Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Китай использовал банковские билеты с IX века.

Еще   [X]

 0 

Летоисчисление от Иоанна (Иванов Алексей)

«Роман “Летоисчисление от Иоанна” написан по начальному варианту сценария фильма “Царь” (режиссер Павел Лунгин). Это рассказ об острейшем моменте русской истории: о противостоянии царя Ивана Грозного и митрополита Филиппа. Это время разгула опричнины, время лютых пыток и казней. Царь призывает в Москву друга детства, игумена Соловецкого монастыря Филиппа. Став митрополитом, Филипп видит свой долг в том, чтобы заступиться за жертв бесчинств, творимых по указке царя его приспешниками.

Год издания: 2014

Цена: 149 руб.

Об авторе: Алексей Иванов — автор уникальных программ психофизиологической подготовки сотрудников спецподразделений МВД, ФСБ, ФСО, ГРУ. Разработчик специальной методики оздоровления и психологической подготовки российских бизнесменов и топ-менеджеров. Мастер рукопашного боя и пулевой стрельбы, обладатель чёрного… еще…



С книгой «Летоисчисление от Иоанна» также читают:

Предпросмотр книги «Летоисчисление от Иоанна»

Летоисчисление от Иоанна

   «Роман “Летоисчисление от Иоанна” написан по начальному варианту сценария фильма “Царь” (режиссер Павел Лунгин). Это рассказ об острейшем моменте русской истории: о противостоянии царя Ивана Грозного и митрополита Филиппа. Это время разгула опричнины, время лютых пыток и казней. Царь призывает в Москву друга детства, игумена Соловецкого монастыря Филиппа. Став митрополитом, Филипп видит свой долг в том, чтобы заступиться за жертв бесчинств, творимых по указке царя его приспешниками.
   …У нас с Павлом Лунгиным несколько разные митрополиты. Для него Филипп – это идеальный человек эпохи Возрождения, а для меня – обычный, даже мужиковатый. Мой вариант – в книге, его – в фильме» (Алексей Иванов).


Алексей Иванов Летоисчисление от Иоанна

   Господь является только во зле. Добра-то народ не видит. Как же идти за Господом, если он прозрачен, словно ветер в поле? За тучами иди, в мороке грозы, куда молнии укажут. Если надо спасать людей от гибели, добрый Господь надевает одежды зла. Ибо Гневный Ангел уже опрокинул свою чашу, и время вытекло до капли: исчисление лет подходит к итогу.
   В подвальной каморе дворца монах читал о Конце Света. Огромная, разбухшая книга лежала на костлявых коленях. На страницах, захватанных грязными пальцами, из-под пятен вылезали алые и золотые кружева богатых рисунков и цветущих буквиц.
   – И я услышал одно из четырёх животных, говорящее громовым голосом: иди и смотри! Я взглянул, и вот конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец…
   Монах сидел на скамейке, близоруко сгибаясь над листом. Потрескивала сосновая лучина, зажатая в клюве железного светца. Промасленный холст, затягивающий маленькое окошко, дрожал под толчками позёмки, что мела на дворе.
   – И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дан большой меч…
   Драная ряса монаха была закапана воском. Книга прикрывала прорехи, протёртые коленями на долгих истовых молебнах.
   – И вот конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей…
   По стенам полутёмной каморы громоздился всякий дворцовый хлам. Углы толсто заросли изморозью. Плахи близкого потолка, будто седой щетиной, обметало инеем, по которому вслед за пляской огонька на острие лучины волнами пробегало мерцание. Дверь каморы монах подпёр большой лавкой, чтобы никто не вошёл.
   – И вот конь блед, и на нём всадник, которому имя смерть; и ад следует за ним…
   Лучина догорела, но монах ещё подслеповато щурился на страницу и беззвучно шевелил губами, пытаясь разобрать строки. Нет, света не хватало даже на то, что помнилось почти дословно.
   Монах перевалил книгу на скамейку и встал, сразу оказавшись вровень с окошком. Обломанные ногти монаха, как звериные когти, легко вспороли холстину окна. Монах с треском содрал её с косяка, и в лицо монаху тотчас ударил порыв снежного ветра.
   Монах молча смотрел на двор. Хлопья снега летели по низкой каморе, оседали на раскрытых страницах и таяли на раскалённых словах Иоанна Богослова.
   Окошко каморы приходилось вровень с деревянной мостовой теремного двора. Во мгле, в клубах позёмки по мостовой грузно ступали огромные, страшные копыта – какие-то ржавые, словно в крови. То ли с кремлёвской иордани приехал водовоз, то ли с московского промысла вернулся сатана.

   1565 год. Московская Русь. Держава содрогается.
   Затяжная Ливонская война отнимает все силы. Польский король Сигизмунд, по-русски Жигимонт, разбивает московские полки один за другим. Интригует богатое боярство Новгорода. Вокруг царя Ивана Грозного вызревают измены и заговоры.
   Ломая уклад жизни, царь Иван учреждает опричнину – орден охраны престола. Террор заливает Москву кровью. В ответ на зверства опричников уходит в монастырь митрополит – глава православной церкви. И Грозный в одиночку упрямо ведёт свой народ к возмездию и покаянию.
   Потому что по старинному летоисчислению всего три года остаётся до конца света. И где-то по русской земле уже шагает мессия, а на небосводе движение солнца отмеряет божьему миру последние дни.

Часть первая
Владыка

Глава 1
Рыба

   Против света Петьке показалось, что в птичник вошёл хозяин. Но хозяин вдруг обернулся огромным лисом, схватил Петьку за ногу, сдёрнул с насеста и швырнул сквозь двери в небо. Петька захлопал крыльями, роняя перья, чтобы удержаться в жидком зимнем воздухе. Мелькнули сизые, провисшие облака, тупые острия знакомого тына, множество людских шапок и конских грив – и вдруг всё это прокрутилось колесом. Сверкающая плоскость сабли отсекла Петьку от себя самого, и глаза петуха увидели собственное обезглавленное тело. Оно упало в растоптанный сугроб и поползло, загребая крыльями и дёргая пышным чёрно-красно-радужным хвостом.
   Опричник в лисьем малахае швырял кур из дверей курятника, а Митька Плещеев рубил их на лету пополам. Большое подворье князя Курбатова заволакивало дымом – это с разных концов зажигали княжеское сельцо. Когда князь – вор, то его место на дыбе, а всё добро князя – и хоромы, и скот, и смердов, – под нож или в огонь. Если, конечно, себе ничего не сгодится.
   Дворовые мужики и бабы князя Курбатова, порубленные и поколотые опричниками, валялись на снегу вперемешку с пятнистыми коровами. Кто-то недобитый ещё ворочался, словно пытался выбраться из гибели, как из болотины. Пух от вспоротых перин мешался со снежной пылью, поднятой конями опричников.
   Генрих Штаден, царский опричный немец, ловко спрыгнул с седла, наклонился и потянул из пальцев мёртвого мальчонки деревянную игрушку. Она состояла из двух плашек, скреплённых рычажками. Сверху ловко и умело были вырезаны кузнец и медведь – оба с молотками. Штаден подвигал плашки – и кузнец с медведем по очереди застучали молотками по наковальне. Штаден засмеялся простоте и остроумию этой забавы. Русские, конечно, варвары, но бывает в них что-то такое, отчего можно только ахнуть в восхищении.
   По гульбищу княжеского дома мимо выбитых окошек с сорванными ставнями молодой и дюжий Федька Басманов тащил найденную в подклети девчонку. Девчонка визжала и билась. Конечно, она ещё недоросток – ничего, повзрослеет в постели. Зря, что ли, в такую даль из Москвы гоняли?
   Федька навалил пленницу себе на плечо головой назад и держал обеими ладонями за задницу – чтобы сразу и пощупать добычу. Коса девчонки подметала половицы гульбища. Девчонка извивалась и колотилась, махала руками и заголившимися ногами. Федька только охал от ударов кулачками по спине и от пинков острыми коленками в грудь – будто в бане от хлёсткого веника.
   – Дура! – с хохотом рявкнул Федька и движением плеч шмякнул девчонку о бревенчатую стену, чтобы оглушить. – Чего орёшь? Прокормлю же, одену!..
   Федька перехватил девчонку левой рукой за ляжки, а правой рукой стал хвататься за перила и столбики кровли крыльца, боком спускаясь по лесенке.
   – Федька! – позвал Басманова Штаден и показал игрушку. – Это есть что у вас? Э-э… Игралка?
   В распахнутые ворота усадьбы на коне въехал озабоченный Малюта Скуратов. Он развернул коня, остановился и хмуро оглядел суету во дворе.
   – Ну что, нашли князя? – громко спросил он.
   – Ищем, Григорий Лукьяныч! – весело закричал с крыльца Федька.
   – Вижу, чего ты ищешь! – буркнул Малюта.
   Не будь Федька сыном друга, велел бы ему всыпать плетей за сластолюбие. Не за этим государь набирал опричнину.
   В углу подворья, заслонённый крыльцом, прятался голбец погреба. Распахнув дверку голбца, из погреба по пояс вылез наружу раскрасневшийся пожилой Алексей Басманов – отец Федьки.
   – Федька! – заорал он. – Ну-ка живо батьке помоги!
   Увидев Малюту, Басманов-старший кивнул в глубину погреба:
   – Здесь князь, Малюта. Не дрожи.
   Федька уже сошёл с лестницы и с сожаленьем скинул девчонку под ноги Штадену.
   – Вот тебе игралка, Гришка, – вздохнул он и побежал к погребу.
   Зарёванная, растрёпанная девчонка поднялась в снегу на карачки, оглядываясь и поскуливая, как избитая собака. Лесенка крыльца была пуста. Девчонка на четвереньках ринулась к ней, и Штаден заступил беглянке дорогу. Он хотел поиграть с варваркой, как с кошкой.
   – Ап! – шутливо воскликнул он.
   Девчонка ткнулась в другую сторону, и Штаден сделал шаг вбок.
   – Ап! – он торжествовал.
   Девчонка посмотрела на Штадена снизу вверх раскосыми, обезумевшими глазами. Её мокрое лицо было облеплено снегом, она тупо слизывала снег с кровоточащих губ. Ей было лет тринадцать – на переломе от отрочества к юности. Она ничего не понимала. Ворвались люди, батюшку зарубили, матушку зарубили, надо бежать!..
   Осев боком, девчонка обвела глазами подворье: мертвецов, коровьи туши, конных опричников и Малюту Скуратова.
   – Нихт коммен! – улыбаясь, сказал девчонке Штаден.
   Девчонка наклонила голову – и вдруг вскочила, помчалась по двору к Малюте и, согнувшись, опрометью нырнула под брюхо его коня. Малюта от неожиданности даже поджал ноги. Девчонка вылетела за ворота.
   – О-ла-ла! Быстро! Быстро! Уть! – кричал ей вслед Штаден, топал ногами, изображая погоню, хлопал в ладоши и хохотал до слёз.
   Малюта рассердился и двинул было коня на Штадена, но из погреба спиной вперёд полез Федька Басманов. Ругаясь, он вытаскивал упирающегося боярина – толстого, старого, насмерть перепуганного князя Курбатова. Сзади Курбатова выпихивал наверх Алексей Басманов.
   Курбатов без сил повалился на снег, но оба Басманова схватили его за шубу на плечах и волоком потянули к Малюте.
   Курбатов вывернулся из рукавов шубы, упал на колени и схватился за сапог Малюты.
   – Помилуй, Григорий Лукьяныч! – страстно твердил он, оглаживая сапог, словно просил любви от красавицы.
   – Боров сучий, – сказал сзади Алексей Басманов, вытирая о живот окровавленную ладонь. – Кусается, как баба.
   Из-за поисков этого князя Басманов-старший потерял время, и теперь всё ценное уже растащили или попортили.
   – Я тебе не поп, чтобы миловать, – равнодушно ответил Малюта Курбатову и поглядел на Басманова. – Лёшка, кидай хрыча в сани.
   Федька Басманов вертел головой – озирался, отыскивая девчонку. Штаден, встретившись с Федькой взглядом, бессильно развёл руками и послал небу воздушный поцелуй.
   Федька яростно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, повернулся и со всей силы пнул князя Курбатова в бок.
   – Курва ты, князь! – с ненавистью выдохнул он. – Где моя девка?!

   А она уже бежала сквозь густой перелесок – босиком по снегу, без платка, без цели. Голые ветки царапали руки и лицо. Она падала, заплетаясь в смёрзшихся кустах, но вставала и бежала дальше. Она то ли рыдала, то ли смеялась и ещё пыталась что-то говорить, будто у неё был собеседник, но задыхалась и замолкала.
   Она выбежала на просеку, на пустую санную дорогу, накатанную полозьями, как стекло. В сумрачном небе над дорогой на месте солнца протаивала бледно-жёлтая полынья.
   Задыхаясь, девчонка опустилась на дорогу, а потом и вовсе легла ничком. Она закрыла глаза и прижала к лицу ладони, согреваясь теплом собственного дыхания. Но этого тепла не хватило бы даже на то, чтобы обогреть бабочку.
   Что делать дальше? А ничего. Назад нельзя – там страшные опричники, там убитые родители, там горящий дом. Нельзя даже думать о том, что позади. И вперёд – некуда. Лес. Пускай тогда придёт Богородица и спасёт. Она же добрая…
   Девчонка умерла бы на этой лесной дороге. Но вдруг большие руки в меховых варежках-шубенках подняли её и куда-то понесли.

   На дороге стоял длинный купеческий обоз. Морды лошадей обросли сосульками. Широкие сани были плотно укрыты рогожей. С саней слезали возчики в толстых тулупах, обдирали с бород изморозь и разминали застывшие ноги.
   – Похоже, девчонка из той деревни, где мы кромешников видели, – сказал купец, который нёс девчонку. У купца у самого была дочка тех же лет.
   Возле ближних саней монах в зипуне, надетом поверх рясы, загнул на сторону край рогожи.
   – Давай её в мои сани, Данилыч, – сказал монах купцу. – На мешках-то лучше, чем на рыбе.
   Купец подошёл и осторожно положил девчонку на мешки монаха. Монах выдернул из-под поклажи какое-то тряпьё, укутал девчонку потеплее и перекрестил.
   – Вот чего они творят, игумен, – опасливо сказал купец монаху.
   – Данилыч, опричные! – тревожно закричали с конца обоза.
   Купцы побежали к лошадям, чтобы отодвинуть свои сани с проезжего пути. Вдали послышался глухой топот и звяканье железа.
   Опричники скакали как бояре – уверенные, что им любой уступит дорогу. Впереди нёсся Малюта Скуратов. Он угрюмо хмурился своим мыслям и не глядел по сторонам. Обозники один за другим постаскивали с голов треухи и склонились перед всадниками.
   Не поклонился только монах. Он видел опричников впервые и не знал, что опричные давно уже главнее бояр. Монах стоял возле своих саней и с интересом разглядывал всадников. Конечно, страшные собачьи головы и мётлы у сёдел… Но не было в опричниках ничего бесовского. Сытые, мордатые мужики и парни в цветных кафтанах и собольих шапках. Спины как печи. Здоровые зады еле вбиты в крутые татарские сёдла. Сабли оттопырены тугими ляжками.
   Между всадниками на постромках болтались по дороге несколько лёгких санок, заваленных тюками. На одних санках лежал князь Курбатов – связанный, с непокрытой головой. Лицо его от побоев было пятнисто-сизым, а глаза превратились в щели.
   Курбатов на обозников и не посмотрел, одервеневший от побоев и предчувствий, как идол. А опричники, пролетая мимо обоза, не смогли не позабавиться. Кто-то лихо полоснул обозника плетью, кто-то ловко и точно харкнул на рогожу. По головам и плечам склонившихся обозников колотили комья снега из-под копыт опричных скакунов.
   Почти все опричники, не сбавляя хода, промчались мимо, но четверо последних придержали коней. Это Басманов-старший решил проверить, не наверстает ли он здесь тот убыток, что причинили ему поиски князя Курбатова? Федька остановился вслед за отцом, а Штаден и Плещеев – вслед за Федькой.
   Толкнув разгорячённым конём купца Данилыча, Плещеев спросил:
   – Кто такие?
   – Торговые люди с Новгорода, боярин, – отворачиваясь от конской морды, сдержанно ответил Данилыч, не желая злить кромешника.
   – Ну что, изменники, – грузно слезая с коня, по-деловому спросил Алексей Басманов, – сукна фряжские есть?
   – Рыбу мороженую везём, – сухо ответил Данилыч и надел треух.
   Басманов молча пошагал к ближайшим саням. Разве можно верить новгородцам? Да и рыба их – тоже хороший улов.
   Штаден спрыгнул с коня и подошёл к Данилычу.
   Басманов задрал на санях рогожу. Под рогожей была навалена смёрзшаяся нельма. Басманов взялся за рыбий хвост и рванул на себя.
   Данилыч дёрнулся было к своему товару, но Штаден цепко держал Данилыча за отворот тулупа. Штадену всё было интересно.
   – Кунитца? Да? – спросил он, выгибая отворот мехом наружу. – Или морской выдра?
   Алексей Басманов с треском оторвал рыбину от кучи и бросил сыну. Но Федька с седла не поймал добычу – только впустую хлопнул ладонями. Рыбина улетела в сугроб.
   – Крепче держи, дурень! – рыкнул Басманов-старший. – Вечером мать пирог испечёт.
   Он отодрал вторую нельму, и теперь Федька её поймал.
   Алексей Басманов усталой развалкой пошёл к другим саням – саням монаха – и сдёрнул рогожу.
   Под рогожей и под тряпьём лежала девчонка, подобранная на дороге. Девчонка ещё не очнулась и лежала как мёртвая.
   Федька Басманов увидел её с высоты седла и привстал на стременах.
   – Вот, батя, и моя рыбка! – радостно крикнул он.
   Но монах спокойно и уверенно отодвинул Басманова-отца и обратно закинул девчонку рогожей. Монах не боялся опричных, потому что не знал их, а против воров у него были крепкие кулаки.
   – Это мои сани, боярин, – твёрдо пояснил монах. – Брать здесь нечего.
   Алексей Басманов, опустив руки, глядел на дерзкого инока тяжело и оценивающе. Монах был не молод и не стар – ровесник Басманову. Лицо его было вытесано грубо и сильно – словно топором. Лоб и скулы темнели северным загаром.
   Федька проворно соскочил с коня и поспешил к отцу. Он на ходу стаскивал рукавицы и засовывал их за пояс. Если придётся бить монаха, то голой рукой удобнее хватать за бороду. А ради свежей девки Федька схватился бы даже с царским стольником.
   Купец Данилыч выдернулся из рук Штадена и тоже устремился к монаху. Этого инока нельзя было отдавать опричным – купец помнил, что за человек этот чернец. Но конный Митька Плещеев вытянул ногу и сапогом перегородил Данилычу путь.
   – А ты вообще кто? – задиристо спросил монаха Федька Басманов.
   – Он Филипп, игумен Соловецкий! – издалека крикнул Данилыч. – Его сам государь к себе призвал!
   Плещеев наклонился, снял с головы Данилыча треух и вывернул его наизнанку, рассматривая швы и подкладку.
   Федька встал за спиной отца и прошептал отцу в ухо:
   – Батя, я тебе точно говорю – моя это девка. Которая от Гришки Штадена сбежала! – Федька повернулся к Штадену и замахал рукой: – Гриша, поди сюда!
   – Ты не вшивый? – спросил Плещеев у Данилыча.
   Алексей Басманов смерил Филиппа взглядом с головы до ног. Он знал, что царь Иоанн вызвал в Москву из далёкой Соловецкой обители тамошнего игумена Колычева. Но не таким Басманов представлял себе царского друга. Слишком уж мужиковат.
   – Слышал я про тебя от государя… – нехотя сказал Басманов.
   Филипп молчал. Басманов вздохнул и снял шапку.
   – Благослови, отче, – смиренно попросил он.
   Филипп уже нутром почуял смертоносную свободу этих молодцев. Он угрюмо обвёл опричников взглядом и без слов перекрестил всех разом. Басманов поклонился, надел шапку и подтолкнул сына к коню.
   – Всё, поехали Малюту догонять.
   Федька шумно вздохнул с досады, по-мальчишески скорчил Филиппу рожу и поплёлся к своему коню вслед за отцом.
   Митька Плещеев от удивления приоткрыл рот. Купец Данилыч ловко выхватил свой треух из рук Плещеева.
   Басмановы и Штаден влезли в сёдла и тронули коней. Плещеев тоже ударил коня пятками. Опричники с места влёт помчались за своим отрядом.
   Филипп смотрел им в спины – на тучу снежной пыли. И все обозники смотрели вслед всадникам. И купец Данилыч тоже смотрел. Он обеими руками победно напялил на голову треух и для верности гордо прихлопнул его ладонью.

Глава 2
Москва

   Двойная проезжая башня на ночь закрывала окованные железом ворота. Кто не успел пройти до удара треснувшего колокола, тот до рассвета сидел перед башней. Новгородский обоз – не успел.
   Перед башней раскинулся большой табор с кострами, и новгородцы пристроились с краешка. В темноте и в отсвете костров не разобрать было, что нагородили в таборе – какие-то палатки, шалаши, занесённые снегом строения. Всюду ходили люди и топтались у коновязей лошади. Сновали продавцы дров с вязанками и лотошники с остывшими пирогами.
   Новгородцы завалились спать по своим саням, а Филипп и Данилыч грелись на чурбаках у огня. Рядом с Филиппом в коконе из шуб сидела спасённая девчонка. Глаза её сухо и неподвижно горели отражением пламени.
   – Как звать тебя, дочка? – негромко спросил Филипп словно бы невзначай, чтобы не спугнуть.
   Девчонка не ответила и не шевельнулась. Таким же сплошным светом сияла в небе луна, а под луной – два голубых снежных шатра чёрной проезжей башни.
   – Ты нас не бойся, – сказал Филипп, пошевелил в углях палочкой и указал этой палочкой на Данилыча. – Это – купцы из Новгорода. А я – отче Филипп.
   Невдалеке, еле освещённые, на виселице висели два растрёпанных мертвеца. Под ними в ворохе тулупов храпел стражник.
   – Тронулась она умом, отче, – печально сказал Данилыч.
   – Ты погляди вокруг, отпусти душу, – Филипп не умел утешать и говорил нескладно. – Вон кони, любишь коней? Вон татары…
   Рядом с башней татары разбили свой стан с юртами и кибитками. Татарские бабы в штанах, в халатах и с покрывалами на головах что-то варили на большом костре сразу в нескольких казанах. Расстелив на снегу ковёр, татарские мужики сидели, скрестив ноги, и смотрели, как один татарин гоняет вокруг себя коня. Конь был привязан на длинную верёвку. Полуголый, смуглый, весёлый татарин издалека щёлкал кнутом, и чёрный конь летел в отсветах огня, как демон.
   – Вон Москва… – беспомощно продолжал Филипп, будто говорил с маленькой девочкой. – Небо, звёздочки, а за ними Господь наш…
   Горящие глаза девчонки вдруг вздрогнули.
   – Ма… – через силу прошептала девчонка. – Ма… ша… меня.
   – Вот и хорошо! – обрадовался Филипп. – Машенька!.. Ты не молчи. Поговори со мной.
   Но Маша снова молчала. Филипп ничего не мог придумать.
   – Лучше поплачь, дочка, – сдавшись своему бессилию, попросил он и чуть приобнял Машу. – Горе, конечно… Но хуже-то уже не будет… А я тебя к добрым людям пристрою.
   – Я мальчонкой был, у меня мати на глазах умерла, – через костёр в утешение девчонке проскрипел Данилыч. – А тятьки я и не помню. Сам у деда Селивана вырос… Оклемаешься, Машка.
   – Ты молись, Машенька, – сказал Филипп. Не находилось у него других советов. – Господь помилует. Легче будет.
   Филипп чуть встряхнул Машу, словно хотел расколдовать, расшевелить. Маша покачнулась, как кукла.
   – Моя матушка жива, – голосом старушки-богомолицы сказала она. – Богородица моя матушка.
   Филипп прижал Машу к себе и задвигал бровями, размышляя. Девчонка спятила. Мудрено ли от такого ужаса? Но ведь Христу блаженные ещё дороже.
   – Молись, молись, дочка, – убеждённо сказал Филипп. – Господь не оставит.

   Багрянец рассвета на каждом шатре проезжей башни облизал по одной грани. За частоколом в тёмно-синем небе высоко стояли белёсые столбы дымов, розовеющие с восточной стороны.
   Перед закрытыми воротами башни с ноги на ногу переминалась толпа, сикось-накось сгрудились сани, качали головами замёрзшие лошади, укрытые дерюжными и соломенными попонами.
   – Долго ещё морозить будут, иуды? – гудело в толпе. – Видать, с перепоя проснуться не могут… Околеешь тут! Коней застудим! Всю ночь смотрели, как мы пляшем, да с нас же и деньги дерут!
   Филипп и Маша сидели в санях под одной шубой. Возница на передке саней нахохлился, задрав воротник, и дремал.
   – Не застыла? – заботливо спросил Филипп у Маши, как у больной.
   Маша не ответила. Она тупо смотрела перед собой, а щёки у неё были пунцовые.
   – Потерпи… Скоро до подворья доберёмся, – пообещал Филипп.
   Наконец брякнул колокол. Толпа оживилась, загомонила. Те, кто топтался и грелся на ногах, полезли по своим саням. Ворота башни заскрипели и начали отворяться, отгребая снег. Из проёма башни вышли стрельцы с бердышами и отступили вбок, давая дорогу.
   Толпа потекла сквозь башню. Караульщики собирали деньги.
   К старшему из них протолкался Данилыч, развязал матерчатый кошель и ссыпал заранее приготовленные монеты в подставленную ладонь стрельца. Держа рукавицы под мышкой, стрелец на ладони пальцем пересчитал монеты и зажал их в кулак.
   – Новое правило, – усмехнулся он, – с новгородских – втрое.
   – Обдиралище! – охнул Данилыч. – Какого беса?!
   – А изменники вы все, – пояснил стрелец, спуская деньги в рукавицу. Чего сочувствовать купцу, когда можно быть равнодушным?
   – Ты Жигимонту своему пожалуйся, – злорадно добавил другой стрелец, стоявший рядом. – Он тебе доплатит.
   Данилыч в тоске обеими руками схватился за шапку.
   Филипп толкнул возницу в спину:
   – Трогай, Егорыч.
   Сани Филиппа в общем потоке поехали к башне.

   Ремесленные слободки Москвы наползали одна на другую. Улица, по которой ехали сани Филиппа, вертелась между слободками, как собака между торговцев блинами. Филипп крутил головой.
   Литейная слобода встречала свежими пушками, что лежали и остывали в растаявшем снегу. Над литейными избами из кирпичных труб печей-домниц валил дым. Во дворах стояли короба с углём и рудой. Филипп увидел, что в одном дворе на козлах вытянулся орудийный ствол, а рядом на коленях стоит мастер и простукивает ствол деревянным молотком, сдвинув с уха шапку набок.
   Филипп не выдержал.
   – Ох ты, батюшки! – по-мальчишески застонал он и виновато глянул на Машу: – Прости, Машенька, не могу!..
   Филипп торопливо выбрался из саней и поспешил к мастеру.
   – На раковины простукиваешь? – спросил он. – Чей состав у бронзы? Свейский или фряжский?
   – Свейский плотнее будет, – неохотно ответил мастер.
   – А изложницы в сырую землю закапываешь или в сухую?
   – Какая есть, – буркнул мастер. – Но в сухую лучше.
   – Уголь толчёте? – не унимался Филипп. – По долям как?
   – Толчём. Три доли берёзовый и одна – еловый. Берёзовый медный сок забирает, а еловый от нагара, – мастер внимательно вгляделся в Филиппа. – А ты кто? Литейный, что ли?
   – Пока не литейный, – смутился Филипп. – Умом знаю, а руками не пробовал… Дозволишь потом прийти, поговорить, посмотреть?
   – Ну, приходи, – неласково согласился мастер. – За погляд денег не берём.
   Филипп искренне поклонился:
   – Бог в помощь, работник.
   Филипп уже давно привык скрывать от других, что он ничего не понимает в людях. Старается быть добрым и справедливым – и всё. Ещё истовее Филипп скрывал, что ничего не понимает в Господе – просто верит Христу, как мальчик. А вот в ремёслах он понимал.
   Сани Филиппа ехали по улице, а Филипп шагал обочиной и с любопытством озирал чужую работу.
   На лубяных дворах громоздились новые срубы, вороха брёвен и досок, кучи щепы и коры. На срубах верхом сидели плотники и тюкали топорами. Слышалось шорканье пил.
   Филипп подошёл и пошлёпал ладонью по выпуску венца.
   – Откуда такая сосна хорошая? – спросил он.
   – Коломенская, – сверху пояснил плотник.
   – Как сушили?
   – Полный круг – от осени до осени.
   – А чем венцы проложили? Мхом? Паклей? Лыком?
   – Старыми мочалками и драными бородами, а чем ещё прокладывать? – плотник вогнал топор и уставился на Филиппа. – Ты чего спрашиваешь? Сруб купить хочешь?
   Филиппу нравились эти люди – умелые, несговорчивые, хитрые.
   – Мне мастерство любопытно, – простодушно пояснил Филипп.
   – Всё по правилам сделано, не бойся, – снисходительно и важно сказал плотник. – На Москве живём, не в Спасо-Козлохвостове.

   В Кузнечной слободе воевода Иван Колычев за ворот вытащил из кузницы кузнеца, одетого в кольчугу. Колычев был зол – да сейчас он всегда был зол. Только злость сдерживала смертную тоску. В руке у Колычева блестела сабля.
   – А не боишься – саблей полосну? – Колычев потряс кузнеца. – Проверю твою работу?
   Сани Филиппа проезжали мимо по улице, а Филипп шагал за санями. Увидев Колычева, Филипп едва не споткнулся.
   – Егорыч, помедли, – крикнул Филипп вознице.
   Сани остановились. Филипп тоже остановился. Неужели этот детина – его племянник Ванька?.. Колычев словно почувствовал спиной взгляд Филиппа и оглянулся, отпуская кузнеца.
   – Не узнал, Ваня? – робко спросил Филипп.
   – Дядя Фёдор?.. – удивился Колычев и вдруг помрачнел. – Быстро же ты прискакал, – с ненавистью сказал он.
   – Э-э… Ты о чём? – растерялся Филипп.
   С саблей в руке, словно собирался рубить, Колычев приблизился к Филиппу, разглядывая лицо дяди.
   – Слух прошёл, что государь тебе грамотку написал. На Москву позвал, – испытующе сказал Колычев.
   – Ну, было… – недоумённо согласился Филипп. – Что же с того?
   Филипп не мог понять, почему племянник не рад ему. Даже наоборот – будто осатанел, встретив.
   – Говорили, ты десять лет на Соловках в скиту провёл, – горько сказал Колычев. – Я думал, открестился ты от соблазнов. Видно, мало десять лет.
   Колычев со щелчком вогнал саблю в ножны. Всё ему было ясно.
   – От каких соблазнов? – глупо переспросил Филипп.
   Кузнец, оставленный воеводой, через голову сердито стащил с себя кольчугу, кинул её в снег и ушёл в кузницу.
   – Скажи, не знаешь, зачем тебя позвали? – презрительно скривился Колычев. – Вся Москва знает. Митрополит сбежал, государю новый нужен. Вот он о тебе и вспомнил. А ты и рад, стрелой прилетел.
   Филипп знал о бегстве митрополита. И допускал, что государь предложит ему митру. Филипп не видел в этом ничего дурного. Свой же государь зовёт – не Жигимонт. И вера своя. И сам он за своей совестью греха не знает. Отчего не послужить богу и царю?
   Но Колычев не ждал ответа. Он отвернулся от Филиппа и пошагал к своему коню, стоявшему у коновязи. Дёргая плечами, Колычев принялся вытаскивать из торока мешок.
   – Ты чего, озверел, Ванька? – рассерженно крикнул Филипп в спину племяннику. – Чего мелешь? Двенадцать лет не виделись, а ты!.. – но Филипп оборвал упрёки, пытаясь угадать причины злости Ивана. – С Настей, что ли, нелады? Детки болеют?
   Колычев, не взглянув на Филиппа, пошёл к брошенной кольчуге.
   – Нету Насти, дядя, – бросил он через плечо. – И деток нету.
   Филипп опешил.
   – Господь с тобой! – выдохнул он. – Что стряслось?
   Колычев подбирал кольчугу и засовывал её в мешок.
   – Настю опричные снасиловали и задушили, – убийственно просто пояснил Колычев. – А подворье моё сожгли вместе с детками.
   – К-как?.. – обомлев, еле выговорил Филипп.
   С мешком, набитым кольчугой, Колычев вернулся к коню и стал привязывать мешок к луке седла.
   – Ошибочка вышла, – с издёвкой сказал он. – Государь кромешников к моему соседу послал, а служивые ворота перепутали. Ошибочка – не грех. Со всяким бывает. Вот так, дядя, – Колычев разматывал уздечку с перекладины коновязи. – Иди, служи государю. А я на войну уезжаю. Надеюсь, убьют, больше не свидимся.
   Колычев решительно взлетел в седло.
   – Ваня!.. – жалобно окликнул его Филипп.
   – Что – Ваня?! – заорал Колычев, и его конь испуганно заплясал. – Ты к государю бежишь, а я от него! О чём мне с тобой говорить? Прощай, дядюшка, служи верно! Хороший пёс всегда в цене!
   Колычев поднял коня на дыбы прямо перед Филиппом, и Филипп шарахнулся. Колычев ожёг коня плетью и поскакал прочь.

   Проследив за последними санями, возле угла двойной шатровой башни топтался новгородский купец Данилыч. Он тщательно прятал за пазуху изрядно похудевший кошель. Затянув кушак потуже, Данилыч пошагал по дощатому настилу сквозь проезд башни.
   – Варнаки дорожные и то дешевле обходятся… – ворчал Данилыч.
   Но в пустом и полутёмном проезде вдруг появился всадник. Гулко бухали о доски копыта коня. Всадник загородил Данилычу дорогу.
   Данилыч сощурился, разглядывая всадника. Это был опричник Плещеев. Он не спеша слез с седла. Данилыч опасливо попятился.
   – Я ведь шапку у тебя по-русски попросил, – укоризненно сказал Плещеев.
   Левой рукой Плещеев снял со своей головы шапку и уронил её на помост. А правой рукой глубоко и точно с силой всадил нож Данилычу под ребро. Данилыч словно застыл от изумления, раскрыв рот.
   Левой рукой Плещеев снял с Данилыча треух и нахлобучил себе на макушку. Потом выдернул нож, развернулся, взял коня под уздцы и повёл к выходу, вытирая нож о бок полушубка.
   Данилыч опустился на колени и молча упал ничком.
   Плещеев вышел из башни и сощурился на облачное небо. Караульные стрельцы толпились поодаль. Сняв шапки, они поклонились Плещееву.

Глава 3
Царские печали

   – Кто по… поклоняется зверю и обра… образу его… – впотьмах начал читать монах, – тот будет пить вино… вино ярости Божией…
   Монах бросил книгу на земляной пол и кинулся в дальний угол каморы, где в киоте висела небольшая икона Спасителя. Монах достал её, забился в угол и, скорчившись, поднял обеими руками икону перед собой, страстно вглядываясь в лик.
   – Пью вино ярости твоей, а сам ты где? – жарко прошептал монах, прижал икону к груди и начал озираться, словно кого-то искал. – Где ты ходишь? Или в ком ты воплотился?
   Монах вновь поднял перед собой икону и требовательно поглядел Спасу в глаза.
   – Почему весточку не подашь? – гневно спросил он.
   Большая лавка, что подпирала дверь каморы, вдруг с шорохом чуть-чуть отъехала. Кто-то пытался открыть дверь.
   Монах быстро вскочил на ноги, бережно поставил икону обратно в киот, на цыпочках подкрался к двери и стал прислушиваться.
   На косяк внезапно легла человеческая ладонь, просунутая в щель. Кто это мог быть? Ладонь узкая, холёная, нежная, в перстнях… Такие ручки бывают у ангелов. А вдруг это дьявол принял обличье ангела и явился сюда, в подвал?.. Как отличить дьявола от ангела?
   Ангел скорбит о грехах людских, ему больно. А дьявол ни о каких грехах не скорбит, ни о своих, ни о человечьих. Дьяволу – не больно!
   Монах с силой навалился плечом на дверь и прищемил руку незнакомца. Закричит – значит, это не дьявол. Но за дверью молчали.
   Монах давил, давил на дверь, а ответом была тишина. Нет, дьявол бы закричал, чтобы выдать себя за ангела, он же лукав! А вот ангел – терпит! Монах отскочил в сторону и резко распахнул дверь.
   К ногам монаха через порог тихо упала чернокосая девушка в узком черкесском платье. Она обхватила колени монаха и зашептала:
   – Прогони их, Ваня!.. Затемно пришли, надоели!..
   Монах сопротивлялся объятиям девушки, пробуя освободиться, но не слишком ретиво. Ему нравилось, когда его так молят.
   – Оставьте меня, изверги! – притворно-жалобно взвизгнул он. – Всю душу вы мне изъязвили!
   Девушка мягко поползла вверх по монаху, целуя его грязную рясу. Обнимая монаха, она поднялась на ноги, а потом за обе руки ласково потянула монаха через порог к выходу из каморы.

   В сумрачной дворцовой палате толпилась челядь, негромко переговариваясь и поглядывая на двери в царские покои. Внезапно под ногами челяди в полу откинулась крышка люка, ведущего в подвал. В люке появилась голова монаха. Монах озирался и словно не замечал, что смотрит между чужих сапог. Челядь испуганно раздалась по сторонам вдоль стен и вразнобой поклонилась.
   Монах, кряхтя, выбрался из люка и устало пошагал по проходу дворца, не глядя ни на кого, точно был один. Вслед за монахом из подвала выбралась и чернокосая девушка.
   Монах сутулился и волочил ноги. Челядь почти бесшумно толпой побежала следом. Дворцовые слуги укрывались за углами.
   Один из челядинов осмелился выскочить вперёд и накинул на плечи монаха дорогой кафтан, потом попытался поймать руку монаха и просунуть её в рукав. Другой прислужник отчаянно кинулся на пол, стараясь обуть монаха в расшитые татарские туфли. Монах сунул в туфлю правую ногу и перешагнул распростёртого человека.
   Монах шёл по дворцовым палатам, постепенно обрастая одеждой. И шаг его становился всё увереннее, а спина разгибалась. Чернокосая девушка отстала. За плечами монаха словно сами собой появились два телохранителя-рынды с серебряными топориками.
   В большом зале со столпами, коробовыми сводами и маленькими окошками монаха встретили опричники. Здесь были и оба Басманова – Алексей и Федька, и Генрих Штаден, и Василий Грязной, и братья-близнецы Очины, и татарский царевич Кай-Булат, и беглый поп-расстрига одноглазый Вассиан. Отдельно стоял сам Малюта Скуратов, держа перед собой драгоценную царскую шапку.
   Монах проходил сквозь толпу опричников, и опричники осторожно и молча накидывали ему на шею золотые царские бармы, золотую мономахову цепь, золотой крест, золотую панагию. В руку кто-то сунул царский посох, и монах цепко сжал его в ладони. Сзади на плечи монаха набросили шубу из горностаев. Монах превращался в монарха.
   Очины, братья-близнецы, дружно распахнули двустворчатые двери, золочёные и резные. Двери вели на гульбище дворца. Монарх поднял ногу, перенося её через порог, и в этот последний миг Малюта Скуратов нахлобучил идущему, будто колпак, Шапку Мономаха.
   На гульбище крыльца в полном облачении выступал уже не мятущийся монах в рваной рясе, а грозный русский царь Иоанн IV.

   Трёхэтажный Опричный дворец был выстроен четырёхугольником – с внутренней площадью. Отделка дворца ещё не закончилась, и всюду, закрывая здание, громоздились строительные леса. Но царь уже переехал сюда жить, и сюда же приходил народ.
   Осыпанная снегом толпа бояр покорно стояла с самого раннего утра. Бояре знали, что ждать придётся долго, а потому бабы не взяли с собой детишек, и все пришедшие оделись в толстые шубы, будто в меховые колокола.
   Над толпой нависало просторное и длинное гульбище, а с него на двор стекала широкая лестница, застланная алым бухарским ковром. Двустворчатые двери царских сеней оставались надменно закрыты.
   Но вот они распахнулись, и на гульбище стремительно шагнул царь. Толпа очнулась общим вздохом. Бобровые шапки-трубы и расписные платки дружно наклонились к крыльцу.
   А царю Иоанну показалось, что перед ним вовсе не толпа. Это зверь, который весь разом подался вперёд, собираясь прыгнуть на него. Царь мгновенно развернулся и кинулся в двери обратно – прочь с крыльца. Отлетел Василий Грязной, сбитый Иоанном с ног.
   Однако Басмановы быстро и молча схватили царя, развернули и почти силком выставили за порог. Они привыкли к тому, что царь в любой миг может взбрыкнуть, и были готовы. Удерживая Иоанна под локти, Басмановы вывели его к перилам гульбища. Прочие опричники, не дрогнув бровью, сурово встали по бокам царя и за его спиной.
   Иоанн глядел на запорошённую снегом толпу со злобой и страхом. Зверь рассыпался на тысячу клочьев. Теперь это просто его бояре. И всем им чего-то надо от государя. Никто из них ничего не дал царю – но все просят, просят, просят!..
   – Чего ждёте, стервецы? – закричал Иоанн, доводя себя до ярости. – Чего по моему двору топчетесь?
   – Прости грешных, государь! – крикнули из толпы.
   Всё правильно, так и должно быть: он, царь, ругает, а у него молят о пощаде. Иоанн вздохнул глубже, зажигаясь вдохновением.
   – Довели митрополита! – крикнул Иоанн.
   Он знал, зачем пришли бояре, – так пусть сами же и плачут.
   – Не гневись!..
   – От вас, от вас он в монастырь укрылся! – точно хлестал царь.
   – Не сироти опалой!..
   – Не моя – ваша вина! – надрывался Иоанн.
   Он опалял толпу бешеным взглядом, и его уже подмывало сотворить чего-нибудь дикое, чтобы узнать, до какого предела можно давить и гнуть этих вельможных холопов.
   – Казни изменников!.. – покорно крикнули из толпы.
   Это и хотел услышать Иоанн.
   Он словно коршун распростёрся над толпой.
   – Кого казнить? – горько воскликнул он. – Всю Москву?
   Иоанн хотел парить над холопами на крыльях истины.
   – Про вас писал Иоанн Богослов, – загремел он, – «В один день придут на землю казни, и будет сожжена огнём, потому что силён Господь Бог, судящий её»!..
   Наклонившись к уху Иоанна, Алексей Басманов шепнул спокойно и деловито:
   – На каждом богатства краденого – хоть трижды башку срубай.
   – Мы все к обители пойдём! – кричали из толпы.
   – Их бы в грязи брюхами повалять, государь, – с другой стороны сладострастно шепнул Иоанну расстрига Вассиан.
   – Упросим митрополита вернуться!.. – обещали из толпы.
   Иоанн быстро посмотрел на одноглазого Вассиана. В торжестве царя Вассиан мгновенно прочёл злорадство скомороха, который презирает своих зрителей. За страх, который Иоанн испытал, выходя на гульбище, бояр надо наказать.
   Всё поняв, Вассиан кинулся с гульбища на двор, схватил за нижний край ковёр, расстеленный по ступеням, и потащил его на себя, спиной распихивая бояр.
   Иоанн тоже пошёл вниз по лестнице.
   – Смерть государю без митрополита! – вещал Иоанн.
   Ковёр, изгибаясь на ступенях, словно отползал от его ног.
   – Того и надо вам, знаю! Радуйтесь, дьяволы!
   Иоанн угрожающе наклонился вперёд.
   – Жрите! Воруйте! Гуляйте на деньги новгородские!
   Иоанн потрясал кулаком с зажатым в нём царским посохом.
   – Зовите себе Жигимонта!
   Опричники угрюмо сходили вслед за Иоанном.
   – Своему государю вам не по чести и колени преклонить!
   Вассиан в восторге сцапал ближайшего боярина за бороду, дёрнул и повалил в снег ничком.
   – Ниц перед государем надо! – завопил он.
   Вассиан толкнул в затылок и уронил другого боярина.
   В толпе уже всхлипывали и рыдали. Кто-то забубнил молитву.
   – Ниц! – метался, раздавая тычки, Вассиан. – Ниц!
   Все люди во дворе – и дородные бояре, и чинные боярыни – ошалело опускались на колени, а потом укладывались животами в снег. Вся площадь словно полегла перед Иоанном, как скошенная.
   Иоанн вышел на середину ковра посреди распростёртой толпы и величественно, словно пророк, воздел руки.
   – Митрополит! Услыши скорбь мою! – воззвал Иоанн. – «Аз есмь альфа и омега, первый и последний!» На коленях, с народом тебя молю! Вернись!..
   Не опуская рук, Иоанн обрушился на ковре на колени.

Глава 4
Двое на мосту

   Торг гомонил, мешался сам в себе, хватал за рукава, суетился, залеплял слух и зрение, сбивал с дороги, врал с размаха, лез в душу.
   – Пирожки, пирожки горячие! С печи, с пылу, с жару!
   – Сбитень! Сбитень!
   – Подайте, Христа ради!
   – Ложки, ложки кленовые, сами в рот прыгают!
   – А вот ленты, бусы, девичий наряд!
   – Свечи! Свечи! Свечи!
   – Подайте увечному!
   – Сапоги, обутка, не ходи в лаптях!
   – Платки-варежки, зимой как летом!
   – Яблоки мочёные!
   В небе носились галки. Вдалеке поднимались стены и башни Кремля. Посреди торга, перегораживая путь, плотной кучей стояли перепуганные, растерявшиеся деревенские мужики и сдуру крестились на Свиблову башню, как на колокольню.
   За годы соловецкой пустынности Филипп отвык от городской толпы и московского многообразия. Теперь всё казалось ему здесь избыточным, а от избытка – упавшим в цене.
   В галдеже отчётливо раздавался плач ребёнка. Закутанный в пуховый платок, перевязанный верёвкой карапуз отчаянно ревел, разевая рот, и какая-то сердобольная торговка за ручонку тащила его к своему лотку с калачами и баранками.
   – Как же ты, маленький, потерялся-то? – квохтала она. – Сейчас я тебе сухарик сахарный дам… Ах ты, батюшки!.. Найдём мамку – ух, как мы ей всыплем, ротозейке!..
   Филипп искоса глянул на Машу. Этой девочке уже не поможешь сладкой баранкой.
   – Большой город, конечно… – пробормотал Филипп, подтыкая на Маше шубу. – Не бойся, Машенька, я тебя не брошу.
   Маша не ответила.

   Широкий мост через Москву-реку торговцы обступили по краям в два ряда. Лёд под мостом был засыпан мусором. Неподалёку от бревенчатых опор над прорубью-иорданью, покосившись, стояла шатровая сень. За ней, то и дело падая, поднимая друг друга, на кремлёвскую сторону брели два пьяных мужика. Сизо-багровые, рябые стены и башни Кремля цветом напоминали перемороженную говядину.
   В правом ряду торговцев Филипп увидел продавца обуви. Люди и лошади двигались по мосту сплошным потоком. Филипп заворочался и выбрался из саней.
   – Егорыч, давай вперёд, а я на том берегу догоню, – сказал Филипп вознице. – А ты, Машенька, подожди меня чуть-чуть.
   Егорыч кивнул. Сани поехали дальше, а Филипп остался. Заваливаясь назад, Маша испуганно оглядывалась на Филиппа.
   Рядом с Филиппом прямо на досках мостового настила сидела толстая, старая цыганка, замотанная во множество одежд и цветастых юбок. Рыжий воевода протягивал ей широкую, как лопата, ладонь.
   – Погадаешь, ведьма?
   Цыганка глянула на ладонь и сразу отвернулась.
   – Ступай, воевода, – буркнула она. – Другая тебе погадает.
   Филипп протискивался к примеченному торговцу. Он невзначай толкнул молодого боярина, который, улыбаясь, глазел на румяную девушку, что выбирала ленты. Продавец лент юлил вокруг девушки, приседал и ахал от восхищения.
   – Покупай! – жарко убеждал он. – Сегодня ты обнову берёшь – а завтра саму замуж берут!
   – Может, я и возьму, – охотно подтвердил молодой боярин. – Как тебя зовут, государыня?
   Филипп давно не видел сразу столько женщин. На суровых Соловках он уже начал забывать, как важна людям эта сторона жизни.
   Филипп добрался до своего купца, обвешанного гроздьями разных обуток, связанных за ушки. Купец с готовностью развернул грудь перед покупателем. Но Филипп рассматривал не мужские сапоги, а нарядные женские сапожки.
   – Как считаешь, вот эти впору девчонке, ну, годов тринадцати? – неловко спросил продавца Филипп.
   Продавец хмуро посмотрел на Филиппа.
   – Как я без девки скажу? – строптиво ответил он.
   – Не подойдёт она сюда, боится, – пояснил Филипп.
   – Все боимся, да босыми не ходим, – отрезал продавец.
   – Ладно, – вздохнул Филипп. – Давай эти… Велики окажутся – тряпочкой набить можно…
   Вокруг Филиппа вдруг что-то изменилось: до этого мгновения на торгу каждый говорил о своём, а сейчас – словно бы все заговорили об одном и том же. Нарастало беспокойство.
   – Чего там, люди добрые?..
   – Государь призывает!..
   – Кого бить собираются?..
   – Деньги-то швыряют?..
   – Ну, государь, нет ему покоя!..
   Народ потихоньку потёк с моста на замоскворецкий берег.
   Продавец решительно выдернул сапожок из рук Филиппа.
   – Девкам обновы покупать – не дело для тебя! – сердито сказал он Филиппу. – С такими монахами нам спасенья не будет! Все вы там!..
   Продавец не договорил, обхватил весь свой товар в охапку, оберегая, и торопливо пошагал прочь с моста. Люди бросали свои дела и тоже убегали.
   Филипп растерянно оглядывался, ничего не понимая. Наконец он увидел странную толпу, что двигалась к мосту от Боровицкой башни, и услышал крики с завываниями.

   По сходу улицы от Кремля к мосту ползла огромная толпа. Именно – ползла на карачках. Филипп разглядел спины множества людей. По краям толпы ехали конные опричники. В руках у них были мётлы: опричники с сёдел словно заметали встречных прохожих в ползущую кучу народа. Люди разбегались с пути опричников.
   – На колени, холопы! – кричали опричники. – Все за государем!
   Толпа то ли рыдала, то ли молилась, то ли каялась. Из её гущи доносились вопли отчаянья, стоны и всхлипы. Филипп никогда не видел такого. Но изумление постепенно превращалось в негодование.
   Ничего из того, что ему встречалось, Филипп не пропускал без размышления. У него был хозяйский ум владыки большого монастыря. А на той Руси, в какую Филипп вернулся с полуночного океана, всё оказывалось не так, как надо, – нехорошо. Не по правде. И всегда виной тому были кромешники.
   Во главе толпы два опричника – Вассиан и Васька Грязной – за углы тянули по дороге яркий и богатый ковёр. На нём на коленях стоял царь Иоанн. Он крестился и кланялся, падая лбом в ковёр.
   – Митрополит!.. – кричал Иоанн. – Не покидай раба своего смятеннаго!..
   Перед ковром с плетью в руках шагал Алексей Басманов.
   – Близок Страшный суд, кто за меня заступится! – взывал Иоанн.
   Упрямо наклонив голову, Филипп ждал царя посреди опустевшего моста – один.
   – Вернись, батюшка! – не умолкал Иоанн. – Всем миром пред тобой колена преклоняем!
   Басманов приблизился к Филиппу.
   – Ты почему всегда на пути стоишь, отче? – спокойно спросил он. – Другой дороги нет? Сойди.
   Филипп уже очень давно не видел царя Иоанна. Ваня, друг детства, исхудал, обрюзг, оплешивел. Не таким должен быть царь. Он должен быть дородным, важным, ласковым.
   Не так царь должен являться народу. Не на коленях. Царь должен выезжать на коне весь в золоте, улыбаться и раздавать милостыню.
   И совсем не так должен встречать царя народ. Не должен он разбегаться кто куда. Народ должен ломиться к царю, кланяться ему, шапки кидать от радости.
   Не заметив Басманова, Филипп решительно шагнул к царю и обрушился коленями на ковёр рядом с Иоанном. Вассиан и Грязной в рывке потеряли углы ковра, придавленного тяжестью Филиппа, и покатились с ног. Филипп обхватил Иоанна за плечи, не давая упасть в новом поклоне.
   – Государь, что с тобой? – гневно спросил Филипп, встряхивая царя. – Нельзя так!
   Залитый слезами Иоанн непонимающе смотрел на Филиппа.
   Ковёр застрял посреди моста, и толпа, обтекая его, поползла дальше. Растрёпанные, рыдающие, полубезумные люди не могли опомниться. А Филиппу это стадо человеческих спин напомнило магометанский молебен.
   – Федя!.. – узнал Иоанн. – Филипа!.. Приехал, родной!.. – Иоанн так увлёкся покаянием, что не мог сразу вынырнуть из игры. – Молись со мною!.. В ноженьки митрополиту упадём!..
   Иоанн ослаб, собираясь снова рухнуть, и Филипп сжал его крепче.
   – Образумься, Ваня! – сурово и внушительно сказал он. – Митра не шапка – снял, надел…
   Расстрига Вассиан и Васька Грязной уже поднялись на ноги и снова схватились за углы ковра.
   – Ну-ка прочь, рыла похабные! – рыкнул на них Филипп.
   – Осиротел народ без митрополита! – с прежним настроем взвыл Иоанн, сквозь слёзы присматриваясь, куда повернётся дело.
   Вассиан и Грязной отскочили.
   – Кто осиротел-то? – разозлился на Иоанна Филипп. – Царь – отец народу, а ты жив, слава Богу! Постыдись! Встань на ноги!
   Филипп вскочил и силком начал поднимать Иоанна под мышки, словно обезноженного.
   – Оттащить его? – тотчас спросил подошедший Басманов.
   Царь, вставая сам, отмахнулся от Басманова.
   – Стыд ты сразу увидел, а скорбь мою – нет? – ревниво спросил Иоанн у Филиппа.
   Скорби Филипп и вправду не видел. Скорбь должна быть смиренной и кроткой. А когда посреди площади с воплем лбом бьёшь в грязь так, чтобы всех вокруг окатило, – это не скорбь.
   – Ушёл митрополит – горе, конечно, – сурово и твёрдо ответил Филипп. – Но ты – владыка мира. Другого архирея себе возьмёшь.
   Иоанн рукавом вытер слёзы с лица – как пот со лба.
   – А не всякий мне и нужен, – с насмешкой сказал он. – Тарелки долизывать и так народу хватает.
   Филипп насуплено молчал. Иоанн усмехнулся.
   – Вот тебя, Филипа, позову – пойдёшь? – лукаво спросил он.
   Филипп тяжело задышал. Всегда, с детства он уступал Ване в проворстве мысли. Уступал в выдумке.
   Да, он бы не отказался от митры митрополита. После того как у него всё получилось на Соловках, ему хотелось другой большой работы. Чтобы держава цвела. Но царского призыва он ожидал не такого – трах-бах, будто с печи во хмелю сверзился.
   А толпа на карачках по-прежнему ползла мимо.
   – Лучше людей отпусти и без суеты подумай, – сварливо ответил Филипп. – Дуришь ты, Ваня! Какой я митрополит…
   Иоанн всё понял. Простодушный Федя опять попал впросак. Отказаться он не мог – зачем тогда ехал в Москву? И согласиться не мог, потому что позвали не так, как ему хотелось. Сам, значит, перед царём виноват. А это чтоб неповадно было государя своего укорять. Неужели Федя думает, что хоть в чём-то может превзойти царя?
   – Эх, Федя, – Иоанн уже широко улыбался. – Забыл ты, как мои бармы надевал? А тогда ты от меня не отказывался.
   Филипп пристыжено отвёл взгляд.

Глава 5
Царские бармы

   Филипп – а тогда просто Федя Колычев, отрок, – смотрел в разбитое окошко кремлёвского терема. Москва, погибающая в огне, вязко и тоскливо гудела набатами. То ли день был, а то ли ночь. Тёмные острозубые стены Кремля плыли в дыму, как ельник в тумане. Мутное небо местами дрожало и багрово отсвечивало – это на облаках играли отсветы зарева. Сажа сыпалась, словно чёрный снег.
   У дворца ревела стрелецкая толпа. Стрельцы взбунтовались и осадили дворец, но ещё не решили, кого им поднимать на пики и рвать на куски. Челядь попряталась. Распихивая мятежников, раздавая зуботычины, отталкивая бердыши, сквозь толпу стрельцов продирался к дворцовому крыльцу отважный боярин Андрей Шуйский.
   – Ты правитель, Шуйский! – орали озверевшие стрельцы. – Ты велел Москву запалить!
   – Чего мелете! – орал в ответ Шуйский. – Там и мои дома горят!
   – Все вы, Шуйские, дьяволы!
   – Бельских кляните! – натравливал бунтовщиков Шуйский. – Это они за своего Ивашку кабаки подожгли!
   – На глаголи всех вас вздёрнем!
   – У Ивашки мать колдуньей была! – Шуйский вырвался к крыльцу.
   Он взбежал повыше и оглянулся на стрельцов.
   – Крест на мне! – закричал он. – Я вам выведу Ивашку – сами спросите выблядка!

   Федя всё смотрел в окошко, лёжа животом на подоконнике, а Ваня – другой отрок – стоял на коленях под киотом и молился.
   – Мати Божия Пречистая, от сети диаволи избави мя… – плачуще просил он.
   Отроки были в большой палате, по которой плыла горькая дымка московского пожара. Маленькие окошки палаты вспыхивали алым светом – как глаза сатаны. По дворцу разносились крики и ругань, топот беготни, звон посуды, треск.
   Ваня напялил на себя все царские одежды – не по размеру большие, расходящиеся раструбом. На груди и на спине у него висели резные золотые пластины, соединённые цепью, – царские бармы. Ваня боялся: если его убьют, он станет просто ангелом, летающим в лазури по чужим поручениям и без своей воли. Ваня надеялся, что царское звание спасёт его от гибели, хотя знал: всё зависит от этой женщины с печальными глазами, что на иконе прижимала к груди младенца.
   А Феде было страшно от того, что люди кричат и бегают, ломают вещи и рубят всё, что подворачивается под руку, хотя за стенами Кремля пожар и так жрёт строения и богатства – жрёт труд, время и порядок жизни. Федя боялся, что стрельцы убьют Ваню – поднимут на пики, будто сноп соломы на вилы, – и товарища у него уже не будет.
   – Ванюша… Они за нами придут, – с ужасом сказал Федя от окна.
   Душа Вани уже вылетела из тела и металась в палате, натыкаясь на стены, будто птица. Как спастись? Ему нельзя умирать, он царь! Пусть вместо него растерзают Федю! Ваня знал, что погибнуть за него – великая честь. Но как подвести Федю к этой жертве за друга и царя?
   – Феденька, а ты-то веришь, что помазанник я, а не выблядок? – дрожащим голосом спросил Ваня.
   – Верю, Ваня, – просто ответил Федя.
   – У помазанника знаешь, какой силы молитва? – горячо заговорил Ваня. – Мёртвые восстают, если помазанник просит! Веришь?
   – Как не верить? – ответил Федя.
   – Надень, Феденька, бармы мои… Нас с тобой в дыму не различат… – страстно убеждал Ваня. – А я тебя отмолю у Богородицы!
   Ваня начал торопливо снимать с себя бармы, потом тряхнул плечом, сбрасывая царскую шубу.
   Федя спрыгнул с подоконника и подбежал к Ване, принял шубу и стал всовывать руку в рукав.
   – Только не забудь, Ванюша, – попросил Федя.
   Трясущимися руками Ваня навешивал на Федю бармы.

   На крыльцо дворца боярин Андрей Шуйский выволок за шкирку отрока в царских одеждах и кинул его на сход лестницы.
   – Вот за кого дома ваши пожгли, братцы! – закричал Шуйский стрельцам. – Терзайте его!
   Два других стрельца вытащили на крыльцо другого отрока и тоже швырнули на доски помоста, наступили на отрока сапогами.
   Но мальчишка, упавший на лестнице, не молил о пощаде. Он начал вставать, заплетаясь в своей шубе.
   – Псы вы! – тонким голосом закричал он. – Пожар – кара вам, что вы Шуйских выше царя поставили!
   На груди мальчишки болталась барма. Мальчишка кинулся на стрельцов, толпившихся внизу, и обеими руками схватился за остриё стрелецкого копья, уткнул его себе в грудь.
   – Коли меня, рожа! – кричал он. – Ты же для этого вломился!
   Стрелец оторопело отодвигал копьё и пятился.
   – Чего ты, государь… – забормотал стрелец.
   Передние стрельцы тоже попятились от крыльца, поднимая пики и бердыши, чтобы не поранить Федю.
   А Ваня, лежавший под стрелецкими сапогами, услышал, как бунтовщик назвал Федю государем. Ваня бешено завертелся, вырываясь, вскочил и оттолкнул тех, кто давил его подошвами.
   – Царя узнать не можете?! – завопил он.
   Стрельцы растерялись от ярости двух отроков, от того, что не понимали, кто из этих двоих – Иван, сын ведьмы Еленки Глинской.
   Тот мальчишка, что первым сбежал по лестнице, упал на землю и забился в рыданиях. Спина его точно горела зеркалом царской бармы.
   А на крыльце Ваня подскочил к Шуйскому, схватил его за бороду и потянул вниз по сходу.
   – Прочь пошли отсюда! Все! – визжал Ваня стрельцам. – И Шуйского своего забирайте! Вместе с ним в аду горите!
   Мимо упавшего Феди Ваня толкнул Шуйского в толпу стрельцов. Шуйский канул в толпе, будто камень в омуте.
   Толпа стрельцов в смятении отступала перед Ваней. Передние стрельцы уже стаскивали шапки и кланялись, опустив бердыши.
   – Государь, прости!..
   – Отемнели!..
   – Помилуй, государь!..
   В гуще стрелецкой толпы вдруг раздался дикий рёв, и над головами стрельцов словно всплыл боярин Андрей Шуйский. Он извивался, поднятый на остриях стрелецких пик.

Глава 6
Упрямство монаха

   Но не зря же он ездил в такую даль. Нужно иметь хоть какой-то прок для хозяйства. Денег не было, подарков он не собирал. Но ему присоветовали немца при царе – Генриха Штадена. Штаден хорошо разбирался в разных иноземных машинах. Филипп уже построил несколько таких в обители – и хотел развивать это дело дальше.
   Штаден для примера смастерил Филиппу полдюжины образцов. Все они были выставлены на длинном столе в горнице Филиппа.
   – Это колесо к потоку воды стоит боком, – по-немецки объяснял Филиппу Штаден, вращая пальцами игрушечное колесо, – а потому мельницу можно поставить вдоль плотины.
   – А как посоветуете делать передачу с него? – тоже по-немецки спрашивал Филипп. – Через рычаг или через зубчатое колесо?
   Немецкий язык Филипп выучил на Соловках от заморского купца, которому пришлось зимовать в монастыре.
   За печкой горницы на полу перед лавочкой сидела Маша и играла куклами. Куклы были поделками Штадена – вырезанными из поленьев большими усатыми солдатами-ландскнехтами. Маша завернула солдат в тряпочки-платья и выстроила на лавке в ряд.
   Большая, почти уже девушка, почти невеста, Маша вела себя как семилетняя. Она словно погрузилась умом в детство, чтобы ничего не помнить о налёте опричников. По тропинке времени убежала обратно – чтобы жить задолго до того страшного дня. Маша развлекала своих усатых кукол простенькой игрушкой – плашками с медведем и кузнецом. Это тоже был подарок Штадена.

   Дверка без стука отворилась, и в горницу повалила царская свита – Плещеев, Грязной, братья Очины. Последним вошёл сам Иоанн. На его плечах была заснеженная шуба, а под мышкой он держал завёрнутый в холстину плоский свёрток.
   Филипп и Штаден почтительно поклонились царю.
   – Здравствуй, Филипа, – кивнул Иоанн, движением плеч сбрасывая шубу. – Гляжу, сгодился тебе мой немец?
   – Да, немец мудрый, – с уважением согласился Филипп. – Все хитрости знает. Вот, посмотри, чего смастерил, – Филипп рукой указал на стол с машинами.
   Иоанн, хмыкнув, подошёл к столу.
   – Это будет мельница, – начал пояснять Филипп. – А это – под лесопильню, лучки двигать. А вот это – портомойня.
   Иоанн без интереса скользнул взглядом по творениям Штадена.
   – Н-да… – промычал он. – Гришка Штаден немец дошлый…
   Штаден заулыбался и шутливо отвесил и царю, и Филиппу другой поклон – европейский, галантно-затейливый и сложный, словно танец.
   – Гришка рассказал мне, что ты какую-то бродяжку пригрел, – оглядываясь, сообщил Филиппу Иоанн. – Дескать, мои кромешники её осиротили, а ты приютил. Хочу посмотреть.
   Иоанн увидел за печкой Машу.
   – Может, не надо, государь?.. – попробовал остановить Иоанна Филипп, загораживая собою Машу. – Девочка блаженная… Испугаешь.
   – Я пугать не буду, – пообещал Иоанн. – Блаженных, сироток я люблю. Даже подарок привёз. Как звать её?
   – Маша, поди сюда, – со вздохом окликнул Филипп.
   Маша робко подошла.
   Иоанн мгновенно понял, что случилось у девочки с разумом, – и тотчас словно перенял правила игры. Он опустился на скамейку, положил свой свёрток рядом с собой и потянул Машу за руку, усаживая себе на колени, точно дедушка – внучку.
   Филиппа это покоробило. Ему почудилось что-то непристойное.
   Но Иоанн, будто ничего не замечая, размотал свой свёрток и достал новую, сверкающую золотом икону.
   – Машенька, значит? – ласково промурлыкал Иоанн. – Вот посмотри, какую иконку я тебе подарить хочу. Нравится?
   – Нравится… – очень тихо ответила Маша, заворожено глядя на золото иконы.
   – А что нравится? – лукаво спросил Иоанн.
   – Богородица красивая такая… Как матушка моя.
   – А ангелочки? – подсказал Иоанн.
   – И ангелочки нравятся… – Маша робко потрогала ангелов. – Крылышки маленькие, значит, лёгкие души у них, без грехов…
   – А это кто? – Иоанн тыкнул пальцем в Христа-ребёнка.
   – Это братик мой, – послушно рассказала Маша. – Он умер ещё младенчиком. Матушка долго плакала.
   Иоанн, удовлетворённый, бережно ссадил Машу на пол.
   – Ладно, милушка, – сказал он, вставая. – Собирайся давай. Будешь у меня жить. Оденься потеплее, на дворе холодно.
   Филипп недовольно отвернулся и смотрел в окно.
   – У меня много стариц и богомольниц живёт, – добавил Иоанн, но не для Маши, а для Филиппа. – Не с купцами же девке быть…
   Иоанну нравилось явиться незваному и в чужой жизни перекроить всё по-своему. Он – царь, он – прав, только он знает, как надо делать.
   – Можно, дядя Филипп? – робко и взволнованно спросила Маша.
   Филипп молча кивнул. Прижав к груди икону, Маша мимо опричников бросилась вон из горницы.

   Иоанн пошнырял взглядом по сторонам горницы – что ещё учинить? Ничего не придумав, он перешёл к главному.
   – Что же ты молчишь, Филипа? – укоризненно спросил он.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →