Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Германии миллион миллионеров на 80 миллионов населения.

Еще   [X]

 0 

Танго с ветром (Сашнева Александра)

Бывшая танцовщица Соня приезжает в Крым, чтобы прийти в себя после череды неудач. Она хочет отдохнуть, и занятия серфингом на берегу моря кажутся ей наилучшим способом забыть неприятности и восстановиться после травм. Но для ее инструктора это повод начать опасную игру.

Год издания: 0000

Цена: 206 руб.



С книгой «Танго с ветром» также читают:

Предпросмотр книги «Танго с ветром»

Танго с ветром

   Бывшая танцовщица Соня приезжает в Крым, чтобы прийти в себя после череды неудач. Она хочет отдохнуть, и занятия серфингом на берегу моря кажутся ей наилучшим способом забыть неприятности и восстановиться после травм. Но для ее инструктора это повод начать опасную игру.
   Избежит ли девушка опасности?
   А как же любовь – она не всегда спасает?


Танго с ветром романтический триллер Александра Сашнева

   © Александра Сашнева, 2015
   © Александра Сашнева, дизайн обложки, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

1. Паника

   Соня пристально следит за шариковой ручкой в руке следователя и пытается угадать, что за слова появляются на желтоватой бумаге бланка. Эти слова напрямую касаются не только ее судьбы, но и судьбы Марка. И вот эта судьба сейчас висит на волоске. Слова. Разве они могут передать все, что происходит на самом деле? Зато они могут решить, как все будет на самом деле.
   Следователь шумно выдыхает и переходит на новую строку. Это крупный мужчина лет тридцати пяти, спортивный, жилистый, с решительными чертами лица.
   Под бинтом на правой руке неожиданно появляется неприятное ощущение влаги, теплый ручеек скользит вниз и останавливается в районе локтя. Надо было сменить повязку, но из-за паники Соня не подумала об этом. А зря. Если кровь проступит через бинт, то испачкается рукав, и потом будет трудно отстирать. Да и ходить с окровавленным рукавом – жесть.
   Строчек на бланке становится все больше, и под ложечкой у Сони все тревожнее. Даже пальцы холодеют. На лице следователя никаких эмоций – не за что уцепиться. Ни сочувствия, ни ненависти – только скука. За скуку не уцепишься.
   Вот она – пропасть отчаяния, что разверзается где-то внутри. И ты падаешь в темноту этой пропасти, внутрь своего рушащегося от ужаса сознания. Пропасть космоса – это не пространство. Это отчаяние, которое разрушило к чертовой бабушке стройные радостные описания реальности. Темнота космоса – это чертовы битые файлы. И никто тебе не протянет руку, чтобы удержать в реальности. Вот там и есть одиночество. Оно не в сети, а в отчаянии. И может быть сколько угодно людей вокруг. Это не одиночество. Это хуже. Покинутость – это не когда ты один, а когда ты один на один с врагом, и когда твое Одиночество, твой ангел, берегущий тебя, находится не с тобой, а в отсутствии.
   «Почто ты покинул мя, Отче?»
   А Марку-то каково? Соня опять забывает о себе и пытается представить, где сейчас находится Марк. В голове начинает крутиться слово «обезьянник» и картинки из детективных сериалов: решетка, бомжи, проститутки. Ужас. Нет. Нельзя. Не надо об этом думать. Не надо думать ни о чем. Пусть в голове будет ясная звенящая пустота, ровная, как поверхность зеркала. Глухая, как угольная шахта.
   Следователь откладывает ручку и двигает лист. Шорох бумаги и одежды громко раздается в тишине. Почему-то в таких местах всегда громкое эхо. Пустые стены. Они усиливают малейший вздох, малейший шорох.
   – Прочтите. Если все правильно, напишите «С моих слов записано верно» и поставьте подпись».
   Соня пробегает глазами текст. Сосредоточиться трудно, мысли мечутся и истерят, и она начинает шевелить губами, чтобы вникнуть в смысл фраз.
   – Да. Вроде так.
   Чтобы расписаться, надо наклониться вперед и положить руку на стол. Соня забывает про намокший бинт и опирается для твердости на предплечье, но пальцы, все равно, немного подрагивают. Подпись получается нервной и размашистой. И, что самое ужасное, на столе остается кровавое пятно.
   – Ой! Простите. – Инстинктивно схватившись за локоть, Соня попадает пальцами в кровь.
   Следователь тоже видит кровь, на столе и на ее ладони, которую она не знает, куда теперь деть. Он с грохотом открывает ящик стола и кидает ей пачку влажных салфеток. Вытирая руку, а потом стирает кровь со стола, она боится поднять глаза и слышит, как следователь рвет только что исписанный лист.
   Это катастрофа.
   Голос следователя взрывает тишину.
   – Что ты мне тут налепила? Что ты налепила? Ты не понимаешь? Он людей убивает? В детский сад поиграть решила? Что это? Это у тебя что? Что с рукой?
   Он встает из-за стола и жестко берет ее за локоть.
   – Пустите! Больно! Пустите!
   Он задирает рукав. Показывается бинт.
   – Я порезалась. Нечаянно! Это не он! Это я! Я сама! Он не виноват!
   – Точно сама?
   – Сама!
   – Чем?
   – Ножом. Нечаянно.
   – Покажи, как сама! Это нож. Покажи – как? Как ты это сделала? Как именно?
   Следователь кидает Соне карандаш и наблюдает ее жалкие попытки подтвердить слова действием.
   – Не отрепетировала?
   – Больше не будет ничего, – Соня срывается в крик. – Все закончилось. Все закончилось! Он больше никого не убьет.
   И вдруг все, что Соня сдерживала, прорывается бурным потоком всхлипов. Все выходит из-под контроля. Следователь морщится, наливает в стакан воды, ставит его на край стола перед Соней и проходит к окну. Он смотрит сквозь решетку на буйство южной зелени. С улицы доносится гудок океанского лайнера. Этот звук уносит его мысли на несколько минут из кабинета в другие пространства, и у Сони достаточно времени понять, что ее физиология никому неинтересна. Оттерев кровь и слезы, с комком салфеток в руках, она наконец затихает.
   – Извините, я все салфетки испачкала, – гнусаво говорит Соня. – Куда их выбросить?
   Следователь оборачивается и видит перепуганную маленькую девочку, и сердце его на секунду останавливается. За годы работы он научился отчетливо видеть ту точку, в которой человек понимает, что врать больше нет смысла.

2. Незнакомец

   Когда приезжаешь на юг из Москвы, то первое время кажется, что ты не в реале, а внутри объемного фильма. Там, на севере, жизнь – она шероховатая, обыденная, привычная. Замечаешь только какие-то яркие штрихи, а так несешься по тоннелям однообразных дней: снег, стены, одежда, метро, выражения лиц – все это однообразная пульпа, которая постепенно усыпляет эмоции и тупит восприятие. Жизнью управляет мозжечок, а ты внутри своих планов, стратегий задач.
   На юге иначе. Здесь все призывает тебя забыть мысли и вкушать бытие реальности. Ветер, запахи, море, растения – это все твои долгие зимние мечты. Всю зиму они были внутри, а теперь ты внутри них. Это шокирует. И поначалу ты немного не в себе.
   От этих мыслеощущений Соню отвлекает беспокойство. Некое беспокойство, достигшее ее внимания, заставляет ее оглянуться и заметить рядом с собой мужчину. Он высокий и чем-то неприятен. У него четко очерченные черты лица, и черные, рубленой формы, очки. Ветер треплет его яркую гавайку. Она расстегнута, и видна волосатая грудь и живот. Для своих лет, на вид мужчине около пятидесяти, его тело выглядит неплохо. Но, все равно, он неприятен.
   Мужчина не смотрит на Соню, но она чувствует раздражение от его присутствия всем телом, даже волоски на руках поднимаются дыбом и пробегают мурашки, словно от него тянутся невидимые щупальца. Соня отступает в сторону, чтобы увеличить расстояние. Но это бесполезно – тело мужчины думает про ее тело. Оно источает свои телесные мысли – запахи, движения. Если бы не ветер, в этих мыслях можно было бы задохнуться.
   – Вы верите в судьбу? – вдруг спрашивает он, не поворачивая головы.
   – Я не вижу вас в своей судьбе и не хочу говорить с вами. Простите, – Соня отвечает слишком резко для такой нейтральной, в общем-то ситуации, и это бесит еще больше. Можно было просто не отвечать.
   – Как хотите, – говорит мужчина и немного приближается к Соне. – А, может, вечерком прогуляемся? Знаю неплохой ресторанчик. Вы ведь отдыхать?
   – О, боже, дай мне терпения! – Соня говорит это сама себе, злясь на свою ярость. На беспричинную с виду ярость. Но так нельзя. Если так реагировать на каждого наглеца, то лучше сидеть дома и не выходить никуда. Соня опять отодвигается и опускает голову на руки, положив их на металлический поручень.
   Внизу кипит темно-зеленая вода моря. Глубина, таящая прошлое и будущее. Это кипение утаскивает за собой, успокаивает, Соня забывает о неприятном инциденте, полагая его законченным, но он закончен только отчасти. Завершена его первая часть – раздражение. Соня снова слышит голос мужчины, и добровольно соглашается вступить во вторую часть – любопытство. В шум моторов и плеск воды вплетается неприятный голос мужчины, презрительно менторский, даже брезгливый.
   – Многие думают, что можно изменить судьбу, что она зависит от каких-то там поступков. Хороших или плохих. Но это очень большая ошибка. Очень большая ошибка. Ошибка. Единственная причина всех событий – ветер. Да, ветер. Именно ветер. Он гонит события, как волны, и людям остается только переживать их. Только переживать. Смириться с этим. Попадая в дерьмовые истории, люди думают, что все могло быть иначе, что события зависят от каких-то там причин, которые они могли бы изменить. Но они не могут ничего изменить. Они ошибаются. Это ошибка. У событий нет никаких причин. Если событию суждено быть, оно само найдет причину и случится. Найдет и случится. Если убрать одну причину, найдется другая. И все равно будет все именно так, как должно быть.
   Слова оседают в сознании Сони слоем песка. В этом есть смысл. Неожиданный смысл. Он увлекает. Но страх начинает звенеть высоким диссонирующим звуком где-то в мозжечке и заставляет оборвать разговор.
   – Я не собираюсь с вами разговаривать, – голос Сони на удивление спокоен.
   – Что ты так разволновалась?
   – Вот черт! Ладно! – Соня опять злится. – Все равно, больше не встретимся. Все спокойно. Все хорошо.
   Сказав это Соня, поднимает с палубы свой рюкзак и уходит с кормы в салон. Ветер взмахивает на прощание расстегнутой гавайкой. Наверное, незнакомец проводил ее взглядом, но Соня боится оглянуться, чтобы проверить, так ли это.
   Катер уже приближается к пристани, и пассажиры начинают подниматься с сидений.
   Галдеж, тявканье собачки, толкотня тел. Горячих, прогретых южным солнцем тел. Сумки, корзины, рюкзаки, ведра. В пути особенно видно, что жизнь, в сущности, состоит из перемещения предметов. Суть жизни человечества в создании и перемещении предметов. Если животное живет, перемещая только себя среди окружающих предметов, то человечество тратит большую часть жизни на создание предметов и последующую их транспортировку. И это придает не то, чтобы смысл, но иллюзию избранности, иллюзию того, что человеческая жизнь основательнее и прочнее жизни прочих тварей. На самом же деле, ни шкафы, ни кровати не делают жизнь более надежной. И весь смысл создания предметов и перемещения их в пространстве лишь в той их неосязаемой сути, которая может сделать их метафорами. Именно метафоры сделали человечество всесильным видом на земле, именно метафоры уравняли человека с Творцом. Мир метафор, существующий в сознании человечества, равен миру, который они призваны описать. Метафоры освободились от пут материального мира, и стали глиной нового мира – мира внутренней вечности.
   Катер причаливает. Петли швартовых наматываются на кнехты, матрос закрепляет узлы.
   Вместе с толпой пассажиров Соня сходит на берег и сразу окунается в толчею небольшого рыночка. Воздух пропитан запахами овощей, криками и жаром асфальта. Хотя уже сентябрь. Соне нужно на автобус, но прежде, чем пойти к остановке, она решается оглянуться – не видно ли пестрой гавайки? Нет, гавайки не видно. И, слава Богу. Соня с облегчением вздыхает.

3. Подслушанный разговор

   За спиной Сони, углубившись крепкими задами в мякоть сидений, сидят две тетки – загорелые черты грубоваты, огромные бюсты обтянуты цветастыми платьями. Они о чем-то говорят, но Соня не вникает, хотя тетки разговаривают громко.
   Мотор автобуса бодро гудит, ветер влетает в окно и гремит в ушах. Теплый южный ветер. Соня осязает щекой ветер, привыкая к новому миру, в котором ей придется прижиться на неизвестное время. Соня все еще безымянна и несущественна для жителей этих мест, что-то вроде фотографии на афише. Она здесь ни с кем не связана ни долгами, ни воспоминаниями, ни ожиданиями.
   Пока.
   Но это «пока» прекрасно, как момент, когда новорожденного принимают на руки врачи. В этот момент еще все возможности принадлежат ему, и вся последующая жизнь – это отсекание возможностей. Переход потенциальной рождения в кинетическую энергию жизни, и остановка, когда все возможности исчерпаны.
   Неожиданно Соня вникает в разговор за спиной.
   – … девушку убил. Труп нашли на Лагерной в доме заброшенном. Изрезал всю в клочья. Когда нашли тело, ее уже начали есть крысы.
   – Откуда ты знаешь?
   – Моя родственница живет там недалеко. Была в понятых.
   – Как она смогла смотреть на это? Я бы в обморок упала. Не могу вида крови выносить.
   – Она тайком сфотографировала на мобилу. Это ужас. Я видела, меня чуть не стошнило.
   Соня оглядывается.
   – Че надо? – грубо спрашивает ее рыжая толстуха.
   – Ничего. Извините, – Соня не собирается вступать в конфликт. Уже в затылок ей рыжая говорит:
   – Ничего, тогда отвернулась и смотришь в окно.
   – Уже, – Соня равнодушно поправляет наушники и продолжает слушать разговор.
   – В школе, где моя Верка училась, был учитель литературы. Вежливый такой, слова плохого не скажет. А стихи как читал! До слез, прям, как артист. А потом че оказалось? Собака у него в сарае стала копаться и останки детских костей вытащила.
   – Да ты че?
   – Так стали копать – там семь или восемь свежих скелетов нашли. Такой вот учитель. А уж обходительный был.
   – Осспади! Как земля таких носит?
   – Ой, не говори! Так вот отпустишь ребенка в школу, а там…
   – Да он, поди, это… В Севике – курортниц ловит. В нашу деревню ему зачем?
   – Мало ли.
   Автобус подбрасывает на ухабе, тетки вскрикивают.
   Сады, поля, домики мелькают за стеклом, радуя глаз яркими красками – клип в стиле лаунж. Автобус опять подбрасывает, и тетки переходят с темы маньяка на тему дорог, паршивых автобусов и небрежности водителей.
   Солнце уже довольно низко, еще немного, и оно коснется краем горизонта. Темнеет стремительно. Когда автобус останавливается на остановке, около бара «Малибу», в сумерках уже ярко светятся неоновые буквы. Двое отдыхающих переходят дорогу, возвращаясь с моря. Стадо коз гонит к берегу маленький мужичок в большом потасканном плаще, больше похожий на ожившее пугало, в руках у него хлыст, и он подгоняет им коз, которые норовят разбежаться, блеют и по пути обкусывают ветки кустов.
   Выйдя из автобуса, Соня несколько секунд медлит, глядя в сторону моря – оно бурлит в сумерках белой пеной прибоя за стволами придорожных акаций. Хочется пойти прямо туда, но Соня поворачивает в другую сторону, наверх по серой ленте асфальта – в поселок.
   Какой-то тип с лицом уголовника выруливает из переулка, и следует за Соней шаг в шаг, не отставая и не опережая. Если бы не разговор о маньяке, на это можно было бы просто не обратить внимания, но на пустынной улочке в быстро густеющих сумерках от громкого эха чужих шагов становится тревожно.
   Соня нарочно сбивает шаг, но это не отстает. Тогда она останавливается и начинает копаться в рюкзаке, готовясь, чуть что закричать или броситься бежать. Но человек проходит мимо, даже не посмотрев на нее.
   Это немного стыдно, и Соня громко произносит.
   – Это ведь паранойя называется? Правда, Соня?
   Мимо проезжает «девятка», сотрясая засыпающий воздух танцевальным битом, и останавливается около продуктового магазинчика, где толпятся местные алкаши и рядком сидят бабки – продают носки, забытые отдыхающими вещи, ягоды, яблоки, вино, украденное с винзавода.
   В темноте сияет белизной памятника колхознице с поросятами, Соня поворачивает к домику Петровны, и лай всех окрестных собак приветствует ее.

4. Петровна

   – Да замолчи ты уже! – раздается во дворе громкий женский голос, калитка со скрипом открывается, и на пороге возникает Петровна. На вид ей около семидесяти. Окинув Соню быстрым цепким взглядом, она ждет Сониной реплики.
   – Здравствуйте, Тамара Петровна. Я – Соня. Я вам звонила из Москвы.
   – А-а-а! Да-да! Добрый вечер, Соня, – лицо Петровны расправляется в улыбку. – Заходи-заходи!
   Отступив, Петровна пропускает гостью во двор.
   – А вещи-то твои где?
   – Да вот, – Соня показывает рюкзак.
   – Так ты надолго?
   – Не знаю. Как пойдет.
   Они идут мимо большой яблони, мимо летней столовой под навесом в арке из роз, мимо большого кирпичного дома к деревянной лестнице на второй этаж. Надо подниматься наверх. Соня идет первой, Петровна за ней. На лестнице становится видно, что Соня чуть прихрамывает.
   Соня ждет, пока Петровна откроет комнату, и оглядывается. Сверху виден огород, сараи и будка, возле которой гремит цепью большой серый пес. Старик поливает помидоры, держа в руках шланг.
   – Как доехала? Нормально? – спрашивает Петровна, открывая дверь комнаты.
   – Нормально. Долго только. Надоело.
   Они проходят внутрь, и Петровна включает свет. Телевизор, кровать, тумбочка, зеркало, дверь в кабинку с удобствами. Отлично.
   – Вот здесь будешь жить. Иди сюда. Смотри, как душ включать. Вот так повернешь и включай кран. Будет горячая.
   – Спасибо, – говорит Соня и торопится снять рюкзак.
   – А ты чего хромаешь? Ногу стерла? Дать тебе пластырь?
   Подумав, Соня отвечает:
   – Нет. Не стерла. Сломала.
   – Как так-то? – Петровна удивлена.
   – Да так… Под трамвай попала, – Соня хотела бы все свести к шутке, но Петровна не улавливает интонации.
   – Да ты что? Ужас-то какой! И как же ты?
   – Ну… так. Уши развесила, и бац – прямо под колеса. Да еще с разбега. Раскатало по полной. Зато урок на всю жизнь. Теперь смотрю на светофоры во все глаза.
   – Да уж больно дорогой урок-то! – качает головой Петровна.
   На это Соня резонно замечает:
   – Хорошие уроки не бывают дешевыми.
   – А вот это правильно, что ты не унываешь. Унывать – пустое дело. Ну вот. Давай. Устраивайся. И на ужин спускайся. Накрывать пойду. В семь часов. Сейчас все и придут постояльцы. Познакомишься.
   – Спасибо, Тамара Петровна, – говорит Соня и, дождавшись, когда Петровна выйдет и закроет дверь, падает на кровать и несколько раз подпрыгивает и замирает. Прикрыв глаза, она ощупывает кровать слева от себя и тихо спрашивает:
   – Ну что? Ты здесь, господин Одиночество?
   Рядом с ней на кровати проявляется подросток лет двенадцати, похожий на ее брата-близнеца. Только в отличие от Сони, его белая кожа сияет лиловым светом. Он осторожно трогает руку Сони и говорит:
   – Поздравляю. С приездом в рай.
   – Спасибо. Пока не осознала. Чувствую себя, как в кино, картинкой на экране.
   – На море пойдем? Или завтра уже, – спрашивает Одиночество.
   – Хочется, – вздыхает Соня. – Но темно уже. Да еще эти тетки с маньяком. Стремно как-то. У меня паранойя? Как считаешь?
   – Есть немного. Но тут лучше перебдеть, чем не добдеть. Пойдем уж утром. Чего там?
   Мальчишка смеется.
   – Слушай. Давно хотела спросить. Почему тебе все время двенадцать лет?
   – Ты меня так запомнила, когда мы первый раз встретились. Помнишь? Ты качалась в осеннем парке на качелях…
   – Точно. Помню. Да. А на самом деле ты – какой?
   – Никакой. Как шаровая молния, но тебе так удобнее со мной общаться. Не хочешь в душ, кстати?
   – Хочу. А что? Конем уже пахну? Ладно, пойду.
   – Да не. Нормально. Просто вдруг ты забыла.
   – А-а. Пойду. – Соня поднимается и, зайдя в душ, включает воду. Струи хлещут по плечам, по спине, по полиэтиленовой пленке кабинки. На левом бедре Сони шрам. Такие бывают от открытых переломов. Соня наклоняется и трогает шрам, нащупывая пальцами отвердевшие после разрыва жилы, и стиснув зубы от боли, начинает их разминать.
   Подросток, немного побродив по комнате, останавливается перед зеркалом и растворяется в пустоте.

5. Разговоры о маньяках

   – Добрый вечер, – осторожно произносит Соня.
   – Привет, – старик оборачивается и протягивает жилистую руку. – Новенькая, что ли? Я – Игорян.
   – Ага. Соня. Очень приятно.
   – Извини. Кино. – Игорян снова отворачивается к экрану.
   – Я – Наталья. – У женщины нудный скрипучий голос.
   Соня берет тарелку и накладывает картошку и салат. По темному коридору на экране крадется полицейский. Коридор длинный, как в дурном сне. В руке полицейского «глок». Его лицо освещено тусклым светом, изображающим ночь. Полицейский стирает пот со лба и тревожно прислушивается.
   Соня нагребает в салатнице большую ложку салата, стараясь не издать ни звука. К столу подходит девушка лет тридцати.
   Разглядев Соню в темноте, она шепчет:
   – Ты новенькая? Привет. Я Рита.
   – Ага. Соня.
   – Что тут у нас, – Рита разглядывает содержимое салатницы и заглядывает в кастрюлю. – Салатик. Картошечка. Рыбка. Вкусненько.
   – Ага, – говорит Соня, жуя кусок помидорины.
   Маньяк на экране подносит нож к горлу жертвы. В глазах жертвы ужас, на лбу выступает пот. Она мычит, насколько позволяет мычать скоч, которым заклеен ее рот. Жила на шее вздуваются. Соня отворачивается.
   – Фу! Не могу смотреть ящик, – говорит Рита. – Или дебилизм или насилие. И так убить кого-нибудь хочется. Не противно вам?
   – Да сейчас уже закончится, – отмахивается Игорян.
   – Нет. Нам не противно, – скрипит Наталья. – Так что придется потерпеть!
   – Ладно-ладно! Смотрите! – смиренно соглашается Рита и обращается к Соне. – Сами все тут маньяки ненормальные!
   Игорян шикает.
   Раздается сигнал мобилы. Рита достает ее из кармана, хмуро читает сообщение и начинает писать ответ.
   – Ну, давай же! Давай! – восклицает Игорян.
   В комнату маньяка врывается полицейский, гремит выстрел, из головы маньяка вылетает красная жижа и заливает экран. В следующем кадре девушка падает на грудь освободителя.
   – Ну вот. Все обошлось! – довольно произносит Наталья. – И нечего было истерику устраивать!
   Начинается реклама, Игорян выключает звук и включает лампу висящую над столом. Становится почти светло.
   Игорян оскаливается в улыбке и спрашивает:
   – Ты из Москвы? Надолго?
   – Нет. Ненадолго, – отвечает Соня. – А-а-а.. Мы, типа, уже на «ты»?
   – А че нам? Мы тут все на одном пляже практически голые. К чему церемонии?
   – Логично.
   – Игоряша простой у нас, – сообщает Наталья. – Зато полезный. Заботливый, если сходить куда или еще как.
   – Да. Я такой.
   Отправив сообщение, Рита достает из кармана пластик с таблетками, выщелкивает одну и запивает водой. По ее лицу видно, что она расстроена.
   – Тема маньяков сегодня преследует меня, – говорит Соня, после некоторого раздумья. – В маршрутке ехала – слышала разговор. Говорят, на днях нашли труп девушки в заброшенном доме.
   – Че реально? – не верит Рита. – Да ладно!
   Игорян и Наталья внимательно слушают Соню, хотя это не мешает им есть.
   – Ага, – продолжает Соня. – Родственница одной из теток в понятых была. Засняла на мобилу.
   – Где нашли? – Наталья поворачивает голову. – В Севастополе?
   – Ага.
   – Да, – тянет Игорян. – Сплошные маньяки. И в кино, и в жизни. Вот так пойдешь на пляж и…
   – Ну и шуточки! – Рита морщится.
   – Можешь не волноваться, Рита, – смешочек Игоряна. – Надо быть особенным человеком, чтобы попасть в руки маньяка. А мы люди обычные. Нам ничего не грозит!
   Наталья усмехается:
   – Тебе, Игоряш, точно ничего не грозит! Речь идет о женщинах, если ты не заметил. Надо новости посмотреть будет.
   Все замолкают на минуту в раздумье, и Соня задает вопрос, о котором думают все:
   – А как он вообще их находит? Стоит часами в темном дворе и ждет? Или на пустыре? Как?
   Игорян отзывается первым.
   – Я читал в учебнике по криминалистике, что жертва и маньяк чаще всего заключают молчаливое согласие. Жертва как бы согласна быть жертвой. Маньяк не набросится на любого, он чувствует какую-то связь с жертвой.
   Рита не согласна:
   – Да ладно. Сколько раз слышала, что обычные женщины и девушки становились жертвами. Шла с работы вечером, просто гуляла и на тебе.
   – Ну. Я что читал, то и сказал. Не на каждую он набросится. Вот, к примеру, собаки, они ж не всех кусают, а только тех, кто боится.
   – Типа, жертва тайно хочет, чтобы ее порезали на лоскуты? – уточняет Соня.
   – Это вряд ли, – возражает Игорян. – Но, наверное, гипнабельность нужна. Обычно все эти жертвы в подавленном состоянии. Подавленный человек, он не видит, что вокруг творится. Весь в себе потому что.
   Голос Игоряна бодр и весел. И Соня думает о том, что Игорян, вероятно, всегда весел. Вероятно, чтобы заставить его хмуриться или печалиться, надо сделать что-то ужасное – например, стукнуть его по голове молотком. А так ему все – трын-трава и веселье.
   К столу подходит Петровна, неся на руках блюдо с дыней.
   – А вот мы сейчас у Петровны спросим! – говорит Игорян.
   – Давайте! Дыньки покушайте, – предлагает Петровна.
   Игорян собирает пустые тарелки, освобождая место для дыни.
   – О! Ставь сюда, Петровна! Знаешь че-нить? Маньяк, говорят у вас тут. Соня вот в маршрутке слышала.
   – Да, объявили в новостях утром. И в магазине народ говорил. Но вы не бойтесь. Он в Севастополе орудует. Там на окраине, на Лагерной. У нас тут нечего ему делать. Так что отдыхайте, не волнуйтесь.
   Петровна забирает тарелки и уходит.
   – Надо новости послушать, – теперь это говорит Рита.
   На экране появляется Сердючка, Игорян делает звук громче. В Телевизоре поет Сердючка: «Червячки чудовы, ризноколеровы».
   – М-м-м-м. какая дыня! Мед! – восхищается Игорян.
   – Да ничего особенного, если честно, – Наталья брезгливо кладет обгрызенную корку и тянется за вторым куском. – Не сладкая и водянистая. Наверняка туда нитратов впрыснули шприцем, чтобы быстрее созрела.
   А дыня-то реально хороша. Соня и Рита встречаются взглядами и понимают, что они подумали одновременно одно и то же.
   – Есть люди, – говорит Рита. – Рядом с которыми киснет молоко.
   – И мед становится горьким, – добавляет Соня.
   Им становится весело, они с трудом удерживаются от смеха.
   – Это вы к чему? – спрашивает Игорян, протягивая руку за следующим куском дыни. – Ну-ка. Вот. Вот этот.
   – Да так. Просто, – взгляд Риты вызывающе сверкает.
   Наталья кладет скомканную салфетку в тарелку и сверлит Риту огненным взглядом. Но это только бодрит оппонентку. Как бы сама себе, Рита произносит:
   – Интересно. Почему-то никогда не слышала о женщинах маньячках. А они ведь есть, наверное? Я вот одну точно знаю.
   Наталья прекрасно понимает, в чей адрес реплика, но это ни на йоту не смущает ее.
   – Женщины умнее, – говорит она. – Они тщательнее скрывают следы. И у них другие методы, требующие интеллекта. Женщина может лаской довести до такого ада, что мало не покажется. Не зря говорят – сила есть умы не надо. Приятного аппетита.
   Отодвинув стул, Наталья удаляется.
   – За что ты ее так? – спрашивает Соня.
   – Есть за что. Она вот так нудит уже вторую неделю и утром, и вечером. Я уже видеть ее не могу. Я отдыхать сюда приехала, а она настроение портит.
   – Ну да. Наталья – эксклюзивная женщина, – соглашается Игорян.

6. Ночные мысли

   Нет потока – нет сознания, но и слишком бурный поток может сбить наше сознание с ног и повергнуть в панику. Паника – когда мозг не успевает раскидать новости по полкам. Или когда новостей нет.
   Это просто ощутить – стоит остановить взгляд, мир исчезает за серой пеленой. Но и если очень быстро двигаться, мир так же превращается в нечто однородно неразборчивое. В серую пульпу – глину пустоты. Выходит, слишком быстрая скорость равна для нас полной неподвижности. Кто сказал, что за неподвижностью нет ничего? Кто сказал, что за скоростью света нет ничего? Впрочем, «неведомо» равно «не существует».
   Это, собственно, и есть коридор реальности – то, что мы успеваем разглядеть, расслышать, ощутить, измерить. Но измерить реальность мы можем только реальностью, доступной нам в ощущениях, и в этом ограничены. Наше общение с миром похоже на бесконечный коридор отражений, возникающий в двух зеркалах, направленных друг на друга, где каждое отражение обогащено сложностью предыдущего.
   Соня думает о том, что пространство спокойствия – это пространство предсказуемости. На предсказуемое мозг не тратит энергии, поэтому он так не любит расставаться с прошлым. Твое прошлое и есть ты сегодняшний. В этом секрет всех гороскопов. У нас нет универсального сознания. Прежде чем увидеть мир, мы должны получить инструмент зрения. Сначала рождается тело, а потом – долго, в течение нескольких лет – в мозгу вызревает личность. Это называется детство.
   Детство – самое безопасное время, каким бы оно ни было. Время доверия. Ты вынужден всему, что приносит поток реальности, говорить да. Иногда это помогает тебе, иногда это тебя калечит, но у тебя еще нет слова «нет». Сначала ты весь – одно сплошное «да». Мир впечатывается в тебя, делая из куска глины пустоты город твоего сознания, потом населяет его живностью. И дальше ты будешь жить внутри этого города, даже если он полон вурдалаков и змей, даже если его стены получились кривыми, а лестницы ведут никуда. Если смотреть сверху, этот город выглядит как матрица или печать. Отныне все, что ты будешь создавать – вещи, отношения, слова, поступки – будет слепком этой матрицы. И все, что ты будешь брать из мира, должно будет совпасть ямками и выпуклостями со сложной архитектурой твоего внутреннего города. Иногда ты будешь впечатать свою матрицу в нечто неподходящее и неведомое тебе, и тогда дома и эстакады твоего города будут крошиться и оседать в руины. И тебе будет больно. Печалясь и плача, ты будешь исправлять разрушенное, ремонтировать, изменять очертания, не желая расстаться с тем новым, что пришло в твою жизнь, чтобы нанести урон твоему городу. Ты будешь чувствовать панику и страх, пока не возведешь новые формы. Так ты будешь учиться. И однажды, усвоив множество уроков, почувствуешь себя героем, победителем драконов, и вот тут-то тебя и поджидает смертельная встреча с неизвестным. Ты не сможешь предугадать, каким будет человек, который сотрет твой город с лица земли, как Хиросиму и Нагасаки. Твой победитель может оказаться кем угодно – маленькой девочкой, взрослым мужчиной, случайным прохожим, любовником, тренером по танго, учителем литературы, персоной, о которой ты прочтешь в газете. Ты никогда не предугадаешь, кто сотрет тебя с лица земли и превратит твое сознание в пустоту. И лишь тогда ты снова станешь чистым, как в тот миг, когда родился на свет. И лишь тогда ты увидишь мир таким, как есть. Из мира зрителей ты переместишься в мир артистов и рабочих сцены. Увидишь серые кулисы, скрипучие механизмы, цепи, шестерни, которые приводят в движение громоздкую махину мироздания.
   Это твоя внутренняя крепость, зона защищенности и комфорта.
   И Соня вдруг понимает, что даже к ужасу и насилию можно привыкнуть в детстве и даже полюбить это, только потому, что это из детства. И, что потом, даже если ты осознаешь это, все равно будешь искать безопасности в ужасе, и глаза и руки тиранов и преступников будут завораживать тебя, как удав обезьяну, потому что пришло и отпечаталось в тебе в детстве.
   Соня и сама не знает, зачем эти мысли приходят к ней каждый вечер перед погружением в сон. Поток закручивается вихрем, разгоняется до серого ничто, и перед глазами Сони возникает длинный коридор внутреннего города. И опять она не может понять, где находится этот город – внутри или снаружи. А потом наступает сон.

7. Пиратский флаг

   Соня и Рита идут по тропинке к морю. Рите приходит смс. Она читает и начинает на ходу отвечать.
   Соня находит уместным спросить:
   – Поток смс. Любимый пишет? Или военные действия?
   – Военные действия. Развод, блин, – Рита отвечает с досадой и останавливается, чтобы набить ответ.
   – А-а-а. Сочувствую, – Соня останавливается чуть в стороне и от нечего делать разглядывает пейзаж. Взгляд скользит по вершинам гор, по макушкам деревьев, огибает мыс, выступающий в море, и останавливается на черном пиратском флаге, что трепещет на ветру, пытаясь сорваться и полететь. Флагшток укреплен на крыше ангара, которая становится видна, когда осока пригибается под порывами ветра. Соня привстает на цыпочки, и ей даже удается рассмотреть, как недалеко от берега покачивается серф с ярко-бирюзовой, как ее шарфик, полосой на парусе.
   Сердце начинает колотиться. Парус, ветер, волны! Одна мысль о том, что это может быть возможно и для нее, сводит Соню с ума. Она тянется вверх, хотя уже готова бежать туда, но вдруг ногу сводит судорогой, и Соня, вскрикнув, падает на песок.
   Рита сочувственно морщится.
   – Что с ногой? Петровна сказала, что ты попала под трамвай.
   Соня усмехается.
   – Уже донесла? Вот, деревня! Не успеешь подумать…
   Боль отпускает, и Соня некоторое время отдыхает от нее. Рита садится на корточки рядом.
   – Да вот, утром сказала. Поделилась новостью. Я просто встала раньше всех. Не могу спать. Колбасит. Так че? Правда?
   – Ну да. Трамвай, – вздыхает Соня. – Она любит его, он любит другую, а потом приходит трамвай. С большой буквы «Т». С балкона прыгнула. В припадке.
   – О, боже!
   – Да все уже. Все позади, слава богу. Год целый прошел. Теперь я могу жить и без него. И даже неплохо. Скучно только. Как в пустыне. Как будто ненастоящее все. Получается, вроде он не просто мудаком оказался, а вроде вообще весь мир фальшивый. Но раз я не увидела, как он меня обманул, значит, я и другого обмана не вижу. Так ведь? Прикольно. Вот я сейчас иду, а эти акации меня обманывают. Прикинь? Вот эти акации обманывают меня! И осока меня обманывает. И песок, и море.
   – До сих пор? – Рита спрашивает не из праздного любопытства. Похеже, и ей это предстоит.
   – Ага, – кивает Соня, но потом поправялется. – Не. Сейчас полегче уже.
   Они поднимаются и продолжают путь.
   – А у меня в разгаре мой трамвай, – вздыхает Рита. – В разгоне. Мать его разэтак!
   Возможно, Рита хочет поговорить о своем «трамвае», но у Сони нет желания. Свое еще не отболело. Неприятно.
   – А что там, не знаешь? Что это за ангар? Пиратский флаг? Что это?
   – Серфстанция, кажется. Там под парусами люди какие-то катаются.
   – Хочу сходить туда, – нетерпеливо сообщает Соня. – Вдруг на прокат дают. Всегда мечтала попробовать.
   – Давай. Я вон там буду. Игорян уже давно там. И Наташа наверно. Мы всегда там. Там уютно.
   – Ладно, – кивает Соня. – Я приду потом.
   – Давай. Хорошо, что ты приехала, с этими уныло. А одной тоже не очень.
   Взгляд Риты полон надежды и благодарности. Она, как будущий пассажир «трамая», хочет обсудить с бывалым человеком все подробности своего будущего маршрута. Соня понимает это и понимает, что этого не избежать, но сейчас ей хочется ветра и радости. Махнув рукой, она спешит к черному флагу.
   Пиратский флаг, трепеща над ангаром, обещает свободу от боли. От всех болей – телесных, душевных, умственных. От боли жизни и от боли смерти.

8. Джонни

   Джонни почти тридцать, он уже растерял изрядную часть возможностей, ему и ему пора вступить в период равновесия. Все его яблони уже посажены, надо только выбрать, с какой потом, в старости, собирать плоды. Но в садоводстве жизни важны исходные условия – грамотный садовник и подходящая погода. Не всем везет одинаково.
   Муха вытаскивает на берег парус и, отсоединив его от доски, уносит в ангар.
   Солнце блестит на черных волосах Джонни, бликует в черных стеклах очков. Джонни говорит с кем-то, прижав трубку к уху:
   – … Что ты говоришь? И что мы делали в твоем сне? Ты была в черных чулках? О! Это сводит меня с ума. Да, как договорились. Да-да! Все нормально. Не волнуйся, Котеныш.
   На пустой стул садится возбужденный еще после серфа Муха. У него в руке затертый, захватанный пальцами «Максим». Мухе восемнадцать, и он еще в том прекрасном возрасте, когда ребенка в человеке больше, чем взрослого, когда возможностей еще больше, чем реализованностей, и жизнь еще удивляет. Поэтому Муха листает журнал «Максим» и с интересом рассматривает женские тела. В его возрасте женское тело – это Америка, которую уже миллиарды раз открывали прежде, но каждый мужчина должен ее открыть заново.
   Мобила Джонни опять звонит и прыгает по пластику стола.
   – Ну что опять? А-а! – Тянет он недовольно и подносит трубку к уху. Врочем отвечает он совсем другим голосом, голосом ленивого сладкого котика. Джонни воркует, Джонни поет. – Малыш. Здравствуй, милая. Конечно. Да-а… Готовь свои лучшие трусики. Да. Хорошо, Малыш, – положив трубку, Джонни опять возвращается в прежний регистр. – Иногда заматывают телки. Веришь?
   – Не-а… Не верю, – качает головой Муха и мечтательно улыбается. – Как телки замотать могут? Это же… Телки! У них есть сиськи…
   – Что сиськи? Сиськи – это анатомия. Просто анатомия. Скучно.
   – А что не скучно? – Муха не верит.
   Джонни задумывается, и лицо его становится усталым, обиженным, как у маленького мальчика, у которого отобрали игрушку и не объяснили почему.
   – Не знаю. Сам не знаю, чего хочу. Веришь? – говорит Джонни и неожиданно начинает читать стихи.
Как будто мы не чужие,
Как будто бы не сироты,
Как будто бы мы когда-то
Были сестрой и братом.
Как будто бы все отныне,
Лишь радостью будет чревато.
И с красным дипломом пилота
Мы начинаем полеты.

   – Вот так хочется, Муха. Но так не бывает.
   Муха смотрит на Джонни с недоумением.
   – Джонни. Расскажи вот в чем прикол. Я со школы не могу воткнуть. Зачем люди пишут эту херню. Зачем они ее читают. Почему они закатываю, мать их растак, глаза, читая стихи. В чем фишка? Вот ты. Ты, типа, любишь стихи. Любишь, да?
   – Я?! Я люблю? Да мне все равно на них, – усмехается Джонни, и его голос снова становится легкомысленно-небрежным, даже немного презрительным. – Девушки любят, когда я читаю им стихи. Их это вставляет по полной. Прям, как волшебная палочка. А потом и я со своей палочкой тут как тут, а там меня уже ждут.
   Джонни бахвалится, видно, что это бахвальство скрывает нечто иное. Может быть, то, что Джонни скрывает сам от себя. Муха качает головой недоверчиво.
   – На хера они тебе, если тебе скучно?
   Джонни пожимает плечом.
   – Ну. Так. Не знаю. Что-то надо делать. – Опять звонит мобила, и он отвечает. – Да, Зайчонок. Конечно! Разумеется! Да! Зайду за тобой в гостиницу. Конечно. Ты же моя самая любимая, Зайчатина. Обнимаю. Ну, все. Давай, собирайся. Не забудь ничего, все упакуй, как следует. Конечно, помогу.
   Джонни выключает мобилу.
   – Так. В четыре – Зайчатина, в пять – Малышатина, потом от нее удрать к Кошатине. К злобной Пантерочке. Как бы не обожраться мне сегодня!
   – Ты что? С тремя в один день? – изумляется Муха.
   Джонни загадочно молчит и смотрит за горизонт, туда, где на выпуклой плоскости моря, будто на боку елочного шарика, виднеется маленький кораблик, водоизмещением, вероятно, тысяч двадцать тонн, а то и поболее. Море плещет, море швыряет волны на песок. Ветер ласкает воду и землю, тела людей и кроны деревьев, стебли осоки и крыши домиков. Это солнце согревает своим дыханием своих детей. Детей так много, что ему не разглядеть, кто более достоин любви, кто менее, оно всем равно дарит свое то нежное, то обжигающее тепло. Это уж дети, здесь на Земле, спорят, кому положено больше тепла, а кому меньше. И все достоинства надуманы. Люди, звери, птицы, рыбы, деревья – все равны перед этим огромным потоком Любви.
   Но Муха еще мал, чтобы думать о таких вещах. Ему просто хочется урвать свой кусочек торта, но он не знает, как подступиться. А Джонни объелся тортиков, мог бы и поделиться. И рассчитывая на это, Муха задает вопрос:
   – А тебе сколько лет было, когда ты первый раз с девушкой это… ну, в общем… Первый раз?
   – Тебе зачем?
   – Да блин! Мне уже восемнадцать, а мне еще и одна ни разу не дала. Я девственником так останусь до самой смерти! Надо что-то сделать с этим!
   – У тебя есть старший брат, Муха. Вот вернется, у него и спроси.
   – Да, че его спрашивать? Его Любка на себе женила, а больше он ни с кем и не был. Я хочу как ты. Вот как? Что надо сказать, чтобы она дала? Как их уговорить?
   – Сто долларов.
   – Я не хочу проститутку. Я хочу нормальную девушку.
   – Дебил ты, Муха, – смеется Джонни. – Мой урок стоит сто долларов!
   – Сто долларов? – Муха в шоке. – Тебе?! Ты че, Джонни? Это же просто вопрос!
   – Как хочешь! – Джонни опять утыкается в книжку.
   Но Муха не собирается отступать. Он продолжает атаку, будто не понимает намерения Джонни хранить свои секреты.
   – Блин! Джонни! – восклицает Муха. – Я брал у брата машину. У него же классная машина, ты видел? Я одет всегда аккуратно, чистенький всегда? Что им надо? Почему они мне не дают? Я что? Не красивый? Я красивее тебя, почему они все хотят с тобой. Почему?
   – Потому… Все. Заткнулся.
   Джонни откладывает книгу и принимает на стуле более официальную позу. Он наблюдает за девушкой в розовом сарафане с бирюзовым шарфиком, накинутом на плечи, которая явно направляется к зонтику.
   – Привет! – говорит девушка и ждет ответа.
   У нее немного хрипловатый, приятный голос. Теплый и немного печальный. И сердце Джонни вздрагивает от звука этого голоса, но он ни за что не покажет этого, поэтому, немного подумав, он отвечает не очень-то вежливо.
   – ЗдорОво, куколка.
   Голос у Джонни пакостно-сладкий – карамель с презрением. Такой кого угодно взбесит.
   – Я не куколка. Я – Соня, – спокойно говорит девушка.
   – Привет! – Муха расплывается в улыбке и пробирается глазами девушке под сарафан. Соня стоит пред ними в контражуре, ослепительное солнце делает легкую ткань прозрачной. Это впечатляет.
   – Я – Джонни. Это мой большой босс Муха. Какие будут пожелания? Соня.
   – А-а-а… Можно у вас серф взять в прокат? – Соня волнуется, она очень хочет парус, но боится, что ей могут не позволить это. И ее опасения ненапрасны. Джонни молчит и думает. Ветер перелистывает страницу книги. И этот звук, словно осторожная россыпь цимбалы в джазовой пьесе. Джонни оглядывает Соню взглядом охотника. Любой разговор – это непросто разговор, это – как минимум – два разговора. Параллельных. И Джонни начинает подбирать слова:
   – Серф?
   – Да. Серф. – Ветер развевает бирюзовый шарфик и каштановые волосы Сони.
   В очках Сони отражается Джонни, а в его очках она видит свое отражение и яркое маленькое солнце. Вернее, два маленьких слепящих солнца, и две Сони – по одной в каждом стекле. И в этих черных очках отражается не только Соня, но и сотни других девушек, которые вот так же останавливались перед ним до нее. Этим летом, прошлым летом, позапрошлым летом.
   И еще она видит губы Джонни – красивые, четко очерченные губы умного, но непростого парня.
   Внезапный порыв ветра срывает с плеч Сони бирюзовый шарфик и швыряет его прямо на колени Джонни. Джонни протягивает шарфик Соне, даже не думая привстать. Она вынуждена подойти к нему ближе и взять шарфик у него из руки. Джонни чуть задерживает шарфик, а потом разжимает руку.
   – А ты умеешь? Серфила когда-нибудь?
   – Нет. Хочу научиться!
   – Надо проверить баланс, – Муха не в теме. Его дискурс однослоен.
   Джонни откладывает книжку, медленно поднимается со стула и медленно приближается к Соне. Он выше ее на полголовы, это позволяет смотреть сверху вниз.
   – Когда стоишь на серфе – это, как в автобусе, который едет по кочкам, и в нем нет ни одного поручня. Если плохой баланс, то нет смысла брать парус. Только время и деньги потратишь.
   – Хорошо. Давайте проверим мой баланс.
   – Идем, – Джонни идет прямо на Соню, и она вынуждена отступить.
   Соня ставит сумку на стул и сдергивает с себя сарафан. Это тоже выпад, хотя она и не думала об этом.
   – Вау! – Муха сражен наповал.
   Джонни оглядывается.
   – Так и будешь сидеть?
   Муха подходит к Джонни, и они вместе поднимают прокатную доску и бросают ее в воду. Муха забирается на доску и начинает на ней прыгать и танцевать. Вода – такая неустойчивая, переваливается под ним шумными вздохами.
   – Сможешь так? – смеется Муха, озорно сверкая глазами.
   – Попробую.
   Муха спрыгивает в воду, окатив Соню фонтаном брызг. От неожиданности она вскрикивает.
   – Можно и поаккуратнее!
   – Надеешься остаться сухой? – усмехается Джонни. Конечно, речь не идет о воде.
   Соня усмехается.
   – Полезай на доску, куколка!
   – Я просила, кажется.
   – Прости. Я забыл, – Джонни однозначно глумится.
   Ну и наплевать. Забраться на доску непросто, но не так уж и невозможно. Подняться труднее – она, словно живая, пляшет под ногами. Но Соня довольно быстро понимает, что нужно делать. Нужно забыть о земле. Земля теперь доска. Она должна прилипнуть к ногам, какова бы не была поза.
   Несколько секунд, и Соня уже чувствует себя почти уверенно. Все-таки танго – это почти боевое искусство. И даже не почти. Соня даже делает несколько шагов и не падает.
   Джонни и Муха удивлены. Они переглядываются и подходят ближе.
   – Ну что? – Соня спрыгивает с доски в воду. Она чувствует, что прошла серьезное испытание. Она теперь немного своя. Ее приняли в клуб. Это видно по тому, как изменились лица и жесты парней.
   – Неплохо. Ты точно первый раз? – Джонни все еще не верит в ее ловкость.
   – Я же сказала!
   – Джонни! Да она – крутая! – Муха не скрывает восхищения. – Обычно телки как коровы, сразу падают.
   Джонни все еще не верит. Или хочет преувеличить значимость ее победы? Или узнать, насколько она падка на лесть?
   – Ты точно первый раз? – опять спрашивает он.
   – Да-да-да! Первый!
   – Молодец, – говорит Джонни и добавляет деловито. – Но для начинающих обязателен инструктор. Плата удвоится.
   – Хорошо. Я согласна.
   – Тогда я принесу парус?
   – Ну да. Конечно.
   Джонни уходит за парусом. Муха брызгает на Соню водой и улыбается. Соня усмехается и отвечает ему тем же. За пару минут они становятся мокрыми с головы до ног.
   И в сознании Сони навсегда отпечатывается картинка: смеющийся Муха с выгоревшими волосами, его загорелый торс, блестящий на солнце, черный драный флаг с черепом на крыше ангара, Джонни несущий парус, ветер и шумный всплеск волны.
   И это тоже часть симфонии, великой симфонии, под названием Жизнь.

9. Первый урок

   Джонни стоит недалеко и наблюдает за ученицей, и его вкрадчивый голос, кажется, звучит у нее в голове:
   – Шаг за шагом, не спеша, шаг за шагом, шаг за шагом. Правая рука – гик, левая рука – мачта. Шаг за шагом, шаг за шагом.
   Голос бесит своей вкрадчивостью, тем, что кажется внутренним голосом. Это сбивает Соню с ритма волн, и она тут же падает в воду. Она погружается в теплую невесомость, и так же, как только что голос Джонни, невидимые пузырьки со звоном лопаются где-то внутри головы, там, где шея соединяется с черепом. Очевидно, ультразвук передается во внутреннее ухо через кость. Соня думает, что уши расположены слишком близко к мозжечку, поэтому опасно, когда голос звучит так приятно, что становится похож на внутренний голос. К черту голоса! В голове должен звучать только один голос – голос Бога.
   Вынырнув, Соня молча лезет на доску, полная намерения победить.
   – Постой, Соня.
   – Что?
   – Не спеши! Ты спешишь! Куда ты спешишь? Давай еще раз. Шаг за шагом.
   – Хорошо. Я поняла. Я не буду спешить. – Соня рывком забрасывает тело на серф.
   – У тебя плохое настроение? – спрашивает Джонни, не давая Соне оторваться от своего голоса. И ей приходится ответить.
   – С чего ты взял?
   – Мы знакомы полчаса, и ты ни разу не улыбнулась.
   – Я должна?
   – Нет. Как хочешь. Просто странно.
   – Спасибо. – Соня закрывает тему и начинает тянуть на себя мокрую веревку.
   Парус не сразу отрывается от воды, он держится за нее всей поверхностью. К счастью, ветер гонит волну, и помогает Соне, проскользнув в зазор между водой и парусом.
   – Шаг за шагом, шаг за шагом, не спеши. Постепенно, – опять начинает комментировать Джонни.
   Его голос липнет, как патока, к мыслям и движениям Сони, обволакивает и погружает в теплое облако, хочется доверять этому облаку, хочется быть в этом облаке. Но как же он мешает этот голос, он настораживает, приходится быть начеку с этим голосом. Слишком сладкое облако, оно начинает затягивать. Сладкие облака обычно содержат внутри фосген.
   – Твой голос мне мешает.
   – Мешает? У меня плохой голос? – в глазах Джонни тревога и настороженность.
   – Хороший. Слишком. Это меня отвлекает. Просто помолчи, если нетрудно.
   – Хорошо. Как скажешь, куколка.
   Соня вдыхает, чтобы выругаться, но Джонни уже с деланным испугом приседает.
   – Прости-прости! А опять забыл!
   – Я же за урок плачу деньги, правда?
   – Да. Извини. Больше не буду. Ты такая красивая, когда злишься.
   – Заткнись!
   Джонни замолкает.
   Соня поднимает парус, и ветер начинает толкать ее в море. Соня смотрит сквозь пленку в неизвестность, на тонущую в дымке линию горизонта, и постепенно обвыкается на этом просторе. Она чувствует, как мир становится добрее к ней, как ее подвиг тут же награждается радостью. Кипящим фонтаном радости, которая прочится наружу. А ведь давно такого не было. Очень давно.
   – Ура! Ура! Ура! А-а-а-а! А-а-а-а!
   Ветер несет серф Сони, она кричит от радости и сама ошалевает от этого. Она не сразу слышит крик Джонни:
   – Соня! Соня! Иди сюда! Поворачивай! Возвращайся! Иди ко мне! Ко мне!
   – Как? Я не умею! – оборачивается Соня и падает.
   – Прыгай! Иди ногами!
   Вода хрустит пузырьками, волосы веером падают на лицо. Соня борется с течением и толкает перед собой парус. Как все медленно происходит в воде! Сначала это бесит, и Соня пытается ускорить процесс, но вдруг понимает, что на маленькое ускорение уходит слишком много сил и гораздо лучше двигаться в том ритме, который задает сама вода. Спешить некуда.
   Остановившись около Джонни, придерживая серф руками, Соня гордо улыбается. Ей так хочется, чтобы он разделил ее гордость.
   – Сама не верила, что у меня получится!
   – Молодец. Ты заслужила похвалу, – похвала Джонни звучит, как одобрение дрессировщика. Тут дело не в словах. В интонации.
   Улыбку сдувает с губ Сони.
   – Заслужила? А сахарок для собачки есть? Хватит уже подчеркивать мою непосвященность. Да, я не умею ходить на серфе, но я умею что-то другое. Я не хочу, чтоб ты со мной так разговаривал.
   – Как?
   – Ну, так. Как будто я неполноценная, или у меня трусы наизнанку.
   Джонни снимает очки. И его лицо становится беззащитным, огромные грустные глаза смотрят на Соню печально.
   – Прости, если я тебя обидел. Я – простой парень с пляжа. Джонни с пляжа. Я не умею красиво выражаться.
   Джонни издевается – это видно. Но издевается так, что не подкопаешься. Джонни крутит очки в руках, и его лицо такое жалобное – малыш-недотепа.
   Соня тоже снимает очки.
   – Знаешь. Я один раз в жизни сыграла в дурацкую игру, и потом я два месяца лежала в больнице со сломанной ногой. И до сих пор она еще болит. Мне было очень херово. И было время подумать. И я поняла одну простую вещь. Знаешь – какую?
   – Нет пока.
   – Если начинаешь играть в игры, все равно проиграешь. Всегда оба проигрывают. Только кажется, что можно выиграть. Единственный способ выиграть – не играть вовсе. Мне нужно заниматься серфом. И я буду. Если я тебе неприятна, то просто скажи мне, что я должна знать, и вали на берег. Не бойся, я не угоню парус в Турцию.
   – Хорошо. Я был неправ. Мир?
   – Мир, – соглашается Соня.
   – Итак. Ты уже научилась стоять под парусом. Это хорошо. Но вот ты ушла в море, и тебе нужно вернуться. Твои действия? Что ты должна сделать?
   – Повернуть. Мне нужно повернуть назад.
   – Верно! И сейчас я тебе покажу первый поворот.
   Джонни подходит к Соне очень близко и берется за доску одной рукой, а второй прикасается к спине Сони.
   – Черт. Прости. Я нечаянно.
   – Это обязательная часть урока? – Соня злится.
   – Нет. Не нравится?
   – Не нравится.
   – Ладно. Больше не буду. Просто, у тебя такое хорошее тело. Спортом занимаешься?
   – Танцы. Танго, – отвечает Соня.
   – Фестивали, конкурсы, поклонники. Да? – он расковыривает Соню, как раковину, доставая из раковины ее памяти маленькие жемчужинки.
   – И это тоже. Но не в этом дело. Танго меня спасало от всего. От всего вообще. Мечтала открыть свою школу.
   Соня расслабляется и забывает, что не хотела разговаривать с Джонни ни о чем, кроме серфа.
   – Да. Перелом ноги-то тебе не в тему, – сочувствует Джонни.
   – Не в тему. Ладно. Давай заниматься. Это мои проблемы.
   – Кто спорит? – Джонни залезает на доску и начинает поднимать парус.
   – Кстати. Почему Джонни? Твой отец был американцем?
   – Нет. Моя мама была актрисой, – усмехается Джонни.
   Соня не очень понимает, как это связано, но дальнейшие расспросы кажутся неприличными.

10. Пари

   – Сколько с меня? – спрашивает Соня, открывая кошелек.
   – Двести.
   Соня кладет деньги перед Мухой на стол. Но взгляд Мухи, как холодное щупальце осьминога, заползает в ложбинку между грудей Сони.
   Неприятно. И Соня не церемонится.
   – Хорош пялиться – я начинаю дымиться!
   – Я просто хотел спросить, что ты вечером делаешь?
   – А, по-моему, ты пялишься на мои сиськи. Просто возьми деньги.
   Муха прячет купюры в стол.
   – Ладно. Скажи. А ты любишь стихи?
   – Стихи?
   – Да. Стихи, – Муха пристально смотрит на Соню.
   – Стихи тебе рановато, малыш. Попробуй начать с прозы.
   – Типа, ты меня опустила сейчас?
   – Типа, я просто не хочу стирать с себя твои слюни. Избавь меня от этого. Ладно?
   Соня уходит. Муха смотрит ей вслед, и его ноздри яростно раздуваются.
   Солнце перевалило через полдень и созрело, как созревает яблоко. Стало медовым.
   Ветер треплет бирюзовый шарфик, Джонни держит его у лица и смотрит сквозь него на море. Сквозь ткань все выглядит словно в дымке. И запах. Этот запах ослепляет Джонни так же, как глаза в сумерках ослепляет невидимый ультрафиолет.
   Соня подходит ближе и рывком забирает шарфик.
   – Дай сюда.
   – Все еще хочешь, чтобы я с тобой занимался? – спрашивает Джонни.
   – А есть выбор? – Соня недовольна.
   – Муха, например. Он тоже инструктор.
   – Не смешно. В море и без его слюней мокро. Да вы тут озабочены все? Местные девушки не хотят с вами иметь дела?
   Джонни пропускает колкость мимо ушей.
   – Во сколько придешь завтра?
   – Так же. Утром, – отвечает Соня, остывая, и уходит.
   Джонни смотрит ей вслед. Он еще сам не знает, что это все значит. Просто она идет, а он смотрит. Подходит Муха и садится на свой стул.
   – А спорим, она тебе не даст! – Резко объявляет Муха.
   – Она? Мне?! – Джонни заливается хохотом.
   – Тебе! – Ноздри Мухи все еще ходят хочуном.
   – Смешно, Муха. Она уже готова.
   – Спорим на сто долларов!
   – И че я должен? – Джонни начинает проявлять любопытство.
   – Трахнуть ее.
   – А как ты узнаешь? Я же могу просто сказать, что типа было.
   – Фотку сделаешь. Она будет голая в постели, а ты сделаешь ее фотку. Не какие-то там гламурные фотки, а такая. Просто фотка на мобилу.
   – Ладно! Давай. Спорим! Через неделю будет фотка. Готовь баксы, Муха.
   Они бьют по рукам.
   Джонни бросает пустую бутылку, она пролетает несколько метров и попадает точно в мусорницу.

11. Флэшбэк. Николай

   Вот об этой части себя и тосковала Соня, танцуя с Николаем на конкурсах. Но он был хороший парень, он исправно платил за уроки, финансировал их поездки, и Соне приходилось сносить его деревянность и танцевать за двоих. Он, правда, этого не замечал. И не понимал, конечно, за что его Соня временами начинала ненавидеть.
   В тот день они взяли приз на довольно приличном конкурсе, и Николай был счастлив. Он был готов для Сони почти на все. Но Соня была так измотана, что у нее не осталось сил на то, чтобы радоваться вместе с ним.
   Раскланявшись под аплодисменты публики, Соня даже не стала собирать букеты, упавшие на сцену под ее ноги, оставив это Николаю. Она шла по коридору и тихо кипела гневом. Услышав топот бегущего Николая, соня понимала, что не должна обломать его, что должна разделить его радость, но она не могла. И молилась только об одном – не сорваться. Когда он ее догнал и сунул в руки букеты, Соня не выдержала. Она наклонилась и выплеснула из себя истошный от бессильного раздражения вопль. От этого вопля содрогнулись стены и остановились все, кто был в коридоре. Выходившая из туалета женщина испуганно замерла.
   – Извините. Нервы! – Соня совершенно мило и спокойно улыбнулась ей и, сунув букеты в урну, рванула к гримерке.
   Николай догнал ее, и она не могла смотреть в его глаза, полные отчаяния.
   – Почему ты выбросила цветы?
   – Не спрашивай! – Соня еще надеялась избежать ссоры. – Прости. Я виновата. Я устала. Прости.
   – Что я сделал не так? – Николай никак не мог успокоиться.
   – Все! Все! Ты все делал не так! Лучше танцевать с роботом, чем с тобой.
   – Но мы же получили приз. И столько цветов! Объясни мне!
   – Ладно! Ты сам хотел этого, – сказала Соня, с ужасом понимая, что совершает непоправимое. – Ты холоден, как ледышка!
   – Это же просто танец.
   Она не могла смотреть на него, он выглядел так жалко. И ей хотелось избить его за эту жалкость, хоть немного смелости ему добавить. Хоть немного ярости. Соню понесло. Она уже не могла ничего сделать.
   – Да? Это просто танец, – издевалась Соня. – Вот! Вот в этом и проблема! Это танго, а не просто танец! Это военный танец мужчины и женщины! Это танец двух зверей. Самца и самки. Самец хочет победить самку, самка хочет обмануть самца. Понимаешь? Они охотятся друг на друга. Вот это и должно быть в танце. А этого нет!
   – Но нам же дали приз! Значит, мы хорошо танцевали! – в глазах Николая заблестели слезами.
   – Нам??? Мне!!! Мне дали приз! Это я танцую за двоих. А ты просто ходишь, как Буратино! Да лучше с роботом танцевать, чем с тобой.
   Это было непоправимо, она начала понимать это, уже в середине фразы, но останавливаться было уже бессмысленно. Николай повернулся и начал уходить от нее. Она смотрела вслед и понимала, что это навсегда, и ей было бесконечно жаль его, но уже ничего было не изменить. И сердце Сони пылало, как кусок раскаленного железа.
   Она влетела в гримерку и начала раздеваться, думая о том, что надо напиться. Напиться и потом, утром проснуться уже со свершившимся фактом. С Николаем было покончено. Она убила его. Убила, хотя не хотела этого. Просто больше не могла, просто было уже слишком больно и невыносимо.
   Неожиданно дверь открывается, и входит незнакомец.
   – Какого черта? – орет Соня. – Там что, есть надпись «Заходи все, кому не лень?»
   Но на незнакомца это никак не действует. Он ждет паузы, чтобы вставить свою реплику. В его голосе насмешка и даже брезгливость.
   – Ты не умеешь танцевать, но я могу научить тебя!
   – Что?! – Соня в шоке. Она не считает себя совершенством и допускает, что есть кто-то, кто танцует лучше нее. И она готова послушать. Незнакомец подходит к ней ближе.
   – Ты танцуешь, как барби. В тебе нет настоящей страсти. Кстати, меня зовут Вадим.
   Соня оторопело замирает. Вадим уже прижал ее к стене.
   – Так что? Начнем прямо сейчас? – Вадим подходит к ней близко-близко. – ТЫ хочешь стать королевой танго?
   – Именно этого я и хочу, – говорит Соня и с ужасом смотрит на неприятное, хищное лицо Вадима. Его лицо приближается, и вдруг не говоря ни слова, он целует ее в губы. Это бред, гипноз, наваждение, почему-то она не может шевельнуть ни рукой, ни ногой.
   Как только с языка Вадима соскакивает личинка гомункулуса и проникает в желудок Сони, он сразу же отступает. Яд начинает действовать моментально. Он уже не кажется таким кошмарно злым. Он становится милым. Он еще не ушел, а Соне уже начинает не хватать его.
   – До встречи! – Вадим уходит, оставив Соне мимолетную улыбку, запах парфюма, растерянность, сосущую боль в желудке и визитку с золоченым вензелем имени.
   Утром Соня почувствовала сильнейшую необходимость поговорить с Вадиком, ощутить его запах, просто увидеть его. Он был ей нужен, словно таблетка. Но он не отвечал на звонки, и каждый его неответ усиливал тошноту. Дело дошло до того, что у сони поднялась температура. И ей пришлось три дня отлеживаться в постели, вставая только блевать и выпить таблетки. Она была уверена, что у нее грипп. Фигура Николая моментально растаяла в бреду, который пришел вместе с температурой.
   На третий день Соне стало лучше. Она приняла душ, убрала квартиру, сварила кофе, и услышала звонок в дверь. Соня открыла и увидела Вадика с букетом роз в руках.
   – Привет, – Соня удивилась и обрадовалась. Вадик был похож на спасение. На ангела, сошедшего освободить пленных из темницы. – Я звонила тебе, почему ты не отвечал?
   – Три дня, – улыбнулся Вадик. – Мне нужно было выждать три дня. Срок инкубации.
   – О чем ты? – Соня насторожилась
   Но Вадик тотчас состроил жалобное лицо.
   – Шутка. Так ты впустишь меня?
   – Конечно. О чем ты спрашиваешь? – Гомункулус уже рвался к Вадиму, уже тянул из Сониного желудка свои тонкие лапки к своему хозяину.
   Тогда она не поняла, что к чему.

12. Рита. Развод

   И Соне очень интересно, что думают сейчас Наталья и Рита, поругавшиеся вчера за ужином? И думают ли они вообще друг о друге? Рита наверняка крутит в голове историю с разводом – муж, дети, зыбкое будущее. Игорян. О чем думает Игорян? Его живот уже раскалено красный, а он и не думает поворачиваться.
   Соня бросает сумку, расстилает полотенце и плюхается рядом с Ритой. Рита поворачивает голову.
   – Вернулась?
   Соня улыбается.
   – Классно. Невероятно.
   Игорян поднимает голову.
   – Это ты там под парусом была? Видели тебя.
   – Ага. Я.
   – Ох, что-то я переборщил сегодня. – Увидев свой живот, Игорян садится и надевает на лысую голову шляпу. – Ну как? Понравилось тебе там?
   – Круто, – отвечает Соня. – Инструкторы только придурки. Озабоченные реально. Бесит. Платишь им бабки, а он все равно норовит за жопу схватить. Твари!
   – Может тебе приятно хотел сделать? – смеется Игорян.
   – Да-да. Конечно, мне. Кому же еще? – ухмыляется Соня. Она снимает сарафан и остается в купальнике.
   Пищит мобила Риты. Она читает сообщение, вскакивает и, изменившись в лице, лезет в сумку. Вытащив таблетки, выщелкивает из пластика две штуки и запивает их водой.
   – Твою мать! – Ритин голос срывается. Она на грани слез.
   Соня молча смотрит на нее, понимая, что разговора о «трамвае» не избежать.
   – Ты что там все глотаешь? – Игорян всегда улыбается, что бы ни случилось. – Что там у тебя?
   – У меня там развод. У мужа любовница, а у меня – трое детей, – у Риты в горле ком.
   Неожиданно для всех раздается резкий голос Натальи:
   – Трое! Куда ты троих-то наплодила? Чем думала? Детьми удержать думала? Да мужику, хоть пятнадцать. Решил уйти – уйдет.
   – Почему вы так говорите? – голос Риты срывается. – Да он сам хотел! Все запланированные! А вам бы не подслушивать чужие разговоры.
   – А вам бы не орать на весь пляж, – парирует Наталья.
   – Вот же! Что за человек? – взвизгивает Рита гневно. – Ваших советов мне не хватало для полного счастья!
   – Ладно. Прекратите! – урезонивает Игорян. – Мы мирные люди. Да, развод штука непрятная.
   – Есть и более неприятные вещи, – продолжает скрипеть Наталья. – Например, совместная жизнь.
   – Да что вы? А ели я люблю своего мужа? Вам это странно? – выпаливает Рита.
   – Да нет никакой любви. Это бред.
   – Пойдем окунемся? – Соня поднимается и перекрывает линию спора.
   Они уходят. Стоя по пояс в воде, приучают распаленное тело к новой температуре.
   – Ну и сука эта Наталья, – Рита качает головой. – Вечно как скажет что-нибудь. Кто просит? Вот, выбесила меня!
   – Ага. Зануда, – соглашается Соня и ныряет в набежавшую волну.

13. Флэшбек. Падение

   Это был адский день. Все, абсолютно вес шло наперекосяк. Даже те люди, которые были друзьями Сони, отвернулись от нее, даже предметы стали ее врагами. Косяки, двери, стаканы – все объявило ей войну. Кончилось тем, что Соня подвернула ногу. И Вадик, который всегда спасал ее от этого, тоже бросил ее одну. Соня лежала одна в пустой комнате гостиницы и слушала доносящийся с улицы смех, смех Алисы и Вадика. Этот смех звучал адской музыкой в ушах Сони. И в желудке опять ворочался гомункулус. Тошнота накатывала волнами.
   Холодный воздух приносил снежинки с улицы через распахнутую дверь балкона, взлетала штора, празднично поблескивая новогодней мишурой. И музыка, всюду гремела музыка.
   Соня ничего не могла сделать, слезы сами текли по щекам. Стрелка на шкале жалостомера к себе давно и прочно застыла в красной зоне. Они пришли, принесли ей торт и вискарь. Вадик и Алиса. Веселые, радостные. Такие – будто это они вместе, а не она и Вадик.
   – Ну что ты, малышка? – сочувственно произнес Вадик, присев к ней на кровать. – Голова болит? А мы тебе тортик принесли. И виски. Сперли с банкета.
   «Мы» больно резануло Соню, и она процедила сквозь зубы:
   – Ненавижу вас. Обоих.
   Лицо Вадика мгновенно изменилось, его глаза загорелись волчьим огнем.
   – Молодец. Просто умница. Отлично. Значит, тебе лучше одной. Давай. Оставайся.
   Алиса стояла за его спиной и даже не сомневалась, что она поступает хорошо, что это нормально и прекрасно – то, что Соня лежит в постели с растянутой ногой, а ее Вадик сопровождает Алису и днем и ночью.
   – Вадик. Я обязательно должна тут быть? – Алиса брезгливо наморщила носик.
   – Да. Я хочу, чтобы ты осталась. У меня нет секретов от тебя. Я хотел, чтобы ты посмотрела на эту тварь. Чтобы ты сама во всем убедилась.
   – Урод! – выдавливает Соня сквозь ком в горле.
   – Что ты сказала? – Вадик бьет Соню по щеке.
   – Урод.
   – Заткни свое хайло! Тварь.
   Вадик повторяет пощечину.
   Альбина хватает его за руку.
   – Перестань! Как ты смеешь бить девушку! За что?
   – Она шантажирует меня своим вытьем. Сука!
   – Угадал! Это шантаж – кричать от боли, когда тебя режут без наркоза. Точно. Я и не знала, что это называется шантаж!
   – Заткнись!
   – Идем отсюда!
   Альбина утащила Вадика, схватив его за руку.
   Соня поднялась с кровати, взяла бутылку виски, выпила ее всю. Едва начатые поллитра. Торт она швырнула в стену и с наслаждением смотрела, как он ползет вниз по дорогим обоям люкса. И выходит на балкон. Она даже и сама не знает, что предъявить Вадику? Что? То, что ее сознание превратилось в руины? То, что весь мир, который был прежде ее миром, стал миром Вадика?
   Белое небо рушилось на землю крупными снежными хлопьями. На горячих губах Сони таяли снежинки. Слезы лились ручьем и падали в снег. Соня ненавидела себя за это. Ну что она? Маленькая девочка что ли? Соня нагребала горстями пушистый снег и жадно хватала его ртом. Семь этажей. Они очень быстро летели навстречу.

14. Рита. Стратегия и тактика

   Море лаванды простирается по одну сторону от берега, море воды простирается по другую сторону. Запах. Неповторимый запах кружил голову, фиолетовый сладкий запах окутывает волшебным облаком. Это такое магическое женское занятие, собирать лаванду или ягоды и разговаривать о том, о сем. Мужчина думают, что женщины говорят только о косметике, детях и нарядах, но это не так. Если бы они послушали тайные женские разговоры, они очень удивились бы.
   – Подумала вчера, – говорит Соня. Море соленое как слезы. А что если это слезы? Мы все произошли из слез.
   – Точно, – соглашается Рита. Она нюхает цветы и закрывает глаза, улыбка появляется на ее бледном, несмотря на загар, лице.
   – А потом я придумала легенду. Нет. Я не придумала ее. Мне кто-то нашептал ее, наверно. Как будто Зевс обидел Афину, и она пошла плакать. Плакала-плакала и наплакала целый тазик слез. А Зевс споткнулся об него, и слезы выплеснулись на Землю. Так получилось море. Зевс разозлился, метнул в море молнию, и появились бактерии, а потом уже все стали жрать друг друга и постепенно эволюционировали. Представляешь, когда-то и ты, и я были бактериями.
   – Да ладно. Я не была бактерией.
   – А я была, – говорит Соня. – Я была бактерией, рыбой, потом стала зверем, потом уже человеком. Иногда мне кажется, что мне миллион лет.
   – Смешная ты, – усмехается Рита. – Я знаю. Ты хочешь отвлечь меня.
   – Ага, – улыбается Соня.
   – Спасибо, Соня. У тебя неплохо получается. Но меня очень колбасит. – Рита опять достает таблетки и глотает одну, запивая водой из бутылочки.
   – Знаешь, – Соня грустнеет, погружаясь с прошлое. – Я тоже думала: как можно предать «нас»? Мы же одно целое, это как предать свою печень или почки. А потом я поняла: никаких «нас» не было. Я сама придумала «нас». Он приехал в Москву, чтобы сделать карьеру, и был готов на все ради этого. А я тут вообще не причем. Была нужна, а теперь нет.
   – Ужас. Гадко, – морщится Рита. – Но это хотя бы понять можно. А у меня-то что? Что он в ней нашел? Большие сиськи? И все? Там же ничего нет. Ни-че-го! Дура набитая! Во! Променять на сиськи детей, семью. Как?
   – Ну, так. Захотелось больших сисек. Маленькие наскучили.
   – Ага! Так ты прикинь? – Рита шмыгает носом. – Он же мне еще и жалуется. Говорит мне: «Как же она без меня? Она такая беспомощная!» Мне жалуется! Хочет, чтобы я ее пожалела. Я – ее! Можешь представить?
   – Могу. Кому еще? – Соня пытается иронизировать. – Ты же мамочка! А мама должна помочь. Смешно, но все банально. Вот что и гадко, что все банально!
   – Но он же любил меня! Любил! – Рита опять впадает в отчаяние. – У нас все по-настоящему было! Почему он к ней хочет уйти?
   – Никто ни от кого не уходит, Рита, – тихо говорит Соня. – Все уходят от себя прошлого, к себе будущему. И другой человек лишь повод, толчок, точка опоры. Не более. Дура, говоришь? С сиськами? Надоело быть мальчиком. На фоне дуры проще реальным пацаном себя ощутить. Вот и все. Все просто.
   Рита качает головой.
   – А любовь? А семья? Что? Ничего не значит?
   – Нет никакой любви. Физиология одна. А все остальное невроз.
   – А зачем тогда жить?
   – Низачем. Просто. Зачем кошки живут? Просто живут.
   Рита слушает Соню и постепенно успокаивается. И тут дело не в словах Сони, а в том как она их говорит. Спокойно, почти благостно. И это спокойствие нужно Рите. Еу и не хватает спокойствия.
   Мобила Риты сигналит о сообщении. Рита читает его, и ее дыхание учащается.
   – Что такое? – спрашивает Соня.
   – Подруга пишет. Она работает вместе с ними. С Антоном и Сисярой. Антона вместе с Сисярой отправляют в командировку. На два месяца. Это конец! Сисяра укатает его там.
   Рита трясущимися руками открывает бутылочку с водой и пьет.
   – А дети с кем у тебя сейчас? – спрашивает Соня.
   – С ним. Днем домохозяйка, вечером он.
   – А если он уедет?
   – Свекровь себе детей возьмет.
   Соня смотрит на Риту с изумлением.
   – Что? – Рита не понимает.
   – Скорее звони свекрови! Пусть заболеет срочно! Пусть что угодно делает, только пусть не берет детей к себе. Она ж не хочет, чтобы ее сын троих детей бросил? Нет? Или она тебя ненавидит вместе с детьми?
   – Не-ет! – поднимает брови Рита. – Она против развода. У меня свекровь отличная. Точно! Как я не доперла! Спасибо, Соня. Ты – мегамозг просто! Он останется, и она поедет одна! Чтоб она там и сдохла! Сучка драная!
   Рита лихорадочно набирает номер. Длинные гудки.
   – Не берет, – Рита огорчена.
   – Ну, позже позвонишь, – деловито советует Соня. – Смс отправь. Пойдем, на рынок сходим. Мороженого купим. Тут же есть рынок?

15. Джонни провожает Зайку

   Вокзал в Севастополе радостный, когда приезжаешь, и грустный, когда надо уезжать. Особенно грустно, когда ты женщина тридцати пяти лет, не очень выдающаяся, а вполне обычная, и тебе нужно уезжать обратно в серую скуку Москвы из сказочной истории про Принца. И провожает тебя твой Принц, и ты не можешь с ним остаться, потому что одна половина твоего мозга все понимает – нет никаких Принцев. Любой Принц живет неделю или две, а потом превращается в Демона или Людоеда. Но вторая половина мозга все еще верит в Принца. Верит вопреки всему, потому что эта вера удерживает тебя в жизни. Потому что если не эта вера, то что? Что может быть наградой женщине тридцати пяти лет, матери двоих детей, женой одного сорокалетнего мужа, работницы большой корпорации, где нет ни секунды на счастье? Что? Что может компенсировать ей всю эту бессмысленность?
   Поэтому она верит до последнего в сказку о Принце, до последней секунды, до отправления поезда, до взлета самолета. И хороший Принц знает это. Он – независимо от будущего – подыграет ей. Будет честным Принцем до конца истории. Это не так трудно.
   Джонни обнимает Зайку и вздыхает. У него лицо безутешного Пьеро.
   – Ты обманывашь меня. Играешь со мной! Сядешь в поезд и тут же забудешь меня, Зайчатинка. Моя сладкая Зайчишка– малышка.
   Зайка капризно кривит губки.
   – Глупости! Джонни! Как я могу тебя забыть? Ты – самое прекрасно, что у меня было!
   – Было? – Джонни вздергивает брови. – Уже было. Так я и знал. Не успела уехать…
   – Джонни! Не рви мне сердце! Ты же знаешь, я ничего не могу сделать! Я должна вернуться к мужу!
   – Просто ты не любишь меня! – Джонни опять включает нытье.
   – Джонни! Перестань же!
   – Конечно. Я – простой бедный парень с пляжа, а там – бизнесмен. Так всегда! Все решают деньги!
   – Ой! Забыла. Это тебе. На память!
   Она снимает с себя золотую цепочку и вешает на шею Джонни.
   – Да-да. Золотом решила откупиться, – усмехается Джонни, хотя подарки – это одно из приятных правил всех этих историй. Впрочем, Джонни не дорожит их материальной стороной, раздаривая их последующим принцессам. Ему важен факт трофея. Только это волнует его. Поэтому ему нетрудно играть прощание.
   – Дурак, – Зайка надувает пухлые алые губки. – Это просто на память. Я люблю тебя, Джонни!
   Джонни больно сжимает руку Зайки. Зайка вскрикивает.
   – Синяк же будет.
   – Недолго. Как раз успеешь меня забыть. Чтобы знала, как разорвала мне сердце. Ты не любишь меня. Ты любишь своего мужа.
   – Джонни! Прекрати! – Зайка тоже соблюдает правила игры. Эта игра еще долго будет согревать ее тусклую жизнь в Москве.
   – Гражданочка! Пора в вагон! – торопит проводник.
   Джонни легко прикасается к губам Зайки и отталкивает ее от себя. Вытирая слезы, она поднимается на ступеньки вагона, забирает у Джонни сумку, проводник опускает железную крышку над ступеньками, поезд трогается.
   Джонни машет и идет следом. Недолго.
   Поезд ускоряется, и Джонни, красиво пробежав несколько шагов, останавливается.
   – Я люблю тебя, Джонни! – кричит Зайка, высунувшись в окно туалета.
   Джонни опять машет, Зайка тает в своем отдельном от него будущем. Лицо Джонни опять становится обычным лицом курортного бездельника, живущего от истории до истории. Джонни снимает цепочку, смотрит на нее, кладет в карман.
   Бабка с сумками, остановившаяся рядом, качает головой.
   – Ах, ты зараза. Альфонс чертов.
   – Дура ты, бабка, – спокойно отвечает Джонни. – Я делаю их счастливыми. Давай помогу, что ли?
   – Да иди ты! – ругается бабка, но Джонни уже берет ее чемодан.
   – Не ори. Идем. Не украду я твой чемодан.
   Джонни направляется к лестнице перехода, бабка семенит рядом.
   – Вот и пойми вас, – с досадою говорит она, глобально, счастливая тем, что ей не надо нести чемодан самой.

16. Малышка

   – Долго еще? – Малышка недовольна, капли пота текут по ее лбу.
   – Нет. Минут пятнадцать. Устала. Ну, прости?
   – О боже! Нельзя было поближе найти место? Я не дойду.
   Джонни равнодушно идет дальше. Ему даже не придет идеи протянуть Малышке руку, поддержать ее. Он весь в своих мыслях.
   Внезапно открывается красивый пейзаж, и Джонни останавливается.
   – Все. Пришли!
   – Как? Ты же сказал…
   – Я пошутил. Будем здесь фотографироваться.
   Джонни открывает рюкзак и достает фотоаппарат. Малышка открывает косметичку. Заметив, что Джонни прицеливается объективом, она отворачивается и машет рукой.
   – Да подожди ты! Я ж на черта сейчас похожа!
   Открыв пудреницу, Малышка начинает подводить губы.
   – Сказал бы сразу, я бы не красилась, весь мейкап превратился в черти что.
   – Да ладно. Нормально все. Все равно море смоет весь твой мейкап.
   – Что? – Малышка пугается. – Даже и не думай!
   Джонни ждет, когда она накрасится, и потом знаком показывает, что она должна пойти на камень, о который разбиваются волны. Малышка смотрит на Джонни неуверенно, но он знаком показывает ей, что все будет именно так и никак иначе.
   – Как ты это делаешь? – удивляется она. – Кажется, я пойду и в ад, если ты скажешь.
   – Это могло быть интересно, – усмехается Джонни.
   Смирившись, Малышка снимает босоножки.

17. Рита. Томительное ожидание

   Это приятно – сидеть в кафе, поедая мороженое, смотреть, как мимо идут люди, мужчины, женщины, дети. Шум шагов сливается в однообразный ритм. Соня закрывает глаза, и ей начинает казаться, что мимо ползет огромная гусеница.
   Рита в который раз набирает номер на мобиле и слушает длинные гудки. Она по-прежнему бледна, и руки подрагивают.
   – Почему она не отвечает? Трубку не берет? А вдруг она реально заболела?
   Соня спокойна, она видит в Рите свое прошлое, и ей смешно то, что казалось серьезным. И от этого грустно. Почему она сразу не поняла, что потом ей будет просто смешно?
   – Может, в ванной, – высказывает Соня предположение. – Выйдет – ответит. Не нагоняй.
   Рита ест мороженое, Соня ест мороженое. Мимо идут люди, бегут собаки. Идет нищенка с сумкой, роется в мусорке.
   – Ненавижу Сисяру! Ненавижу! – Рита кипит, она должна что-то сделать, чтобы найти выход скопившейся энергии, но выхода нет. Все, что сейчас волнует ее – это ее разгоняющийся «трамвай», но у нее нет над ним власти. Соня смотрит на муки Риты и думает, что отвлечь ее можно только чем-то более сильным, более страшным. И тут ей вспоминается маньяк. Маньяк – это не развод, не война, не болезнь. Это настоящий инфернальный ужас. Это не может уложиться в голове нормальной женщины.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →