Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Если подсчитать все время, которое наши глаза закрыты при моргании, получится, что мы проводим 1,2 года бодрствования в кромешной темноте.

Еще   [X]

 0 

Мысли (Демидов Андрей)

Единый, могучий Советский Союз… Времена не такие уж далекие, и все-таки легендарные…

Тайные операции власть имущих и подчиненных им спецслужб – теперь уже далеко не секрет, однако временами всплывает такое, что просто не укладывается ни в одну, даже самую хитроумную схему.

Да, для одних это – бизнес, для других – работа, для третьих – любовная драма. Палитра романа широка: от бункеров Третьего рейха до раскаленных ущелий Афганистана, от респектабельных западных банковских счетов до кабинетов в столице Страны Советов накануне «перестройки».

Немало испытаний выпадет на долю главных героев. Но любовь – это дар свыше. Любовь, которая под угрозой… Просто любовь…

Для ценителей хорошей литературы.

Год издания: 2013

Цена: 149 руб.



С книгой «Мысли» также читают:

Предпросмотр книги «Мысли»

Мысли

   Единый, могучий Советский Союз… Времена не такие уж далекие, и все-таки легендарные…
   Тайные операции власть имущих и подчиненных им спецслужб – теперь уже далеко не секрет, однако временами всплывает такое, что просто не укладывается ни в одну, даже самую хитроумную схему.
   Да, для одних это – бизнес, для других – работа, для третьих – любовная драма. Палитра романа широка: от бункеров Третьего рейха до раскаленных ущелий Афганистана, от респектабельных западных банковских счетов до кабинетов в столице Страны Советов накануне «перестройки».
   Немало испытаний выпадет на долю главных героев. Но любовь – это дар свыше. Любовь, которая под угрозой… Просто любовь…
   Для ценителей хорошей литературы.


Андрей Демидов Мысли Роман

   Все права защищены. Воспроизведение всей книги или любой ее части любыми средствами и в какой-либо форме, в том числе в сети Интернет, запрещается без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Демидов А. Г., 2013

Глава 1

   Дождь не унимался, молотил по зонтам, беззащитным спинам прохожих, вздувал на лужах большие пузыри, стучал по стеклам проезжающих автомобилей. В неровном свете только что зажегшихся фонарей метались промокшие голуби. Они пытались найти укрытие от косых струй дождевой воды в огромных серо-алюминиевых буквах «Слава народам СССР». Птицы бестолково хлопали крыльями и сновали над головами завязших в непогоде усталых людей… Безликая толпа горожан бесконечной вереницей выходила из метро, которое провожало их ледяным сквозняком, остервенело рвущимся из темных тоннелей и тусклых мраморных вестибюлей. Окна облезлых панельных зданий светились разноцветными кухонными плафонами и бросали свои вытянутые отображения на мокрый, лоснящийся асфальт около козырька автобусной остановки. Под ним толпились хмурые, угрюмые граждане с авоськами, портфелями, спортивными сумками, просто кульками. Люди стояли, втянув головы в плечи, вывернув шеи в сторону поворота, из-за которого должен был показаться долгожданный автобус. В воздухе на остановке ощущался тяжелый дух винного перегара, исходившего от прапорщика со стройбатовскими петлицами на шинели. Он стоял под дождем и пытался прикурить отсыревшую папиросу. Рядом скучали три очень похожие друг на друга старушки. У всех троих были одинаковые клеенчатые сумки на каталках, с опорными трубками на нижних торцах, которые чем-то смахивали на станковые пулеметы времен Первой мировой войны. Они, будто пулеметными лентами, были доверху набиты зеленоватыми сморщенными сосисками. Стоящий рядом молодой человек в поношенной серой куртке и самопальных джинсах, из-под которых выглядывали тупые носки туристских ботинок, нетерпеливо смотрел на раскачивающиеся стеклянные двери метро. Выходя из них, люди хлопали зонтами и поднимали воротники, готовясь вступить под дождь.
   Неожиданно из общей толпы выскочил худощавый паренек со спортивной сумкой наперевес и букетом изможденных гвоздик в руках. Он набросил брезентовый капюшон на всклокоченную голову и понесся через лужи. Молодой человек, стоящий на остановке, окликнул его:
   – Олег! Я здесь!
   Бегущий замедлил движение, вертя головой:
   – Денис! Алешин? Ты где?
   – Да здесь я. Здесь, товарищ Козырев… – Молодой человек накрыл голову прошлогодним журналом «Новый мир» и шагнул под непрекращающийся дождь. Они пожали друг другу руки.
   – Автобуса давно нет? – спросил Олег, глубже натягивая капюшон на свою голову.
   – Давно. И, видимо, не предвидится…
   Стоящие на остановке, услышав это пессимистичное замечание, злобно покосились на парней. Женщина с авоськой, полной мелких уцененных яблок, даже тоскливо вздохнула. Зябко поеживаясь под этими взглядами, Олег уныло спросил:
   – А что же делать?
   – Ты, Олег, как Чернышевский. Ставишь просто неразрешимые вопросы…
   Алешин дернул плечами. Несколько дождевых капель попали ему за воротник. Оглядевшись, он направился к невысокой оградке, перелез через нее и оказался на проезжей части. Олег двинулся следом, но тут из-за поворота торжественно выехал автобус. Стоящие на остановке победно посмотрели вслед отошедшим, перегруппировались, напряженно застыли и приготовились брать штурмом «Икарус».
   Но тот, весь утыканный красно-зелеными огоньками, блестя мерседесовским кружочком, содранным с какой-то несчастной посольской машины, прокатил мимо них. В салоне покатывались со смеху две размалеванные девицы в телогрейках. Они махали руками, корчили рожи, курили. Ошарашенная остановка взорвалась негодованием. Прапорщик метнул в удаляющиеся огни свой чемоданчик. Кейс от удара о бампер раскрылся, в лужу посыпались сплюснутые рулоны туалетной бумаги и пакет не то с сыром, не то с оконной замазкой…
   Тем временем Олег догнал Алешина на другой стороне дороги:
   – Видал, какие девочки проехали? Нам бы тоже кого-нибудь прихватить. Я обещал Катьке, что приду с компанией. А помнишь вчера, та девчонка на «Новослободской», чуть на нас не клюнула.
   – Да господь с тобой, – отмахнулся Алешин, – она вся в «кожу» была одета и смотрела на тебя будто куклуксклановец на цветного, а ты все про погоду болтал, про Пикассо. Ее сапоги знаешь сколько стоят? Как твой ящик. У тебя какой телевизор?
   – Черно-белый. «Темп».
   – Ну, значит, как два твоих ящика…
   Они свернули на другую улицу. Дождь усилился. Сквозь его пелену тускло проглядывали сигнальные огоньки Останкинской телебашни. Мимо медленно проехала поливальная машина. Упругие пенящиеся струи хлестали асфальт, сметали дождевые лужи и тут же занимали их место. Водитель бессмысленными глазами следил за «дворниками», мотающимися по лобовому стеклу, и вялыми движениями подправлял руль. «Поливалка», поднимая облако брызг и желтой, опавшей листвы, развернулась посреди улицы, не обращая внимания на гудки торопящихся легковушек, и покатила в обратную сторону.
   Редкие прохожие, испуганно прижавшись к сырым стенам домов, закрылись зонтами и сумками.
   Алешин обреченно поддернул промоченные брюки, пожал плечами:
   – Странная машина. В дождь поливает…
   – Да, сегодня вечером прет сплошной сюр. Сюрреализм… Слушай, Денис, а откуда ты узнал, как надо идти от остановки, ты ведь никогда у Кати не был? Ты же ее едва знаешь…
   – Ошибаешься, браток. Я с ней якшаюсь уже пять лет, и у нее от меня уже три ребенка. Все слушатели Суворовских училищ, между прочим.
   – Ты что, шутишь?
   – Почти.
   – То есть как?!
   – Дорогой товарищ-мавр Отелло, как писарь батальона пластунов генерала Улагая заявляю: я шел в этом направлении исключительно потому, что ваше превосходительство меня не останавливало. «Эрго», как говорят народы Полинезии, что в переводе с латинского означает «следовательно». Так вот, следовательно, я ее знаю настолько, насколько могут знать друг друга студенты, которые учатся в одном институте, по одной специальности, но в разных группах. Устраивает вас… такой вариант? Сэ-э-эр.
   – Угу…
   – Чудесно!
   Неожиданно из темноты переулка вынырнула «Волга» с частным номером. Олег шарахнулся в сторону, зацепился носком за выбоину в мостовой и рухнул на чугунную решетку ливневого стока в мутную воду неопределенного цвета. Машина резко затормозила. Пронзительно завизжали тормоза, и бампер почти уткнулся в колено Дениса. Он, нервно покусывая губу, обошел «Волгу», помог Олегу подняться, и они быстро двинулись в переулок. Водитель, седой мужчина, некоторое время отходил от шока, уткнувшись лбом в рулевую баранку. Наконец он вытер холодный пот и высунулся над опущенным стеклом:
   – Придурки! Разуйте зенки… Уроды! Вашу мать!
   Денис резко обернулся:
   – Когда не дает жена, нужно ездить осторожнее. А что поменял колодки на передних колесах, хвалю. Auf wiedersehen, mein lieber Freund!
   Мужчина поперхнулся, будто проглотил кость, и поспешно вырулил на освещенную улицу. Видно было, как он украдкой оглядывался, перед тем как скрыться из вида.
   Олег изумленно усмехнулся:
   – Да, здорово ты его отшил. Без мата, без крика. Культурненько. Но постой…
   – Стою. Кстати, нам еще долго топать? – Денис свернул трубочкой окончательно раскисший «Новый мир», посмотрел на него и с раздражением выкинул.
   – Да нет… подожди… Так ты, выходит, знал, что он колодки поменял?
   Алешин как-то странно посмотрел на Олега, вздохнул и вместо ответа стал отряхивать его залепленную грязью одежду.
   – Гляди, как ты здорово вывалялся. Настоящий колхозник в разгаре работы в авгиевых конюшнях.
   – Ой, да. Как же я теперь пойду. Я весь в г… не.
   – Ну и что? На твоих «танковых чехлах» этого г… на не видать. Совпадает с общим фоном. Пошли, я уже утомился бродить по этим трущобам.
   – Тебе хорошо. Ты сухой. А я весь мокрый, липкий. С меня, наверное, в прихожей капать будет. Вот позор-то…
   – Ничего, перетерпишь. В армии, что ли, не служил?
   – Ну и не служил…
   – Да я и без тебя знаю.
   – Все-то ты знаешь. Но я же не виноват, что из нашего института не берут.
   – Виновен, виновен и еще раз виновен, – Алешин рассмеялся, – ты был просто обязан уйти в армию сам и добиться, чтобы за тобой сорвались все остальные, включая девочек, профессорский состав, бабушек-гардеробщиц и дедушек-вахтеров. Тебе нет оправдания.
   – Ты что, серьезно?
   – Конечно. Вот мои дети, слушатели Нахимовского училища…
   – Э-э…
   – Секундочку. – Денис протиснулся между дурно пахнущими мусорными баками и оказался в гулкой подворотне. Под ногами заскользили гнилые корки сентябрьских арбузов.
   Козырев догнал его, поскользнулся на вязкой склизе, поморщился и зажал пальцами нос:
   – Я что-то тебя никак не пойму…
   Денис схватил Олега за ремешок сумки, заглянул в лицо, слабо освещенное горевшими во дворе окнами:
   – Да что с тобой? Ты реагируешь как дерево на любой юмор, сложнее анекдота про Штирлица: «Штирлиц выстрелил в упор – упор упал». Ты что, неравнодушен к этой даме, к которой мы держим путь?
   – Очень даже равнодушен. Ни разу ее не вспомнил, пока шли…
   – Ну и хорошо, не дуйся, брат!
   – Мы разве братья?
   – Вот зануда! – Денис досадливо взмахнул руками. – Все люди по Адаму и Еве братья и сестры. И мы тоже. Уловил? Ну ладно, баста «кози», как говорят жители Чукотки, что в переводе с итальянского означает «хватит». Хватит, значит, занудствовать. Пришли, что ли?
   – Угу…
   Они быстро пересекли двор и начали подниматься по выщербленным, протертым ступенькам.
   В подъезде оказалось абсолютно темно, хоть глаз выколи. В воздухе витали запахи плесени и густой пыли. Олег чихал и вполголоса чертыхался на свою мокрую одежду. Денис медленно переставлял ноги, ощущая, как от кончиков пальцев ползет к голове и ширится тяжелая, покалывающая малюсенькими иголочками «волна». Через мгновение у него в висках упруго застучал пульс.
   – Опять усиливается… – прошептал он.
   – Что ты шепчешь? Что усиливается? – Олег дернул Дениса за рукав.
   – Ничего… – Алешин в раздумье остановился у одной из дверей, обшитой грубым дерматином.
   – Вот в этой квартире вчера сдохла собака, – неожиданно прошептал он.
   – Тьфу ты! – Козырев раздраженно плюнул себе под ноги. Денис же весь напрягся, остановился, загоняя разрастающееся «ощущение» вглубь, подавляя его диким напряжением воли. На лбу выступила испарина, мелко застучали зубы. Он до боли прикусил язык, перед глазами вспыхнули искры. Вроде подействовало. «Волна» откатила обратно, оставляя за собой щемящее чувство пустоты, напоминая о себе легким покалыванием под сердцем. Денис дрожащими пальцами выудил из куртки мятую пачку «Примы», полез в нее, но та порвалась, и сигареты веером раскатились по ступеням. Одну он все же уцепил. Сверху послышался голос Олега:
   – Эй ты, что там застрял. Иди сюда.
   – Сейчас, только прикурю.
   – Да здесь покуришь!
   Алешин стал искать спички, не нашел и со вздохом сунул сигарету за ухо. Шагая вверх, еще раз прислушался к себе. Кажется, внутри все утихло. Он облегченно расслабился и взглянул вверх. Олег уже стоял на площадке четвертого этажа, перегнувшись через перила:
   – Смотри, какая лампочка.
   Тусклая лампочка без плафона неровно мигала, на доли секунды освещая облупленные стены и выбитую плитку на полу. Алешин с усилием улыбнулся:
   – Лампочка трахается со своим патроном. Шефом, так сказать.
   – Тьфу ты. Опять твои шуточки…
   Денис озабоченно пошевелил припухшим языком:
   – Не плюйся. Видишь, какая чудная романтическая ночь… Сейчас свою Катюшу увидишь. Звони. Вот, наверное, ее квартира…
   Дверь долго не открывалась. Звонок жалобно дребезжал, заглушаемый энергичной музыкой, бушующей внутри. Наконец им открыли. Алешин поморщился. На пороге стоял парень с длинными лоснящимися волосами, перехваченными вышитой тесемочкой. На еще никогда не бритой физиономии хаотично торчали клочки черной щетины.
   Он посмотрел сквозь вошедших и исчез на кухне. В узкой прихожей, заваленной одеждой, обувью и сумками гостей, мерцала лампочка. Из-под желтого абажура она высвечивала поблекшие обои, вспученный паркет и протертый половичок. Олег ошарашенно оглядел кучу вещей:
   – А я думал, нас будет человек пять, от силы…
   Алешин усмехнулся, стащил туристские ботинки, куртку, наконец закурил «Приму» и стал с тоской наблюдать за приятелем, который, вынув из сумки нечеткую копию «Жука в муравейнике» Стругацких, смущенно поправлял целлофан на квелом букетике. Денис почти физически ощутил, как промокшие штаны прилипают к коленкам Олега, как неловко тот себя чувствует, как роятся варианты первой фразы в его голове…
   Из полутемной комнаты, где смотрели телевизор, вынырнула крупная девушка с потным, блестящим лицом.
   Она холодно взглянула на штопаные носки Алешина и проследовала на кухню, чиркнув по дверному косяку громадным задом, затянутым в джинсы.
   – Та-а-ак… – Смущенный Олег вымученно улыбнулся и подался вперед. Ему навстречу из кухни снова появилась девушка с потным лицом. Пронесла мимо Олега тарелку с куском бисквитного торта и скрылась в комнате, где смотрели кино. Денис взглянул на приятеля, которого пробирала дрожь. Да… такого убитого взгляда он давно у него не видел.
   Затянувшись последний раз, Алешин забычковал сигарету о металлическую ручку туалетной двери и машинально кинул в чей-то красный сапог. Затем решительно распахнул дверь и вошел на кухню:
   – Катюш, поди, на пять секунд!
   Она действительно была здесь. Крутила колки гитары, ловко ее подстраивая. Музыка в соседней комнате стихла – видимо, меняли кассету. В неожиданно прорвавшейся тишине печально задребезжала лопнувшей обмоткой басовая струна.
   Рядом с Катей сидел парень в рубахе цвета хаки, расшитой шевронами, лычками со множеством погонных звездочек и годовых курсантских нашивок. Он нагло поглядывал вокруг, поглаживая при этом хозяйку по спине. За столом сидело еще несколько человек, в том числе тип, который отворял входную дверь. Все они вяло жевали остатки курицы и делали коктейли. В спирт «молодцы» примешивали «Тархун» и оценивающе взбалтывали ядовито-зеленое пойло.
   Катя посмотрела на Дениса, поправила бретельку лифчика и нерешительно поднялась, передавая гитару дружку. Тот сделал «проницательное» лицо и развязно промямлил:
   – А ты кто?
   Еле сдерживая непонятно откуда подступившую ярость и раздражение, Денис, немного манерничая и передразнивая спросившего, ответил:
   – Я кореец туркменского происхождения Шу-У Ким.
   Парень озадаченно взял паузу. Катя же, осторожно обойдя Шу-У Кима, увидела в прихожей поникшего Козырева.
   – Привет, Олежка. Что опоздал?
   – Почему опоздал? Ты же сказала – ровно. А сейчас без трех минут… – Олег судорожным движением сунул ей в руки цветы и книжную копию: – С днем рождения тебя…
   – Спасибочки. А что твой дружок, кореец с голубыми глазами, мне ничего не подарит?
   – Я подарю, подарю. Только позже. Если ты захочешь… – жестко и нагло сказал Денис. Однако при этом он покраснел, чувствуя, как ее любопытный взгляд скользит по его широкой груди, мощным бедрам и выпуклым ягодицам, отражающимся в пыльном зеркале прихожей.
   Пауза несколько затянулась. Наконец Олег запинаясь вымолвил:
   – Знакомьтесь. Это мой школьный друг Денис Алешин. А это Катя, моя давняя знакомая. Хотя… вы, наверное, знаете друг друга?
   – Ой, так ты не кореец. Кто бы мог подумать! Ай-ай-ай, конечно знаем мы тебя: студент, который ни на одной лекции еще до конца не досидел, верно, а? – Она засмеялась и положила подарки на кучу сумок. Гвоздики зашуршали мятым целлофаном и съехали на грязный паркет. Олег нагнулся, но Денис схватил его за руку:
   – Это теперь не твои цветы. Не трогай!
   Девушка фыркнула и, прислонившись к стене, случайно нажала на клавишу выключателя. Олег злобно отмахнулся от Дениса и положил цветы на место. Тот лишь покачал головой и направился в комнату, где работал телевизор. Хозяйка, неоправданно долго нашаривая выключатель, не посторонилась, и он проехался плечом по ее выставленным грудям. Она улыбнулась, включила свет, приподняла край обтягивающей желтой юбки и стала подтягивать колготки. Олег жадно следил за движениями красных ноготков, проворно цепляющих черный нейлон.
   Катя поймала восхищенный взгляд, выпрямилась, поправила прическу и кокетливо спросила, глядя Козыреву прямо в глаза:
   – Олежек, умница, ты мне не откажешь?
   – Ни за что на свете!
   – Леша свернул кран в ванной. Беспрерывно хлещет горячая вода. Брызгает на пол. Там уже целый потоп. Сделай с этим что-нибудь. А то послезавтра вернутся предки… «Фазер» будет метать молнии. Инструменты ты знаешь где. Ты ведь не подведешь меня? Правда? – Она потрепала его по щеке.
   – Конечно!
   Оставив Олега, Катя побежала на кухню, быстро сделала растворимый кофе и понесла в комнату, прихватив заодно тарелку с пирожными. Парень с нашивками схватил ее за юбку, но девушка дернула бедрами:
   – Успокойся, у тебя никто ничего не отнимает…
   Волосатый, морщась от проглоченного зеленого коктейля, резонно заметил:
   – Это при условии, если псевдокореец не поддастся на чары. Правда, гвардеец?
   «Нашивки» злобно обернулись, закусили губу и, в упор смотря на Катю, прошипели:
   – Я его моментально урою…
   Девушка в ответ презрительно усмехнулась:
   – Сурков Алексей – вот за что я тебя недолюбливаю, так это за беспочвенные заявления…
   – Посмотрим…
   Катя ничего не ответила и зашла в комнату, где смотрели телевизор.
   Шла третья серия «Место встречи изменить нельзя». Жеглов как раз поймал в Большом театре Ручечника и раскручивал его. Хозяйка прошла между сидящими на полу и на стульях гостями, в поисках Алешина. С тарелки кто-то схватил безе, засмеялся. Она с досады пнула смеявшегося идиотским смехом пьяного парня и наконец увидела Дениса.
   Он сидел под торшером, листал взятую со стеллажа книгу, посматривая краем глаза на экран. Катя поставила чашку и оставшиеся пирожные на журнальный столик, села рядом в глубокое, мягкое кресло, заложила ногу на ногу:
   – Угощайся, кореец.
   Тот взглянул на нее, задержался на трусиках, выглядывающих из-под задравшейся юбки, усмехнулся:
   – Если б я мог предвидеть такой прием, то пришел бы на день раньше или на день позже.
   Она неожиданно покраснела. Поправила юбку:
   – Чего читаешь?
   – Ремарка.
   – Три мушкетера?
   – Почти. «Трех товарищей»
   – Да, да. Я это и имела в виду. Если хочешь, возьми ее.
   – Нет, спасибо, у меня есть. К тому же это довольно пошлый повод снова встретиться.
   Она опять покраснела:
   – Ну ладно, ладно, кореец. Ты пей кофе, оно уже остыло…
   Алешин отхлебнул из чашки:
   – Вот именно что «оно». А что ты крутишь с Олегом? Он же тебе безразличен.
   – Так, по старой памяти. Долго ходил за мной, звонил, плакался, но это не мой вариант.
   – А кто твой вариант, если не секрет? Тот парень-милитарист, грудь в орденах, задница в шрамах?
   – Сурков, что ли, Леха? – Катя покачала головой. – Да он немного пришибленный. Его даже в армию не взяли. Четыре операции на желудок. Отец умер год назад. В Чернобыле саркофаг строил…
   – А у парня что, язва?
   – Точно. Есть почти ничего нельзя. Кроме того, он…
   – Импотент?
   – Точно… А ты откуда знаешь?
   – А ты откуда?
   Катя поперхнулась пирожным, закашлялась. Хотела вскочить, но Денис, положив ладонь ей на колено, остановил ее:
   – Не придавай значения моим словам… Я просто предположил, что его папаша нахапал в зоне «звонящих» радиоактивных вещичек. Ну, там, магнитофонов, мясорубок, шмоток, может быть машину и привез сюда, дав на лапу дезинфекторам. А мальчик-то с ним в одной квартире жил, да и на машинке катался.
   – Да, у них «Волга». Черная. Вон на улице стоит.
   – Не советую тебе в ней ездить без свинцовых трусиков, можно потерять радость жизни. Машина, наверное, излучает как боеголовка СС-20.
   – Ага, понятно. – Катя разочарованно убрала руку Алешина со своего колена. – Завидуешь, значит?
   – Кому? – Денис опять положил свою руку на то же место. – Медленно умирающему водителю черной «Волги», который смотрит радиоактивный видеомагнитофон и спит на чернобыльских пуховых подушках? Вот уж нет.
   – Значит, тому, что Сурков со мной.
   – А он и не с тобой.
   – Слушай, откуда ты все знаешь? – Теперь Катя взяла руку Алешина в свою и крепко сжала. – Ты что, нами интересовался?
   – Нет, я про вас кино смотрел. Документальное.
   – Да? Как интересно.
   Она цокнула языком и кисло улыбнулась:
   – Куришь, кореец?
   – Балуюсь…
   – Кури, кури. Можешь здесь. Сигареты есть?
   – В куртке.
   – Понятно.
   Катя приподнялась на подлокотниках:
   – Леня, Неелов… Поди сюда.
   От экрана оторвался здоровяк с туповатой, но лукавой физиономией, подошел, подергивая затекшими ногами, и навис над девушкой:
   – Что прикажете-с?
   – Не паясничай. Дай вон Денисику закурить.
   – Прошу-с. – Леня протянул пачку лицензионного «Мальборо», пряча под ладонью русскую надпись «Минздрав СССР предупреждает: курение опасно для вашего здоровья».
   Алешин взял галантно выдвинутую сигаретку и выжидательно уставился на здоровяка. Тот хмыкнул, извлек из кармана вельветовых штанов зажигалку и наставительно сказал:
   – У мужчины всегда должны быть с собой спички и другие элементы джентльменского набора.
   – Ну, значит, я не настоящий мужчина, а игрушечный. – Алешин, прикуривая, усмехнулся. Дениса взбесил этот туповатый парень, который, казалось, уже был готов распространяться о чем-то важном, распирающем его изнутри. И действительно, парень присел на ковер рядом с креслом девушки, покосился на красивую линию ее голени, закурил и начал неспешное повествование:
   – Вот, Катюша, наконец представилась возможность спокойно пообщаться.
   – Да, да, ты расскажи, как там твои туристические автобусы, битком набитые иностранцами, ночные поездки по «матушке Москве-реке», непринужденный треп и ты в качестве гида? Это, наверное, просто чудесно? – Девушка заговорщицки подмигнула Алешину, но тот будто и не заметил. Он массировал себе висок, пепел сыпался на его полосатый свитер ручной вязки. Катя схватила толстый рукав свитера и капризно потянула руку Алешина на себя. Денис, рассеянно улыбнувшись, мягко высвободился.
   Неелов же тем временем уже распространялся о том, что он теперь никакой не гид, а дилер конторы по продаже бытовых компьютеров. И как он в качестве этого дилера ездил в командировку в Армению. Особенно подробно он описал свой поход в ереванское кафе. Вот он светлый, высокий, весь такой русский, зашел в душное помещение, где было полно маленьких, черненьких армян, и, подойдя к стойке бара, скромно спросил по-русски чего-нибудь попить. И как он на секунду отвернулся, оглядывая затаившихся, враждебно настроенных людей, а повернувшись, увидел летящую в свою голову бутылку из-под шампанского. Естественно, успел пригнуться и, элегантно раскидав насевших коварных кавказцев, вырвался и побежал к гостинице. Те понеслись за ним кричащей, кровожадной толпой, которая по дороге обрастала все новыми и новыми мстителями. А он, дав швейцару полтинник и попросив не говорить, в каком номере остановился гость из Москвы, укрылся в комнате. Как потом ему пришлось всю ночь дежурить у своей двери, сжимая рукоятку ножа. Но все, конечно же, закончилось благополучно. Видимо, разъяренных армян остановил мужественный швейцар, или у кипящих жаждой мести ереванцев не нашлось достаточной суммы денег, чтобы перекрыть щедрые пятьдесят рублей Лени, или им вдруг очень захотелось спать и они заснули прямо у входа… Так или иначе, Леня спокойно покинул Ереван и теперь должен поехать в Среднюю Азию, где, по его словам, еще сильнее не любят русских, особенно таких, как он.
   Катя постоянно поддакивала Неелову, улыбаясь уголками губ и теребя за руку своего нового гостя, который все больше и больше мрачнел. Наконец Леня, довольный произведенным эффектом, покинул их.
   Катя некоторое время сидела молча, ковыряя красным ноготком обивку кресла и поглядывая на Алешина, который все больше менялся в лице, бледнел и мрачнел. А когда она открыла рот, Денис уже смотрел ей в глаза и, казалось, был готов ответить без ее вопроса. Девушка смутилась, но, тряхнув длинными волосами, прошептала ему в самое ухо:
   – Что ты заскучал, может, пойдем потанцуем? Или, если хочешь, сходим к моей подруге. Она живет этажом ниже и сейчас готовится к контрольной по какому-то там исчислению. У нее видео есть. Мы ее прогоним на кухню, а сами посмотрим что-нибудь из комедий или ужасов. Идет?
   – Нет, мне нужно уйти… Придется.
   Он резко поднялся, отбросил книгу и вышел, перешагнув через ноги, которые она вытянула на его пути.
   Дверь в ванную была приоткрыта. Там над краном склонился Олег, клацая о прижимную гайку разводным ключом. Вокруг на кафельном полу валялись пакля, старые вентили, тюбики и пластмассовые баночки шампуня, выпавшие из открытого шкафчика. Алешин прошел мимо, к туалету, напоминающему пенал. Закрыл унитаз крышкой и сел, обхватив голову руками. Но это не помогло…
   В мозгу отчетливо звучало все, о чем говорили в комнатах и на кухне. Он слышал обрывки фраз то складные, то в виде разрозненных восклицаний.
   Это были мысли.
   Чужие мысли.
   Их мысли.
   Мысли оставшихся за дверью туалета.
   Становилось страшно. Все тело ломило и покалывало.
   «Волна» подкралась незаметно, пока он разговаривал с девушкой, усыпленный мягким светом торшера и ее удивленно-восторженными глазами. Он знал, что теперь ему не справиться с миллиардом маленьких иголочек. Что теперь остается только одно – бегство. Иначе предстоит безумный вечер, когда он будет знать все. что сейчас скажет собеседник, и все, что он при этом подумает про него или про других. И ему, Алешину, придется улыбаться или делать безразличное лицо, когда в его мозг будут врываться чьи-то завистливые выкрики, похотливые суждения и желания, дурацкие размышления и гнусные замыслы, перемешанные с пьяным бредом, полусонными галлюцинациями и видениями уснувших.
   Он уже не сопротивлялся, и боли не было. Она вспыхивала, лишь когда воля начинала подавлять роящийся в его мозгу клубок чужих мыслей. И чем сильнее было противодействие, тем яростнее и беспощаднее разгоралась боль. Все, что ему нужно было сейчас, – так это забиться в какой-нибудь подвал или на чердак или примоститься на скамеечке в пустынном сквере.
   Он уже знал, что железобетонные стены многоэтажек от чужих мыслей спасали лучше, чем старые кирпичные стены. Вибрация вагона метро была предпочтительней мягкого движения автобуса. А такси – наиболее выгодным для него транспортом. Водитель чаще всего был занят дорогой, реже деньгами или ногами какой-нибудь женщины на тротуаре. Других мыслей у него, как правило, не наблюдалось. Но все-таки самым лучшим местом был мост. На его спине не задерживались пешеходы, гонимые промозглым речным ветром. По нему быстро проносились машины и поезда метро. Только на мосту через Москва-реку Денис мог остановиться и прийти в себя.
   Прийти в себя и осознать, что о себе он не знает ничего…
   Он пробовал заливать водкой эти «всплески», этот «инфослой», эти «волны потока инородного сознания». Но сонм чужих мыслей превращался тогда в бездонные кошмары и его руки тянулись к лезвию бритвы, ноги приносили тело к распахнутым настежь окнам, а голова искала острые углы. После нескольких таких попыток, со вскрытыми венами, разбитым о бетон черепом и полумертвыми от ужаса родными, он совсем перестал пить спиртное.
   Мосты. Лишь на мостах было спасение. Стоять у перил, смотреть на черную воду Москвы-реки и не думать ни о чем.
   И поэтому, слив воду из бачка, чтобы не вызывать подозрение долгим пребыванием в туалете, он твердо решил сейчас же пойти на большой каменный мост у Кремля, на котором в это время и в эту погоду нет ни одной живой души. И только его гранитные опоры жалуются на свою жизнь холодной осенней реке.
   Алешин резко распахнул дверцу и услышал, как кто-то отлетел от нее, повалился на вешалки и сполз на пол, увлекая за собой куртки и шарфы. Это был Леха Сурков, «импотент», сын умершего от облучения чернобыльца. Денис нацепил куртку, надел ботинки и быстро их зашнуровал. Сурков в это время поднялся и хмуро преградил ему дорогу к двери. Из кухни высунулось несколько любопытных физиономий. В ванной по-прежнему звякал ключами Олег. Леха стоял перед Денисом, широко расставив ноги. Через его могучие плечи смешно свисал чей-то цветастый платок с длинными кистями.
   – Отстань от Катьки, ты, весельчак, а то убью!
   – Брось дурить. Я не собираюсь ее насиловать. – Дениса охватил приступ ярости и раскаленного бешенства. Он стянул платок с плеч Суркова и кинул его, метясь противнику в лицо. Но платок закачался на плафоне светильника. «Импотент» грозно двинулся вперед. Алешин опередил его, толкнув Суркова обратно на кучу упавших вещей, двинулся к выходу и случайно наступил рифленым каблуком на кисть лежащего. «Импотент» истошно закричал. Денис металлически щелкнув собачкой замка, с силой захлопнул за собой дверь. Не оглядываясь, стремительно скатился вниз, оставив позади себя шквал проклятий и возмущенные крики хозяйки. Сердце колотилось. «Не хватало еще покалечить кого-нибудь. Вот будет фигня…»
   …Он бежал, не обращая внимания на лужи и холодный дождь. Бежал к Большому Каменному мосту, до которого было много темных закоулков и проваленных в черноту ночи московских проспектов…

Глава 2

   Из дверей Центрального архива вышел невысокий, плотного телосложения человек в темно-синем плаще, черной шляпе с небольшими полями и тупоносых ботинках того же цвета. Щурясь, после темных архивных коридоров, на бледное небо, он стал спускаться по ступеням стиснув под мышкой кожаный портфель и вцепившись в шляпу, которую чуть не унесло порывом ледяного ветра. За его спиной тихо захлопнулась огромная имперская дверь с бронзовыми флагами на дубовых створках.
   Уборщица, глядя через стекло, как посетитель подходит к новенькой черной «Волге» с голубыми шторками в салоне, отчего-то саданула шваброй об пол и покосилась на стрелка вневедомственной охраны и молоденького сержанта, лениво дремавших в холле возле кадки с фикусом:
   – Ходят тут всякие в этакую рань, следят только…
   Милиционер вяло кивнул, вынул из-за растения какой-то детектив в мягкой обложке и проложил его между холодной розовой гранитной стеной и своим коротко стриженным затылком. Через окно с фигурной решеткой сержанту хорошо был виден просторный двор, где уверенно развернулась машина, сверкнув никелированными деталями и свежей эмалью. Спугнув с асфальта несколько красно-желтых кленовых листьев, «Волга» вылетела в распахнутые массивные ворота.
   Выворачивая с аллеи на широкий проспект, водитель обернулся к своему пассажиру:
   – Василий Ефремович, куда ехать?
   В этот момент замигала красная лампочка радиотелефона и человек на заднем сиденье, отложив портфель, в который собирался заглянуть, взял трубку:
   – Ягов слушает… Нет, не отпускайте их, пусть подождут в приемной… Этот вопрос не ко мне, а к Мише.
   Ягов поднял на водителя глубоко посаженные глаза:
   – Через сколько будем в министерстве?
   – Через двадцать минут, если ремонтники у «Ударника» уже убрались. Если нет, то позже…
   – Вот Миша обещает через полчаса. Что говорят? Это их дело. – Он бросил трубку.
   Машина рванула и зашуршала по асфальту, отстреливая колесами мелкие камешки. Ягов взял портфель, извлек оттуда несколько картонных папок с документами и потрепанную карту. Отвернув уголок карты, бегло просмотрел штамп. В его ровные графы с немецкой аккуратностью были вписаны готические буквы. Потом он пролистал документы. Везде был тот же готический шрифт. А сверху на жестком, обтрепанном картоне каждой папки явственно проступали оттиски самоуверенных орлов Третьего рейха.
   – Вот олухи эти архивные, материалы дали не по описи и с карточками. Бери не хочу! – пробормотал сквозь зубы Ягов.
   – Что вы говорите, Василий Ефремович?
   – Ничего, Миша. Смотри за дорогой.
   Ягов убрав документы, вынул записную книжку. Полистал, подобрал выпавшие оттуда мелко исписанные листочки и задумался, глядя на проносящиеся мимо дома.
   Москва проснулась. Жители и гости города ежились от холода. Инженеры, врачи, учителя, рабочие коммунальных служб, маляры, слушатели военных академий, студенты, домохозяйки и цыгане текли по улицам мимо открывающихся парикмахерских, прачечных и булочных, ждущих утренний завоз хлеба. Люди скапливались у стоянок и остановок. К ним подкатывали уже переполненные троллейбусы и автобусы. Они вываливали у метро осатаневшую человеческую массу и, покачиваясь, словно рыбацкие баркасы, набирали новый груз, чтобы, раскидав их по окраинам, развернуться и снова въехать в оживший город. Где-то уже намечались очереди, прохожие толпились у газетных киосков и табачных ларьков.
   «Все и вся течет как река, толпа перестает быть толпой, становясь кровью уличных вен громадного мегаполиса. И в эту кровь, в эту толпу, как и в реку, нельзя войти дважды. В одну и ту же толпу – нельзя войти дважды…»
   Ягов щелкнул авторучкой и, с трудом найдя свободное место в записной книжке, черкнул пришедшую на ум метафору.
   – Надо же, как сложилось… В одну и ту же толпу… Замечательно.
   – Что вы говорите, Василий Ефремович? – Водитель суетливо обернулся к своему шефу.
   – Не отвлекайся, Миша. Смотри за дорогой.
   – Да, да. Скоро уже будем на месте.
   – Вот и хорошо… – Ягов взял трубку спутникового телефона, вмонтированного в подлокотник сиденья, и набрал номер. Вскоре трубка зарокотала низким мужским голосом:
   – Ящуров у аппарата.
   – Виталий Георгиевич, это Ягов беспокоит. Узнал?
   – А, это ты, пропащая душа. Ну как съездил? Небось, замминистра оборонки в шикарное место поместили на отдых-то?
   – Да что и говорить, санаторий знатный. Трубы центрального отопления и то латунные. Про сантехнику я уж не говорю. Так бы в ванной жить и остался.
   – Да ладно прибедняться. Твой скромный особнячок по Волоколамке я видел.
   – Какой там, – Ягов усмехнулся и стал нервно теребить телефонный провод, – мой скромный домик по сравнению с богатством санатория детский сад! Ну бог с ним. Лучше скажи мне, а как там Леночка твоя? Как у нее идут дела?
   – Тебе, Ефремович, спасибо, – на том конце телефона благодарно рассмеялись, – уже учится. Прошла конкурс как по маслу. Вот только дернули их сразу на картошку. Я говорю: «… заболей, дура, справка тебе будет». Но там товарищи разные, подруги, решила ехать. А ведь простудится. Я уже ректору звонил, чтоб весь курс не посылали. А он, гад, на каком-то там симпозиуме. Так я в этот колхоз, веришь, роту отправил. Уберут они все там моментом, и личный состав витаминами подкормится.
   – Да, ты никогда не теряешься. А что Леночка поехала, так это даже неплохо. Не все ж ей на нас, пузатых стариков, любоваться.
   Посмотрит, как народ живет, больше тебя ценить будет. Кстати, насчет роты… – Ягов вдруг заволновался, пот выступил у него на лбу, – от вашего управления в Белоруссии кто-нибудь работает?
   – Конечно, мы по всему Союзу работаем.
   – Ну да, ну да. А железнодорожников у тебя, Виталий Георгиевич, нет? Месяца на два…
   – Ты что, решил от дома до министерства рельсы проложить, чтобы на светофорах не останавливаться?
   – Нет, нет без шуток, я серьезно. – Голос Ягова стал вкрадчивым.
   – Ну, если серьезно, то есть. Но все заняты по горло. Под Саратовом копаются. И медленно же копошатся, бездельники…
   – А что они у тебя под Саратовом делают? – простодушно спросил Ягов. – Вот смех-то…
   Виталий Георгиевич закашлялся, телефонная трубка забасила серьезно и хрипло:
   – Не телефонный это разговор, вообще-то.
   – Да брось, кому какое дело.
   – Недооцениваешь ты «захребетников», Ефремович, – перебил Ягова хриплый голос, – у меня, например, весь кабинет слушают. Полностью.
   – Ясненько. Ну да я просто так. Тут у меня к тебе по другому поводу разговор есть. – Ягов сменил тон и весело спросил: – Ты как насчет уток пострелять, а?
   – Ясное дело, положительно. Кстати, ты уже давно обещал места показать.
   – Ну, так я в пятницу тебе и позвоню, договоримся. Идет?
   – Идет.
   – У меня все, Виталий Георгиевич, до свидания.
   – Всего доброго тебе, до встречи!
   – До встречи!
   Ягов раздраженно бросил трубку:
   – И без тебя знаю, что слушают. Идиот!
   Машина тем временем увеличила скорость. Водитель немного пригнул голову и с левого ряда резко выскочил на «нейтральную» полосу. Частники стали испуганно шарахаться в сторону от быстро несущейся «Волги». Ягов прикрыл глаза, закурил и подался немного вперед:
   – Миша, не гони так, угробимся.
   – Хорошо, Василий Ефремович! – Водитель еще прибавил газу и улыбнулся – знал, что шеф любит бешеную скорость.
   Предыдущий замминистра вместе с шофером разбился всмятку о военный грузовик, выскочивший на встречку. Ягов велел перевесить номерной знак с искалеченной машины на свою, а из кабинета запретил убирать фотографии семьи погибшего. При этом он полностью заменил паркет и деревянную обшивку этого кабинета. Да, были у него некоторые странности.
   Шофер неожиданно затормозил и резко вывернул руль вправо. Завизжали шины. Ягов недовольно поморщился и огляделся. У кинотеатра «Ударник» копошились ремонтники. Они ленивыми, безразличными взглядами проводили черную «Волгу», которая, круто развернувшись перед изломанной красно-белой загородкой, ушла под мост на набережную.
   Здесь мостовая была похуже, машину несколько раз сильно тряхнуло. Ягов покачал головой и посмотрел на часы:
   – Миша, ты правда не гони так, чего-то меня мутит.
   Ему действительно стало плохо. Голова с утра была тяжелой и затуманенной, а теперь добавилась и тупая боль в желудке. Он почувствовал, как неприятно заныло все его стареющее тело. Старость.
   Она стояла за его спиной и смотрела в затылок мутными, немигающими глазами. Иногда притрагивалась, как бы прощупывала изнутри: то прищемит сердце, то займется почками, то ворвется в беззащитные клетки мозга оставленными дома ключами от сейфа, забытыми именами сотрудников, неотправленными телеграммами. Старость подкладывала Ягову молодых, неумелых женщин, с которыми приходилось долго возиться, теряя запал и силы. Или, наоборот, подсовывала чрезмерно темпераментных, рядом с которыми он ощущал себя «не оправдавшим надежды». Тогда он кидался к другим, опытным, умеющим ценить и понимать его. С ними все получалось как надо. Но они не были юными и цветущими. Они были его зеркалами, в которых он видел свои седые виски, глубокие морщины и отекшие веки.
   И тогда Ягов перестал есть острый венгерский сервелат, свиные отбивные с кровью, жирную осетрину горячего копчения, свой любимый зефир в шоколаде. Оставил в покое пиво, водочку после бани и столовые вина, сохранив за собой право лишь на небольшие вливания хорошего коньяка для стабилизации давления. Он заказал теннисные ракетки и нашел неплохой корт, на который выходил не менее двух раз в неделю. Он упорно сопротивлялся беззубой старухе – старости, теребящей его редеющие волосы, но она только немного замедлила свои шаги. Она не отступала и продолжала напоминать о себе, врываясь в повседневные планерки, совещания и собрания; заставала за бритьем, выглядывая из-за зеркала, беспорядочно скакала по ленте кардиограммы, мешала работать, думать, дышать и жить.
   Машина затормозила. Ягов усилием воли прогнал прочь тревожные мысли, взял портфель, распахнул дверцу и вышел:
   – Миша, никуда не уезжай, а то я знаю твои штучки по телефону: «…мол, здесь я», а сам девок катает в Медведкове. Ты мне скоро понадобишься.
   Водитель кивнул и отогнал «Волгу» на стоянку, давая место другим черным машинам.
   Ягов поднялся по гранитным ступеням и энергично толкнул входную дверь Министерства оборонной промышленности. В холле навстречу ему торопливо поднялся милиционер, козырнув из-за стеклянной перегородки. А от перил внутренней лестницы отделился молодой человек кавказской внешности в замшевом пиджаке и с пухлой папкой под мышкой:
   – Василий Ефремович, здравствуйте. У меня к вам секундное дело, только одна бумажка, только одна…
   Он вошел вместе с Яговым в лифт и услужливо нажал кнопку нужного этажа.
   – Василий Ефремович…
   – Вы кто? – раздраженно перебил его Ягов.
   – Я Егиян, из «Васинкрафта». Вы, наверное, помните, советско-швейцарское предприятие, занимающееся лесом и другими сырьевыми делами…
   – Это то, что находится на Кузнецком Мосту?
   – Да, да, да, да… – Кавказец облегченно вздохнул.
   – Нет, не помню.
   Створки лифта беззвучно открылись, и замминистра зашагал по красно-зеленой дорожке коридора. Человек с папкой семенил следом:
   – Василий Ефремович, только одна бумажка, только одна подпись… Кстати, телевизор, очень большой, уже приготовлен… – Егиян извернулся и забежал вперед.
   – Что за ахинея, какой телевизор?
   – Первоклассный, японский. Экран громадный, полупро…
   – Вы что, помешались? – Ягов грубо перебил кавказца и уставился на него покрасневшими от злости глазами. – Вам здесь что, притон или склад магазина? Хотите, чтобы я вас выставил вон и заявил в прокуратуру, что представитель «Васинкрафта» пытался за взятку получить земельный участок на территории министерского завода? И потом, что вы думаете, у меня телевизора нет? Или замминистру он не положен? А бумаги впредь подавайте только в установленном порядке! Сначала на экспертизу в орготдел, а потом в секретариат. И тогда уж посмотрим. Все, чтобы я вас здесь больше не видел. А то засаду устроил… Абрек чертов!
   Последнюю фразу Ягов проговорил уже в своей приемной, с удовольствием слушая быстро удаляющиеся шаги просителя. Из-за печатной машинки вскочила секретарша, сухопарая женщина лет сорока пяти с густо накрашенными ресницами и бледной помадой на тонких, плотно сжатых губах:
   – Доброе утро, Василий Ефремович. Итальянцы уехали минут пять назад.
   – Потом, Лида. Сделай лучше кофе. Покрепче. Много на сегодня записалось?
   – Всего шестнадцать человек.
   – Ну, это мы раскидаем. Начну через сорок минут.
   Он краем глаза заметил, как разочарованно зашевелились на стульях ожидающие приема граждане. Со вздохом поддел торчащие из печатной машинки бланки и взглянул на секретаршу:
   – Ну-ка, зайди…
   Когда женщина закрыла двери кабинета, он набросился на нее, размахивая бумагами:
   – Опять сама печатаешь? Целое машбюро держим. Опять бездельничают? Уволю всех подчистую. А у тебя, значит, лишнее время есть? Грейгеру позвонила? А Силину?
   – Ой, забыла, Василий Ефремович.
   – Немедленно позвонить и решить все вопросы! Меня подключишь в крайнем случае. А так меня нет. Уехал в главки. Плохо, что все забываешь. Как Верочка стала. Но у той по молодости ветер в голове. А вы-то зрелая женщина!
   Секретарша опустила голову и закусила губу от обиды. Ягов, остывая, слегка потрепал ее по плечу:
   – Прости, Лида, не так сказал, как хотел. А хотел не так, как надо. Все. Забыли. А где, кстати, эта попрыгунья? Почему наши ЭВМ не светятся? – Он показал портфелем на два компьютера «Атари».
   – Она ненадолго отошла.
   – По женским делам, что ли?
   Секретарша почему-то покраснела и стыдливо отвела взгляд в сторону.
   – Не знаю. А что вы подразумеваете под женскими делами?
   – Ну ладно, не дуйся. Мы с тобой уже сколько лет вместе работаем?
   – Семь скоро будет, Василий Ефремович.
   «Черт возьми, уже семь лет прошло!» – Он почувствовал, как накатывается тоска. Тряхнул головой и махнул Лиде рукой:
   – Все, работать!
   Секретарша резко, как-то по-военному повернулась и, стуча каблуками, вышла. Только сейчас он понял, что она сегодня в его любимых колготках в мелкую сетку, со стрелками сзади.
   Ягов бросил на диван шляпу и плащ. Под ним оказался несколько мешковатый двубортный пиджак и небесно-голубой шелковый галстук.
   Положил портфель на стол, задев календарь на металлической подставке. Затем подошел к окну и в раздумье прислонился лбом к холодному стеклу, пахнущему средством для чистки и полировки.
   Внизу хорошо просматривалась автостоянка. Возле старенького «мерседеса» стоял Егиян и, размахивая руками, что-то темпераментно говорил человеку, пытающемуся сесть в машину. Ягов неприязненно поморщился, вернулся к столу, вынул из портфеля документы и раскрыл их.
   В этот момент раздался осторожный стук в дверь, и через мгновение в кабинет вошла молоденькая девушка в короткой юбке и тонкой белой блузке.
   – Здравствуйте, Василий Ефремович, – сказала она тоненьким, немного робким голосом, – без вас уже было несколько факсов. Они там, в зеленой папке в верхнем ящике.
   – Я понял. Привет, стрекоза! – Ягов кивнул и, наблюдая за девушкой, сел в кресло.
   Она включила компьютер, вставила дискету. Села на стул и поправила юбку.
   – Вера, ты вот что. Отодвинь-ка тот стул от себя в сторону.
   Она толкнула стул и, вдруг вспыхнув до мочек ушей, поняла, что массивный, обитый зеленой тканью стул загораживал ее колени и открытую часть бедра. Ягов, увидев реакцию Веры, громко рассмеялся. Она его забавляла: трепетала под цепким взглядом шефа, всей кожей чувствуя его внимание, и с замиранием сердца ждала того момента, когда Ягов начнет приставать. Но ему было все недосуг. Кроме того, он больше всего ценил момент достижения цели. И чем дольше оттягивал наступление этого момента, тем слаще его потом ощущал.
   У окна затарахтел принтер. Вера оторвала бумажную полосу, положила шефу на стол. Это был список неоконченных дел. Поездку в «Мосспецстальпроект» по поводу нелепых ошибок в сметной документации на реконструкцию Подольского завода Ягов решил отменить. А вот переговоры с Челябинском про оборудование в зачет прошлогодних поставок отложить, скорей всего, не удастся.
   – Верочка, с Челябинским компрессорным есть связь?
   Девушка приникла к сине-зеленой таблице на экране ЭВМ, внимательно ее изучила и через минуту ответила:
   – Василий Ефремович, с Челябинском факсовой связи нет.
   – Никак не обзаведутся. Провинция.
   Ягов нехотя надавил на клавишу селектора:
   – Лидия Марковна, закажите разговор с компрессорным заводом.
   – По поводу воздуховодов и гибких вставок? – прошипел динамик селектора.
   – Именно.
   Ягов приподнял архивные папки, лежащие орлами вниз, и взглянул на Веру:
   – Будь добра, сходи к Борису Николаевичу, возьми документы для меня, потом в отделе размножения уточни, смогут ли сделать дубликаты этих бумаг. И возьми у завхоза несколько фирменных папок, скажешь, я просил. Все поняла?
   – Да, Василий Ефремович, а что за документы?
   – Там разберешься. – Ягов вдруг сделал серьезное лицо и шутливо пригрозил: – Иди и с пустыми руками не возвращайся, а то папе пожалуюсь, и он тебя отшлепает. Как он, кстати, поживает?
   – Ничего. Недавно был на встрече одноклассников. Говорит, мало человек пришло, и что вами кто-то интересовался.
   – Да, классец наш дружным не был. Все врозь держались. А кто интересовался? Мужского пола али женского?
   – Не знаю. Ну, я пойду? – Вера опустила глаза на карту, угловой штамп которой был закрыт рукавом пиджака шефа.
   – Да, да. Ступай!
   В дверях девушка столкнулась с секретаршей, которая несла на подносе турку с дымящимся кофе и небольшую чашечку:
   – Ой, Лидия Марковна…
   – Не спи на ходу.
   Секретарша поставила поднос на длинный стол для совещаний.
   – С Челябинском связи нет, – отчиталась она, – повреждение на линии. Починят только к семи.
   – Что у них там, белобандиты орудуют, что ли? – раздраженно ругнулся Ягов. – Постоянно поломки, чертова страна! Грейгеру дозвонилась?
   – Да. И ему и Силину. Оба согласны на условиях, о которых, по их словам, вы знаете.
   – Ну хорошо. Готовь письмо в банк на оплату счетов. И вот еще что. Когда пойдешь в бухгалтерию, найди там Зудину. Стол ее второй от окна. Выведи в коридор и скажи, пусть припрячет балансовый отчет и потом передаст мне лично. Но не исправленный, а тот, где не сходится. Естественно, об этом не распространяйся. Все ясно?
   Ягов нетерпеливо теребил указательным пальцем корешки немецких папок, в которые никак не мог залезть.
   – Все поняла, Василь Ефремович. Сделаем.
   Секретарша поправила носком туфли задравшийся уголок ковра и вышла, тихонько закрыв дверь, в проем которой уже заглядывали утомленные лица очередников из приемной. Наконец замминистра остался один.
   Ягов потыкал в пожелтевшую бумагу карты двухцветным карандашом, всмотрелся в значки, обозначающие смешанный лес, ниточки и узелки железнодорожных путей, и обвел кружочками странные квадратики и таинственные зигзаги, нарисованные кем-то от руки. Потом он еще раз внимательно прочитал текст, сверяясь с карманным немецко-русским словарем.
   Ошибки быть не могло. Место, отображенное на карте, находилось где-то южнее Ковеля. Жирная черная стрелка упиралась в верхний край листа, вдоль нее размашисто было написано: «На Ковель». Другая стрелка была тоньше и синего цвета. Она уходила в нижний край карты, имела подпись «На Ро…» и обрывалась вместе с куском бумаги. Главной же зацепкой была небольшая речушка, а на ней отмеченная глубина и пунктиром выделенные броды с россыпью крестиков вокруг. Что они означали, было непонятно. Условных обозначений на карте не было, каких-либо подписей тоже. Но хорошо читалось название реки Стоход. Это было существенно.
   Ягов выдвинул верхний ящик стола и вынул папку с факсами. Потом пошарил в других ящиках и, не найдя того, что искал, раздраженно нажал на кнопку селектора:
   – Краменков! Краменков, вы меня слышите?
   – Он отлучился, товарищ замминистра. Это Мельник, его заместитель.
   – Мельник! Очень хорошо. Принесите мне атлас железнодорожных путей европейской части СССР.
   – Отдельного нет. Только смешанный. Вместе с автодорогами. Нести?
   – Естественно!
   Ягов потер стучащие виски. Изнутри поднималась глухая злость на все. Мозг работал с явным перенапряжением.
   «Южнее Ковеля, южнее… Интересно, это далеко от Бреста?… Не дают олухи сосредоточиться, придется, видимо, оставить до вечера. Но как не хочется откладывать, так дьявольски и подзуживает, где-то здесь решение, где-то здесь…»
   В кабинет, запыхавшись, ворвалась Вера:
   – Василь Ефремович, вас Борис Николаевич вызывает, срочно!
   Ягов ударил по столу кулаком:
   – Что за чушь, почему он не позвонил сам?
   В животе неприятно засосало. Министр никогда не звонил лично, если предстоял каверзный разбор. Он всегда вызывал к себе через кого-то, начиная таким образом психологически давить еще до того, как жертва пересекала порог его обширного кабинета.
   Ягов не мог сообразить, в чем дело. Еще позавчера они вместе сидели, завернувшись в мягкие простыни, жевали хрустящие креветки, а банщики сновали туда-сюда, поднося разносолы и выводя из парилки разморенных, умиротворенных старых знакомых. Специально приглашенный пародист, подогретый солидным подарком, лез из кожи вон, подражая политикам, актерам и певцам.
   Ягова тогда подташнивало, зверски болела печень, но он улыбался, пил консервированное пиво, отдающее жестяной банкой, острил, заглядывая в довольные глаза министра. Но это два дня назад, в бане, а сейчас…
   – Черт побери, дергает как мальчишку!
   Затренькал городской телефон, в нервно сорванной трубке задрожал женский голос:
   – Это вы? Арушунян звонил, у него какие-то напряги. Просил поскорее встретиться.
   Ягов побагровел, зло крикнул:
   – Ты что, обалдела сюда звонить, дура! Идиотка!
   Он с раздражением бросил трубку, быстро сложил карту, спрятал ее в сейф и, кивнув Верочке, вышел вместе с ней в приемную.
   Там, закрывая на ключ дверь своего кабинета, он, не глядя на ожидающих посетителей, произнес:
   – Очень сожалею, товарищи, занят. Неотложные дела. Сегодня принять не смогу, приходите завтра. Письменные предложения оставьте у секретаря. Я ознакомлюсь с ними, как только будет время.
   Затем он быстро вышел из приемной, задев плечом щуплого человека в очках, не успевшего посторониться. Тот, крутанувшись на месте, выронил портфель, из которого просыпались бумаги, и виновато прошептал:
   – Простите…
   В коридоре у окна стояла поникшая Верочка, крутя наманикюренными пальчиками сигаретку. Через открытую форточку ворвался шум начинающегося дождя, потянуло сырым сквозняком. Ягов посмотрел в окно, несколько раз с силой вдохнул и выдохнул. Затем с минуту постоял с закрытыми глазами. Это его успокоило. Он решительно зашагал к лифту, уверенно ставя ногу на каблук и внутренне готовя себя к неприятному разговору. Впрочем, Ягов знал, что ничего серьезного ему не грозит. Слишком прочно было его положение в этом здании с длинными коридорами, бесчисленными кабинетами, скоростными лифтами и вечными сквозняками.

Глава 3

   Недалекие древние горы будто еще постарели. Это солнце, опустившись до своего предела, высветило почти все их глубокие расселины. Горы – мощные, величественные, уверенные – теперь походили на вылепленные из потекшего теста, рождественские куличи. Их склоны стали похожи на сморщенные руки умирающей старухи. Влекомые мощным ветром в сторону Пакистана, по небу быстро неслись плоские, вытянутые облака. Подкрашенные красно-оранжевыми тонами, они редкими цепочками уходили за вершины. Казалось, что если подняться на перевал, то эти облака можно будет достать рукой…
   Внизу ветер был не так силен, но он временами поднимал в воздух маленькие завихрения пыли и тащил их вместе с песочной поземкой по спинам и затылкам людей в пятнистых камуфляжных комбинезонах. Спецназовцы лежали на животах вдоль гряды мелких камней, создававших что-то вроде естественного бруствера. Некоторые из бойцов дремали, другие или тихо переговаривались, или скучали, изредка бросая взгляды на развалины глинобитного дувала, громоздящегося между ними и подножием хребта.
   Командир отряда оторвался от двенадцатикратного бинокля, нацеленного в горы, оглянулся на цепочку бойцов и тихо приказал:
   – Сарычева и Митрохина ко мне.
   Команда поползла по цепочке, откликнувшись несколькими приглушенными голосами. Вскоре неслышно подползли вызванные.
   – Товарищ подполковник, лейтенант Митрохин и Сары…
   Подполковник зашипел:
   – Да тише вы, горлопаны. – Затем он посмотрел на лежащего рядом капитана и передал бинокль ему: – На, капитан без корабля, понаблюдай… – Подполковник устало потер глаза и обернулся к лейтенантам: – Ну а к вам, ребята, у меня разговор особый. Значится, так, Митрохин, ты старший. Пойдете в развалины, будете сидеть там тихо, как совы днем. Мимо вас должен пройти посыльный. Если увидите за ним хвост, без шума и пыли «срежьте» его. Врубились?
   – Так точно, товарищ подполковник…
   Митрохин, замявшись, зачем-то нервно поправил автоматный рожок в кармашке на обивке бронежилета.
   – Ну что, лейтенант, в училище не научили вопросы задавать?
   – В училище учили в основном их решать, товарищ подполковник.
   – Ну вот и хорошо. И ничего не перепутайте, чертовы головорезы. Все. Исполнять!
   Подполковник перевернулся на другой бок, вытащил спички и стал ковырять в зубах. Лейтенанты, приподнявшись, оглядели пространство, лежащее перед ними, и бесшумно двинулись к руинам. Через несколько минут они добрались до развалин дувала и растворились в тени, как призраки. Подполковник тем временем закончил ковыряться в зубах и собрался откинуть спичку щелчком, но опомнился, сунул ее в карман, где уже лежали два окурка и целлофановая обертка от гранулы стимулятора. Приподнявшись над цепью лежащих бойцов, командир захрипел громким шепотом:
   – Еще раз напоминаю, товарищи офицеры, ни одной соринки. Ни одной.
   Капитан посмотрел снизу вверх на подполковника и сунул бинокль соседу справа:
   – Марлин, наблюдайте за склоном в районе седловины. Обо всем замеченном немедленно докладывайте.
   – Есть! – Марлин приник к биноклю, подкручивая резкость.
   – На заднице шерсть, – в рифму сострил подполковник и надвинул берет капитану на глаза, – перепоручил мои зыркалки салабону, а вдруг он их разобьет?
   Капитан поправил берет без опознавательных знаков и неуверенно улыбнулся:
   – Ты что, Семеныч, да лейтенант Марлин уже два ордена умудрился схлопотать, пока ты в Москве кантовался и дырочки на погонах готовил, а ты говоришь… Слушай, что это ты из-за какой-то стекляшки на меня баллоны катишь?
   Подполковник заржал как жеребец, прикрыв рот пыльной ладонью:
   – Вот, балда-то. Хмелев, ты меня убиваешь. Разве можно так сердиться. Ты же не первый год меня знаешь. На подготовке вместе коптились, в гости, в отпуска друг к другу ездили, и до сих пор ты не можешь отличить, когда я шучу, а когда говорю серьезно. Леха, ты что?
   – Да черт тебя разберет, – насупился Хмелев.
   – Ну ладно, а откуда у этого малого «железка»?
   – У Марлина-то? А бог его знает. Мы тогда раздельно ходили. Сам он не распространяется. Наверное, по линии разведки было дельце, а там обычно предупреждают, чтобы держали язык за зубами. Ну да ты знаешь. И черт с ним вообще. Ты мне лучше скажи, что мы здесь делаем? Какого хрена мы этого «почтальона» встречаем? Что, он сам дойти не мог?
   Подполковник, вздохнув, потер кулаком подбородок:
   – А черт его знает, Леха. Знаю только, что тащит он какую-то бумагу, зверски важную и зверски секретную. Непонятно только, почему нельзя ее было переправить с диппочтой или по спутниковой связи. Все равно наверняка шифрована в несколько слоев.
   Тем временем солнце садилось все ниже, быстро сгущались сумерки, потянуло свежестью. Большие муравьи торопливо тащили к спрятанному под камнями муравейнику умерщвленных и полуживых насекомых. Хмелев смахнул двух муравьев, по ошибке влезших на его рукав, где они бестолково метались в поисках потерянного направления:
   – Мураши где-то рядом квартируют, значит, и скорпионы поблизости. Меня от этой мрази дрожь пробирает. Когда каблуком давишь, такое ощущение, что сейчас поднимешь ногу, а он на тебя бросится цел и невредим. И ты стоишь, размазываешь его, а по спине холодок…
   – Это у тебя, Леш, нервы не в порядке.
   Подполковник понимающе покачал головой:
   – Воображение играет. Что может сделать скорпион под подошвой? Только сдохнуть. Вот, например, что может сделать жаба бабе? Ничего. А она в визг, в сопли. А ведь жаба даже укусить не может, не то что этот гад. Помню, на прошлой неделе ждали вертушку. Сидим на ящиках. Вдруг один медик начал чесаться, ковыряться в штанах и вынул оттуда здоровенного скорпиона. Его чуть удар не хватил. Скорпион, оказывается, у этого придурка-медика с утра ползал в складках одежды, зудел и чесался. Представляешь себе? Сел бы пацан на него, и все, пишите письма, заказываете ящик.
   – Да… не знаешь, где на костлявую напорешься.
   Капитан настороженно оглянулся и полез в карман комбинезона.
   – Покурим, что ли?
   – Да, вроде можно, дым уже не заметят. Темно. Не доставай. Я угощаю…
   Подполковник бросил взгляд на помрачневшие горы и вытащил из-за пазухи сигаретную пачку.
   – О, смотри-ка, «Ява» явская. Привет из Москвы.
   Капитан угостился сигаретой и стал задумчиво разминать ее в руке.
   – А я вот в столице этой ни разу не был. Надо съездить поглядеть, а то так всю жизнь и проторчишь в этой Азии. Ты ведь часто в Москву ездил?
   – Естественно. У меня там бабка живет. В Раменках, в однокомнатной. Все говорю ей, пропиши, дура, помрешь, пропадет квартира. Не хочет. Говорит: «Пропишу, кончины моей желать будешь, чтобы потом сюда девок водить. Вот женишься, пропишу сразу».
   Командир щелкнул зажигалкой и, пряча маленький язычок пламени в ладонь, прикурил. В это время лежащий рядом наблюдатель опустил бинокль:
   – Почти ничего не видно, товарищ подполковник, стемнело.
   – Смотри, смотри, Марлин, он должен засветло пройти. Или не пройти вообще.
   Марлин опять всмотрелся в горы и неуверенно предложил:
   – Может, поближе подойти, товарищ подполковник?
   – Правильно, лейтенант, нужно было вообще за ним в Пешавар слетать, через границу, и все дела. Вот генералы-то планируют… планируют. А все же гораздо проще! Но вот тогда тебе вопрос на засыпку: зачем нас вертушки выкинули за четыре километра? Зачем мы носом землю роем? На связь не выходим, а только принимаем? Правильно раскрываете глаза, товарищ лейтенант. Засекут если нас моджахеды – навалятся всеми силами. Потому что пятнадцать офицеров спеленать им хорошими деньгами отольется. А то, что мы без погон и офицерских книжек, им без разницы. Знают, сукины дети, что солдат – лет восемнадцати-двадцати, а майор – около тридцати. Вот и вся арифметика.
   Марлин согласно кивнул и вновь стал всматриваться в темноту. Было очень тихо. Операция по встрече гостя, кажется, проходила вхолостую.
   Хмелев, затягиваясь потрескивающей сигаретой, иссушенной жарким афганским воздухом, буркнул:
   – Интересно, а мне какое звание духи припишут?
   – Ты, Леха, не переживай, – подполковник весело хлопнул капитана по плечу, – я думаю, если живьем захапают, то по твоей ругани подумают, что маршал, а если в дохлом виде, то решат, что не меньше генерала. Вон пузо-то какое. Сплошная солидность…
   – Да брось, Семеныч. Ты вот сколько пробежишь с полной выкладкой? Километра три от силы. Верно ведь? Верно. Я-то знаю. А я десяток махану, несмотря на солидность. Когда от вертушек тащились, ты уже запыхиваться начал. И чем только ты в Рязани занимался? Небось, целыми днями на койке валялся да в столовой сидел.
   – Да нет, дергали постоянно. Но все больше мы тренировались бумажки писать про довольствие всякое, графики дежурств по штабу, по сортиру и мусорной куче. За два месяца пару раз из гранатометов шарахнули по фанерным щитам да из «стечкина» две обоймы выпустили. Вот и вся подготовка. Зато звезды добавили, соответственно и чеков. Ты-то когда в «учебку» должен ехать?
   – Зинка говорит, я в приказе на следующий месяц стою, – капитан с сомнением покачал головой, – а там кто его знает, что за приказ… Дура дурой, могла и перепутать что-нибудь.
   Подполковник криво улыбнулся, обнажая пожелтевшие, прокуренные зубы:
   – А ты бы ее поласкал получше, смотришь, повнимательней бы отнеслась.
   – Да черт с ней, чекисткой перетраханной. С ума съехать. Двадцать пять чеков за ночь. Да я на основной базе бесплатно пере…
   – Идет! Точно, идет! – неожиданно встрепенулся Марлин.
   – Ну-ка… – Командир вырвал у лейтенанта бинокль.
   Человек в обычном для дехканина одеянии быстро спускался по склону и, беспокойно оглядываясь назад, делал странные броски из стороны в сторону. Подполковник помрачнел:
   – Ну вот, принесла нелегкая. А я уже думал, спокойно вернемся на перевалочный. Постойте-ка… У меня такое ощущение, что этот тип ждет, что по нему вот-вот пальнут из-за тех вон камушков с кустиками.
   Запищала рация. Подполковник обернулся к лежащему невдалеке радисту:
   – Ну что там у тебя?
   Тот нервно оторвал резиновые наушники от головы:
   – Третий передает: замечено передвижение небольших групп в нашем районе. Идут с двух сторон вдоль границы…
   – Ёшкин корень, этак нас здесь зажмут. Припрут к горам и хана! Это они, наверно, по его душу. Преследователи херовы… Мы же у них теперь на пути. Вот что, Хмелев. Бери-ка двоих половчее и дуй назад. Будешь обеспечивать наш отход. Не дай бог дашь им возможность выставить заслон у нас на пути. Шкуру спущу. Дружба дружбой… Ну ты понял меня, капитан…
   Хмелев привстал:
   – Рыбаков, Людко! За мной, бегом марш!
   Поправляя на ходу увесистые офицерские бронежилеты, прикрывающие кроме груди и живота еще шею и пах, спецназовцы двинулись в сторону заброшенных арыков, окруженных засохшими кривыми деревцами.
   Человек же, бегущий по склону, вдруг упал и закувыркался среди колючек редкого кустарника. И почти одновременно с этим раздались нестройные винтовочные залпы.
   – Все. Подстрелили, – стиснул зубы подполковник и вздрогнул от близкого свиста пуль.
   – Черт возьми, это, кажется, в наш адрес… – он, приставив к глазам бинокль, всмотрелся в темноту, – а бегун-то наш встал. Прыткий бегунок – целехонек… Его они, наверное, хотят живьем схапать.
   Выстрелы из темноты буравили пространство вокруг бойцов. Спецназовцы вжались в землю, изготовившись к ответной стрельбе. Пулеметчик проверил устойчивость сошек и направил ствол в седловину перевала, уже едва различимую во мраке:
   – Разрешите, товарищ подполковник, я им настроение попорчу?
   Командир зло погрозил ему пальцем:
   – Отставить. Не хватало сейчас только в бой ввязаться. Приготовиться к отходу.
   Бегущий тем временем стремился к полуразрушенным дувалам, ловко перескакивая через небольшие селевые промоины, паутиной лежащие на его пути. Но все же его движения говорили о том, что он утомлен и вот-вот сбавит темп. По нему по-прежнему стреляли. Теперь, в ста метрах от развалин, на почти ровном пространстве, он был как на ладони.
   Преследователи, прощупав несколькими короткими очередями угрюмые стены обрушенных дувалов, вылезли из укрытий и начали медленно нагонять беглеца.
   Подполковник насчитал около десяти человек, одетых в форму пакистанского образца. Они шли не торопясь. Это были всего лишь загоняющие. Прошло несколько напряженных минут. Подполковник, прикидывая расстояние до медленно идущих моджахедов, решительно поднялся во весь рост, разминая затекшие ноги, и повесил на шею бесполезную теперь оптику:
   – Кумаев, вызывай вертушки… Э, да я совсем позабыл про наших парней в руинах… Маслюк! Иди к ним живее! И перехватите этого гонца, этого посыльного-пересыльного горного барана, и все вместе живее сюда. Бегом марш!
   Маслюк, приподняв зад, как бегун на старте, рванул в темноту, но через десяток метров нос к носу столкнулся с тяжело дышащим человеком в длинной изодранной рубахе, широких полотняных штанах и съехавшей набок грязной чалме. Человек затравленно метнулся в сторону и выхватил из складок одежды небольшой никелированный револьвер. Маслюк несколько опешил, но в следующую секунду, словно боксер, уходящий от прямого удара, резко махнул прикладом. Револьвер звякнул о камень, чалма незнакомца слетела, а он сам повалился навзничь, схватившись руками за брызнувшее кровью лицо. Спецназовец склонился над телом:
   – Мать твою за ногу! Так это, наверное, «почтальон». Вот так херня.
   Он взвалил стонущее тело на спину и, волоча за ремень автомат, потащился обратно:
   – Эй, не стреляете, это я, не стреляйте…
   – Что за херня? – Из темноты навстречу Маслюку возник здоровенный парень с пулеметом в руках.
   – Буров, ты? Тут это… Я кажись, связного пришиб невзначай.
   За Буровым стояли остальные, нервно переминаясь с ноги на ногу, готовые рвануть от границы в глубь афганской территории. Туда, где вот-вот должны были зарокотать в небе вертолеты. Подполковник подскочил к Маслюку, ткнул его кулаком в скулу:
   – Идиот идиотский! Какого хрена ты его пароль не спросил? Эй ты, как там тебя, скажи что-нибудь… Не молчи, приятель, ну…
   Человек хватал ртом воздух, стараясь приоткрыть глаза, заливаемые кровью, струящейся из-под лоскутов кожи разбитого прикладом лба:
   – Белестох…
   – Белосток! Мать твою, чуть курьера не пристукнул, придурок. Это же он бежал! Все! Всем отходить. А ты, Маслюк, теперь сам его тащи. Ну, живей, живей!
   Спецназовцы цепочкой двинулись в направлении ушедшей десять минут назад группы Хмелева. Подполковник еще некоторое время напряженно вглядывался в темноту: где-то там, среди развалин, скрывались Сарычев и Митрохин. Если спустившиеся с перевала уже прошли мимо них, то оставался шанс подобрать лейтенантов утром, разогнав возможные засады артогнем: «Авось пронесет, ребятки…»
   Подполковник пошел следом за группой, осторожно ступая упругими подошвами армейских ботинок по твердой, слежавшейся земле. Ощущая напряженную, вязкую тишину за спиной, он невольно втянул голову в плечи. Маслюк шел чуть впереди, слегка пошатываясь под тяжестью обмякшей ноши, кряхтел и вполголоса матерился. Буров, иногда сплевывая сквозь зубы, через каждые пятьдесят шагов перебрасывал пулемет с одного плеча на другое, поглядывая при этом по сторонам.
   Подполковник прикидывал пройденное расстояние, проклиная еле ползущую минутную стрелку на фосфоресцирующем циферблате наручных часов.
   Через некоторое время в тишине возник далекий, неясный, вибрирующий звук. Идущий впереди Маслюк обернулся…
   – Вертушки!
   – Без тебя слышу, ты лучше под ноги смотри.
   Звук приближался, усиливался. Неожиданно его заглушил близкий треск автоматной очереди. Темнота в нескольких местах полыхнула злобными, пульсирующими огоньками. Группа спецназовцев остановилась, все присели на корточки, ощетинившись вправо и влево автоматными стволами. Воздух заклокотал мечущимися в темноте шальными пулями. Потянуло пороховой гарью. Где-то впереди, метрах в двухстах, одна за другой рванули две гранаты.
   Короткая пауза.
   Снова яростная трескотня выстрелов.
   Снова пауза.
   И вдруг истошный крик и сразу за ним несколько коротких очередей.
   После этого все, казалось бы, окончательно стихло.
   Подполковник привстал, звякнул цепочкой трофейной пакистанской фляги, и через секунду сзади кто-то негромко крикнул «Аллах Акбар…»
   Разворачиваясь и плавно опуская планку предохранителя, чтоб не щелкнуть, командир гаркнул в темноту:
   – Аль эллах, эль аллах! – и нажал на спусковой крючок.
   Автомат высветил вспышкой выстрелов две падающие, согнувшиеся пополам фигуры. Подполковник бросился на пыльную землю, ожидая ответного огня, но его не было. Когда он поднялся на ноги, над трупами моджахедов уже копошился один из спецназовцев, сдергивая пуховые куртки. На шее бойца болтались подобранные «Калашниковы».
   – Мяскичеков, брось херней заниматься, сдались тебе эти «пакистанки», они же все в дырах…
   Командир встряхнул кистями рук, пытаясь унять дрожь в пальцах:
   – Нечего глазеть тут! Всем вперед! Зубоиров, приготовь две красные ракеты…
   Отряд продвигался на северо-запад, ориентируясь по пляшущей стрелке компаса. Уже где-то невдалеке кружили вертолеты. Иногда спецназовцы замечали искры дезориентационных ракет, отстреливаемых вертушками. Пилоты опасались запусков самонаводящихся «стингеров» и «блоупайтов».
   Наконец подполковник остановился и негромко подозвал радиста:
   – Послушай-ка, что там летуны говорят… А хотя я сам.
   Он прижал к уху мокрое от пота резиновое блюдечко, матюгнулся, пытаясь поглубже засунуть наушник под бронешлем. В эфире монотонно бубнил усталый голос:
   – … я борт сто пять, я борт сто пять…
   Через мгновение на него наслоился второй:
   – Сто пятый, я сорок седьмой, включи на секунду навигационный, я что-то тебя потерял, как бы не стукнуться, еханый бабай…
   Подполковник переключился на позывную волну:
   – Борт сто пять, я «Бангкок», со мной «Белосток», все в порядке, даю посадку. Мое местонахождение под красной ракетой в зенит. Через полминуты будет вторая красная. На грунт не садиться, с бортов не стрелять. Выполняйте.
   Он махнул рукой Зубоирову. Ракета, разбрызгивая искры, ушла вертикально вверх. Спецназовцы привычно рассыпались, образовав круг, в центре которого находился радист и командир, взявший у Зубоирова вторую ракетницу. Туда же Маслюк швырнул и курьера, который то приходил в сознание, то отключался. Бойцы напряженно ждали реакцию моджахедов на ракетные сигналы. Те, видимо, некоторое время соображали, почему вертолеты не обстреляли место взлета красных ракет, а потом, словно опомнившись, открыли с нескольких сторон беспорядочный огонь.
   Подполковник, покусывая губу, вслушивался в треск автоматных очередей и тявканье винтовок, стараясь уловить в этом хаосе признаки присутствия хмелевской группы. Вскоре он услышал сквозь стрельбу яростный и характерный мат капитана. Еще минута – и Хмелев со своими бойцами примкнул к основному отряду.
   «Ну слава богу, теперь разберемся с вертушками». Подполковник посмотрел вверх. Вертолеты зависли над головами спецназовцев.
   – Радист, что у летунов?
   – Кроют матом…
   – Передай, чтоб снижались…
   Подполковник осмотрел замкнутую цепь бойцов и, напрягая до предела голосовые связки, перекрывая визг вертолетных лопастей, заорал:
   – Всем огонь! Без передыху!
   Шквал огня заставил моджахедов на время отступить. Они почти перестали стрелять, понимая, что ответный огонь демаскирует их. Спецназовцы же, не сбавляя темп, били короткими очередями. Разорвав цепь, они часто меняли позиции, неловко перекатываясь в тяжелых бронежилетах из стороны в сторону, вминая в землю теплые стреляные гильзы. Жмурясь от пыли, подполковник вместе с Хмелевым подтащили поближе к вертолетам беспомощного курьера и помогли туда же добраться растерявшемуся радисту.
   Пронзительный свист и вой, казалось, разорвет барабанные перепонки.
   Экипажи вертушек форсировали двигатели, чтобы моментально взлететь, если вдруг под колесами окажутся притаившиеся моджахеды.
   Подполковника пробрала дрожь, когда он представил себе страх летчиков, садившихся беззащитными брюхами машин в полную неопределенность. Он мотнул головой, отгоняя лишние мысли. Командир хорошо понимал, что сейчас моджахеды готовятся накрыть их во время загрузки. Ему даже казалось, что в реве вертушек он слышит, как громко они перекликаются, окружая спецназовцев.
   «Догадливые, сволочи, не торопятся. Знают, что никуда мы от них не денемся в наших летающих гробах…»
   В этот момент дверь одной из вертушек отъехала в сторону и вниз полетела металлическая лесенка. В тусклом свете аварийной лампочки показалось бледное, утомленное лицо бортстрелка. Он опустил снятый с турели пулемет, матово блеснувший размотанной патронной лентой, и нетерпеливо замахал рукой. Подполковник крикнул Хмелеву в самое ухо:
   – Командуй посадкой, Леха!
   Капитан кивнул и, приказав не прекращать огня, начал выдергивать из цепи бойцов через одного и отправлять их в зависшие над самой землей вертолеты. Спецназовцы быстро сориентировались и, подбирая раненых, начали грузиться. От неровно покачивающихся вертушек изредка отстреливались дезориентационные ракеты. Они с шипением проносились над головами бойцов, освещая их перекошенные от напряжения лица.