и в США. Таким образом, заявил Гельфанд, несмотря на изменение «причин и форм кризисов, они не исчезли». Кризисы окажут даже более существенное воздействие на капиталистическую экономику, чем сорок лет назад предсказывал Маркс.
   Изучение финансовых и экономических кризисов, законов, управляющих мировым рынком, не только доставляло Гельфанду истинное удовольствие, но и подтверждало его талант теоретика. Его идеи обогнали свое время. Это теперь принято говорить, что экономика смела государственные границы и происходило формирование мирового рынка. В то время Европа испытывала давление, как экономическое, так и политическое, со стороны двух мировых держав, России и США. Но в конце XIX века германские социалисты еще ничего не понимали в происходящих в мире процессах.
   Когда в 1900 году в рейхстаге обсуждались вопросы свободной торговли и торговых ограничений, руководство социалистической партии заявило, что это внутреннее дело буржуазии, абсолютно «чуждое» их партии. Представители социалистической партии в парламенте не принимали участие в обсуждении. Предложения Гельфанда по вопросу свободной торговли, из которых пролетариат мог бы извлечь выгоду, не нашли отклика в партии. В 1900 году Гельфанд предвидел развитие событий, которые обретут конкретную форму спустя полстолетия:
   «Несмотря на помехи, развитие мирового рынка достигло внушительного прогресса. На данный момент идет замена конкуренции отдельных индустриальных держав конкуренцией всего континента. Свободная торговля есть непременное условие, которое поможет завоевать Западной Европе свое место в ходе этой борьбы. Но на первый план выходят интересы партий и момента, а значит, политическая борьба. Европа больше чем когда-либо страдает от мелких государств. И хотя государства стали больше, но исторический критерий тоже вырос, причем намного значительнее. Это – несчастье политической традиции. Свободная торговля покончит с этим; сформируются большие группы государств, и это приведет к объединению Европы»[54].
   В Германии подобные фантазии не принимались всерьез. Гельфанд получил много откликов на свои предложения по вопросам тактики, которые он излагал в процессе ревизионистских дебатов. Все члены партии приняли участие в обсуждении тактики. Они все хотели революцию, но скорее ждали, чем боролись за нее. Режим не движется к неизбежному краху? Первая заповедь рабочего – терпеливо ждать и сохранять спокойствие (не поддаваться на провокации!). Выступления Августа Бебеля оказывали гипнотическое воздействие на слушателей; он был непревзойденным оратором, в особенности когда делился фантастическими мечтами о предстоящем крушении капитализма. Как тонко отметил Эдуард Давид, у этих иллюзий была «мать – марксистская теория кризисов, и отец – убежденность Энгельса в скорой войне»[55].
   Гельфанд, не меньше Бебеля жаждавший прихода революции, имел диаметрально противоположное мнение в отношении агрессивности капитализма и задач социалистической организации. Ждать бездействуя – в этом он был полностью согласен с Бернштейном, – абсолютно неправильный тактический ход. Гельфанд искал способ согласовать ежедневную практическую работу партии с конечной целью – революцией.
   Он пришел к пониманию, что его мысли о рутинной работе партии практически не отличаются от мыслей Бернштейна. Однако основной целью Гельфанда была революция. По его мнению, только революция могла уничтожить классовое общество. Когда Бернштейн захотел подвигнуть партию на решительные действия, он смог полностью рассчитывать на поддержку Гельфанда. Немецкие социалисты, привыкшие мыслить однозначно – либо одно, либо другое, третьего не дано, – скептически отнеслись к сформированному в последующие годы тактическому союзу Бернштейна и Гельфанда.
   В 1899 году Фольмар пришел к ограниченному соглашению с центральной властью Баварии. Он надеялся, и, как позже выяснилось, не напрасно, удвоить число социалистических мандатов в мюнхенском парламенте. Роза Люксембург немедленно забила тревогу, стремясь помешать этому союзу с классовым врагом. Сторонники Бернштейна были поражены, наблюдая борьбу Гельфанда с Люксембург. Одиннадцать депутатов лучше, чем пять, доказывал Гельфанд, невзирая на мнение Люксембург. Только власть и возможность воспользоваться ею имеет значение[56].
   Появились первые сомнения, был ли Гельфанд действительно радикальным марксистом, каким он до сих пор казался? Не был ли Фольмар просто «рупором» Бернштейна, выразителем его идей?
   Гельфанд выразился однозначно: допустимо все, что помогает партии двигаться вперед. Его намерения стали понятны в 1903 году во время обсуждения вопроса о вице-президентстве в рейхстаге.
   В тот год социал-демократы стали второй по значимости партией в рейхстаге и поэтому могли претендовать на пост вице-президента. Бернштейн предложил социалистам занять этот пост. Бебель гневно отверг его предложение: социалист, занявший пост вице-президента, будет вынужден появляться при дворе и следовать заведенному протоколу. Это недостойно социалиста! Гельфанд заметил, что можно заглотить горькую пилюлю в виде соблюдения протокола ради достижения властной позиции в рейхстаге. Поскольку он понимал, что, получив этот пост, партия сможет оказывать влияние, то согласился с Бернштейном, «хотя он и Бернштейн»[57].
   Друзья и враги Гельфанда не могли поверить своим глазам. Они никогда не имели возможности следовать за курсом так зигзагообразно, но тем не менее опираясь на логическую систему, в которой было место и развитию, и революции. На Дрезденском съезде в 1903 году Бебель, дойдя до предела, высказал мнение о Гельфанде: «Посмотрите на этого Парвуса, который совсем недавно клялся, что он несгибаемый радикал. И этот столп… сломлен… Естественно, как бывший радикал он сломлен иначе, чем бы был сломлен ревизионист, но все равно он сломлен»[58].
   Теперь Гельфанд осознал, что его размышления по вопросу тактики дошли до пункта, начиная с которого ему будет трудно объяснить товарищам суть своих рассуждений. Он принялся искать примеры из истории движения рабочего класса и нашел их у Фердинанда Лассаля[59].
   Лассаль, писал Гельфанд в письме другу, честно признался, что после революции 1848 года пролетариат не мог устоять вне государства, но мог использовать любую возможность для продвижения. «Я часто писал, что пролетариат в своей политической борьбе не должен отстраняться от жизни государства. Он должен проникать в каждый уголок, в каждую трещину и использовать в своих интересах классовые столкновения; практически парламентская оппозиция похожа на буржуазную демократию»[60].
   Воспользовавшись примером Лассаля, Гельфанд продемонстрировал, как он сам относится к буржуазным оппозиционным партиям, – вопрос, поднятый союзом Фольмара с партией центра. Согласно Гельфанду, Лассаль отделил рабочих от среднего класса и создал рабочий союз. Несмотря на это, он всегда поддерживал либеральные и прогрессивные группы, если их цели совпадали с целями пролетариата; в других случаях он, не раздумывая, подвергал нападкам буржуазию. Социал-демократы должны вести себя так же, как это делал Лассаль; они должны быть готовы поддержать либералов или, при необходимости, вести бой на два фронта: и против либералов, и против правительства.
   Руководство партии мало тревожило или совсем не тревожило то, что говорил Гельфанд Со своей стороны Гельфанд не показывал товарищам свой интерес. Незадолго до Любекского съезда партии в 1901 году он решил предпринять последнее, наиболее ожесточенное наступление на Бернштейна и его сторонников. На этот раз его обличительная речь была еще более резкой, чем выступление в 1898 году.
   Без ведома Каутского (редактор Neue Zeit находился в то время в отпуске) Гельфанд опубликовал в его газете серию статей под заголовком «Оппортунизм на практике». В качестве основных мишеней Гельфанд выбрал Бернштейна, Фольмара и Ауэра. По мнению Гельфанда, Ауэр был «заступником оппортунизма»; при совершении политических действий его не одолевали никакие идеологические сомнения. Будучи «чистокровным немцем», он ни в малейшей степени не был «практичным и сверхпроницательным», каким старался выглядеть. Ревизионизм Бернштейна Гельфанд представил как смесь избитых буржуазных идей, которые должны были теперь заменить учение Маркса и Энгельса.
   Теперь возможен только пересмотр принципов нашей партии влево, писал Гельфанд, «в смысле расширения нашей политической деятельности… усиления социально-революционной активности… энергичных усилий и желания, а не робкой деликатности»[61].
   Бернштейн тратит накопленный революционный капитал на пустяки, в то время как пришедшие в восторг от соглашения с буржуазией социальные реформаторы «хором воспевают его героические дела».
   С капитализмом можно бороться, утверждал Гельфанд, только с позиций социальной революции. «Пролетариат может быть только могильщиком капитализма»[62].
   Причины, заставившие Гельфанда вернуться к нападкам на ревизионистов, имели двоякую природу. Исходя из личных мотивов, Гельфанд считал, что пришло время погнать его критиков «ударами плети в лягушачий пруд». Что касается политических причин, то Гельфанд считал, что неприязнь к ревизионистам, критика ревизионистов, резкость тона заставят его сторонников неожиданно перейти в контрнаступление. В письме к Каутскому он так объяснил свою позицию: «Теперь они могут, пользуясь моей критикой, но сохраняя некоторую осторожность, еще более жестко высказывать нашу общую точку зрения; следовательно, они будут бороться под прикрытием… я сомневаюсь, что без прикрытия они могли бы бороться так же храбро»[63].
   Август Бебель чувствовал, что в Любеке произойдет катастрофа. Он не рассматривал статьи Гельфанда в Neue Zeit как своего рода провокацию; по его мнению, автор преследовал конкретную цель, хотя не всегда корректно выражался. Но он боится, написал Бебель в письме Каутскому, что «возбужденные торгаши», которых Гельфанд «достал до кишок», могут потерять терпение. «Вы не поверите, как враждебно настроены в партии против Парвуса, даже Роза Люксембург, и хотя я не думаю, что мы должны брать в расчет это соображение, но и не можем полностью игнорировать его»[64].
   На Любекском съезде события развернулись намного драматичнее, чем предполагал Бебель. Гельфанд и Роза Люксембург, совсем недавно выступившая с уничтожающей критикой в адрес французских социалистов, подверглись жесточайшей критике. Бебель, не желавший добавлять масла в огонь, проявил сдержанность. Надо обладать испорченным вкусом, сказал он, чтобы «представить, если можно так выразиться, ведущих партийных товарищей в купальных костюмах».
   Но враги Гельфанда и Розы Люксембург больше не могли сдерживать эмоции. Фишер сослался на «литературных хулиганов»; Эрхардт, делегат из Людвигсхафена[65], выразил отвращение к иммигрантам, заявив, что партию оскверняют «мужчины и женщины, приехавшие с Востока».
   Вольфгант Хайне, берлинский адвокат и один из наиболее известных приверженцев Бернштейна, превзошел сам себя; в его нападках на Гельфанда и Люксембург откровенно звучали антисемитские высказывания. И не важно, что съезд осудил Хайне; делегаты могли тайно причинить большой вред иммигрантам.
   Ожесточенные атаки делегатов Любекского съезда не произвели никакого впечатления на Гельфанда. Он не собирался брать свои слова назад и извиняться, а просто хотел кое-что объяснить. После съезда он написал Каутскому: «Больше чем когда-либо пролетариат нуждается в откровенном, ясном, безбоязненном голосе, который будет с одинаковой точностью судить о событиях и людях. А это недопустимо. Он озлобит тех, кто мыслит иначе, обидит колеблющихся, вызовет гнев законопослушных. И все же, если это подлинный голос, его будущие победы будут тем больше, чем больше сейчас его бьют и отвергают»[66].
   Гельфанд открыто заявил, что «революционный дух говорит на прямом языке». Молодой человек счел необходимым привести слова Мартина Лютера: «Я не знаю другого способа, чем гнев и рвение; если я хочу хорошо писать, хорошо молиться и хорошо проповедовать, я должен быть рассержен». В итоге он закончил выступление на том, что было допустимо в ходе партийных дебатов: «Я утверждаю, что сотня грубиянов предпочтительнее одного лицемера»[67].
   Когда Гельфанд выслушивал в Любеке выпады в свой адрес, он уже утратил ту защиту, которую обеспечивала ему должность редактора в дрезденской Arbeiterzeitung. Чтобы представить ревизионистские дебаты и их результаты как единое целое, мы несколько ускорим повествование. Гельфанда и его товарища Мархлевского выдворили из Саксонии в конце 1898 года; местная полиция больше не могла выносить их чрезмерной активности. Сначала Гельфанд пытался оказывать влияние на редакционную политику из Геры, города, расположенного в соседней с Саксонией Тюрингии. Гельфанд назначил Розу Люксембург своей преемницей, чтобы быть уверенным в политическом курсе, проводимом газетой.
   Такое положение сохранялось очень недолго. Спустя несколько месяцев Гельфанда и Мархлевского выдворили и из Геры. Друзья кинулись на поиски более безопасного и по возможности постоянного местожительства. Выбор был невелик. В конечном итоге они остановились на Баварии; их старый противник, Георг фон Фольмар, был настолько любезен, что добился для них разрешения на проживание в Баварии.
   Отъезд Гельфанда из Мюнхена подразумевал его удаление от центра политической активности партии. Но ему нечего было терять; у него не было ни должности, ни серьезного влияния. После нападок на Бернштейна он потерял остатки расположения берлинских партийных лидеров; даже издатели социалистических газет больше не проявляли никакого интереса к его статьям. Каутский, который раньше защищал Гельфанда, после съезда в Любеке стал отказываться печатать его статьи в Neue Zeit. В период с 1901 по 1906 год ведущий орган германской социал-демократической партии не напечатал ни единой статьи Гельфанда.
   В начале ХХ века создалось впечатление, что карьера Гельфанда в германской партии близится к концу. По мнению партийного руководства, многие годы Гельфанд слишком усложнял им жизнь. Но он не был нарушителем спокойствия в примитивном смысле этого слова. у него было собственное видение германской социалистической партии. Какая огромная удача, считал Гельфанд, получить в наследство марксистскую революционную теорию, но при этом как бессмысленно тратится время на проведение постепенного реформирования. Он оставался русским интеллигентом, которого мучила мысль о приближении социальной революции.
   Но его разочарование в германской партии полностью компенсировали русские. Плеханов, Мартов, Потресов и Ленин с восторгом следили за нападками Гельфанда на Бернштейна. В то время как Бебель и Каутский обдумывали, как бы заставить замолчать «литературных хулиганов», у русских Гельфанд пользовался большим уважением. Плеханов, не испытывавший особой симпатии к Гельфанду, даже публично поблагодарил его за статьи в саксонской Arbeiterzeitung[68].
   Ленин в письме к матери из Сибири просил прислать ему копии статей Гельфанда, напечатанных в Arbeiterzeitung. Мартов перевел на русский статьи Гельфанда из Neue Zeit под общим заголовком «Оппортунизм на практике», назвав их в русской партийной газете «Заря» «мастерским анализом»[69].
   Перед партийным съездом в Любеке казалось, что Гельфанд мог бы вернуться в русскую социал-демократическую партию.

Глава 3
Штаб-квартира в Швабинге

   Но не это событие сблизило Гельфанда с русскими эмигрантами. Суть его личной и политической дилеммы проявилась еще в 1896 году, вскоре после встречи с Александром Потресовым, одним из молодых русских марксистов. Гельфанд произвел настолько сильное впечатление на Потресова, что тот захотел убедить его присоединиться к русскому революционному движению. Потресов внес предложение включить Гельфанда-Парвуса в состав делегации, которая должна была поехать в Лондон на съезд Второго интернационала. Плеханов сначала был против предложения Потресова, но затем изменил свое мнение, и Гельфанд получил приглашение.
   Сразу же возникли определенные трудности, и источником их был сам же Гельфанд. Он надеялся получить мандат германской партии, но в то же время хотел согласиться и на приглашение русских, при условии, что выполнять основную часть работы на съезде и голосовать он будет с немцами. Вместе с Розой Люксембург он почти наверняка голосовал бы по польскому вопросу против русских. Но германская партия не предложила ему мандат, и он был вынужден отказаться от поставленного русским условия. Уж лучше было поехать в Лондон в качестве русского делегата, чем не ехать вообще. Гельфанд решил ехать.
   Русские, несмотря на не слишком корректное отношение к ним Гельфанда, относились к нему с уважением… В Лондоне, хотя Гельфанд не мог выступать на пленарных заседаниях, он председательствовал на совещаниях русской делегации – великодушный жест со стороны светил русского движения Плеханова и Веры Засулич.
   По возвращении из Лондона в Германию Гельфанд до лета 1898 года занимался полемикой с Бернштейном. Затем его выслали из Саксонии, и он переехал в Мюнхен. У него вновь возник интерес к России, и он постепенно сблизился с русскими товарищами.
   Внимание Гельфанда привлекали события, происходившие в стране, где он родился. Для России век заканчивался на тревожной ноте. В первые месяцы 1899 года серия забастовок подорвала деятельность молодых отраслей промышленности Российской империи. Русские социалисты, вероятно, почувствовали бы прилив новых сил, если бы узнали содержание рапорта начальника полиции Москвы. В нем говорилось, что социалисты чрезвычайно опасны и их действия наносят ущерб государству, поскольку они создают школы для политического образования рабочего класса. Социалисты, говорилось далее, укрепляют веру масс в свои силы, обучают массы практическим методам борьбы, выделяют особо одаренных, инициативных рабочих. Они убеждают простых рабочих в преимуществе, которое дают объединение и совместные действия. Одновременно доступным языком они объясняют рабочим идеи социализма, которые раньше казались массам праздными мечтами. У рабочих рождается понимание общности интересов трудящихся во всем мире. Существующая ситуация и активная деятельность революционных агитаторов вызывает серьезные опасения, поэтому власти должны объединить усилия в борьбе с этим злом[70].
   Волна беспорядков прокатилась по российским университетам. В феврале в Санкт-Петербурге произошли столкновения с полицией. Митинги протеста прошли во многих университетах страны. Университеты закрыли, и была создана правительственная комиссия. В марте, пока члены комиссии обсуждали университетские реформы, студентов исключили из университетов. Если студент хотел восстановиться в университете, то должен был подать прошение и подписаться под обязательством беспрекословно подчиняться университетским правилам.
   Беспорядки в рабочей и студенческой среде проходили на фоне голода, более страшного, чем бывший в 1892 году, о котором Гельфанд писал в берлинской газете Vorwarts. Царское правительство отдавало себе отчет в серьезности ситуации, сложившейся в сельской местности. В бюджете, опубликованном в начале года, были предусмотрены 35 миллионов рублей для помощи голодающим. Но ни правительство, ни Красный Крест не могли спасти голодающее крестьянство. Беспорядки 1899 года послужили причиной возвращения части живших в изгнании революционеров в Россию. Вера Засулич, незадолго до Гельфанда, незаконно пересекла границу Российской империи.
   В начале мая 1899 года Гельфанд с австро-венгерским паспортом на имя Августа Пена, чеха, выехал из Мюнхена в Россию. Вместе с ним поехал его друг Леман, социалист, доктор медицины. Леман был старше Гельфанда; он же оплатил и основную часть расходов, связанных с поездкой в Россию. Леман, сын состоятельных родителей, вступил в социалистическую партию в начале восьмидесятых годов XIX века и медицину стал изучать уже в зрелом возрасте.
   Гельфанд изрядно волновался, отправляясь в Россию. Когда поезд подошел к русской границе, он испытал «неуверенность и любопытство»[71], понимая, что его путешествие может закончиться в Сибири.
   «Поезд остановился. Мы в двери вагона – и, словно вросшая в землю, перед нами стояла совершенно неподвижная, крепкая фигура в серой военной шинели, русский жандарм – первое, что мы увидели в России. Он протянул руку и произнес одно слово: «Паспорт»[72].
   Отдав паспорта, Гельфанд и Леман вышли из поезда и, влившись в общий поток, проследовали в большой, плохо освещенный таможенный ангар. За длинной, в форме полумесяца, стойкой находились таможенники. За ними в глубине стоял стол начальника с ярко горящей лампой. Таможенники внимательно изучали паспорта пассажиров и литературу, которую те с собой везли. Они выборочно сверяли документы пассажиров с «черным списком», в который были занесены фамилии «нежелательных», с точки зрения российских властей, «элементов». у Гельфанда были все основания для волнения. Он путешествовал по поддельному австро-венгерскому паспорту и был внесен в полицейские списки. Однако все прошло гладко, и ему позволили въехать в страну после двенадцатилетнего отсутствия.
   Спустя несколько часов поезд, через Ковно и Псков, продолжил путь к Петербургу. Проснувшись утром, путешественники поняли, что находятся уже на полпути к столице. За ночь их одежда покрылась тонким слоем пыли, и, отряхнувшись, два друга стали смотреть в окно. Поезд шел по открытой, унылой и безлюдной местности. Казалось, что пыль заняла то место, где должны были бы жить люди; расстилавшиеся безлюдные просторы не имели ничего общего с песчаными равнинами Восточной Пруссии. Путешественники развлекались тем, что, заметив за окном человеческую фигуру, смотрели на часы, чтобы узнать, через какое время появится следующий человек. Только один объект вызвал интерес путешественников за всю утомительную поездку: мрачные очертания Гатчинского дворца[73], где Александр III провел большую часть своего царствования; здесь ему не грозила опасность со стороны террористов.
   Друзья провели в Петербурге несколько дней. До этого ни тот ни другой никогда не были в столице, поэтому теперь вели себя как обычные туристы. Гуляли по городу, восхищаясь архитектурными шедеврами, и не устали удивляться, как белые ночи влияют на жизнь города. Казалось, что нет никакого различия между днем и ночью; после полуночи на улицах было столь же оживленно, как днем. Гельфанд с Леманом посетили Петропавловскую крепость, тюрьма которой считалась одной из самых страшных в России, из которой еще никому не удалось бежать[74].
   Спустя несколько лет Гельфанд смог лично испытать ужасы этой тюрьмы. Из Санкт-Петербурга друзья перебрались в Москву, более «русский» (по Парвусу, более «азиатский»), чем Петербург, город. Путешественников поразило обилие красочных вывесок, сделанных специально для неграмотных. У Лемана был цейссовский фотоаппарат последней модели. С фотоаппаратом что-то случилось, какая-то незначительная поломка, и большую часть времени, проведенного в Москве, доктор потратил на починку фотоаппарата.
   Из Москвы путешественники направились в Нижний Новгород, затем на Волгу в Казань, оттуда на Каму, а далее по реке до маленькой пристани Мурсиха, самой восточной точки их путешествия. После недолгой остановки они поехали в южном направлении, от Оренбурга до Самары, оттуда опять на Волгу в Симбирск, и через Москву и Варшаву возвратились в Германию. За время поездки, занявшей несколько месяцев, они покрыли расстояние порядка 8 тыс. км. Основной целью путешествия было детальное изучение причин голода в России.
   По возвращении в Мюнхен Гельфанд и Леман оставшиеся месяцы 1899 года посвятили написанию книги. Во время путешествия Леман вел дневник, в который записывал не только впечатления от поездки, от посещения Санкт-Петербурга и Москвы, но и то, что касалось его чисто профессиональных интересов – медицины. Большую часть книги написал Гельфанд, и он же отредактировал их совместный труд. В начале следующего года они отправили отредактированную рукопись вместе со множеством фотографий, сделанных Леманом, в Штутгарт своему издателю Дицу.
   Хотя эта книга по-прежнему остается ценным историческим источником, в ней начисто отсутствует чувство сострадания к людям. Совершенно ясно, что писалась она исключительно с пропагандистской целью. Действительно, выдержки из книги позднее использовались во Франции во время кампании социалистов против выдачи Францией кредитов царскому правительству. В предисловии авторы объяснили, какую цель преследует их книга:
   «Всемирная выставка в Париже, а до того в Чикаго, дала русскому правительству прекрасную возможность для саморекламы. За счет искусного оформления оно нарисовало перед посетителями картину богатства и изобилия. Не старое ли это искусство создания потемкинских деревень? Мы уже давно знаем, что Россия – земля, богатая природными ресурсами. Но что нас всегда поражало, так это то, как мало она использует эти ресурсы, как бедна она, несмотря на все ее богатства. Изменилось ли что-нибудь теперь? Эта книга показывает оборотную сторону медали: официальная царская Россия представляет Россию изобильной, наша книга представляет Россию голодающей»[75].
   В книге есть несколько занятных моментов и явных упущений. Кроме двух воспоминаний – одно о пожаре в Березине (воспоминание о детстве), а второе о столкновении с таможенниками после первой поездки в Швейцарию в 1886 году, – в книге нет ничего о самом Гельфанде. Он даже не упоминает о том, что путешествовал по поддельному паспорту, который объясняет состояние нервозности, о котором он пишет, при пересечении границы. Он ничего не пишет и о том, что по меньшей мере один из его родителей в то время жил в России, и маловероятно, что он сделал крюк, чтобы навестить их. Нет упоминаний и о том, что Гельфанд пытался войти в контакт с лидерами социалистического движения России, только туманный намек на посещение «знакомых» в пригороде Москвы[76]; на самом деле Гельфанд и Леман встречались с Потресовым, с которым обсуждали планы издания русской социалистической газеты за границей.
   После возвращения в Мюнхен отношения Гельфанда с русскими эмигрантами стали намного ближе. В то время баварская столица притягивала к себе многих русских, студентов и политических эмигрантов. В конце лета 1900 года в Мюнхен приехали Ленин и Потресов; позже к ним присоединился Мартов. Три революционера встречались в мае в России и тогда же решили издавать газету за границей; под влиянием Гельфанда они остановили свой выбор на Мюнхене. Из Германии Ленин и Потресов совершили поездку в Женеву, где встречались с Плехановым и Аксельродом. Ленин изложил старшим товарищам свои планы. Плеханов и Аксельрод были категорически против издания газеты в Германии. Плеханов хотел, чтобы газета, в которой он был бы редактором, издавалась в Женеве; он не желал менять свое удобное, законное убежище на полное риска незаконное существование в Баварии. В конце концов молодые революционеры вернулись в Германию с благословением Плеханова, сделанным с явной неохотой.
   Они не теряли времени попусту. В начале ноября Ленин написал передовицу о партийной печати, которая была помещена в первом номере «Искры». Газета была набрана, сверстана и напечатана на очень тонкой бумаге в типографии германских социал-демократов в Лейпциге. Плеханов и Аксельрод создали марксистскую группу в изгнании, в отрыве от родины, в то время как Ленин и его товарищи пришли к марксизму иным путем. Их путь в революцию начался в России. Они прошли через тюрьмы и ссылки в Сибирь, прежде чем оказались в эмиграции. Они были опытными заговорщиками, испытавшими трудности и лишения, все проблемы, связанные с организацией массового социалистического движения в условиях России. Они были более практичны и более жестки, чем их старшие товарищи – Плеханов и компания. Они понимали, насколько важно поддерживать тесный контакт с родной страной. Они создали в России нелегальную сеть и предполагали руководить ею из-за границы. Для этого следовало снабжать товарищей на родине директивами и материалами для ведения агитации. Они решили печатать газету в Германии, поскольку отсюда было проще переправлять ее в Россию. Они разработали способы транспортировки: в чемоданах с двойным дном, в переплетах книг, в непромокаемых мешках, в бочках, которые сбрасывали с пароходов в русских портах и затем вылавливали, и многие другие. С первого номера газеты стала очевидна озабоченность Ленина формированием сильной, деятельной партии. Газета предопределила создание двумя годами позже партии профессиональных революционеров под руководством Ленина.
   С Гельфандом Ленин познакомился в Мюнхене, но фамилия Парвус была уже ему давно знакома. В марте 1899 года Ленин рецензировал серию статей Гельфанда-Парвуса, переведенных на русский, о кризисе в сельском хозяйстве. Ленин назвал автора статей «талантливым немецким публицистом»[77].
   Спустя несколько месяцев Ленин попросил мать прислать ему в Сибирь антиревизионистские статьи Гельфанда[78].
   Гельфанд не преувеличивал, когда позднее писал, что именно он убедил редакторов «Искры» переехать в Мюнхен[79].
   Мюнхен давал много преимуществ русским революционерам, а Гельфанд мог оказывать им разнообразные услуги. Ленин жил в Мюнхене незаконно, по болгарскому паспорту, который ему сделал Христо Раковский, богатый молодой социалист из Добруджи[80].
   Ленин не стремился к частым контактам с немецкими социалистами. Гельфанд был единственным «немецким товарищем», с которым Ленин с женой виделись часто, особенно после переезда в северную часть города, в Швабинг[81].
   Первые пять лет нового века квартира Гельфанда в Швабинге была местом сбора русских эмигрантов. Здесь с Лениным познакомилась Роза Люксембург. Здесь у Гельфанда останавливался Лев Троцкий с женой. Адреса немецких социалистов, на которые поступала корреспонденция для Ленина из России, также обеспечил Гельфанд. Впоследствии письма поступали на адрес «доктора Лимана», и это был не кто иной, как доктор Леман, друг Гельфанда, с которым он путешествовал по России.
   По свидетельству Мартова, из немцев наибольшую поддержку искровцам оказывали Леман и Диц, издатель книги «Голодающая Россия»[82].
   В квартире Гельфанда в Швабинге стоял копировальный станок с встроенным устройством для немедленного уничтожения – на случай внезапной полицейской облавы. На этом станке были напечатаны восемь номеров «Искры»[83].
   Редакция «Искры» оставалась в Мюнхене до начала 1902 года. Гельфанд был чрезвычайно доволен создавшейся ситуацией. Он чувствовал себя хозяином положения, связующим звеном, посредником между двумя мирами. У них с Лениным еще не возникало разногласий; Гельфанд писал о немецком социалистическом движении для русской газеты и находил удовольствие, представляя молодое поколение русских социалистов своим немецким товарищам. По словам Гельфанда, он «хотел сблизить редакционную коллегию «Искры» с массовым движением германской социал-демократии»[84].
   Русские сохраняли революционный энтузиазм; немцы создали массовую организацию, и Гельфанд рассчитывал, что они будут учиться друг у друга.
   Одновременно Гельфанд приступил к работе с русскими и польскими студентами Мюнхенского университета. Они с Юлианом Мархлевским завоевали известность и уважение в студенческой среде. Гельфанд писал и печатал пропагандистские брошюры для студенческих обществ; играл активную роль в их жизни; организовывал демонстрации в знак солидарности с русским революционным движением. В октябре 1905 года он больше не мог сопротивляться соблазнам русской революции и уехал из Мюнхена. Кстати, весьма своевременно. Мюнхенская полиция уже в течение двух месяцев готовила обвинительный документ в отношении Александра Гельфанда. Если бы он остался в Мюнхене, то наиболее легким наказанием было бы лишение его права на жительство.
   Гельфанд так активно пытался свести немцев и русских, что этого не могла не заметить мюнхенская полиция. В рапорте от 30 августа 1905 года начальник полиции Мюнхена сообщал:
   «Гельфанд намеренно использует свои отношения с русскими студентами, с одной стороны, и с местными социал-демократами, с другой, чтобы приобрести расположение русского революционного движения и, кроме того, установить связь действий нашего профсоюза и социалистов с революционными тенценциями за границей, связь, которая с завидным постоянством с начала года выдвигается на передний план, вызывает беспокойство у народа, по крайней мере, у добропорядочной публики. В связи с этим мы не должны забывать о странном совпадении демонстраций в знак солидарности с русскими революционерами и демонстраций безработных, о несанкционированных сборищах, подобных митингам, во время событий в Санкт-Петербурге, о вызывающем поведении русских студентов после убийства великого князя Сергея. Несомненно, эти события происходят под влиянием агитаторов вроде Гельфанда с целью подрыва благосостояния страны и города»[85].
   Начальник полиции высказывал опасение, что в результате деятельности Гельфанда митинги рабочих в Мюнхене утратят свой мирный характер. Действительно, за годы, проведенные в баварской столице, Гельфанд всячески старался ускорить размеренный темп местного социалистического движения. Мирный характер рабочих демонстраций с негодованием отмечала жена Ленина Крупская, наблюдавшая в 1901 году майский парад в Мюнхене[86].
   Зрелище немецких социал-демократов с женами и детьми, молча и поспешно прошедших через Мюнхен в пригородные пивные на открытом воздухе, глубоко опечалило Крупскую. Она надеялась принять участие «в настоящей боевой демонстрации, а не в процессии, организованной полицией». Ей так и не довелось увидеть осуществление своего желания, поскольку она прожила в Мюнхене сравнительно недолго.
   Вскоре после отъезда редакционной коллегии «Искры» из Мюнхена Ленин сделал первые шаги по захвату власти над русскими социал-демократами. Летом 1903 года на Втором съезде партии произошел раскол между большевиками и меньшевиками. Конфликт случился на почве разногласий по вопросу организации партии. Предложенная Лениным концепция подразумевала партию профессиональных революционеров – немногочисленную, строго централизованную, предназначенную стать авангардом рабочего класса в его борьбе против буржуазии.
   Тем временем пограничники и царская полиция всерьез взялись за социалистов, занимавшихся нелегальной переправкой литературы из-за границы в Россию. Поначалу раскол между большевиками и меньшевиками слабо отразился на российской партийной организации. Хотя Ленин был убежден, что только предложенная им партия способна возглавить рабочее движение, его указания до партии не доходили. В начале ХХ века рост революционных волнений среди рабочих промышленных центров России происходил, вообще-то говоря, вне зависимости от социал-демократической организации[87].
   В те же годы на сцене появились соперники большевиков. В 1901 году возникла нелегальная группа социалистов-революционеров (эсеры) – прямых потомков народников, отводившая значительное место террору. Следом либералы стали искать единомышленников и укреплять свои ряды.
   Во время разногласий в партии эмиграция вполне могла вовлечь Ленина в политическую игру, и, как многие революционеры до него, он бы смешался с недееспособной, проводящей время в бессмысленных спорах, русской эмиграцией. Через Потресова Гельфанд был прекрасно осведомлен о разногласиях в эмигрантской среде и вскоре отметил растущий отрыв эмигрантов от родины. К лету 1904 года Гельфанд понял, что русская партия утратила контакт с массами и движется «по воле волн, без руля и ветрил»[88].
   Какое-то время европейские социалисты оставались в неведении о причинах, которые привели к расколу российской социал-демократической партии. Гельфанд первым нарушил тишину и в конце ноября 1903 года сообщил о расколе в информационном бюллетене[89].
   Он явно не собирался принимать чью-либо сторону. Ленин оценил беспристрастный тон статьи и предложил Гельфанду дождаться опубликования протокола съезда, а не принимать всерьез партийные сплетни[90].
   Восстановление единства среди русских социалистов Гельфанд расценивал как свой долг и считал, что руководство германской партии могло бы помочь положить конец затянувшейся ссоре. В течение года он написал множество писем Потресову, Аксельроду и Мартову, теперь превратившихся в противников Ленина; он умолял их, уговаривал и в основном поучал[91].
   В начале января 1904 года в письме Аксельроду Гельфанд сделал первый ход в кампании по воссоединению большевиков и меньшевиков. Прочитав в «Искре» статью Аксельрода о проблеме сплоченности русского социализма, Гельфанд написал автору: «Вы затронули больную тему в политике русской социал-демократической партии. Борьба с самодержавием требует единства всех оппозиционных элементов и концентрации сил для получения немедленного политического эффекта». Но Гельфанд не хотел, чтобы у Аксельрода и его товарищей создалось впечатление, что он безоговорочно на их стороне. Гельфанд объяснил Потресову, что собирается по-прежнему поддерживать отношения с Лениным. В феврале он убеждал меньшевиков избрать Ленина в редакционную коллегию «Искры», причем даже в том случае, если Ленин откажется принять меньшевиков в Центральный комитет большевистской фракции[92].
   Когда Потресов пожаловался, что Ленин не тот человек, с которым можно сотрудничать, Гельфанд ответил, что единство партии важнее личных отношений. Несколькими месяцами позже Карл Каутский дал меньшевикам точно такой же совет.
   С энтузиазмом взявшись за посредничество между двумя фракциями русской партии, Гельфанд совершил большую ошибку. Он высказал мнение, что руководство партии страдает той же болезнью, что и Ленин, – переоценивает значение рабочего класса. Он соединил лидера большевиков с его противниками и отчитал их, словно группу подростков с завышенной самооценкой. Это, естественно, никому не понравилось. Ленин был не в том настроении, чтобы внимать советам и выслушивать критические замечания, и резко отклонил предложение войти в редакционную коллегию «Искры».
   Спустя несколько недель Потресов написал Аксельроду: «Еще вопрос, как победить Ленина. Я думаю, что надо натравить на него таких авторитетов, как Каутский, Роза Люксембург и Парвус»[93].
   К тому времени симпатии Гельфанда были на стороне меньшевиков. Он с почти физическим отвращением относился к борьбе Ленина за власть в партии. Каутский тоже перешел на сторону критиков Ленина. Роза Люксембург с неудовольствием заметила, что Ленин с товарищами являются приверженцами «ультрацентрализма»[94].
   Нет ничего странного в том, что Гельфанд и Люксембург, сформировавшиеся как социалисты в Германии, относились к действиям Ленина с подозрением и даже, отчасти, с презрением. Они считали, что только такая массовая организация, как в Германии, является залогом распространения социализма; нельзя использовать методы абсолютизма в борьбе против абсолютистского режима. Позиция меньшевиков частично совпадала с позицией Гельфанда. Меньшевики стремились учиться у немецких товарищей, и даже были готовы терпеть слегка покровительственное отношение. Ленин тем временем шел своим путем: безжалостный, готовый заплатить высокую цену за победу, находившийся в то время на грани нервного срыва.
   Пока русские эмигранты ссорились и интриговали, а Гельфанд пытался взять на себя функцию посредника, царское правительство вступило в войну с Японией. Гельфанд был убежден, что война предоставит самый веский довод в защиту единства русской социал-демократической партии. В номере «Искры», появившемся вскоре после начала военных действий, он начал публикацию серии статей под многозначительным названием «Война и революция»[95].
   В первой статье Гельфанд заявил, что «Русско-японская война – кровавая заря предстоящих великих свершений».
   Далее он развивал мысль, что период европейской стабильности, начавшийся в 1871 году после последней войны за национальное объединение, завершился войной России с Японией. Эта война открывает новый кризисный цикл Продолжая отстаивать теорию экономических кризисов, Гельфанд также утверждал, что при любых условиях эпоха национальных государств в Европе завершена. Дальнейшая история будет развиваться не с помощью военных действий, а благодаря экономическим интересам продвинутых в промышленном отношении государств, которые уже вступили в безжалостную борьбу за господство на мировом рынке. Конкуренция за неразработанные источники сырья и внешние рынки вовлечет европейские державы в конфликт, который «неизбежно приведет к мировой войне».
   Гельфанд подчеркивал особое положение России в будущих событиях. В отличие от Японии, Англии и Германии России не придется вести войну по тем причинам, которые толкают на военные действия капиталистические страны. Царскому режиму необходима война с Японией, чтобы с помощью военных побед ослабить внутриполитическую напряженность и, добившись победы, восстановить свою репутацию на европейских фондовых биржах. Гельфанд был убежден, что война станет своего рода отдушиной для скрытых внутри страны разрушительных процессов. От царского правительства нельзя ждать никакой радикальной перестройки политической системы, убеждал он; либералы совершенно напрасно надеются на конституцию. Русско-японская война должна нарушить шаткий внутренний баланс России. Гельфанд изложил русским товарищам детерминистский[96] взгляд на развитие общества.
   Он считал, что с помощью политики, проводимой социал-демократической партией, можно «затянуть капиталистический строй». Нельзя изменить ход развития, но можно его замедлить. Значит, нужна революция. Борьба с реакцией, с политической недальновидностью, неопределенностью, трусостью, нерешительностью замедлит политическое развитие.
   Гельфанд призывал к объединению всех оппозиционных групп в борьбе против царизма, но опасался, что рабочий класс в этой борьбе потеряет свои отличительные черты, а потому утверждал, что пролетариат должен использовать классовый антагонизм в собственных политических интересах. Гельфанд был убежден, что развитие капитализма в мире приведет к революции в России, а эта революция, в свою очередь, повлияет на внутреннее положение других стран; русская революция расшатает основы всего капиталистического мира, и русскому рабочему классу суждено сыграть роль авангарда в мировой социальной революции[97].
   В статьях «Война и революция» Гельфанд проявил себя блестящим, одним из крупнейших марксистских теоретиков своего поколения. Он поднялся выше проблем – реформы, тип партии и т. п., – занимавших умы немецких и русских социалистов. Для него делом особой важности была революция. Он дальновидно и ясно выразил свои мысли на страницах «Искры», правильно подчеркнув важность взаимодействия внутренней и международной ситуации, связи войны и революции. Война откроет дверь революции. Он понял, что война может, как сильный растворитель, разрушить структуру государства. Но, самое главное, он назвал российский, а не немецкий, пролетариат авангардом революционного движения, что объясняется неутешительным опытом общения с германской партией.
   Предсказания Гельфанда насчет исхода Русско-японской войны сбылись, что способствовало усилению его авторитета как аналитика. Вот тут-то и произошла его встреча с Троцким. Лев Давыдович Бронштейн (Троцкий) был не единственным русским революционером, нашедшим убежище в квартире Гельфанда. Дружба с Гельфандом, недолгая, но крепкая, стала одним из наиболее важных событий в бурной жизни Троцкого[98].
   Это была дружба двух революционеров, двух единомышленников. Спустя три десятилетия, после многих лет усиленной клеветы, обрушившейся на Гельфанда, Троцкий отзывался о нем как об исключительно способном, оригинальном теоретике, обладавшем даром не только мыслителя, но и талантливого финансиста. Их пути разошлись, но остались взаимная симпатия и верность.
   Впервые они встретились весной 1904 года. Троцкий был на двенадцать лет моложе Гельфанда и также родился в семье еврейского ремесленника на юге России[99], учился в Одесском реальном училище и пришел в революцию со школьной скамьи (после последнего класса Николаевского реального училища). К тому времени, когда осенью 1902 года Троцкий оказался в эмиграции в Западной Европе, он успел изнутри изучить русское движение и не раз столкнулся с опасностью. Как и Гельфанд, он много времени проводил в Одесском порту, но, в отличие от Гельфанда, успел побывать и в одесской тюрьме.
   После бегства из сибирской ссылки осенью 1902 года первые месяцы эмиграции Троцкий провел под крылышком у Ленина, который был о нем тогда высокого мнения. Ленин предложил принять Троцкого в члены редколлегии «Искры» и использовать, как всех вновь прибывших, в качестве источника информации относительно ситуации в России. Но слишком уж разными были эти два человека. У Ленина не было и в помине той горячности, что отличала Троцкого. Вспыльчивый демагог и расчетливый стратег рано или поздно должны были прийти в столкновение, и тому масса примеров. На Лондонском съезде в 1903 году Троцкий резко критиковал Ленина. Он остался в редакции партийной газеты даже после того, как руководство перешло к противникам Ленина, но в апреле 1904 года, после нескольких столкновений с Плехановым, Троцкий отошел и от меньшевиков. Во время первой встречи Троцкий, как и Гельфанд, не вставал ни на сторону большевиков, ни на сторону меньшевиков; он разделял опасения Гельфанда относительно раскола в партии.
   Троцкого отличала непредубежденность и широта взглядов. Хотя Маркс был его духовным наставником, в своей политической деятельности Троцкий не использовал марксизм в целом в качестве руководящего принципа. В этом отношении Гельфанд был для него очень полезен; по словам Троцкого, «его первые работы приблизили меня к проблеме социалистической революции и для меня, бесспорно, превратили завоевание власти пролетариатом из астрономической «конечной» цели в практическую задачу сегодняшнего дня»[100].
   Действительно, размышления Гельфанда о революционной активности были менее отягощены грузом детерминизма, чем у его современников. У него были четкие представления о том, как произойдет революция и как ее можно ускорить или замедлить.
   Основа «троцкизма» была заложена в Мюнхене позднее. Тезис Гельфанда о превращении капитализма в универсальную систему, об уменьшении значения национальных государств и одновременно об увеличении интересов буржуазии и пролетариата, выходящих за рамки государств, – все это Троцкий перенял in toto[101].
   Концепция друга о массовой забастовке, отправной точке наступающей революции, также произвела на Троцкого огромное впечатление. Он загорелся теоретической идеей Гельфанда о забастовке и облек ее в конкретную форму в работе, написанной осенью 1904 года[102].
   Годом позже в России произошла революция.
   Но в Мюнхене Троцкий занимался не только изучением политической теории. Ему очень нравилось жить в квартире Гельфанда в Швабинге, и он написал жене, Наталье Седовой (которая жила в Швейцарии), чтобы она приехала в Мюнхен. Гельфанд был радушным хозяином, интересным собеседником, а Швабинг – идеальным местом для изучения богемной жизни Мюнхена. В маленьких кафе и барах можно было прекрасно проводить время, и в этом отношении Гельфанд тоже был полезен. Вскоре два друга стали пользоваться известностью в кругу карикатуристов и писателей, имевших отношение к Simplicissimus[103].
   Позже в своей автобиографической книге Троцкий напишет, частично себе в оправдание, что везде как дома чувствует себя и космополит, и революционер с художественными амбициями, интернационалист по убеждению, и что он изучил венские кафе не хуже, чем окопы Красной армии. Для подобного времяпрепровождения молодой человек не мог выбрать лучшего наставника, чем Гельфанд.
   В их отношениях Троцкий не был учеником и младшим партнером. Хотя он искренне восхищался Гельфандом, но не мог не отметить, что «в этой тяжелой, мясистой голове бульдога» переплетались «мысли о социальной революции с мыслями о богатстве». Троцкий осуждал друга за безудержное стремление к деньгам, за легкомыслие, непостоянство, лень, которая мешала развитию таланта. Молодой человек смог скоро освободиться от опеки Гельфанда. Он, несомненно, впитал основные идеи старшего друга, но был достаточно независим, чтобы использовать их для создания собственной системы. Он пошел дальше Гельфанда, и в следующей главе мы сможем проследить крах их интеллектуального партнерства.
   Но в то время в Мюнхене их внимание было сосредоточено на быстро приближающейся революции. Какую тактику должна избрать партия и какие преследовать цели? Революция в России будет делом буржуазии, как в 1848 году в Европе, или откроет дверь социализму?
   В результате обсуждений стало ясно, что Гельфанда в основном интересуют политические и тактические аспекты проблемы, а все внимание Троцкого сконцентрировано на реальных революционных событиях. Тактические предложения Гельфанда были направлены против среднего класса; пролетариату следует быть чрезвычайно внимательным, объяснял Гельфанд в открытом письме Ленину, чтобы не стать подчиненным звеном под командованием либералов. Пролетариат, как показала Лозанна, должен оставаться независимой боевой силой, которая, в случае измены революции среднего класса, сможет вести борьбу с царским режимом на два фронта – против правительства и либералов.
   Гельфанд имел в виду не только победу конституционной демократии, но и усиление классовой борьбы; не только реорганизацию существующего строя, но, прежде всего, политический прогресс социалистических организаций.
   Троцкий записывал свои мысли и незадолго до отъезда из Мюнхена закончил рукопись. Он предложил рукопись меньшевикам в Женеве, но они были настолько поражены аргументами Троцкого, что отложили публикацию. Они не одобряли нападки Троцкого на русскую буржуазию. Троцкий судил о революционном потенциале по стандартам подпольной работы, и по его оценке средний класс не подходил для участия в революции. Основное бремя борьбы ложилось на плечи пролетариата. Массовая политическая забастовка должна побудить рабочий класс начать наступление. Как выяснилось спустя несколько недель, Троцкий был абсолютно прав.
   Дружба с русскими эмигрантами и их политика, какой бы она ни была захватывающей, отнимали все же лишь часть времени, проведенного Гельфандом в Мюнхене. Много сил отнимали деловые операции и решение семейных проблем. После того, как с ним обошлась германская партия, его желание разбогатеть и не зависеть от скудных журналистских гонораров и издателей социалистической прессы стало настолько явным, что это было замечено его друзьями. В данном случае, как, впрочем, и всегда, он мыслил глобальными категориями. После съезда в Любеке многие органы немецкой печати стали для него недоступны, и он решил создать собственную газету, ежедневную и радикальную, как по секрету сообщал он Троцкому, выходящую на четырех европейских языках. Спустя двадцать лет Троцкий смог осуществить его мечту, но это уже был не революционный орган, а серьезный журнал, скорее либеральный, чем социалистический.
   После высылки из Дрездена Гельфанд вместе с Юлианом Мархлевским организовал журналистское агентство, которое должно было продавать провинциальным газетам написанные Парвусом передовицы и выпускало ежедневный бюллетень «Из мировой политики». Провинциальная пресса могла бы хорошо заработать на материалах, которые предлагал Гельфанд; его обзоры о главных международных событиях имели бы успех. Но партия занималась исключительно внутренними проблемами, и лишь несколько газет пользовались услугами журналистского агентства Гельфанда. Благодаря этим газетам Гельфанду удавалось обнародовать свои взгляды, но его политическое влияние было весьма незначительно. Несмотря ни на что, агентство приносило некоторый доход, который давал возможность продержаться первые наиболее трудные месяцы в Мюнхене.
   Постоянно нуждавшийся в деньгах Гельфанд учредил летом 1902 года «Издательство славянской и северной литературы» (Verlag slawischer und nordischen Literatur). Идея, которая должна была обогатить издателя, основывалась на том, что Россия не подписала Бернскую конвенцию 1896 года по охране авторских прав. Русские писатели не подпадали под ее защиту, их произведения можно было свободно публиковать за границей и не делать авторам никаких отчислений. Гельфанд предложил издавать русских литераторов малыми тиражами – сто экземпляров, – на основе чего можно было бы защищать в Западной Европе их авторские права. Гельфанд, благоразумно оставшись на заднем плане, сделал руководителем нового издательства своего друга Юлиана Мархлевского.
   Друг Гельфанда со студенческих времен Мархлевский работал с ним с 1896 года. Мархлевский родился в Польше в том же году, что и Гельфанд, и идеально дополнял друга. По природе дипломатичный, обходительный, Мархлевский позже весьма успешно улаживал споры, возникавшие в польской партии. В то время как Гельфанд генерировал идеи и разрабатывал планы, Мархлевский спокойно, четко и упорно трудился. Он умел спускать Гельфанда на грешную землю, когда у того излишне разыгрывалось воображение. Мархлевский понимал, что создать издательство – это только полдела, главное – удержать его на плаву. Он был для Гельфанда другом, партнером и директором-распорядителем в одном лице.
   Издательство на редкость удачно стартовало. Первое предприятие – открытие пролетарского русского писателя Максима Горького западноевропейской публике – принесло сенсационный успех. Летом 1902 года Гельфанд даже отважился нелегально съездить в Россию, чтобы встретиться с Горьким. На железнодорожной станции в Севастополе, на берегу Черного моря, писатель дал полномочия издателю защищать его авторские права в Западной Европе. Они договорились о том, что Горький будет получать двадцать процентов от сумм заграничных гонораров; остальные деньги (за небольшим вычетом) предназначались русским социал-демократам. Гельфанд подписал соглашение от имени своего издательства, а Горький от русского агентства «Знание», которое ведало финансовой стороной его литературной деятельности[104].
   Заключив соглашение, Гельфанд с Мархлевским тут же приобрели последнюю пьесу Горького «На дне». Спустя несколько недель пьеса, поставленная в театре Макса Рейнхарда в Берлине, имела огромный успех. И это было только начало. Пьеса в постановке Рейнхарда прошла более пятисот раз – с аншлагом. Аналогичным образом дело обстояло и в других городах Германии.
   Но это был первый и последний финансовый успех издательского дома Гельфанда. Доход от пьесы вскоре был израсходован: частично, чтобы покрыть убытки Verlag slawischer und nordischen Literatur, частично на личные нужды Гельфанда. Ни Горький, ни РСДРП не получили от Гельфанда ни копейки[105].
   Какое-то время все было тихо, но во время революции 1905 года Горький и большевики вспомнили о Гельфанде, и разгорелся скандал. От Гельфанда потребовали отчет, но никаких денег у него уже не было. Встал вопрос о личной и финансовой нечистоплотности Гельфанда.
   После того как издательство столкнулось с трудностями, по словам Гельфанда, из-за «неблагоприятно сложившихся деловых отношений», он тут же потерял к нему интерес. Октябрь 1905 года стал кульминационной точкой революции в России, и Гельфанд собрал вещи и уехал из Мюнхена в Санкт-Петербург, предоставив расхлебывать заваренную им кашу Мархлевскому; тому ничего не оставалось, кроме как объявить себя банкротом.
   Гельфанд поступил безответственно. В этом случае явственно проявились его недостатки: отсутствие стойкости и абсолютное неуважение к друзьям и коллегам. Он рассматривал человеческие отношения исключительно с утилитарной точки зрения. Не раздумывая, он пожертвовал дружбой с Мархлевским ради собственного благополучия. Гибель издательства в один момент оборвала пятнадцатилетнюю дружбу, и Мархлевский так никогда и не смог простить Гельфанда.
   Некоторые черты характера Гельфанда имели гибельные последствия не только для его друзей, но и для семьи. Личная жизнь, как и дело о неплатежах, превратилась в источник серьезных проблем. Семейная жизнь была особо уязвимым местом, и бывшие друзья, посвященные в его личные дела, нередко подвергали Гельфанда резкой критике. Историю личной жизни Гельфанда удалось почерпнуть в основном из информации, содержавшейся в нападках бывших друзей, и из его ответных ударов.
   Гельфанд рано женился, по всей видимости, вскоре по приезде в Германию. Один из его товарищей рассказал, что жена была русской, акушеркой. Много лет спустя Гельфанд написал, что его жена пережила вместе с ним многие превратности судьбы, в том числе высылку в 1893 году из Пруссии, а еще через пять лет из Саксонии[106]. И добавлял, что после рождения сына их отношения с женой стали портиться. Все началось еще перед его поездкой с Леманом в Россию в 1899 году. Жена и сын дожидались приезда Гельфанда в Мюнхене. В этой квартире, находившейся в Швабинге, Гельфанд провел единственный спокойный промежуток своей семейной жизни; у него находилось время вести переписку с друзьями, общаться с женой и маленьким сыном. Ленин и Крупская хорошо знали эту семью, бывали в их квартире в Швабинге. Возможно, Гельфанд с женой вместе пережили много трудностей, но эти трудности не сплотили их. В 1904 году они развелись. Позже, пытаясь отбиться от обвинений в безответственности, Гельфанд заявил, что выплачивал жене 200 марок в месяц, на тот момент половину своих доходов, правда, недолго. Осенью 1905 года он уехал в Санкт-Петербург. После его отъезда у бывшей жены начались финансовые проблемы, и Карл Каутский стал ежемесячно отправлять ей 50 марок.
   Гельфанд развелся с первой женой, Таней, ради другой женщины. «Она ничего не требовала от меня», – писал о ней Гельфанд, и ее единственное желание заключалось в том, чтобы иметь от него ребенка. В октябре 1905 года она поехала с Гельфандом в Россию, но ход политических событий не позволил им долго находиться вместе. После провала революции женщина, с которой Гельфанд уехал в Санкт-Петербург, в царской тюрьме родила ему сына. Они вернулись в Германию порознь, и Гельфанд не проявлял желания продолжить отношения. Он быстро отступил, не задумываясь о последствиях своего поступка.
   Вообще он весьма своеобразно относился к понятию долга перед семьей. Его не слишком интересовала дальнейшая судьба сыновей. Говорили, что они выросли в России и сделали карьеру при советском режиме. В 1920 году Гельфанд упоминал о сыне, жившем в России, с которым он не общался. В тридцатых годах в советских посольствах Западной Европы появились два дипломата; ходили слухи, что это сыновья Александра Гельфанда. Граф Чиано, министр иностранных дел Италии и зять Муссолини, в 1939–1940 годах часто встречался с Леонидом Гельфандом, советским поверенным в делах в Риме. Последняя ссылка на советского дипломата в дневнике Чиано:
   «14 июля 1940 года Гельфанд, который много месяцев руководил советским посольством, должен вернуться в Москву, и он чувствует, что дело попахивает расстрелом. Вот почему он попросил помочь ему сбежать в Америку, где он хочет оставить семью и, думаю, останется сам. Он проницательный и умный человек; долгий контакт с буржуазной цивилизацией сделал из него буржуа. Под давлением приближающейся беды проявилась его еврейская сущность. Он стал чрезмерно любезен и только кланяется и расшаркивается. Но он стремится спасти семью; он обожает дочь. Он боится их депортации больше, чем собственной смерти. Это очень гуманно и красиво»[107].
   Леон (Леонид) Гельфанд сбежал в Соединенные Штаты, где нажил состояние. Он недавно умер в Нью-Йорке под вымышленным именем[108].
   Другим советским дипломатом был Евгений Гнедин, сын Гельфанда от второй жены, в тридцатых годах заведующий отделом печати МИДа СССР. В 1936 году он был секретарем полпредства СССР в Германии. Был арестован во время сталинской чистки. По воспоминаниям его друга Ильи Эренбурга, Гнедин был освобожден в 1955 году и живет в Советском Союзе.
   Итак, мы можем только предполагать, что эти два человека были сыновьями Гельфанда.
   Противники и бывшие друзья Гельфанда умело использовали сведения о его личной жизни. Вскоре после окончания Первой мировой войны Карл Каутский не колеблясь воспользовался имевшейся у него информацией о семейных делах Гельфанда. В ответ на резкий выпад Каутского Гельфанд напечатал в своем еженедельнике «Колокол» статью под названием «Филистимляне[109] вокруг меня».
   Пример, который он привел в свою защиту, звучал не совсем убедительно. В язвительном ответе бывшему другу Гельфанд пытался создать впечатление, что всегда был, не в мещанском понимании этого слова, хорошим отцом. Он откровенно признался, что политические интересы и друзья у него всегда были на первом месте, а семья на втором. «Я заботился о самых близких и дорогих как только мог, но не позволял материальным заботам и отношению к семье мешать моей интеллектуальной работе и политической деятельности»[110], – написал Гельфанд в ответ на обвинения Каутского.
   В любом случае он не слишком высоко оценивал институт брака. «Буржуазная семья, как мы теперь знаем, разбойничий притон… который смотрит на остальную часть мира как на естественную добычу. Нет такой подлости, такого преступления, которое бы не совершалось ради семьи. Самый жестокий, самый страшный мужчина может быть замечательным отцом семейства. Когда отъявленный негодяй испытывает угрызения совести, семья служит ему ловушкой».
   Этой теории Гельфанд придерживался еще со студенческих лет в Базельском университете. Семья, упорядоченная жизнь, стабильный доход были не для него; у него более высокие цели. На всю жизнь он сохранил энергию, жизнеспособность, презрение к буржуазной морали. Немецкие социалисты не разделяли его взглядов. Скандалы, любовные интрижки, слухи, связанные с именами лидеров движения, остались в прошлом. То, что делал Лассаль, не делали и не могли сделать Каутский и Бебель. Когда после Готского съезда главенствующее положение захватили марксисты, они навязали не только новую доктрину, но и новый пуританский моральный кодекс, а применительно к Германии кодекс мелкой буржуазии, не допускавший излишеств и эксцентричности. Многие немецкие товарищи были не в состоянии оценить такую выдающуюся личность, как Гельфанд, и отвергли его, навесив на него ярлык безнравственного вольнодумца.
   Гельфанд был поглощен социализмом, писательством, революцией; впоследствии он даже зарабатывал деньги на занятие политикой. Его интересы были несовместимы с размеренной, упорядоченной жизнью. Он никогда не упускал возможности ввязаться в очередную авантюру.

Глава 4
Санкт-Петербург, 1905

   1905 год в России начался с кровавой бойни. Ранним воскресным утром 22 января большая, организованная процессия подошла к Зимнему дворцу. Возглавляемые священником Гапоном, рабочие пришли к царю с петицией об улучшении их жизненных условий и принятии конституции. Но царь был далеко, а у солдат был свой метод решения вопросов с демонстрантами. Солдаты открыли огонь по безоружной толпе, и площадь перед дворцом окрасилась кровью; приблизительно пятьсот человек были убиты.
   Почти сразу после Кровавого воскресенья в Санкт-Петербурге всю империю охватила всеобщая забастовка; это был стихийный, неорганизованный протест озлобленных рабочих на действия царского правительства. Политический климат в стране предвещал бурю; в последующие месяцы забастовки, мятежи, уступки со стороны царя с молниеносной скоростью следовали друг за другом. Небольшая группа агитаторов, до этого времени работавшая в подполье, публично дебютировала в русской политике.
   Русские эмигранты, жившие в Западной Европе, были обеспокоены; известия из дома являлись хотя и долгожданными, но уж очень неожиданными. Они остро нуждались в побуждающем мотиве, и теперь на смену их апатии пришла лихорадочная жажда деятельности. Однако возбужденное состояние не могло скрыть абсолютной неготовности социал-демократов к такому повороту событий. Тезис, который Ленин развивал в 1902 году во время обсуждения программы партии, – что в России уже капитализм, что пролетариат должен бороться и с либералами, и с правительством, что теперь существует реальная возможность установить диктатуру пролетариата, – доказал свою бесполезность в ситуации 1905 года. Кроме того, партия не могла прийти к единому мнению и, соответственно, была не способна быстро отреагировать на изменение политической ситуации.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

   Бабель Исаак Эммануилович – русский писатель. Родился 1 (13) июля 1894 г. в Одессе, на Молдаванке, в семье торговца-еврея. Писать начал в пятнадцать лет. Он служил в Чрезвычайной комиссии, работал в качестве корреспондента газеты «Красный кавалерист», находился в Первой конной армии, участвовал в продовольственных экспедициях, состоял на службе в Наркомпросе, в Одесском губкоме, воевал на Румынском, Северном, Польском фронтах, был репортером тифлисских и петроградских газет. 15 мая 1939 г. Бабель был арестован и, обвиненный в «антисоветской заговорщической террористической деятельности», расстрелян 27 января 1940 г. (Примеч. пер)

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

   Фольмар Георг фон – правый баварский социал-демократ, депутат рейхстага от Мюнхена. В 1879 г., в статье «Изолированное социалистическое государство», Фольмар выдвинул идею, что победа социализма возможна в отдельной стране. Фольмар в теории был ревизионистом типа Э. Бернштейна, а в своей практической деятельности сторонником политики компромиссов и соглашения с буржуазией. В своих двух речах, произнесенных в Мюнхене в июне и в июле 1891 г., Фольмар заявлял, что «в случае войны в Германии будет только одна партия, и мы, социал-демократы, будем не последними в исполнении долга». (Примеч. пер.)

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

   Роланд – Холст Генриетта – нидерландская поэтесса, драматург, общественная деятельница. Родилась в семье адвоката; вышла замуж за известного художника и писателя Роланда-Холста. Творчество поэтессы, находившейся под явным влиянием английских поэтов П.Б. Шелли и у. Морриса, развивалось по линии радикализации выражавшихся в нем левых политических взглядов, примером чему могут служить этапные сборники «Новое рождение» (1903) и «Дорога вверх» (1907). Тем не менее уже в сборнике «Женщина в лесу» (1912) Роланд-Холст выражает сомнения относительно практики революционного действия, а в драме «Томас Мор» (1912), посвященной К. Каутскому, писательница вкладывает в уста героя новый для нее идеал ненасилия. К концу 1920-х гг. писательница, получившая к этому времени известность в левом международном движении, отчасти из-за разочарования в советском коммунизме, наступившем после поездки в Москву в 1927 г. (поэтический сборник «Героическая сага», 1927), постепенно отходит от непосредственного участия в общественной жизни, хотя прежним своим идеалам не изменяет. Кроме поэтических сборников, писательница оставила после себя биографии Жан-Жака Руссо (1912), Льва Толстого (1930), Ромена Роллана (1946) и Махатмы Ганди (1947). (Примеч. пер.)

42

   Жорес Жан – французский политический деятель, социалист. Окончил курс в Парижской нормальной школе; был профессором в Тулузском университете. Сначала защитник идеалистической философии и радикал, он постепенно стал придерживаться левых взглядов в политике и марксистского понимания истории; безусловным сторонником последнего он, однако, не стал, принимая его с оговорками и пытаясь примирить с идеализмом в философии. В 1885–1889 и 1892–1898 гг. стал депутатом и вновь был избран в 1902 г. Впоследствии Жорес утверждал, что в течение всей своей общественной жизни придерживался лишь одного направления, а именно социалистического. Не избранный в 1889 г., Жорес возвращается на университетскую кафедру и пишет на латинском языке диссертацию «De primis socialismi germanici lineamentis apud Lutherum, Kant, Fichte et Hegel» (Тулуза, 1891); в ней он уже является сторонником социализма. В 1892 г. Жорес был выставлен в кандидаты рабочими и избирался как социалист. В палате примкнул к «независимым социалистам». (Примеч. пер.)

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

   Ауэр Игнац – немецкий социал-демократ, по профессии седельщик; один из руководителей социал-демократической партии, неоднократно избирался депутатом рейхстага; позднее перешел на позиции реформизма. Фроме Карл – немецкий социалист. Технолог по образованию. Изучал историю и политическую экономию и много путешествовал. Был редактором нескольких социалистических газет. Неоднократно подвергался тюремному заключению. С 1881 г. член рейхстага в рядах умеренной фракции социал-демократов. (Примеч. пер.)

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

   Дворец в Гатчине был построен Ринальди для фаворита Екатерины II Григория Орлова. Гатчинский дворец имел все, чему положено быть во дворце, – бальные залы, картинную галерею, библиотеку, роскошные апартаменты бельэтажа. Но семья Александра занимала комнаты с низкими потолками, предназначенные скорее для гостей, а возможно, и для прислуги. Их в свое время облюбовал Павел I. Дворец был одновременно и крепостью. Расположенный на лесистой возвышенности, окруженный озерами, он был защищен рвами со сторожевыми башнями, откуда потайные лестницы вели в царский кабинет. Здесь была и подземная тюрьма, и подземный ход к озерам. В этом средневековом замке Александр чувствовал себя увереннее, чем в других своих дворцах. (Примеч. пер.)

74

   Первые арестантские помещения появились в Трубецком бастионе Петропавловской крепости (первым узником крепости стал царевич Алексей Петрович, скончавшийся в Трубецком бастионе в 1718 г.). Деревянно-земляной бастион был возведен в 1703 г. В 1708–1709 гг. он был перестроен из камня и кирпича и стал первым каменным бастионом в крепости. В 1711 г. сюда был перенесен с государева бастиона кейзер-флаг, а в праздничные дни – штандарт (они поднимались на шпиле бастиона до 1732 г.). С 1724 г. в бастионе разместился Монетный двор. На нем же первоначально была установлена сигнальная пушка для полуденного выстрела. В 1781–1785 гг. по проекту Р.Р. Томилова и под руководством Ф.В. Бауэра стены были облицованы гранитом. В начале XIX в. бастион находился в ведении Артиллерийского ведомства, а позже в нем были размещены нижние чины Инвалидной роты. При этом часть казематов по-прежнему использовалась для содержания политических узников. В 1869–1870 гг. в Трубецком бастионе была разобрана одна из стен, и на освободившемся месте возведено двухэтажное пятиугольное здание тюрьмы. (Примеч. пер.)

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

   Simplicissimus (лат. simplicissimus – простодушнейший; название связано с одноименным романом X. Гриммельсхаузена) – немецкий сатирический иллюстрированный еженедельник, издавался в Мюнхене в 1896–1942 гг. До 1914 г. его отличала острая критика кайзеровской Германии (литературные произведения Т. Манна, Г. Манна, А. Цвейга, А. Шницлера, политические карикатуры Б. Пауля, Т.Т. Хейне и др.); в 1914–1918 гг. занимал оборонческую, в годы Веймарской республики – либеральную позицию. (Примеч. пер.)

104

105

   Вот что рассказывает в очерке «Ленин» сам пролетарский писатель: «К немецкой партии у меня было «щекотливое» дело: видный ее член, впоследствии весьма известный Парвус, имел от «Знания» доверенность на сбор гонорара с театров за пьесу «На дне». Он получил эту доверенность в 1902 году в Севастополе, на вокзале, приехав туда нелегально. Собранные им деньги распределялись так: 20 % со всей суммы получал он, остальное делилось так: четверть – мне, три четверти – в кассу с. – д. партии. Парвус это условие, конечно, знал, и оно даже восхищало его. За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок. Но вместо денег он прислал в «Знание» К.П. Пятницкому письмо, в котором добродушно сообщил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Так как это, наверно, очень приятное путешествие лично меня касалось только на четверть, то счел себе вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. Указал через И.П. Ладыжникова. ЦК отнесся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов, – говоря по совести, я предпочел бы, чтоб ему надрали уши. Еще позднее мне в Париже показали весьма красивую девицу или даму, сообщив, что это с нею путешествовал Парвус. «Дорогая моя, – подумалось мне, – дорогая». М. Горький. Полн. собр. соч. М., 1974. Т. 20. С. 10–11. (Примеч. пер.)

106

107

108

109

110

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →