Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У Эйфелевой башни то же прозванье, что и у Маргарет Тэтчер, – Железная Леди (La Dame de Fer).

Еще   [X]

 0 

Золотая лоция (Демидов Андрей)

Вторая часть саги в жанре исторического фэнтези посвящена событиям, связанным с поиском загадочной Лоции. Действие развёртывается в эпоху Великого переселения народов (весна – осень 633 года от Р. Х.) на пространствах от территории будущей Москвы до границ современных Франции и Китая. Читатель сможет наблюдать взаимодействие славянских, финно-угорских и других племён, их обычаи, психологию, жизненный уклад в момент начальной стадии этногенеза русского народа.

Но Лоцию настойчиво ищут её подлинные хозяева – как часть важного (и жизненно им необходимого) навигационного прибора, хотя для славян, варягов и франков это прежде всего золото, а для мыслителя Рагдая – средство познания мира.

В романе персонажи исторические действуют наряду с вымышленными.

Для ценителей хорошей литературы.

Год издания: 2013

Цена: 164 руб.



С книгой «Золотая лоция» также читают:

Предпросмотр книги «Золотая лоция»

Золотая лоция

   Вторая часть саги в жанре исторического фэнтези посвящена событиям, связанным с поиском загадочной Лоции. Действие развёртывается в эпоху Великого переселения народов (весна – осень 633 года от Р. Х.) на пространствах от территории будущей Москвы до границ современных Франции и Китая. Читатель сможет наблюдать взаимодействие славянских, финно-угорских и других племён, их обычаи, психологию, жизненный уклад в момент начальной стадии этногенеза русского народа.
   Но Лоцию настойчиво ищут её подлинные хозяева – как часть важного (и жизненно им необходимого) навигационного прибора, хотя для славян, варягов и франков это прежде всего золото, а для мыслителя Рагдая – средство познания мира.
   В романе персонажи исторические действуют наряду с вымышленными.
   Для ценителей хорошей литературы.


Андрей Демидов Золотая лоция Роман

   Все права защищены. Воспроизведение всей книги или любой её части любыми средствами и в какой-либо форме, в том числе в сети Интернет, запрещается без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Демидов А. Г., 2013
* * *
   В ряду многочисленных книг, авторы которых вдохновляются историей наших далёких предков и легендами разных народов – славянских, германских, тюркских и финно-угорских племён – роман Андрея Демидова «Золотая лоция» заслуживает особого внимания. Историческая достоверность органично сочетается с увлекательным сюжетом, реалистические подробности – с фантастическими событиями, вызывая у читателя ощущение, что он сам участвует в шумных пирах, великих сражениях и сталкивается с представителями иных цивилизаций. Среди персонажей есть реально существовавшие личности, оказавшие решающие влияние на ход истории Земли.
   Генеральный директор ООО «Дом Книги „Молодая гвардия“»
   Заслуженный работник культуры
   Нина Егоровна Беликова

Глава 1. Фиорд Эйсельвен

   Ночь гладила морщины скал. Своей бархатной чернотой она накрыла их расщелины и выступы. Между отвесными стенами вода лежала серебряным зеркалом: спокойная, безмятежная гладь, неподвластная холодному резкому Геннглану, дующему с моря. Там, где фиорд после нескольких изгибов поворачивал к западу и утыкался в каменные россыпи, приютившие невидимый, но шумный ручей, кромка берега была пологой. Здесь начинался лес. Высокие, пышные ели торжественно стояли у самой воды. Широким клином лес разрастался к разрыву в скалах, теснился там, в узкой седловине, и уходил бесконечным ковром дальше: туда, где снег никогда не таял, где ручьи и реки были во льду. В десятке шагов от берега, как большие рыбы, выброшенные на берег, лежали кверху дном две дощатые лодки. Вокруг волнами провисали на жердях ещё влажные сети с поплавками из скатанной сосновой коры. Тут же, над потухшим костром, поскрипывал на треноге чан, сбитый из железных полос, с облитыми смолой боками. Под ним громоздилась куча хвороста и дров.
   Чуть выше лодок, среди елей, на катках из толстенных бревен, стояла ладья. Её мачта горделиво возвышалась над кронами высоких деревьев. Раскрытая пасть деревянного дракона на носу ладьи была обращена к фиорду. Три десятка вёсел, расставленные вдоль бортов, казалось, вот-вот оттолкнутся от замшелых камней, а парус, скатанный на палубе, радостно взметнётся вверх и упруго вздуется, повинуясь попутному ветру. Но лежащие у кормы козьи шкуры от только что разобранного навеса, цветущие подснежники и ледяной пар дыхания стоящего рядом человека говорили о том, что не настало ещё это время.
   Человек долго и внимательно смотрел на ладью, а ладья смотрела на человека, пока с той стороны, где над лесом переплетались дымы очагов, не раздался настороженный девичий голос:
   – Вишена? Вишена? Что ты стоишь тут, как страж богов Хеймдалль? Вишена, эй! Ты где?
   – Зачем пришла? Увидит кто.
   Вишена подался вперёд на голос и вдруг оглянулся. Ему почудилось, что в последний момент глаз деревянного дракона хитро сощурился, словно ядовитый змей Ёрмунганд подал какой-то таинственный знак. Вишена неуютно поёжился, растёр озябшие пальцы и бесшумно пошёл на голос. Кожа его штанов и рубахи была черна, как лесная ночь, и ему удалось незаметно приблизиться к неподвижной женской фигуре, белеющей льняным платьем и козьей накидкой. Подошёл и тихо, как рысь, прорычал:
   – Попалась, Маргит!
   Девушка вздрогнула, но через мгновение узнала обхватившие её сзади руки:
   – Я с тобой стану седой, как луна. Страшила ты, злобный карлик, цверг.
   – А разве цверги умеют так целовать? – Вишена рассмеялся низким, грудным смехом. – А потом, я не краду младенцев и не ем их. И скот не морю, и посевы. – Вдруг он затих и уставился в темноту. – Слушай, чего это там, в By, происходит? Вроде как с факелами бегают. Наверное, опять ссора… Так всегда бывает на пиру.
   – Конечно! Это ярл Эймунд забрал оружие у твоих дружинников. И правильно сделал! А то вы такие гости, что непременно устроили бы в посёлке резню.
   Маргит выскользнула из объятий Вишены, но он ухватил её за длинные струящиеся волосы. Она возмущённо продолжила:
   – Сейчас, когда Эймунд послал своих людей собирать дань с озёрных ётов, вы опасны как никогда. Помнишь, что вы устроили в прошлую зимовку в Страйборге?
   – Обидеть меня хочешь, Маргит? – Вишена намотал её волосы на кулак и притянул к себе, стараясь смотреть в глаза. – В Страйборг тогда вернулся Остар, убивший много лет назад Гердрика Славного, отца Хельги и Тюры. Ты ведь знаешь это? Клянусь Фрейром, ты это знаешь!
   – Да, конечно! Да ты просто ревновал Остара к Хельге. Ты хотел жениться на ней и стать ярлом в Страйборге и всей Ранрикии. Поэтому ты и убил Остара. Пусти меня!
   Девушка наступила ему на ногу, чтобы причинить боль, но слова оказались куда больнее. Вишена яростно оттолкнул её.
   – Слушай, глупая женщина! Остар нарушил правду, его всё равно осудил бы общий тинг за убийство Гердрика. Он не смог бы откупиться никаким вергельдом. И он первый напал на нас со своими людьми. Мы тогда спасли Страйборг от большой беды.
   Маргит холодно усмехнулась:
   – Тогда почему вас потом выгнали из Страйборга, да с таким позором, что в ту зиму вы уже не посмели вернуться и зимовали у нас в фиорде?
   – Ну зачем ты терзаешь меня, Маргит? Клянусь Фрейром, я не заслужил этого. Я всё равно не смог бы жениться на Хельге или Тюре и стать ярлом. Ты ведь знаешь, я не веду свой род от Одина, я пришёл из Склавении, из Тёмной Земли, что лежит меж реками Стоходом, Вольгой и Мемой. Но стал конунгом, чей край не дом, а ладья, и люди мои не хевдинги – рабы или изнеженные скальды, а воины, которых хранят боги. – Он вздохнул и пошёл в сторону чёрного низкого строения из вертикально вкопанных брёвен, крытого сосновой дранью. Входя внутрь через низкий проём, открывшийся за тяжёлой дверью, он услышал, как зашуршала сухая хвоя и лёд под лёгкими шагами Маргит.
   В бликах догорающего очага, пропахший потом и копчёной рыбой, дом наполнился их тенями, словно не двое влюблённых оказались тут, а три десятка воинов вернулись с пира. Вишена поднял одну из лавок и грузно сел на неё. Маргит робко подошла к нему и прижалась щекой к его груди:
   – Извини меня. Я злая, я знаю.
   Она села рядом с Вишеной, который смотрел на неё, тоскливо подперев голову кулаком. Маргит печально продолжила:
   – Мне кажется, что ты больше никогда не вернёшься в By. И меня выдадут замуж за противного Гакона, если только к тому времени меня не украдут ёты или даны.
   Она положила тонкие пальцы на мощную шею Вишены и заглянула в его глаза, синие, как сапфиры.
   – Правда, давай поговорим с моим отцом на празднике дисов, ты его уговоришь, и он объявит о нашей помолвке?
   Вишена кивнул, не мигая глядя в каменное кольцо очага, в котором медленно умирал огонь:
   – Маргит, я не обещал помолвки. Я говорил, может быть, если захотят боги, будет помолвка. Понимаешь?
   – Нет. Или это значит, что ты бросишь меня здесь? – Зажав на груди разноцветные бусы, она подняла брови: – Ты при всех подарил мне эти ромейские стекляшки и сказал, что каждую ночь думаешь только обо мне. Все знают, что мы вместе, и тебе придётся платить большой вергельд, если ты бросишь меня. Иначе мой брат убьёт тебя в честном бою.
   – Или я его. Как решат боги, – ответил, не меняя позы и выражения глаз, Вишена. – Я не волк Фенрир, я не Ван-кровосмеситель, не злодей. Я чту закон и уважаю кров, под которым нахожусь. Я не люблю ломать своих обещаний и клятв. Ты нравишься мне, и я не скрываю этого на людях, а мой друг Эйнар уже шутит, что меня привязали к кровати и никуда теперь не пустят. Но я не люблю, когда на меня давят. Тем более женщины. Ты не богиня Идун. Жди. И всё будет так, как захотят боги. – Он вдруг улыбнулся и привлёк к себе девушку. – У тебя глаза цвета хвои. Оставь свои вечные упрёки и подозрения. Давай поговорим обо всём позже. Скоро все вернутся с пира, и мы ничего не успеем. Маргит, не вырывайся, не то укушу в шею, клянусь Фрейром.
   – Ты бы лучше волком Фенриром поклялся. Вполне мог бы луну заглотить. И врёшь и изворачиваешься так же. Пусть, пусть все вернутся и застанут нас. Отпусти!
   Маргит на мгновение застыла, глядя в пространство, потом расхохоталась и уткнулась горячим лбом в его щёку.
   – Представляю тебя вместе с Эйнаром на пашне, разбрасывающим семена.
   Вишена вдруг понял, что она уже плачет. Он почувствовал, как в груди разрастается пустота и его сердце вот-вот сорвётся в пропасть. Он закрыл глаза и увидел, как скалы фиорда начинают дробиться, как океанский горизонт заворачивается сухим листом, а небо стремительно приближается и звёзды холодными каплями проносятся мимо сквозь него и сквозь неё. Они всё переворачивают внутри, эти звёзды, а боги, вышедшие из стены Асгарда, стоят неподвижно и ждут чего-то.
   – Погоди, Маргит, не плачь. У нас будет помолвка и свадьба. И я брошу нож от изгороди твоего дома, и там, где он упадёт, я построю наш дом. Там будут козы, куры, большой очаг и дети. Ты каждое утро станешь расчёсывать мне волосы гребнем и лить воду на руки перед трапезой. И может быть, я ещё в последний раз схожу на Юг и вернусь с несметным богатством…
   Он говорил не выбирая слов, с ужасом понимая, что Маргит плачет всё сильнее и сильнее. Наконец она затихла, стиснула его шею руками, пахнущими льном:
   – Мне кажется, что ты не вернёшься сюда. Никогда. Но я буду молиться Фрейру, а колдунья Ингра обещала помочь…
   Огонь погас. Изредка потрескивали остывающие камни, в клетках перебирали крыльями куры, какой-то зверь, то ли росомаха, то ли лис, осторожно ходил у самого порога. Два раза гукнул филин, потом всё стихло, шум ручья сделался отчётливей, неподалёку упали сухие ветки. Маргит сказала почти шёпотом:
   – Прости мои слёзы. Я просто хочу быть с тобой всегда, но чувствую – мысли твои далеко, наверное за Янтарным морем, в Склавении. – Девушка закрыла рукавом мокрые ресницы. – У тебя там братья и сёстры?
   – Нет. Наверное, ты права. Будет так: завтра я отправляюсь на охоту. Убью самого большого оленя в этих горах, принесу твоему отцу. И буду говорить с ним, клянусь Одином, – тихо сказал Вишена.
   – Хорошо. Я ухожу. Буду ждать утра и молить богов. – Маргит поднялась. – Прощай…
   Она выскользнула наружу и исчезла.
   Вишена ещё долго сидел в кромешной тьме, глядя через распахнутую дверь на просветлевший, засеребрившийся луной лес. Потом медленно наклонился, подобрал несколько хворостин, с треском переломил их и тряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение:
   – Не понимаю, что со мной. Раздваиваюсь, как цверг. Хочется взлететь на небеса и там остаться. Но нет крыльев. Она всё переворачивает во мне. Я вдруг становлюсь слабым и одновременно сильным.
   Он присел над очагом, пристраивая хворост к тлеющим углям. Подул, наблюдая, как через черноту головешек пробивается жар.
   Огонь нехотя ощупал новую жертву и наконец решил принять её. Вишена бросил в оживший очаг ещё пригоршню коры, обильно привалил дровами и сонно зажмурился. Вязкая дрёма обволокла его тело, но тут же, как послышалось многократное гулкое эхо, исчезла. Он напрягся и вслушался. Трубил рог. Наверное, по фиорду шла ладья. Вскоре, в проёме двери, показалась взлохмаченная чернобородая и длинноносая голова, с круглыми от хмеля и удивления глазами.
   – А, вот ты где! Тебя ищут, ищут.
   Вслед за головой возникло мощное тело, блестящее чешуёй длинной кольчуги и золотом браслетов и колец.
   – Представляешь, Эймунд открыл оружейную и раздал наше оружие. По фиорду идёт ладья, и он решил, что это даны или трейды.
   – Ясно, Эйнар. А где все?
   Вишена вытянул свой меч из ножен. Осмотрел клинок.
   – Ты видел её?
   – Кого? – Эйнар огляделся. Стало заметно, что его сильно шатает. – Маргит, что ли? Кстати, Эймунд зол, что ты рано ушёл с пира, а Бертил – отец Маргит обещает убить тебя, если застанет вас вместе.
   – Знаешь, Эйнар, она хорошая девушка. Но очень занудная. И плачет всё время. Может, она станет другой, когда я женюсь на ней?
   Вишена горестно вздохнул. Эйнар же добрёл до бочки, взялся за края, нырнул туда головой, долго там ею тряс и распрямился уже заметно посвежевшим. Фыркая и утирая бороду ладонью, он засмеялся:
   – У тебя в голове мухи завелись. В фиорде чужая ладья, а ты говоришь о странном. Ты что, действительно возьмёшь её замуж? Тогда ты сделаешь её несчастной. Тебя завтра убьют, или ты затеешь дальний поход во Франконию или Саксонию на три лета. Я тебя знаю. Вставай, Конунг!
   Вишена вздрогнул и резко поднялся, встряхнув головой:
   – Где все?
   – У Рыбьего камня, только нет Гельмольда и Ингвара. Они уже не могут стоять на ногах после медовухи, что сварила Сельма. Кстати, там же и Эймунд со своими людьми. Слушай, что-то стало зябко…
   Эйнар набросил на плечи медвежью накидку и стал похож на медведя. Вишена хмуро посмотрел на него и пробурчал:
   – Пошли.
   Они вышли в ночь и быстро двинулись к Рыбьему камню, до которого было не больше трёх полётов стрелы. Распространяя запах браги и чеснока, Эйнар шумно сопел, недовольный тем, что ноги не слушаются его. Перебираясь через поваленный ствол, обросший мхом и грибами, он не устоял и рухнул на каменную россыпь, и некоторое время катился под уклон, бренча кольчугой.
   – Проклятье! – Эйнар неуклюже поднялся и, опёршись на меч, начал пьяно бормотать: – Представляешь, сидели мы за столами, слушали сагу о походе Одина в Хель. Этот Имр, скальд Эймунда, так складно говорит – заслушаешься. Да… Эймунд дарил всем кольца. Служанка Сельма положила на меня глаз, и тут влетает на коне смерти Сигвар и орёт, что в фиорде ладья данов. Какие даны, откуда взялись, что им тут надо в этом богами забытом месте? Не дали сагу дослушать… Клянусь Одином, они мне дорого за это заплатят…
   Вишена молчал. Он уже заметил небольшую ладью под парусом, медленно выходящую из-за поворота фиорда, и четыре десятка фигур на берегу, напротив торчащего из воды валуна. Чёрный силуэт ладьи как раз достиг лунной дорожки, в том месте, где отражённое от воды серебро обрывалось тенью утёсов. Снова зазвучал рог, на ладье заметили блеск стали у Рыбьего камня и начали поворачивать туда.


   Вскоре Вишена и Эйнар оказались среди соратников. Эймунд – величественный, в крылатом шлеме и с длинной бородой, заплетённой в седые косы, – приветствовал их поднятием ладони, тяжёлой от золотых перстней.
   От воды со стороны ладьи было отчётливо слышно, как кормчий на ней даёт счёт гребцам и вёсла нестройно врезаются в воду.
   Вишена сквозь строй своих соратников, одетых в кольчуги и вооружённых окованными железом щитами и короткими мечами, прошёл к самому берегу. Эймунд почтительно склонился перед конунгом.
   – Трубите в рог. Они уже заметили нас, – сказал он, – пусть знают, что мы все настроены биться.
   Рог тут же запел гневно и предостерегающе. Пока его отзвук носился между берегами, между водой и звёздным небом, звонкий голос за спиной Вишены сказал:
   – Они идут, как посланцы Хеля, на корабле мертвецов Нагльфар. А кормчий у них бог Локи, отец волка и змея Ёрмунганда.
   Фенрир уже заглотил солнце, и оно теперь никогда не взойдёт, а войска сынов Муспеллы уже скачут по мосту Биврест, и великан Сурт приближается с юга с мечом, который ярче солнца. А мы как легендарные эйнхерии и асы, Эймунд как Один, Вишена как Тор. Может, всё повторится согласно прорицанию Вёльвы? А, Овар?
   – Это на тебя ещё действует брага, Свивельд. – Овар, огромный и могучий, усмехаясь посмотрел на стройного и юного воина. – Нет, Свивельд, это не похоже на гибель богов. Ведь не было ни смерти Бальдара, ни трёхгодичной зимы, ни шатания мирового ясеня Иггдрасиля, ни потопа. By не Асгард, я не Фрейр, в руке Эймунда не молот Тора, а просто копьё. И, кроме того, я не хочу сейчас умереть, у меня ещё не достаточно золота, чтоб предстать перед Одином.
   Сказав это, Овар подавил зевоту, помолчал и задумчиво добавил:
   – Всё намного проще. Мы просто сидели на пиру у Эймунда, пережидали время между холодным Геннгланом и тёплым Реннвиндом. И просто в этих пустынных местах возникает ладья. Вот и всё, Свивельд. Но это, наверное, не даны. Если бы они хотели напасть на By, они высадились бы у ворот фиорда и шли бы берегом без рога. Они взяли бы нас во сне. Это не враги.
   – Может, и не враги, – не оборачиваясь, задумчиво сказал Вишена, – но разомкните ряды и на всякий случай стойте вдоль воды и держите щиты на груди…
   За его спиной тут же послышался лязг, шорох одежд и шагов.
   Тем временем на ладье начали подвязывать парус, сушить вёсла, с грохотом затягивая их на палубу, послышался всплеск камня, утягивающего ко дну промерочный линь, кто-то крикнул, растягивая слова на гетландский манер:
   – Глубина три десятка локтей, но могут быть камни. Так что держи прямо на воинов. Клянусь Тором, они хотят защищать именно то место, где можно подойти.
   Ладья шла теперь по инерции, быстро теряя скорость.
   – Слушайте, да это свои из Тролльберга, с которыми мы ходили когда-то по Рейну, – удивлённо сказал Эйнар, – я узнал голос Ларса. Он жив, оказывается, но что им тут надо?
   – Я Эймунд, со мной мой брат Хенрик и Вишена Стреблянин с людьми, – тем временем заговорил ярл Эймунд, и голос его был громче рога.
   – Кто вы? Что вам нужно в Варанд-фиорде?
   – Я Йеран, брат Донкрада. Со мной Рагдай из Склавении и Ацур, человек конунга Стовова из Каменной Ладоги, – послышалось с ладьи в ответ, – мы хотим говорить с вами.
   – Это кто ещё такие?
   Эймунд опёрся на копье и выжидающе посмотрел на изумлённого Вишену:
   – Про Донкрада из Тролльберга я слышал, а про этих, клянусь Тором, слышу в первый раз.
   Вишена несколько раз глубоко вдохнул сухой, холодный воздух, потрогал лоб, будто смахивая что-то, сощурился:
   – Я знаю Рагдая из Склавении. Он помогал мне с Эйнаром, когда мы в Тёмной Земле спасали золото Гердрика, а изменник Гутбранн шёл по нашему следу. Больше всего на свете он чтит знание, заветы и дела богов.
   – А золото? – спросил кто-то.
   – И золото, – ответил за Вишену улыбающийся Эйнар, и все вокруг облегчённо засмеялись.
   В осанке же Эймунда исчезло что-то величественное, и он с досадой произнёс:
   – Клянусь Одином, друг моего гостя – мой гость. Правда, я ждал данов и хотел с ними биться. А тут друзья… Ну что ж, пусть пристают. Дирк, крикни им, чтоб обходили камень справа. Клянусь богиней Фригг, за гостей придётся сегодня ещё не раз наполнить кубки!
   Пока Дирк руководил, а дружинники бросали на камни щиты и стаскивали с потных голов железные шапки, Эйнар, встав позади Вишены, бубнил:
   – Рагдай с Ацуром. Странно, клянусь Фрейей… Ведь когда мы три года назад уходили из Стовграда, они собирались сопровождать Часлава, сына князя Стовова, в Миклгард. Там Часлав должен был пять лет обучаться разным премудростям. А теперь Рагдай тут. Я уверен, что ему нужен ты, Вишена. Но вот для чего?
   Наверное, что-то очень важное погнало его через Янтарное море и Данские проливы, искать тебя по всему побережью Ранрикии. Наверняка снова это была Мать Матерей, с её волшебными дарами, живой водой и сверкающим мечом…
   Тем временем ладья ударилась в берег, упали в воду якорные камни. По гнущимся, скрипящим сходням сошёл коренастый Йеран, заросший до глаз бородой, и двое его людей. За ними неторопливо следовал в просторном плаще из тканой шерсти высокий человек, который сразу отыскал среди воинов Вишену и Эйнара.
   – Ну вот, Вишена, мы снова встретились. Хвала богам, ты жив и бодр и Эйнар с тобой.
   – Да хранит тебя Один, Рагдай, и пусть тебе всегда сопутствует удача! – ответил Вишена по-склавенски, всматриваясь в рыжебородое лицо кудесника. Он постарел… Его коротко стриженные волосы цвета сосновой коры были уже тронуты сединой. На шишковатом высоком лбу и между бровями сгустились морщины. И только глаза в свете запалённых факелов были всё те же. Пронизывающие, то серые, то синие, одновременно злые, весёлые, беспечные и усталые. Рассмотрев Рагдая, Вишена перевёл взгляд на воина только что подошедшего: – А-а, и ты тут, Креп! Все ещё служишь своему господину?
   – Рагдай не господин, а учитель… – ответил Креп, – я рад снова видеть тебя, Вишена.
   Уже ярл Эймунд и брат конунга Донкрада успели обменяться дарами, уже кто-то был послан в By, чтоб там готовили баню и жарили ещё мясо. Уже все воины покинули ладью, и процессия потянулась в сторону селения, а Рагдай с Вишеной всё ещё смотрели друг на друга. В это время Эйнар, косясь в их сторону, пытался завязать беседу с гороподобным воином, одетым в кожаный панцирь с железными бляхами и длинную грязно-белую льняную рубаху.
   – Слушай, Ацур, во имя всех богов, не молчи. Расскажи, что было, после того как мы ушли три года назад из Склавении. Что сталось с твоим князем Стововом?
   – Князь Каменной Ладоги жив. И стреблянские старейшины Оря и Претич Малк живы. И Дорогобуж стоит на прежнем месте, и Стовград, хотя и горели они не раз.
   Ацур говорил медленно, словно вытаскивал слова из горла железными клещами:
   – Стовов поручил мне охранять Рагдая в пути, помочь ему найти в Ранрикии этого Вишену. Мы двинулись от Стовграда вверх по Стоходу сразу после Журавниц и ровно через три лета после славной сечи у Медведь-горы. Ты помнишь эту битву, Эйнар?
   – Да-да, помню. Племена Ранрикии считают её предвестницей Рагнарёка – гибели богов. Имр-сказитель, скальд здешнего ярла, сложил сагу об этом. В ней есть и твоё имя, Ацур. – Эйнар от нетерпения притопнул ногой: – Но ты лучше скажи – зачем вы пришли к нам?
   – Он все скажет, – Ацур махнул рукой в сторону Рагдая и Вишены, которые обнялись, хлопая друг друга по спине, – сам я мало чего понял из того, что замыслили Рагдай и Стовов. Что-то связанное с сокровищами Рейна.
   Глаза Эйнара округлились, он засмеялся так, что, казалось, весь огромный фиорд вздрогнул:
   – Очень многие пытались найти сокровище, которое спрятал Сигурд Победитель, после того как убил дракона. Он спрятал его где-то на средних порогах, но даже кузнец-колдун Регин, выкормивший Сигурда и сковавший ему меч Грам, способный рассечь наковальню, не смог найти это золото. Так говорит сага о Фафнире. Да ты это и сам знаешь. – Эйнар отсмеялся и, вдруг став скучным, закончил: – Многие пытались найти это золото, и никто не возвращался в родной одаль. Это сокровище карликов и богов, приносящее смерть и несчастья. Мне жаль, что вы решили умереть.
   Ацур только пожал плечами в ответ, а Рагдай, уже идущий с Вишеной в сторону By, сказал, оглянувшись:
   – На самом деле, Вишена, нам нужно совсем другое. Но пусть все знают и думают, что всё связано именно с золотом Рейна. Клянусь всеми богами, так будет лучше. Пойдём, нужно отдохнуть с дороги, прежде чем начать рассказ.
   В серых предрассветных сумерках By был наполнен дымом костров, пением петухов, суетой предстоящей встречи гостей. Посёлок состоял из трёх десятков больших деревянных строений, крытых соломой и защищённых частоколом, с единственным проездом, выходящим на площадь, у которой возвышался на цоколе из валунов дом ярла. Тут же находилась оружейная, чуть поодаль курящаяся баня и обширные землянки, хранящие добро ярла и всего одаля. Чуть в стороне виднелась кузня, хлев, загоны для скота, сторожевая вышка, глядящая через лесные верхушки на фиорд. По всей территории, на разжиженной земле, едва прихваченные морозцем, были аккуратно уложены бревенчатые мостовые.
   После сытной и хмельной трапезы у Эймунда воинов, разморённых баней, звуками лангелейки и вниманием женщин, отправили спать в сенной сарай. Самого же Йерана, Ацура и Рагдая оставили у Эймунда, а Вишена со своими дружинниками вернулся в уже остывший дом на берегу. Перед тем как влезть на ложе из шкур и соломы, Эйнар пробрался к Вишене:
   – Ну, Рагдай что-нибудь сказал тебе?
   – Нет. Он только дал понять, что вокруг слишком много нежелательных ушей и всё будет сказано завтра.
   Вишена долго веткой ворошил золу очага, затем обречённо вздохнул:
   – Иди спать, Эйнар. Может быть, и о нас кто-то сложит сагу. Если мы, конечно, не отправимся раньше времени к Одину или в Хель…

Глава 2. Стовов

   Морщинистый старик многозначительно поглядел на своего юного собеседника, запахнул ворот облезлого лисьего зипуна и продолжил своё занятие – плетение корзины из ивовых прутьев:
   – Это ясно, Прашник, но, если он уйдет надолго, кто будет поддерживать правду в Тёмной Земле?
   Хилок, совсем юный, ещё почти мальчик, помогал старику, счищая скребком кору с прутьев. При этом он украдкой поглядывал на трёх княжеских дружинников, разминающих сонного коня близ надворотной башни – единственного строения, нарушающего монотонность сплошного кольца частокола.
   Утренний туман висел между низенькими избами с глиняными завалинками до самых окон, укреплённых дерном. Туман словно размышлял, упасть ли ему на солому крыш в виде инея или обернуться росой, согласуясь с утренним солнцем и совсем тёплым ветром. Старик, щурясь в лучах восходящего светила, повертел в сухих руках почти законченное дно с торчащими, как солнечные лучи, прутьями будущих стенок и укоризненно посмотрел на Хилка, легкомысленно рассуждающего о правде Тёмной Земли.
   – Молод ты ещё. Что ты знаешь о правде… Вот раньше у стреблян была правда. Если сотворил зло – ответь кровью. Обидчику мстила вся семья. А теперь всё больше на куябский способ полагаются: откупился – и чист. Раньше между Вольгой и Мстой не было такого, чтоб не украсть невесту. А теперь пришёл как немощный, принёс меха, мёд или горсть серебра отцу – и всё. Забирай суженую. Тьфу. Противно.
   – А ты-то сам, Прашник, как жену брал? – Хилок облизнул потрескавшиеся губы и приготовился слушать длинный рассказ.
   – Прутья давай, – сердито буркнул старик. – Я свою Ганю выкрал из самого Полтеска. Не то что ныне. Да как твой князь правду сохранит, если он сына своего кровного к лютым врагам посылал! В самое логово! Где это видано? Да ещё в провожатые ему дал варяга-душегуба да полоумного Рагдая. Шивда, вимзла, якутилима ми…
   Произнеся заговор, Прашник плюнул три раза перед собой и поклонился в сторону деревянной фигуры Перуна, вкопанной посреди двора.
   – Вообще этот Стовов и его варяги настоящие враги нам, стреблянам. Не знаю, почему Оря дозволил ему поселиться на самом бойком месте… Пожечь бы его. – Прашник недобро оглянулся, бешеным взглядом пройдясь по спинам княжеских дружинников, гоняющих коня. – Пусть, пусть князь уходит. Он уже один раз ходил на юг. Все кони полегли на Днепре от какой-то заразы, половину ладей на камнях побили. Стыдоба. Теперь вон злой ходит. Опять куда-то собрался. Славу добывать. Чтоб он подох…
   – А куда он теперь хочет идти? Говорят, на запад, через Днестр, Лабу и Реен, – мечтательно протянул Хилок, отворачивая лицо от солнца, туда, где над лесом, тянущимся до самого Варяжского моря, медленно таяла последняя полоска уходящей ночи. – Я бы пошёл с ними. Клянусь Перуном и Матерью-Рысью.
   – Да… – Прашник раздражённо сплюнул себе под ноги, – и сгинул бы ты там от заразы.
   Он хотел сказать ещё что-то едкое и уже открыл рот, но его опередил лучник с надворотной башни:
   – Вижу конный отряд на берегу у Моста Русалок! На щитах змеиное солнце Водополка Тёмного. Это бурундеи. Будите князя!
   Из длинной избы у ворот уже появились несколько княжеских дружинников. Всклокоченные, помятые со сна, они сбросили на землю бревно, скрепляющее ворота, и, багровея от натуги, растащили створки в стороны.
   – Ну вот, в Стовград опять собираются душегубы со всей Склавении. – Прашник поднялся, кинул недоплетёную корзину под ноги и потянул за рукав Хилка. – Пойдём-ка в избу. Схоронимся от лиха. Эти бурундеи, видать, скакали всю ночь. Злые, небось, как разбуженные медведи. Провались они сквозь землю!
   По двору пробежали две черноволосые смуглые рабыни, расплескав из кадок белоснежное молоко, им вслед завздыхали, замычали коровы.
   Чавкая по грязи, промчались с визгом поросята, которых преследовал мальчик с хворостиной. У некоторых изб и землянок появились наспех одетые, встревоженные мужчины, вооружённые кто чем. За их спинами грохотали засовы дверей. Не то чтобы стребляне боялись гостей, но, как говорится, бережёного бог бережёт… От грохота тяжёлых засовов всполошились под навесами куры, затявкали собаки, захрапели у коновязей лошади. Перед тем как скрыться в затхлом зеве своей землянки, Прашник оглянулся и хмуро пробурчал Хилку:
   – Во, смотри, Стовов выполз. Провались он.
   Под соломенным навесом, у грубых резных столбов крыльца княжеского дома появился тучный человек. Быстрые серые глаза зло смотрели из-под нависших бровей. Извилистые складки по щекам до обвислых усов и бороды придавали лицу Стовова свирепое выражение. Мятый пурпурный плащ свободно спадал с его покатых плеч, открывая на груди ворот белой льняной рубахи, расшитый золотом и бисером. Наборный, золото с серебром, пояс сжимали мясистые ладони.
   Освобождая проход своим воинам, выходящим из узкой низкой двери, Стовов опёрся плечом о столб крыльца. Дружинники были похожи на своего князя. Все они имели вид свирепый и обильно украшали пальцы и запястья золотом. Спустившись с крыльца, воины выстроились полукругом.
   Из соседних изб появилось ещё два десятка таких воинов, более молодых и менее раззолочённых, чем старшая дружина. Княжеская челядь выглядывала из дверей и крошечных окон, с которых по весеннему времени уже были сняты зимние рамы, обтянутые бычьим пузырём. Большинство стреблян стояли кучками у своих изб и без особой радости наблюдали за тем, как сторожа на башне перекрикивались с кем-то, поднимающимся в гору к Стовграду.
   В проёме надворотной башни из туманного пространства, срывающегося в реку, появились сначала острия копий со змеиными языками флажков, затем яйцеобразные железные шапки, утыканные по ободу клыками хищников. Под ними смутно виднелись заросшие лица, почти скрытые пластинами наносников полумасок и чешуёй бармиц. На бурундеях красовались кожаные панцири, усиленные железными бляхами. Лошади были все как на подбор. Они яростно выгибали шеи и косились глазами на красный стяг, развевающийся в руках знаменосца: трёхглазое оскаленное солнце с длинными лучами – змеями.
   – Вечно они нацепляют железо без нужды, – сказал Стовову дружинник, заметно отличающийся от других тонкой костью и низким ростом.
   – Ты чего тут делаешь, Полукорм? Тебе велено быть у ладей и следить, как конопатят щели! – не оборачиваясь, рыкнул Стовов. – Живо туда! Клянусь Велесом, а то обхожу плеткой!
   Полукорм исчез. Двое дружинников повернулись к князю:
   – Их ведёт не Кудин. И их меньше, чем ждали.
   Грохоча подковами по бревенчатому настилу, в Стовград въехала бурундейская дружина. Всадники не торопились спешиваться.
   Крутили головой, оглядывались. Лошади фыркали, пускали струи пара из трепещущих ноздрей, били копытами, кусали удила. Наконец один из бурундеев, седой как лунь, с серебряной бляхой-солнцем на груди, снял железную шапку и слез с коня:
   – Я Мечек, вирник Водополка Тёмного, князь Шерпеня и Мценска. По уговору я привел в Тёмную Землю воинов Водополка и дары Стовову и стреблянским старейшинам.
   Он махнул рукой, и двое молодых всадников стянули с коня суму и поставили её рядом.
   Стовов не торопясь сошёл с крыльца и выступил вперёд:
   – Приветствую тебя, Мечек. Слезайте с коней, воины, будьте хорошими гостями. Вечером устроим пиршество. А дотоле отдыхайте. Я вижу, вы шли всю ночь, чтоб успеть к обговорённому дню.
   Князь уставился на развязанную суму, из которой торчал большой и массивный кубок: золотая баранья голова на витой подставке. Княжеские дружинники одобрительно загудели, а сам Стовов довольно ухмыльнулся:
   – Добротная работа.
   Стовград оживился. Несколько старших мечников князя остались распоряжаться размещением бурундеев, другие пошли за Стововом и Мечеком в княжескую избу держать совет. Челядь уже сыпала в ясли отборный ячмень для лошадей, кузнец с подмастерьем осматривали их подковы. Гремя железом, всадники стягивали с лошадиных спин солёные от пота сёдла, пили колодезную воду, вымачивая бороды и усы.
   В тусклом утреннем свете, рассекающем лучами низкое пространство княжеской избы, Мечека и двух старших бурундеев усадили на лавку посреди длинного стола. Стовов сел напротив под развёрнутым на стене стягом (чёрная когтистая птица с головой медведя на красном поле):
   – Останутся Семик, Ломонос, Мышец и Тороп. Остальные вон, смотреть ладьи. И чтоб пеньку хорошо сушили, прежде чем в щель бить. И смотреть снаружи, чтоб ни одно стреблянское ухо не висело у окон!
   Князь положил тяжёлые от перстней руки перед собой.
   – Так что, Мечек, почему Кудин не пришёл?
   – Кудина на охоте задрал медведь. Подломилась острога. Вот и задрал. Славный был воин.
   Мечек быстро, словно считая, оглядел дружинников Стовова и продолжил:
   – Пока шли, сцепились с ругами. Они со всем скарбом переправлялись по льду в сторону Нары. Это те руги, что на прошлые Семенины пожгли Новый Игочев. Мы напали вдруг, недалеко от берега. А они сразу бросили сани и вышли на лед. Спешились мы, но победа не далась. Потеряли пятерых. Один умер от ядовитого лезвия в дороге. В остальном, хвала Велесу, путь был лёгок.
   Вздрагивая от взглядов, опрятная рабыня с волосами цвета вороньего крыла поставила на стол горшок дымящегося мяса, полные кувшины медовой браги, принесла кубки, ржаной хлеб с отрубями, плавающий в кислом молоке, чеснок, мочёную клюкву, солонину. И ушла. Стовов кивнул, Ломонос быстро разлил всем тягучий янтарный напиток.
   – Что нового в Мценске, здоров ли Водополк? – спросил князь, стукнув перстнями по столу. – Не тревожат ли мурома и дедичи? Как сыновья?
   – Все славно, хвала Перуну. Мценск ширится. Срубили две новые башни, хороший колодец, загоны для скота вынесли за тын. Князь бодр. Быстро оправился от лихоманки. Сам ходит собирать дань с муромы и дедичей. Только вот Городец дедичи пока держат. Сыновья растут быстро. Крепко. Уж скоро на коней сядут да будут постриги. А как Часлав? Говорят, смышлён и учён.
   – Княжич здоров.
   Стовов отхлебнул мёда, снял ладонью капли с бороды:
   – Ему бы на охоту, куропаток бить, а он всё больше спит да на небо глядит. – И, помолчав, добавил: – Снегу в просинец много навалило. Должно быть, жаркое лето будет.
   Бурундеи озадаченно переглянулись. Тот, что сидел справа от Мечека, рябой и горбоносый, с глазами-щёлками, шепнул вирнику, так чтоб слышали все:
   – Не пора ли о главном, Мечек? Есть ли вести от Рагдая?
   – От него нет вестей. Да и какие вести. Он ушёл до ледостава искать варяга Вишену, ушёл вместе с моим Ацуром и своим Крепом. – Стовов помрачнел. – Найдёт он варяга в Свее или нет, но он должен нас ждать в устье Одры, как пойдёт вторая половина месяца берзозоля. А там, стреблянские волхи говорят, – смерть. Верная смерть ждёт нас за Одрой. Чёрная хворь, от которой кровь в жилах кипит и чернеет. Так, Семик?
   Семик утвердительно покачал головой:
   – Я много людей потерял в последнем походе на Юг. Много.
   Стало видно, что Стовов напряжен, как тетива.
   – Рагдай говорил о золоте богов, спрятанном где-то в земле венедов, швабов или саксов. Может, и так. Но клянусь всеми дарами Даждьбога, это слишком далеко. Далеко, как небо.
   Мечек так и застыл, с куском мяса в пальцах, не донеся его до рта:
   – Ты не пойдёшь на Одру?
   – Не пойду. – Стовов потёр ладонью глаз.
   Потрясённые этим известием не меньше бурундеев, воины князя налегли на мёд и солонину. Возникла гнетущая тишина. Вирника же словно прорвало:
   – Как так, Стовов? Ты сам ездил с Рагдаем к Рудрему в Урочище Стуга вопрошать совета. Рудрем сказал всё, что знал о небесном золоте. Ятвяга и Водополк съехались на твой зов в Игочев. Держали совет, дали людей за часть будущей добычи. О боги! А что делать людям Ятвяги, которые не пошли со своим князем брать дань с прусов и лишились своей доли?
   Мечек наконец бросил мясо обратно в горшок, брызнув вокруг жиром:
   – О, даже твои люди скажут, клянусь Перуном, что Стовов ослаб волей, стал женщиной и уже не может вернуть славу, рассыпанную в бегстве от Херсонеса!
   – Ты забываешься! – Стовов вскочил. – Замолчи! Во мне говорит мудрость!
   Все схватились за рукоятки ножей, заметались, задёргались язычки пламени на фитилях плошек с топлёным жиром.
   – Опомнись, князь, во имя богов! – завопил в ужасе Семик. – Перун не простит убийство гостей!
   – Вернее, хозяев, – оскалился Мечек и невольно отпрянул, когда нож Стовова описал сверкающий полукруг и с треском вонзился в стол.
   – Садитесь. Ешьте, пейте. Но уважайте кров. – Князь грузно сел на поднятую скамейку, почесал затылок. – Не пойду и людей не дам. Мне все тут нужны. Эй, налить всем медовухи! – обернулся он.
   Бурундеи только пожали плечами:
   – Делать нечего. Воля твоя. Без тебя пойдём. Вот Рагдай подивится.
   – Идите, идите. Да хранят вас боги.
   Князь окончательно размяк, поглядел на Семика, словно ища поддержки, но тот только вздохнул, разочарованно уставившись в пол. Снаружи тревожно залаяли собаки, заржали кони, и возник еле слышный, но отчётливый гул.
   Дверь распахнулась, запыхавшийся Полукорм сдавленно крикнул:
   – Князь, на Вожне лёд тронулся. До срока!
   – Это знамение, князь, – расширил глаза Семик, – сами боги указывают тебе.
   Стовов, озадаченный, поднялся, шагнул, словно во сне, вправо, влево и двинулся к двери на двор. На крыльце он споткнулся, закрыл глаза рукой: так ярко и жгуче пылало солнце.
   – Ледоход! – Все побежали к воротам, к реке.
   – Ледоход! – Двое волхов, седобородые старцы в рысиных шапках, украшенных козьими рогами и бронзовыми бляхами, несли массивный резной шест, выкрашенный красным соком багульника. Шест венчало чучело рыси, держащей в лапах воронов, а в пасти бронзовую змею. Подручные волхов гнали годовалого бычка под попоной из белоснежного льна и сухих цветов прошлого лета.
   Высокий западный и пологий восточный берега Вожны, укрытые снегом, уже изрядно изъеденные теплом, будто сблизились, сдавив ледяной панцирь реки. На гладкой, почти без торосов и сугробов поверхности льда проявлялись тонкие, извилистые трещины, похожие на застывшие грозовые молнии. Они возникали из середины, из чёрных полыней и прорубей, бежали к берегам, хитроумно переплетаясь, и превращались в сплошную паутину, разрывающую лёд. И какое-то неуловимое движение было в привычной гармонии соснового бора, на берегах освобождающейся реки, щетине сухих камышей. Казалось, это движется сама земля, оставляя на льду вмёрзшие сучья и камышовые стебли, рождая весенний, радостный гул.
   – Скорее, скорее, угощение Водяному Деду! Прочь!
   Ломонос и Тороп расталкивали люд, давая дорогу волхам и князю:
   – Расступись!
   Принесли большой бубен, котёл с углём, пережжённым в том очаге, который был первым выложен в Стовграде. Волхи воткнули свои посохи в снег:
   – Придёт день светлости и разгонит все тёмности, за все чёрные деяния послан он будет, и на всеземье новый дар да будет. Шивда, вимзла, якутилима ми…
   Бычка мазали мёдом, углём рисовали на льняной попоне сложные узоры гремел бубен, в танце двигались подручные волхов. Люди молчали, сторонились танцующих, бормотали свои чаяния и заклинания и слушали реку. Семик, стоящий позади князя, о чём-то зло говорил с Полукормом, поглядывая на группу бурундеев, расположившуюся неподалёку. Мечек тоже совещался со своими воинами, наблюдая за Семиком и князем Стововом.
   Тем временем один из подручных волхов выгнал бычка, опоенного дурманящим напитком, на лёд, двумя взмахами серпа перерезал ему сухожилия задних ног и еле успел вернуться обратно. Животное пронзительно и жалобно мычало, а Вожна будто дожидалась этого: вдоль русла снова прокатился громовой раскат. С треском, скрежетом лёд стал дыбиться, как рыбья чешуя. Льдины вставали, крошили друг друга, наползали, опрокидывались… И вдруг открывшаяся чёрная вода совсем поглотила жертву…
   – Хвала Матери-Рыси, Перуну и Велесу! С великой радостью принят дар! – крикнул один из волхов, простирая руки к небу. – Удачным будет лето. Так сказали вчера и внутренности петуха, и воск, налитый в воду. Хвала Водяному Деду, который принесёт много рыбы из озёр, и лешаку, который не будет пугать дичь и водить охотников по кругу. Да минуют напасти и болезни нас и детей наших, и скотину нашу и землю. Да будет дождь, когда пора цвести, и солнце, когда пора расти, и прохлада, когда придёт жатва. Да наполнятся до верха борти и сети, силки и закрома. Хвала!
   – Видать, и впрямь лето может стать удачным, – сам себе сказал Стовов. Сказал тихо, но Семик услышал, хмыкнул и, повернувшись к бурундейскому воеводе, махнул рукой. Мечек, быстро приблизившись, встал рядом с князем:
   – Сможем мы взять твои ладьи, князь? Я готов заплатить.
   – Конечно. По уговору с Водополком Тёмным три ладьи ваши. – Стовов всё ещё смотрел на то место, где исчезла жертва.
   – Четыре. Четыре ладьи… – еле слышно подсказал Семик.
   – Да, нам нужно четыре. – Мечек улыбнулся.
   – Зачем? Вы же только половину лошадей возьмёте. Зачем ещё одна ладья?
   – Слишком много золота придётся везти обратно. Перегруженные ладьи могут опрокинуться на верхних порогах.
   Мечек развёл руками, словно взвешивая на ладонях что-то очень тяжёлое:
   – Мы заплатим десять гривен до и вдвое, когда вернёмся. Это хорошая выгода, князь. Или отдадим тебе шёлком, который привезем.
   Стовов хмыкнул:
   – Когда ты рассчитываешь вернуться?
   – Да не позже чем к скирдницам, даже если Перун и Велес будут заняты другим. Всё будет ладно. Мы с удовольствием обменяем часть золота и рабов, которых привезём, на съестные припасы. – Мечек почтительно приложил ладонь к груди. – Только дай нам ещё одну ладью.
   – Жадны, жадны вы, бурундеи! – выпрямляя плечи и упирая руки в бока, взревел Стовов. – Всегда общую добычу загодя присваиваете. Клянусь Велесом, ладья мне самому понадобится. Без меня вы только прошлогоднюю листву добудете.
   – Так веди нас, князь. Будем служить тебе в походе, как Водополку Тёмному.
   Мечек вырвал из ножен меч и поднял на раскрытых ладонях:
   – Клянусь своим мечом и пеплом своих предков!
   – Поход будет тяжёлым. Да и не нравится мне этот Рагдай и его Вишена со своими варягами. Нужно будет их потом… – смягчаясь, заговорил князь, но Мечек, не дождавшись конца фразы, повернулся к своим воинам, все ещё не уходящим с берега, и закричал:
   – Стовов возглавит наш поход! Хвала князю Каменной Ладоги, хвала Велесу Заступнику!
   Бурундеи снова одобрительно загудели, потрясая орудием, и, словно вторя им, раздался речной гром.
   Это вскрылся Стоход.
   Там, где он впадал в Вожну, у Моста Русалок, встретился лёд двух рек. Возник грохочущий хаос льда, вмёрзших деревьев и валунов, вырванных из каменного устья. Потревоженный одинокий ворон крутился над этим местом, как над полем битвы…

Глава 3. Три подковы

   – Подожди со своим спором, Бальдр, гость рассказывает сагу. Ярл слушает.
   – Хорошо, вернусь утром…
   Рагдай на мгновение прервался, оглянулся на Имра, и скальд ударил по струнам, протяжно и звонко. Рассказ продолжался:
   – Победив в войне, властелин Поднебесной не смог управлять страной. Он болел и быстро старел. Его старшие сыновья жили рядом с отцом, сладко ели и вволю спали. При этом не забывали увеличивать поборы в казну. И очень не любили своего младшего брата, который жил вдали от столицы, среди воинов. Люди уважали того за отвагу и ум, а братья… братья много раз хотели отравить.
   На одном из пиров во дворце ему подсыпали особенно много яда. Он после этого долго болел, но не умер, а лишь укрепился духом… Тогда братья упросили императора ещё раз призвать к себе младшего сына, желая окончательно расправиться с соперником. Соратники отговаривали от поездки, но он не посмел ослушаться отца. И вот со своим другом воеводой и воинами приехал в крепость. Не говоря ни слова, старший брат пустил стрелу из лука, но промахнулся. А средний не успел выстрелить. Воевода с быстротой молнии поразил его копьём. После этого крепость оказалась во власти младшего сына, и старик император, выслушав рассказ о заговоре братьев, назначил его наследником. Через два месяца тот стал новым императором и принял имя Тайцзун.
   – Хорошо. Молодец этот младший, – сказал Йеран, довольно разглядывая перстень.
   – Очень похоже на легенду о том, как Свенд стал конунгом на Гломме.
   – Да, но Свенд убил ещё и отца. И Один потом наказал его за это. Сколько бы жена и рабыни ни рожали ему детей, все они появлялись на свет без ногтей и с поросячьими хвостами. Клянусь Фрейром, ужасная кара, – отозвался Эйнар, весело подталкивая Вишену локтем. Он уже давно заметил призывные знаки Маргит и подзадоривал друга: – Она тебе хочет сказать что-то важное. Иди к ней.
   Вишена, однако, с места не двинулся. Покосившись на отца девушки, хмурого Бертила, он повернулся к Рагдаю:
   – Так что было дальше? Не томи, рассказывай.
   – Новому императору досталось плохое наследство. Страна была полностью разорена. Много народу умерло от голода и войн. Кочевники-тюркуты не давали покоя. Тайцзуну нужны были союзники и… золото. Но, как и его отец, властелин Поднебесной не мог разыскать сокровища прежней династии Суй. Эти сокровища исчезли сразу после убийства императора Ян-ди. И когда стало известно, что мятежный воевода Лян Ши Ду, засевший в крепости Шофан, расплачивается со своими воинами золотыми монетами, император собрал всех своих людей и пошёл на Шофан.
   Потеряв надежду на спасение, соратники воеводы принесли императору его голову и были неожиданно прощены. Однако золота в Шофане не оказалось. За любое известие о нём властелин Поднебесной объявил награду, а затем, в погоне за ускользнувшим богатством, двинулся в земли тюркутов и взял область Ордос. Племена одно за другим складывали оружие. Наконец, после ночной битвы у Гороянлина был пленён сам каган Кат Иль-хан… но золота по-прежнему не было. Тогда Тайцзун объявил награду за каждого сторонника Суй, укрывающегося в тюркутских кочевьях. Ему быстро привели столько беглецов, сколько иголок на ели. И наконец в Турфане, на восточных предгорьях Тянь-Шаня, золото династии Суй было найдено. Теперь оно попало в главную крепость Тайцзуна – Чанъянь. Ещё немного – и золото увезли бы по шёлковым тропам через Урумчи, Манас в долину, а потом и дальше… Тех, кто прятал золото, по приказу императора закопали в землю. В Поднебесной настал мир. Пришло время процветания…
   Закончив рассказ, Рагдай потянулся, с хрустом расправив плечи. Имр ещё некоторое время перебирал струны, затихая, словно убаюкивая мелодию:
   – Клянусь Фрейей-сказительницей, хорошая сага. Только вот имена сильно режут слух. Как лай собаки. Но там, на краю земли, наверное, и должно быть так. Наверное, люди там трёхрукие и трёхглазые, летают на драконах, дружат с ётунами и цвергами, а по ночам пьют кровь младенцев.
   – Да. Я однажды видел настоящий шёлк, – согласился Йеран, вставая, чтоб размять затёкшие ноги, – на нём красные драконы и лица без глаз, только дуги бровей на лбах.
   Дом ярла наполнился чавканьем, урчанием разливаемого вина и медовухи, хрустом луковиц и разгрызаемых куриных костей.
   – Странно, почему они называют себя Великой Поднебесной, – сказал Йеран, медленно прохаживаясь вдоль стола, – ведь они ближе к Хелю, царству мёртвых, и должны называться Приподземной.
   Все расхохотались, даже черноглазая рабыня, и только Эйнар недоумённо пожал плечами:
   – Не понимаю, а при чём тут сокровища Рейна?
   Опять все засмеялись, кто-то, изнемогая от смеха, рухнул на пол.
   Утирая слёзы, ярл Эймунд прорыдал:
   – В том-то и дело, что золото Рейна тут ни при чём. Эта сага о том, как за тремя горами, тремя морями и тремя степями приходит и уходит время великих императоров. Да по сравнению с нами франконский король Дагобер, Альфред Английский, Гарольд Данский, король лангобардов Ротари просто карлики. Только император ромеев Ираклий ещё как-то похож на властителей Поднебесной.
   – Да ещё, пожалуй, на Востоке, – кивнул Рагдай, зачерпывая ладонью кроваво-красную клюкву, – там каждый второй – Аттила и каждый свиреп, как хунну.
   – Говорят, там одна женщина в день делает четверть куска шёлка, – сказал Овар, поймав наконец в своей бороде маленького паучка и заставляя его бестолково бегать по ладони, – мне бы пару таких рабынь, и через месяц можно было бы сшить шёлковый парус. Пурпурный. С драконами из огня.
   – Кроме рабынь тебе потребуется ещё ведро шёлковых червей, что дают нить, – усмехнулся Бертил, поглядывая то на своих хмурых сыновей, то на Маргит и Вишену.
   – Один торговец из Страсбурга, – осторожно заметил Эйнар, – рассказывал, будто император Ираклий, чтоб не покупать втридорога шёлк у персов, послал в Поднебесную отборное войско, добыть шёлковых червей. И вроде теперь имеет собственный шёлк. Клянусь Одином, мы бы тоже смогли сходить туда.
   К его удивлению, никто даже не улыбнулся.
   – От ромейской границы до дальнего моря девять месяцев пути. Отсюда до земель Ираклия, если идти на ладьях, три месяца. Всего в одну сторону ровно год. Туда и обратно два года, – сказал Рагдай и задумчиво склонил голову. – Можно, конечно, пойти. Но не многие вернутся назад. Клянусь всеми богами, жаль, что реки не текут с запада на восток, а только с востока на запад. Да и то у этих рек жёлтые лица, длинные копья и косматые лошади.
   – О чём ты? – поднял брови Йеран.
   – О реках, конунг. Сначала пришли готы, потом – гунны и авары, теперь булгары. И нет конца потоку. Я хотел бы увидеть исток этой реки.
   – Идти туда? Это слишком, – отчего-то заволновался Вишена, – ты ведь говорил, Рагдай, что склавяне под началом Стовова собирают дружину на Рейн.
   – Это так. И если нам не помешают боги, мы пойдём, – согласился Рагдай, – Стовов со своими людьми будет ждать нас в устье, во второй половине месяца трав. Только не говори, что ещё не решил. Ты всегда ждал такого похода. Ведь ты викинг!
   Вишена хотел что-то возразить, но воины одобрительно загудели:
   – За удачу великого похода! За славного конунга, берсерка Вишену! За ярла Эймунда, хозяина гостеприимного крова!
   – Хорошо, я буду думать над твоим предложением, Рагдай. – Вишена поднялся со скамьи.
   – Да о чём тут думать-то? – Эйнар тоже поднялся, намереваясь выйти вместе с ним, но Вишена остановил его.
   Всё, что потом произошло, показалось Вишене сном из грохочущих мгновений. Медленных, гулких, неотвратимых. Он вышел, чувствуя за спиной лёгкие шаги Маргит. Повинуясь её шёпоту, свернул направо, к навесу перед кузницей. Там обернулся и обнял её:
   – Мне не хочется уходить отсюда, Маргит. Но прошу тебя, не веди себя так, словно мы уже помолвлены. Дай мне свободно делать выбор. Клянусь нитью богини Инн, наши судьбы уже соединены!
   Он поцеловал девушку в горячую щёку и ладонями отвёл назад её волосы, упавшие из-под перевязи. Маргит смотрела на него испытующе и подозрительно. Отражённые звёзды неверно мерцали в её глазах.
   – Отпусти меня, – сказала она так громко, словно это должен был услышать ещё кто-то, – отпусти или я позову на помощь!
   В голосе девушки был испуг, надежда, радость и отчаяние. Одновременно её била дрожь.
   – Да что с тобой, Маргит? – Вишена отпрянул от неё, но не увидел на лице девушки ни признаков помешательства, ни действия колдовских трав.
   Неподалёку возникли и стихли, удаляясь, голоса Эйнара и Сельмы, служанки Эймунда. Где-то очень далеко, в скалах завыл волк, и вслед за этим луна ушла за облака. Из темноты двора возникли две тени. Одна из них властно приказала:


   – Отпусти её и следуй за нами!
   – Ты опозорил нашу сестру и должен быть осуждён общим тингом By, – добавила другая, и тени приблизились.
   – Эрик и Акара? – Вишена отпустил девушку и отступил под навес, досадуя на свою неосторожность. – Маргит, это очень походит на западню, клянусь Одином!
   – Да, Вишена, а хоть бы и так! Братья хотят, чтобы ты объявил о нашей помолвке. – Маргит коротким движением выдернула шнуровку ворота платья, и её полная грудь обнажилась. Взлохмаченная, растерзанная, с блуждающим взором, теперь она и впрямь стала похожа на жертву. – Пойдём, это нужно сделать сейчас!
   – Не упрямься, Вишена. Род Бертила имеет много земли и золота, – сказал Акара, надменно задрав подбородок, – тебе, безродному, это честь. Клянусь Инн и её путеводной нитью.
   – Погоди, не зли его, – перебил брата Эрик, – пусть он опомнится. Благодари богов, что его меч остался под трапезным столом.
   – Да погляди, он жмётся к горну, как испуганный пёс, – Акара обидно рассмеялся, – хватит. Хватаем его и ведём. Правда на нашей стороне.
   Вишена лихорадочно выискивал глазами хоть какое-то оружие, но всё было не то и не годилось для боя: дубовое ведро, крупное берестяное сито, обломанная рукоять от лопаты, горсть мелких гвоздей, короткие клещи и молот, слишком тяжёлый, чтоб с ним можно было свободно передвигаться.
   Он видел, как Акара сделал шаг навстречу, а Эрик, вздохнув, начал вытягивать меч из ножен. Маргит же закрыла глаза рукой и отвернулась.
   – Это подлость, недостойная воинов. Даже женщине это непростительно. Слышишь, Маргит? Я ненавижу тебя, волчица! – Вишена наконец увидел в траве то, что могло стать смертельным оружием. Справа валялись несколько подков. Он схватил три из них и спокойно продолжил: – А впрочем, ладно, пусть будет так, как хотят боги. Правильно, Акара?
   – Ну, вот и хорошо, – удовлетворённо кивнул Эрик, – видимо, Один вразумил тебя.
   Он всунул обратно до половины вынутый меч. В этот же миг Вишена крутанулся волчком и из его руки молниеносно вылетел свистящий веер из подков.
   – Ха… – Голова Акары дёрнулась назад, словно он на бегу ударился лбом о притолоку двери. Он сделал несколько шатких шагов, пытаясь сохранить равновесие, и рухнул, раскинув руки, прямо под ноги Маргит. Ещё не упала на землю последняя подкова, а Эрик уже обнажил меч и выставил его перед собой. Но Вишена, не обращая внимания, как порыв ураганного ветра двинулся на Эрика и мощно ударил его плечом в грудь. Они оба рухнули на каменистую землю двора.
   – Сюда! Сюда! – Ужас наполнил душу Маргит, она рванулась прочь, чувствуя, что Вишена уже поднялся над телом Эрика и глядит ей в затылок.
   В доме ярла Эймунда было всё ещё шумно, хотя кувшины давно опустели, жаркое превратилось в груду костей, а языки рассказчиков не ворочались от хмеля и усталости. Одни спали, уткнувшись лбом в доски столов, другие говорили громко и бессвязно, каждый о своём. Рагдай учил Йерана кидать монету так, чтоб она всегда падала на одну и ту же сторону. Рядом красный от натуги Свивельд уже в десятый раз сгибал и разгибал железный вертел. Ацур и Креп восхищённо смотрели на это и загибали пальцы. Сидящий напротив них Бертил, который должен был по спору получить кольцо Свивельда, если тому не удастся за двадцать раз сломать вертел, время от времени толкал локтем мальчика, что сидел рядом с ним и отчаянно зевал:
   – Не спи, Ладри! Лучше сходи погляди, где Акара и Эрик. Что-то их давно нет.
   – Иду, отец. – Ладри кивал, привставал, снова сонно плюхался на скамью и каждый раз после этого спрашивал: – А можно я тоже пойду с Вишеной на Рейн?
   – Ладри, сходи погляди, где твои братья. Ты уже злишь меня! – Бертил ухватил его за ухо, но тут же выпустил и досадно поморщился. Свивельд всё же сломал вертел.
   Бертил выложил на стол перед собой кулаки, похожие на молоты: на каждом пальце было массивное кольцо или перстень.
   – Выбирай, Свивельд. Ты выиграл спор.
   – Бери вон то, с головой змеи, на правом мизинце. Хорошее, редкое кольцо сирийской работы… – шепнул Свивельду Ацур, и тот согласно кивнул.
   Бертил с трудом скрутил кольцо с пальца и бросил его через стол в раскрытую ладонь победителя, но тот, как и все, уже обернулся к двери.
   – Убийство! – Маргит остановилась на пороге, растерзанная, безумная, злобная, как Валькирия. – Убийство, что вы сидите!
   В наступившей тишине было слышно, как ударилось и покатилось по столу кольцо, не пойманное Свивельдом, как потом упало оно на земляной пол.
   – Кто убит? – спросил Эймунд, очнувшись от дрёмы.
   – Акара и Эрик, сыновья Бертила, мои братья.
   – Кто убийца?
   – Вишена Стреблянин из Страйборга, – Маргит потупила глаза, – он напал на меня, братья вступились, и вот…
   – Это неправда! Быть того не может! – Рагдай вскочил и развёл руки, словно призывая всех в свидетели. – Вишена не мог этого сделать!
   – Сядь, чужеземец. Здесь я хозяин. Это мои люди. Это мой дом. – Ярл Эймунд злобно скрипнул зубами. Пошатываясь, поднялся со своего высокого, похожего на трон сиденья. – Вот, значит, как получается! Ночь, забытая клятва дружбы, неуважение к хозяину, убийство!
   Бертил с сыном и ещё двое воинов бросились на двор, но в дверях показался Эрик, волокущий на плече брата:
   – Он напал на нас, когда мы вступились за честь сестры. Тяжело ранил Акару. Не знаю, выживет ли брат. После этого Вишена перелез через частокол у кузни и ушёл в лес, в сторону фиорда.
   – Нападение произошло ночью. Это вдвойне нарушение закона. Эрик, ты должен отомстить. Убей его! – сказал Эймунд.
   Маргит завыла, закусив губу, когда Эрик опустил брата на полати и все увидели страшную кровавую маску вместо лица. Люди ярла Эймунда стояли отдельно, люди Вишены – напротив. Их разделял стол и гнетущая тишина. Рагдай мягко отстранил Маргит и склонился над Акарой. Осмотрев его, он спокойно сказал:
   – Я смогу через две недели поставить его на ноги, однако левого глаза не вернуть.
   – Мы не нуждаемся в твоей помощи, склавянин. У нас есть свои врачеватели, – сказал ярл Эймунд. – Гости нарушили закон гостеприимства. Они должны уйти из By. Свеи и Йеран могут остаться. Мне жаль, что их появление совпало с этой кровью. Но клянусь богами, если люди Вишены попытаются укрыть, спрятать его, мы нападём и убьём всех. Завтра нас будет много. Эй, Имр, бери лошадь, скачи к Шлам-озеру, скажи, чтобы Хант немедленно шёл со всеми воинами сюда.
   – Мы не хотим ссоры, Эймунд, – выступили вперёд Свивельд и Овар, – и мы знаем закон. Мы готовы заплатить богатый вергельд за своего конунга. Мы часто зимовали в By и ценим твоё гостеприимство.
   Эймунд вопросительно покосился на Бертила, но тот был похож на разъярённого тролля.
   – Нет, – мотнул Бертил седой головой, – только кровь. Только кровь! – повторил он. – Я тут ярл и лагман одновременно. Я знаю и говорю закон.
   Свивельд пожал плечами, вздохнул:
   – Что ж, мы идём на берег и с утра начинаем готовить ладью к отплытию.
   – Я тоже ухожу, – сказал Йеран, – мне нужно идти в Тролльберг. Через неделю моя свадьба. Мы уйдём на рассвете.
   Йеран, прощаясь, вышел, и все свеи последовали за ним.
   Глядя, как люди Вишены, Рагдай, Креп и Ацур невесело покидают дом, Бертил подошёл к Эймунду:
   – Они попытаются незаметно увезти Вишену. Перед отплытием надо осмотреть ладью. А сейчас нужно послать кого-нибудь к их дому у фиорда. Вишена может прийти туда.
   – Отец, прошу, не убивайте его! – Маргит плакала, растирая слёзы по щекам. – Мне было хорошо с ним. И мы, наверное, сможем ещё быть счастливы. Пусть его воины уйдут. Он останется и женится на мне. О боги!
   – Замолчи. Я жалею, что разрешил Эрику и Акаре устроить эту ловушку. – Лицо Бертила утратило свирепость, он был уже просто уставшим, огорчённым стариком. – Вишена был один, без оружия. Видимо, боги вступились за него. Не нужно мне было слушать тебя, дочь. Ладно, что сделано, то сделано. Ладри, ступай незаметно за воинами из Страйборга и проследи, не придёт ли Вишена на берег.
   Мальчик с готовностью кивнул и выбежал на улицу. После жаркого, дымного воздуха очага, после стенаний Маргит, стонов Акары и слов, тяжёлых как камни, ночь обволокла его покоем. Тревожно озираясь по сторонам, Ладри видел умиротворяющий высокий небесный свод над головой, яркие звёзды, мерцающие белым и голубым свечением. Он ощущал величественную тишину, которая мягко бродила среди скал и высоких елей, окружающих By.
   Миновав двор перед оружейной и костёр, около которого наготове сидели двое дружинников ярла Эймунда, мальчик свернул к воротам и увидел спины Рагдая, Ацура и Крепа. Дружинник уже начал закрывать за ними ворота, когда Ладри тихо окликнул его:
   – Погоди, Дирк, выпусти меня.
   – А-а… Ладри… Хорошо. За ними не мешает проследить, – ответил Дирк зевающим шёпотом и посторонился, – да хранят тебя боги.
   Ладри двинулся вперёд бесшумно, избегая открытого пространства. Крался он рядом с тропой, отводя ветви рукой, и, не бросая, бережно возвращал их в прежнее положение. Даже если идущие впереди вдруг вздумали бы оглянуться, то они не увидели бы, как пляшут ветви в лунном свете, обозначая путь преследователя. Он ставил ногу как бы немного скользя, не сразу перенося на неё вес тела, не давая сухим сучьям под старой хвоей предательски треснуть. Он был готов замереть и стать тенью, если взлетит из кустов разбуженная им куропатка. Он крался, как зверь, и был так близко от идущих, что мог слышать голоса:
   – Да где его сейчас найдёшь, Креп. Не знаю. Догадается ли он выйти к устью фиорда? Эймунд зол. Боюсь, его люди будут нас сопровождать всюду, до тех пор пока мы не выйдем в море.
   – Вишена не так прост, Ацур. Его не затравишь, как дурного кабана. Клянусь небом. Он сейчас наверняка уже на берегу, мастерит плот, чтоб встретить нас при выходе из фиорда. А с людьми Эймунда мы справимся. Самое большое – ярл пошлёт за нами вдогонку лодку. Его ладья сейчас не готова, чтоб встать на воду. А что ты думаешь, Рагдай?
   – Я думаю, он где-то рядом.
   – Кто?
   – И Вишена, и наш соглядатай.
   – Соглядатай?
   Ладри застыл, но никто не оглянулся. Только разговор теперь вёлся на непонятном ему склавянском языке. Потом идущие остановились, и мальчик весь подобрался, раздумывая, куда лучше отступить, если чужеземцы решат обыскать ближайшие заросли.
   Он тихо опустился на корточки, прошептал хвалу Одину за покровительство, гордый тем, что так ловко следит за опытными воинами, прекрасно видит и слышит их, оставаясь невидимкой.
   Низко стелилась по земле дымка предрассветного тумана, гулко гукал невдалеке филин, высматривая мышь. От фиорда доносился дым костров и запах смолы, там стучали железом о железо, тюкал топор; люди Йерана и Вишены начали готовить ладьи. Чужеземцы всё ещё стояли на тропе, переговаривались.
   Ладри начал терять терпение, ведь Вишена мог быть уже на берегу. Ему вдруг захотелось чихнуть, но он сдержался. На вытянутую от напряжения шею беззвучно сел холодный комар. Ладри хотел согнать его, прихлопнуть и тут с ужасом понял, что это не комар. Не в силах шевельнуться, он скосил глаза: так и есть. Нож. Широкий, стальной клинок касался его шеи под скулой.
   Карлики-цверги?
   Ётуны?
   Великаны?
   Духи леса?
   Тролли?
   Бесшумные, коварные, всесильные, злобные, безжалостные твари собирались отнять его жизнь?
   Уволочь в бездонные пещеры, изжарить на вертеле, превратить в жабу, паука, высосать кровь?
   Сейчас он увидит рогатую морду с каменными глазами и кривыми клыками, сейчас его обхватят когтистые лапы. Ладри хотел кричать, звать на помощь, пусть даже этих чужеземцев, беседующих о чём-то на тропе, хотел рвануться, побежать, но ног будто не было вовсе… И тут он почувствовал запах. Обычный запах меха, пропитанный дымом костра, запах чеснока, медовухи, квашеной клюквы. Он опять скосил глаза и увидел сначала соломенную бороду, а потом и всего Вишену Стреблянина.
   – Это… – только и смог вымолвить мальчишка.
   – Ладри? – Вишена спрятал нож и крепко ухватил маленького соглядатая за воротник меховой куртки. – Следишь по указанию отца? Разумно. Эй, Рагдай, Ацур! Я нашёлся! И, клянусь Фрейром, не один, а с довеском. – Вишена вытащил мальчика на тропу.
   – Я не знаю, Вишена, что произошло между тобой, Маргит и сыновьями Бертила, но я знаю, что ты не мог поступить недостойно. Хвала Одину, ты невредим! – сказал Рагдай.
   – Это так! – Вишена вздохнул. – Теперь уже нам никогда не зимовать в By. Бертил, наверное, ищет меня?
   – Да. Эймунд не принял выкуп и решил, что Эрик должен отомстить. Хотя выбитый глаз Акары и твоя смерть не равноценны по закону Ранрикии, пусть даже это закон Арктура Стального, – сказал Ацур, и в голосе его послышалась злость.
   – Так или иначе, но нам придётся утром уходить, если, конечно, удастся подготовить ладьи. Люди Эймунда наверняка будут следить за нашим отплытием и потребуют осмотра ладей.
   – Хорошо. Я буду ждать вас у висячей скалы, что справа от устья фиорда. – Вишена поглядел на мальчика. – Вы три раза протрубите в рог, и я выйду к воде. А что делать с Ладри?
   – После того как ты уйдёшь, мы возьмём его с собой и спрячем на берегу. Отпустим перед самым отходом. Хотя он не понимает по-склавянски и, конечно, всё то, что мы сейчас говорили, для него осталось тайной! – Рагдай наклонился к Ладри и перешёл на доступный ему язык: – Если ты дашь слово викинга и не расскажешь, что видел тут Вишену, и не будешь больше следить за нами, мы тебя отпустим.
   – Я не ослушаюсь наказа отца. Я не могу дать такой клятвы, – тихо ответил мальчик, глядя себе под ноги и дрожа всем телом.
   – Хорошо. Тогда сейчас пойдёшь с нами, – Рагдай выпрямился, – идём, здесь не самое безопасное место.
   Они двинулись вниз по тропе. Пока Вишена подкреплялся хлебом и рыбой, прихваченной у Эймунда, Рагдай и Ацур затеяли спор о том, сколь велик мог бы быть выкуп за увечье Акары. Решив, что выкуп должен был получать не Бертил, а Вишена, как пострадавший от коварства Маргит и её братьев, Рагдай неожиданно сменил тему:
   – Вы ещё не забыли мой рассказ? Про то, как императору Тайцзуну удалось захватить сокровища после многолетних поисков?
   – Да, сага вышла славная, – кивнул Ацур.
   – Так вот. Всё в этой саге – правда. Кроме одного. – Рагдай выдержал долгую паузу, словно сомневался в необходимости рассказывать дальше. – В Турфане золота не было. Оно ушло. Ушло по караванным тропам в Урумчи, а потом… След оборвался в Дертуме, на северной границе…
   Вишена остановился и даже перестал жевать:
   – Интересно, к чему ты ведёшь? И вообще, откуда ты всё это знаешь? Ты что, водил дружбу с властелином Поднебесной… Как его там зовут?
   – Об этом после. Клянусь небом, пора нам расходиться, – ответил Рагдай, протягивая Вишене свой нож и котомку с ржаными лепёшками, – уже светает. А на берегу могут быть люди Эймунда. Тебе придётся идти до самого полудня, чтоб выйти к устью фиорда. Видишь, Вишена, боги решили за тебя. Тебе суждено идти со мной на Одру.
   – Не дави на меня, – Вишена упрямо наклонил голову, – дай мне самому сделать выбор.
   – Хорошо, хорошо, – улыбнулся одними глазами Рагдай, – думай. Но знай – это не конец, это начало пути…

Глава 4. Стовград

   – Полукорм! – позвал он, поворачиваясь к брёвнам стены и натягивая на ухо покрывало из нежного соболиного меха.
   Ему ответил храп и причмокивание, потрескивание остывающего очага и топтание крохотных мышиных лапок где-то под полом.
   – Ветер, огонь, огонь… воды! Воды! Конь, мой конь! Помоги нам, Велес! Огонь, дайте пить! Я тону… – начал вскрикивать кто-то рядом.
   Храп тут же прервался. Послышалась возня, и чей-то сиплый голос произнёс:
   – Заткнись, Тороп, князя разбудишь, эй!
   – Спасай коня… Что? Горим? А… Это ты, Ломонос. Чего тебе?
   – Хватит орать, говорю.
   – Полукорма сюда, – всё так же глядя в стену, повторил Стовов.
   Полукорм не появлялся долго, и князь, разглядывая сучки на стене, уже стал терять терпение. Вдруг ему почудилось, что если он не поднимется в это утро, то назавтра у Стовграда всё будет по-старому. Ладьи, стоящие на воде Вожны, окажутся на берегу без мачт, а снасти и снеди исчезнут, и не будет похода, не будет и этой преждевременной весны… Спокойно, без спешки он встанет, съест миску творога с мёдом, велит седлать коней и поедет охотиться с соколом к Волзеву капищу или к Журчащему Крапу. А может, затеет там, у Журчащего Крапа, веселый бобровый гон, с присвистом и трещотками…
   – Князь, я пришёл. Зачем звал? – послышался вкрадчивый голос, запахло жжёной паклей и смолой.
   На дворе, за стеной, отчётливо заблеяли козы, заорала баба, срывая голос: «Пошли, пошли, поганцы! Рогатые!»
   – Ну как, Полукорм, загнали сохатого? – Князь накрылся покрывалом с головой, ещё находясь в полудрёме. Ему представился ясный и тёплый день. Сын Часлав рядом на добром сильном коне, лось, обессилевший от ран, но всё ещё грозный противник, готовый броситься на всадников и рассечь их рогами. Затем мелькнуло метко брошенное Чаславом копьё под восхищённые крики челяди…
   – Какого сохатого? – Стало слышно, как Полукорм растерянно сопит и чешется.
   – Уж все на берегу, коней на ладьи заводят. И вот ещё… Вернулся Линь, тот, кого ты посылал в Дорогобуж, к Оре. С ним пришёл и сам Оря, с пятью десятками стреблян. Они на лодках, для похода с нами.
   Стовов довольно хмыкнул, резко откинул покрывало и сел взъерошенный, в измятой льняной рубахе.
   – Во как. По-моему, вышло. Не посмел стреблянский голова меня ослушаться. Пришёл. И воинов мне заодно привёл. Ишь, Оря, сын Малка…
   – Ага. Оря как узнал, что ты идёшь с Рагдаем и Вишеной, так сразу и пришёл, – поддакнул Полукорм, не понимая, почему после этих слов у князя сузились глаза. – Поначалу Оря отказывался. Хорошо, что он с нами будет. А то ещё пожжёт Стовград или на Каменную Ладогу двинется. А так у нас на глазах…
   Умиротворение князя сменилось яростью.
   – Прочь! И на глаза мои не попадайся, убью!
   Выскакивая в дверь, Полукорм услышал, как разбивается о стену кувшин и осыпаются горохом черенки. На дворе он столкнулся с Семиком.
   – Ты что, Полукорм, лешака увидал?
   – Нет, только сказал князю, что пришли стребляне. А он как заорёт: «Убью!!» Бешеный совсем…
   Полукорм побежал к воротам. Тем временем на пороге избы показался босой Стовов, поигрывающий плетью. Он быстрым взглядом окинул своих воинов, улюлюкающих вслед Полукорму. Семик шагнул вперёд.
   – Заходи в дом, рассказывай, что как. – Князь вошёл в избу.
   Девушка-рабыня принесла воду.
   – Рагна, а ты есть давай и рубаху праздничную. Живее.
   Пока рабыня выставляла на стол козий сыр, свежие просяные лепёшки, мочёные грибы, клюкву, остатки вчерашнего жаркого, Семик поливал князю на руки.
   – Утром сам оглядел все паруса, вёсла, всю бечеву ощупал. Слава Велесу, всё хорошее, ладное. Взяли два десятка кадок муки, по бочке клюквы и грибов, четыре туши солонины, семь десятков кос чеснока, да короб редьки, полсотни гусаков, три десятка несушек да десяток поросят живьём, четыре дойных козы…
   – Сколько всего коней? – покряхтывая от ледяной воды, спросил Стовов.
   – Всего по восемь на ладью, возьмём четыре с половиной десятка, – ответил Семик, ставя кувшин на лавку и подавая полотенце.
   – Мало. Из двух с лишним сотен воев только полсотни всадников будет. – Князь вытер намокшую бороду и сел за стол, дёргая левым глазом. – Клянусь Даждьбогом, мало! – повторил он. – Может, потеснить людей-то, Семик?
   – Да и так по два десятка воев на ладью пришлось. А полтески и вовсе по два с половиной десятка, – развёл тот руками.
   – Садись. Поешь. – Стовов хлопнул ладонью по скамье рядом с собой. – Ладно, дело, считай, новое – лошадей на ладьях возить. То-то на ихней Одре подивятся. А полтески ничего, пожмутся.
   – А почему дело новое? В позапрошлое лето дреговичи на Куяб ходили. Тоже коней везли.
   – Так сколько от Пролодвы до Куяба[1], а сколько от Тёмной Земли до Одры… Соображай про время… То, считай, переправа просто длинная была, а тут дальний поход. – Князь без особого аппетита раскусил грудь жареного перепела и начал с хрустом жевать, чавкая и роняя крошки. – Стребляне-то, что с Орей пришли, запас имеют? Или рассчитывали на нас?
   – Нет. Своё взяли. Они на шести лодках. Люд крепкий. Охотники.
   – И то ладно. Конь-то мой засёдлан? Ладно… А княжич где? – Запрокинув голову и смакуя молоко, князь скосил глаза на свои одежду и оружие, разложенные на полатях, при этом удовлетворённо заметил, что меч лежит остриём к выходу. – Хорошо. Правильно лежит…
   Князь облачился быстро: поверх той рубахи, в которой спал, надел ещё одну, белоснежную, шёлковую, с вышитым воротом, затем тонкую войлочную накидку до пояса и наконец кольчугу до колен, с подрезом спереди и сзади, чтоб можно было удобно сидеть в седле. Рукава кольчуги были по локоть и заканчивались рядом квадратных железных чешуек. Такими же небольшими пластинами был отделан ворот и низ кольчуги. Подпоясался наборным поясом, заткнул за него широкий, длинный нож с резной костяной рукояткой, навесил тяжёлый меч в красных кожаных ножнах. На плечи надел багряный парчовый плащ, подарок Водополка Тёмного, а на голову – железную шапку с полумаской. Плотно пригнанные пластины шапки были украшены тонкой гравировкой: рогатые лоси, ноги которых обвивали многоголовые змеи. На лосиных рогах, касаясь друг друга распростёртыми крыльями, сидели соколы.
   Клювы птиц были раскрыты к макушке шапки, из середины которой расходились волнообразные лучи солнца. Полумаска была ровной, с круглыми прорезями для глаз. Её наносник заканчивался у подбородка остриём, похожим на наконечник стрелы.
   Князь поправил золотую бляху, скрепляющую на левом плече концы плаща, взял в руку булаву и тяжело шагнул к двери. Семик последовал за ним, неся красный княжеский щит с медведеголовой птицей. У самого порога Стовов обернулся к рабыне, которая глядела на красавца-князя:
   – Слушай, Рагна. Если вернусь из похода живым, отпущу тебя на волю. Клянусь Даждьбогом. Молись за меня своим чудинским богам. А если у тебя к тому времени сын родится, он будет мой, княжеский сын. Прощай, Рагна.
   Девушка уронила лицо в свой локоть и вдруг зарыдала, то ли от счастья, то ли от горя. Длинные соломенные волосы её, рассыпавшиеся по плечам, вздрагивали и змеились, как струи водопада. Стовов и Семик, не обращая внимания на плач рабыни, вышли на двор.
   – Ломонос, бери княжеский стяг, – сказал Семик и повернулся к Стовову: – Ты б, князь, дозволил Кирику жениться на этой Рагне. Неплохой он сокольничий, да и верен тебе. Не сегодня конечно, потом.
   – Молод он ещё. Да и выкуп ему заплатить нечем, – зло ответил Стовов, принимая у Торопа повод коня и ставя ногу в стремя. – Рагна, она знатного рода. Отец её, Нилк, волх у чудинов. Ты знаешь…
   Он взгромоздился в седло, упёр кулаки в бока, с шумом выдохнул из груди воздух:
   – После вчерашнего пира что-то не по себе…
   – Да, пир был добрый, – согласился Семик, наблюдая, как Ломонос вытаскивает из избы княжеский стяг, влезает с ним на коня и прилаживает его к стремени. – Боги остались довольны теми козами, которых убили на капище. В путь, князь?
   – Тронулись, – кивнул Стовов, но, когда соратники ударили коней в бока, сам остался на месте. Через железные глазницы он смотрел, как кружатся над Стовградом голуби, суетятся галки, степенно и осторожно перелетают с места на место грачи, уже покинувшие свои стаи.
   Соломенные крыши, хвоя молодого соснового бора на холме, пожухшие остатки былых сугробов были солнечны и особо значимы сейчас. Где-то тут искал Стовов знак, примету, предвестницу своей удачи. Но небо и земля были безмятежны. Перед княжеским домом стояли и смотрели в сторону Вожны деревянные фигуры Даждьбога, Стрибога и Велеса, почерневшие от непогоды. Высверленные зрачки их глаз были пусты и бесстрастны.
   – Быть может, всё это и есть знак, – наконец сказал Стовов в пространство и ударил коня, – да хранят нас боги…
   Выстукивая дробь по ещё промёрзшей земле и треща стягом, четыре всадника миновали проём надворотной башни и галопом пустились вниз по холму к реке, к ладьям – туда, где лошади раздражённо били копытами в зыбкие доски днищ, а увешанные щитами борта щетинились вёслами. Уже убирались сходни, прятались на груди обереги, творились напоследок заговоры от железа, воды, болезни, стрелы, отравы, оборотня, бешеной собаки, змеи.
   Четыре сотни человек одновременно повернулись навстречу князю: волхи, воины, челядь, охотники, пахари, вольные и рабы, мужчины и женщины, старые и молодые – все вдруг оборвали смех, разговоры, плач. Потом разом закричали. Они ждали, они приветствовали его:
   – Стовов и Совня, Стовов и Совня!
   Клич долго носился вокруг. И, казалось, клич этот поднимает на воде рябь, разбрасывая облака, приминая сухой камыш, поднимая над чащами птичьи стаи.
   Стовов въехал в середину толпы, расположившейся у самой воды, остановил и вздыбил коня перед волхами.
   – Слушайте, люди! Боги ранним водополом указали: быть большому походу. Я и Мечек с бурундеями, и Хитрок с полтесками, и Оря со стреблянами идём на Одру и ранее конца червеня не обернёмся. И быть без меня в Стовграде главным сыну моему Чаславу с младшей дружиной. А врагам моим нынешним и тем, кто придёт, скажу: «Если осмелятся напасть, то придёт к ним из Каменной Ладоги моя жена Бела с железными всадниками. И принесёт она смерть и огонь. А потом вернусь я!»
   Стовову подвели княжича. Девятилетний мальчик исподлобья взглянул на отца, на его руки в кольчужных варьгах. Часлав покорно встал между этими руками и был втянут Стововом на холку коня. Он чувствовал себя неуютно и нервно кутался в крошечный плащ; его смущали скрещенные на нём взгляды, ослепляло солнце и оглушали слова отца.
   – Теперь ты правишь в Стовграде и земле от Просуни до Моста Русалок. Слушай волхов и Струиня. Они скажут, как вершить суд, когда и как идти собирать дань. Если придут дедичи, укройся за тыном и вырежи их ночью. Ночью они глухи, как тетёрки на току. Если же придёт чудь – уходи к матери в Ладогу или проси помощи у Водополка Тёмного. С Ятвягой у меня мир, с морянами мир. Стребляне не восстанут, ведь Орю я беру с собой в поход. Кроме него стреблян может поднять только Претич из Дорогобужа. Но он сейчас тяжко болен. И никому не верь. С челнов и ладей, идущих по Вожне, бери дань и тут её не копи, отсылай к матери с надёжными людьми. Если у стреблян помёрзнут семена и нечем будет засеять палы, отдай им моё жито. Пусть потом вернут в два раза больше.
   Стовов говорил уверенно, но мальчику казалось, что отец кричит, а все слышат и, понимая его слабость, замышляют бунт. Часлав уже ненавидел стреблян, опасался своих воинов и не верил волхам. Мальчик смотрел своими стальными, такими же, как у отца, глазами на толпу и не замечал, как люди под его взглядом бледнели… Стребляне, заросшие бородами, в шрамах от медвежьих когтей, в шкурах медведей, ловкие как куницы, хитрые как волки, отважные как ястребы, сжимали в заскорузлых ладонях костяные обереги и просили помощи у Матери-Рыси, не понимая, почему в этих до сих пор безмятежных глазах княжича появился беспощадный блеск стали.
   Часлав не знал этого, он знал только, что, дождавшись конца проводов, он доберётся до своего укромного угла в доме и там зарыдает от страха и отчаяния, глотая горький ком в горле. Потом забудется тревожным сном и проспит до утра. А когда проснётся, рядом уже не будет ни отца, ни мудрого Семика, ни смешного Полукорма…
   Стовов ещё что-то говорил Чаславу про курган у Медведь-горы, золотые гривны, тайно зарытые под левым углом княжеской избы, но мальчик не слышал его. Часлав пришёл в себя только от дребезжания железного листа, укреплённого на шесте под изображением Матери-Рыси, и заунывного пения волхов. Они стояли лицом на запад, перед ладьями. Один из них непрерывно бил резным посохом в железный лист, другой протянул руки к небу, третий держал в ладонях глиняный горшок, в котором дымно горела смесь еловой хвои, смолы и имбирь-травы. Волхи пели, а все слушали, так же обернувшись на запад:
За дальними горами есть море железное,
на том море столб медный, на том столбу пастух золотой,
а стоит тот столб от воды до неба, от востока до запада.
Завещает, заповедует пастух золотой своим детям:
железу, стали, меди, олову, серебру, стреле и ножу, булавам и топорам.
А завет всем богам младшим, богам иноверным и детям своим у него такой:
усните в небесах, боги чужеземные,
уймитесь, злые ветры, железо и стрелы,
раздайся, путь перед людьми земли стреблянской,
земли склавенской, Тёмной Земли.
А тела воинства Стовова есть крепче камня Алатырь,
глаза зорче солнца.
Перун, Велес, Даждьбог, Мать-Рысь смотрят в их глаза,
земля тверда под шагом их коней, мягка, когда они спят.
Ветер Елим толкает их парус,
Стожарь-звезда указывает дорогу,
волки мохнатые и галки шумные оберегают их от засад…

   Под это пение все грузились в ладьи. Княжеская была на шаг шире остальных и на два шага длиннее, но и здесь было тесно из-за восьми лошадей, стоящих поперёк судна, бок к боку. Стовов подъехал с Чаславом к самой воде и оценивающе посмотрел на нос судна, который венчался деревянной медвежьей головой, выкрашенной сажей и натёртой жиром. Оскаленная пасть была раскрыта на северо-запад, туда, где через пять дней пути вверх по Вожне они должны были преодолеть волок на Сыч-реку, затем волок на Вольту, затем от устья Тивери дойти до Мсты, а затем по Волху-реке и Нове спуститься к Янтарному морю.
   – Ну, чего ждём?! – рявкнул Стовов. – Мышец, дуй в рог!
   Князь начал уже терять терпение. Волхи ещё долго пели.
   Он опустил княжича на землю, сам слез с коня и передал узду Полукорму:
   – На, веди на ладью.
   – Князь, кормчим надо знать, как идти. Кто идёт первым? – Полукорм покосился на волхов. – И ещё они говорят, что много сил уходит, чтоб удерживать ладьи у берега без привязи, и что попутный ветер стихает. Как бы не пришлось идти до Просуни только на вёслах.
   – Скажи им – первыми пойдут челны Ори Стреблянина. Пусть щупают дно и расталкивают льдины. Льда ещё много. Потом идут три мои ладьи, потом две ладьи бурундеев, затем две ладьи полтесков, – ответил Стовов и шумно выдохнул.
   Волхи наконец закончили петь.
   – Всё. Уходим. – Он пошёл по шатким сходням вслед за конем.
   – Уходим!
   Хриплый звук рога разнесся над холмом Стовграда, поблуждал над Вожной и утонул в буреломах лесов. С перекладин мачт упали и наполнились ветром льняные паруса, шесты оттолкнули берег, лопасти вёсел нырнули в воду, разворачивая на ветер низко сидящие ладьи. Кормчие налегали грудью на правила, перекрикивались.
   На какое-то время ладьи сбились в кучу, закружились на месте, как потревоженные птицы, едва не соприкасаясь вёслами, но, достигнув середины Вожны, развернулись в линию.


   Провожающие подошли к самой воде. Долго смотрели они, как выравниваются промежутки между деревянными головами на носах ладей, как мутная, серого цвета вода струится по свежепросмолённым бортам и белой пеной завивается вокруг вёсел, как солнце играет бликами на воде, шлемах и кольчугах воинов, на лоснящихся боках гнедых коней. Кто-то вдруг заплакал, запричитал, снова запели волхи, а княжич вдруг повернулся и отчаянно крикнул в толпу:
   – Они вернутся. Они все вернутся!

Глава 5. Ветер Янтарного моря

   Звуки флейты были нежны и прозрачны. Мелодия зависала трелью высоких нот в вечернем воздухе, ступенями соскакивала вниз, потом снова вверх, обрывалась и начиналась сначала. Флейтиста звали Бирг. Это был юноша с чёрными волосами, вьющимися, как мелкое руно, на висках и затылке. Он сидел на борту ладьи, свесив босые ноги над водой, и зачарованно смотрел на горизонт – ровный, без привычной серой полосы берегов. Не видя кормы и носа ладьи, он остался один с флейтой, музыкой и водой пролива. За его спиной скрипела скрутками мачта, вздрагивал парус, вяло переговаривались Свивельд и Ингвар:
   – Я тебе так скажу: если б я осматривал парус, то я уж увидел бы, что в него завернулся человек. Хоть и мальчишка.
   – Ерунда. Этот малыш Ладри так худ, что я принял его за весло. Что тебе, жалко, Свивельд? Пусть он плывёт с нами. Много места не занимает, много воды не пьёт. Может, ещё станет викингом. А то все время своё просидит в By со своей полоумной сестрицей Маргит, криворукими братьями и отцом Бертилом, который, кроме своего поля и садков на запрудах, ничего не знает.
   – Ты не понимаешь, Ингвар, – Свивельд, оглянувшись, перешёл на шёпот, – Вишена-то теперь для всего рода Бертила стал кровный враг. Маргит он попортил. Акаре выбил глаз подковой. И напоследок вроде как похитил этого вот Ладри, младшего сына Бертила. Удивляюсь, как он ещё ничего не сделал Мерте, жене Бертила, умершей три года назад.
   – Что ты такое говоришь! Ладри сам влез на ладью и сам спрятался в парус!
   – Клянусь всей пряжей Фрейн, этому не поверит ни Бертил, ни ярл Эймунд, ни общий тинг. Улыбаешься, Ингвар? Ничего смешного… Теперь нам больше никогда не зимовать в By. Такой был фиорд удобный. Всё так неудачно сложилось… Этот ещё, Бирг, в свою свистелку дует, того гляди, попутный ветер спугнет. Ну-ка, сейчас я его в воду спихну…
   Но Бирг уже сам оборвал игру. Его отвлекли две чайки, камнями упавшие неподалёку, в серебряное пятно рыбьего косяка. Бирг будто очнулся и слез с борта на груду вёсел. Теперь он снова увидел берега пролива, близкие скалы Птичьих островов, низкое красное солнце, нарезанное на полосы узкими облаками, дремлющих соратников, Рагдая и Вишену, неслышно говорящих о чём-то под головой дракона.
   – Что перестал играть-то, Бирг? – невозмутимо спросил Свивельд, делая вид, что поднялся размять ноги.
   – Флейта намокла, – ответил музыкант, – я её сделал из молодого ореха, что срезал в Армарике. Хороший звук, но быстро намокает от слюны.
   – Это верно, – кивнул Ингвар, – у них там, в Армарике, всё быстро намокает. Что Ирларика, что Армарика, что ирландцы, что бритты. Туманные, скользкие и бесноватые. Нарисовали на каждой двери крест и думают, что над их болотами будет больше солнца. Пока на Белом береге жили кельты, там было что взять. Теперь все кельты в Лангедоке, по другую сторону Белого пролива. У них теперь нечего брать. С одной стороны, из-за Мааса и Рейна, их резали саксы и фризы, с другой стороны Дагобер и его волосатые франки. Особенно те, что со среднего Рейна. Кончилось тем, что Дагобер пришёл в Аррас и сказал, что он теперь тут король, назначил графа и епископа, сложил громадный каменный дом с крестом на крыше, а кельтских конунгов привязал к хвостам диких коней.
   – А кельты что? – отчего-то насупился Бирг.
   – А что кельты? Бросили свой Аррас и ушли в Бротонские леса. Теперь, клянусь Одином, их там никто не достанет. Там места совсем глухие. Там на весь лес и было десяток одлей, да все вымерли во время прошлого голода.
   – А Дагобер что? – с непонятной настойчивостью спросил Бирг.
   Ингвар пожал плечами:
   – А Дагобер… Забыл про них и принялся за фризов. Отнял у них Утрехт и Дорштадт. Заключил вечный мир с ромейским императором Ираклием и вломился в Богемию, вместе со своими данниками, тюрингами и алеманнами.
   – И что?
   – Знаешь, я устал от твоей флейты и твоих вопросов, – рассвирепел Ингвар, – я уже всё сказал. Слушай сам, что поют на пирах скальды. Всё там и узнаешь. Если запомнишь. Ты спроси ещё, что такое Нагльфар – корабль мертвецов.
   – Я слушаю на пирах скальдов, только быстро засыпаю от вина и медовухи. – Бирг развёл руками.
   – Клянусь Ториром, мне жаль тебя, – ухмыльнулся Свивельд. Он достал из своего узла вяленого карпа и принялся сдирать с него чешую. Содрав серебряные кружочки с одного рыбьего бока, оглянулся на Ладри: – Эй, Ладри, на поешь. – Он бросил мальчику в ладони рыбу и достал другую: – Клянусь Фригг, этот Ладри подслушивает разговор Рагдая с Вишеной. Совсем как его отец.
   – Ну и что? Я тоже подслушивал на пиру у Эймунда, как наш Эйнар уговаривал Сельму, служанку ярла, пойти с ним на сено, в коровник, – пожал плечами Ингвар. – Было очень весело. Вот эти две чайки тоже подслушивают наш разговор, и им тоже весело.
   Чайки, пронзительно крича, следовали за ладьёй. Они раз за разом ныряли за рыбой, глотали её, взмывали вверх, опираясь длинными, узкими крыльями на поток встречного ветра, кружились боком к воде и снова врезались в пологие, ленивые волны. Солнце тем временем уже коснулось полосы далёкого тумана, висящего над берегами Ютландии, пролив заметно сузился, и впереди показались чёрные скалы Змеиного острова.
   – Вишена, если ветер не переменится, мы будем у Змеиного острова к полуночи! – крикнул через головы спящих Гельга. – Как будем его обходить, справа у Зеландии или слева у ётов?
   Вишена, прервав беседу с Рагдаем, обернулся к кормчему, оглядел небо, потом посмотрел на Ладри, слишком уж сосредоточенно поедавшего рыбу:
   – Идём вдоль берега ётов. Ночью лучше увидеть челны ётов, чем боевые ладьи данов, выходящих из засады. И фарватер там. клянусь Одином, больше подходит для ночного перехода.
   – Хорошо! Как только пройдём остров, пусть кто-нибудь меня сменит, – ответил Гельга.
   – Да. Тебя сменит Хринг. – Вишена махнул Гельге рукой и склонился к Ладри: – Ну что, беглец? Сначала следил за нами, а потом решил увязаться в поход? Учти, тебя никто не будет оберегать. Ты можешь погибнуть в первом бою. Если мы распорем днище о камни, тебя никто не спасёт. Что ты умеешь делать, как ты будешь нам полезен, чтоб мы кормили тебя? Клянусь Одином, если нам повстречается торговец, идущий обратно в сторону Греннлана или Ранрикии, я отправлю тебя домой. Если будешь упрямиться, продам в рабство фризам за мешок овса или отдам склавянам. Они тебя съедят.
   Малыш Ладри съёжился и перестал жевать. Его белые ресницы задрожали, а босые пальцы ног поджались, как от мороза.
   – Я… я не хочу. Я умею красться тайком.
   – Ну, это я знаю. Ты идёшь тихо, как лис, но при этом сам становишься глух, как камень. – Вишена придал лицу грозное выражение.
   – Ещё я немного знаю фризскую речь, – робко сказал мальчик.
   – Я и сам её знаю.
   – А ещё я могу пролезть даже в самые узкие расселины между камнями.
   Вишена озадаченно повернулся к улыбающемуся Рагдаю:
   – А я, наверное, не пролезу там, где не пролезет рысь.
   – Вот видишь, значит, он может нам пригодиться, – сказал Рагдай и, помедлив, добавил: – Ладри, ты ведь слышал, о чём мы сейчас говорили с конунгом Вишеной?
   – Нет, не слышал.
   – Слышал. Так вот, иди на корму, к Гельге. И никому ничего не рассказывай. Хорошо? – Рагдай зябко закутался в шерстяной ромейский плащ. – И вот ещё. Разбуди вон того воина, что спит прислонившись щекой к мачте. Это Ацур. Пусть он даст тебе сандалии и обмотки. Обуйся. Ночью будет холодно.
   – Рагдай, а правда, что ты был в Миклгарде и видел императора Ираклия? – Мальчик поднялся, подтягивая штаны, и восхищённо разглядывал тонкую вышивку золотой нитью на вороте рубахи склавянина.
   – Видел я Ираклия. И сенаторов видел, и порт с каменными причалами. Там очень большие причалы. А бухту на ночь там перегораживают цепью.
   – А правда, что у ромеев есть огонь, который может сжечь ладью, пока летит эхо над водой?
   – Ладри, иди на корму, к Гельге. До острова ещё далеко, и он успеет тебе рассказать про мировой ясень Иггдрасиль, про волка Фенрира и войну богов асов и ванов, – сказал Рагдай и повернулся к Вишене: – Ладри – такой же зануда, как его сестрица Маргит.
   Вишена задумчиво покосился на щуплую спину мальчика, пробирающегося к мачте через тела воинов, спящих в самых разнообразных позах. Ацур спал сидя, прислонясь щекой к мачте и обняв её руками, Эйнар сжался в комок, словно был ранен в живот, Хринг и Вольквин лежали вытянувшись как брёвна, Овар положил затылок на спину Торна и закрывал глаза локтем…
   – Зануда она, моя Маргит. Коварная, – опустил глаза Вишена. – Но я хотел бы снова видеть её. Клянусь Фригг. Но да ладно… Так что ты говорил про золото Суй? Оно досталось ромеям? Или персам? Не пойму.
   – Оно не досталось ни тем ни другим, – ответил Рагдай, опираясь на чешуйчатую шею деревянного дракона. – Об этом я тебе и хочу рассказать.
   – Говори, говори, – тряхнул головой Вишена. – Ты всё время обрываешь рассказ, и всё время получается, что самого главного ты не сказал. Клянусь всеми богами, это плохо!
   – Да. Обрываю. В первый раз я не успел тебе всего рассказать, потому что ты полетел за Маргит на крыльях любви и закончил всё дракой с её братьями. Второй раз тебе нужно было прятаться в лесу, как дикому зверю, и торопиться к Висящей скале, чтоб мы тебя могли подобрать далеко от глаз людей Эймунда. Тебе всё некогда, конунг. – Рагдай только развёл руками.
   – Говори. – Вишена закусил губу от нетерпения. – А то и теперь не успеешь. Вон, впереди два паруса. Пока не видно, куда идут. Но может оказаться, что это даны, идут навстречу и нам придётся принимать бой.
   Вторя ему, с кормы крикнул Гельга:
   – Вижу два паруса, выходящие из-за острова. В какую сторону идут – ещё не ясно.
   – Начну с самого начала, но про другое. – Рагдай увидел, как на лице конунга появляются одновременно удивление и подозрение. – Слушай. Прошлым летом, по-ромейски в июлий месяц, по-варяжски в месяц солнца, мне, княжичу Чаславу, Ацуру и Крепу пришло время покидать Константинополь. Я с Крепом много ходил по причалам, рынкам и складам, разыскивая купца, который шёл бы в Херсонес и оттуда по Днепру до Куяба. Многие сирийцы и иудеи намеревались идти к Куябу, а оттуда в Янтарное море из-за аваров, перекрывших Донай в среднем течении, но купцы просили не меньше двух десятков золотых безанов с головы. Они кричали, что мы занимаем места столько, сколько пятьдесят кусков шёлка или дюжина амфор с оливковым маслом, и должны покрыть их убытки. Но я нашёл человека, который купил большую лодку под косым парусом и хотел идти в Куяб. Он был один и искал попутчиков. Звали его Эгидий, монах из владений папы – из Нарни, что в трёх днях пути от Рима. Он был очень напуган. Знаешь, как дрожит, вертит головой и топорщит ноздри матёрый олень, учуявший зимой стаю волков? Как слезятся его глаза? Сначала Эгидий решил, что мы подосланные убийцы. Только языческие проклятия Ацура и искренний смех княжича разубедили его. Монах жил под бревенчатым причалом у южной стены города. Там же стояла его лодка. Мы с ним много говорили. Он прошёл всю Галлию, начиная от Басконии, через Прованс, Бургундию, Аквитанию, Нейстрию и Австразию до Фризии и Саксонии. Спускался по Данаю до самой Богемии и говорил с Само, королём моравов, чехов, полабов. В плену у аваров он видел, как те впрягают в телеги моравских девушек вместо лошадей. Он был странным, этот Эгидий. Не купец, что идут через реки и горы ради наживы, не проповедник, потому что едва знал Евангелие. Но разбирался в ядах, метал ножи, как Один молнии, и мог раздавить двумя пальцами грецкий орех. Кого страшился и почему хотел бежать в Куяб, он не говорил…
   – Это торговые ладьи! – облегчённо крикнул с кормы Гельга, прервав рассказ Рагдая.
   Солнце уже скрылось за утёсами Ютландии, последними лучами подсвечивая туман и низкие облака, ставшие пурпурными, словно там за Фризским морем горели Армарика и Шотландия. Со стороны Змеиного острова медленно шли на вёслах и под парусами, с трудом ловя в них почти встречный ветер, две небольшие ладьи.
   – Держи на них, Гельга. Узнаем, откуда они плывут и куда. – Вишена наступил на колено тут же проснувшегося Вольквина и приказал ему: – Буди всех, пусть только торговцы посмеют не остановиться и не рассказать нам всё, что знают.
   – Даны? – Вольквин пошатываясь подобрался к борту и уставился в сизые сумерки.
   – Нет, торговцы. Скорее всего, фризы или сирийцы, – отозвался с другого борта Свивельд, зачем-то надевая шлем. – Будем захватывать? – Он присел и принялся расталкивать Овара и Торна.
   – Нет. Только говорить. Но надо быть настороже в этих местах, клянусь Фрейей, – ответил Вишена и повернулся к Рагдаю: – Продолжай про монаха. Я пока ничего не понимаю.
   – Слушай. Эгидия убили за день до того, как мы решили отплыть из Константинополя, – сказал Рагдай, наблюдая, как варяги просыпаются, тянутся хрустя костями, пьют воду из бочки, ныряя туда с головой, а Торн, кряхтя, усаживаясь на борт, свешивает задницу над водой и, блаженно улыбаясь, справляет нужду.
   – Мы были в толпе у ипподрома. Ждали начало скачек, на которые должен был приехать сам император. Скачки, Вишена, – это когда лошадей впрягают в лёгкие двухколёсные повозки и они мчатся наперегонки. Тот, кто приходит первым, получает славу и золото. Собралось столько людей! Ромеи, сирийцы, иудеи, склавены, тюркуты… Там был весь мир! Ждали, что император будет бросать серебряные монеты. Кого увидел в толпе Эгидий, я не знаю. Он побежал, что-то крича… Было шумно… Когда проехал император, монах лежал, весь в крови от ударов ножа. Никого рядом не было. Он только шепнул: «Уходите… Они убьют и вас…» Со мной был Креп. Он поднял Эгидия на плечо и понёс. У городских терм я увидел, что за нами идут трое в тёмных одеждах. Пришлось лезть на акведук и идти по колено в воде, а потом спуститься под землю. Они не отставали. Но мы перехитрили их, спрятавшись в развалинах.
   Эгидий умирал. У него было семь ран на груди и животе, он истекал кровью и пеной. Клянусь небом, это была страшная смерть. Мучилось его тело, и мучился его дух. Он шептал: «Рагдай, я не люблю тебя, я презираю людей, я ненавижу папу Григория, его золото и его убийц. А больше всего – епископа Бэду. Это он правит той тайной канцелярией, перед которой квесторы Калигулы – просто младенцы. Их люди везде. Они убивают…»
   – Зачем ты мне всё это говоришь? – Вишена недоумённо пожал плечами. – Один Всемогущий! У меня в голове брюквенная каша. Ты устал, Рагдай. Выспись, но потом, когда расспросим торговцев. Пусть тебе приснится Один, дарящий кольца. – Конунг поставил ногу на борт и принял величественную позу, его хорошо было видно с торговых ладей, которые подошли уже совсем близко.
   – Хорошо, – сказал Рагдай, поморщившись от резкого звука рога и крика Свивельда:
   – Эй, вы, на ладьях! Вёсла из воды! С вами будет разговаривать конунг Вишена из Страйборга!
   Рагдай сел на борт рядом с Крепом:
   – Наш Вишена идёт за несметными богатствами, ведёт за собой людей и даже не хочет слушать, чьи эти богатства, где они лежат и с чем ему предстоит столкнуться. Клянусь небом, мне кажется, он теперь совсем другой.
   – Нет, кудесник, он тот же Вишена, что был и три лета тому назад, в Тёмной Земле. Ты просто отвык от него, – ответил Креп и, подняв глаза к небу, добавил: – Я плохо знаю мореходство, но мне кажется, ветер прибавляет слишком быстро.
   Рагдай оглядел низкие, плотные облака, выползающие из-за скалистых утёсов Зеландии, подставил лицо холодному ветру, прижал ладонью покатившееся от борта к борту берестяное ведёрко с рыбьей шелухой и вздохнул:
   – Да, похоже, ты прав, шторм неминуем.
   Тем временем купеческие ладьи оказались совсем рядом. Подняв вёсла вертикально и развернув паруса вдоль ветра, они сразу остановились. Тюки с товаром, укрытым рогожей, оставляли место лишь для гребцов и нескольких воинов на носу и корме. Балахоны, отливающие золотой нитью, чёрные бороды, шапки, похожие на перевёрнутые вёдра, украшенные цветастой тесьмой, длинные изогнутые ножи за накрученными поясами выдавали в них сирийцев.
   – Да хранит вас Господь! – крикнул один из них по-ромейски, поднимая ладони к небу.
   Остальные тем временем вынимали из-под рогожи короткие луки, гребцы выставляли вдоль борта прямоугольные щиты, не складывая, однако, вёсел, готовые в любой момент снова бросить их в воду и пуститься в бегство, ибо намерения норманнского конунга были им не ясны.
   – Я торговец Туриот из Хасини! – крикнул один из сирийцев. – Везу оливковое масло, перец, ладан, ткани и вино из Газы. Иду в Тенненберг. Чем я могу услужить славному воину?
   Вишена обернулся, выискивая глазами Ацура:
   – Что он говорит? – и, пока Ацур переводил сказанное, продолжал внимательно осматривать свою ладью, пока наконец не заметил за клетями с курами нечто бесформенное, завёрнутое в шкуру. – Ага, вот он где, этот Ладри. Ну-ка, иди сюда. Иди, я вижу тебя! А ты, Ацур, спроси торговца, были ли они в Шванганге и кто теперь сидит в устье Лабы.
   Пока Ацур с трудом объяснялся с сирийцами, пока Ладри бледнел от мысли, что Вишена сейчас его пересадит к этим чернобородым торговцам и отправит в Тенненберг как груз или, ещё хуже как раба, пока Рагдай и Креп убеждали конунга не отсылать мальчика, стемнело окончательно.
   Звёзды, проступившие над проливом, тут же исчезли за пологом плотно сомкнутых облаков. С юго-запада навалился упругий ветер, ударил в борт, заставил Гельгу повиснуть животом на кормиле, удерживая ладью от разворота. Ингвар, Эйнар и ещё двое сноровисто освободили концы паруса и завели его вдоль ветра, чтоб уменьшить давление на громадное полотнище. Затем они принялись затягивать его на перекладину мачты, на которую уже взгромоздился Свивельд, готовый подвязывать парус.
   Истошно завопили сирийцы, их ладьи опасно сблизились, то вразнобой, то одновременно качаясь на водяных холмах.
   Чтобы избежать столкновения, им пришлось упираться вёслами в борта и отталкиваться друг от друга, пока не были убраны паруса и кормчие, получив подмогу, не смогли снова управляться с грузными судами. Вместо прощания они запели молитву, больше похожую на заклинание, чем привели в бешенство Гельгу.
   – Не мешайте Одина со своими проходимцами, серомордые! Ты слышал, Рагдай, Одину больше делать нечего, как спасать сирийцев от бури!
   Рагдай хмыкнул и похлопал по плечу Ладри, который до этого прятался за его спиной. Мальчик был единственным, кто обрадовался начинающейся буре. Теперь уже нельзя было отправить его с торговцами в Тенненберг.
   – Вишена, что делать, идти в пролив или искать место, чтоб пристать к берегу? – перекрывая вой ветра и гул прибоя, закричал Гельга, которому теперь у кормила помогал Хринг.
   – Слишком темно, чтобы подходить к подветренному берегу. Будем огибать Змеиный остров. Все садитесь за вёсла и выпустите их за корму вдвое короче обычного, иначе мы их потеряем. Нужно, чтоб мы могли быстро поворачивать от камней или на волну! – Вишена был сосредоточен и встревожен. – Не нравятся мне эти ютландские проливы. Ветер всегда налетает вдруг, неожиданно. Даже Локи и Хеймдаллю, для того чтоб биться в этих местах за ожерелье Брисингов, пришлось превращаться в тюленей.
   – Да нет, Локи и Хеймдалль бились у камня Сингастейн, что недалеко от Вестеролена. Это совсем в другом месте. Клянусь всеми дарами Фрейи! – отозвался Эйнар, сидящий вместе с Биргом у правого борта, за ближним к носу веслом.
   – Совсем не у Вестеролена, – вмешался Ингвар, сидящий у левого борта. – Камень Сингастейн лежит под водой у устья Согне-фиорда. Это все знают.
   – Да что ты говоришь, Ингвар! – возмутился Эйнар. – Ты путаешь. У Согне-фиорда Локи поймал сетью карлика Андвари, плавающего в облике окуня, и отобрал у него золото, на которое Андвари наложил заклятие.
   – Нет, у Согне-фиорда!
   – Нет, у Вестеролена!
   Волна ударила в грудь ладьи, разбилась, поднялась к драконьей голове, наливая пену, и рухнула внутрь, накрыв спорящих и всех остальных.
   – Началось. Да хранят нас боги! – крикнул Вишена, вцепляясь в борт. – Пусть все свяжутся верёвками по двое.
   Ещё одна волна пронеслась над ладьёй, смешав в одну кучу людей, пожитки, клети с курами.
   Берега исчезли.
   Если они и существовали теперь, то только в воображении Гельги и тех, кто был с ним у кормила. От них теперь зависело всё и не зависело ничего. Вокруг ладьи с тяжкими вздохами поднимались и опадали стены пенной воды. Ладья то падала в бездну, так что люди не чувствовали своих тел, то взлетала к самым облакам, где её не доставали даже брызги. Она то кренилась и дёргалась, как поплавок, захваченный рыбой, то содрогалась, трещала, и никто не мог с уверенностью сказать, куда и как – бортом, кормой или носом – она плывёт. Бесполезные вёсла были брошены и придавлены телами. Срезанный Свивельдом и Оваром парус обрушился вниз мокрой тушей и едва не развернулся, утаскивая за борт сразу пятерых. А Свивельд и Овар, обняв перекладины, ещё долго не решались перебраться с неё на гнущуюся мачту и сползти вниз. Черпать и лить воду за борт уже никто не пытался, её излишек сам выплёскивался, когда ладья кренилась на бок, едва не опрокидываясь. С трудом различая во мгле лицо Ацура и, не надеясь, что он услышит, Вишена дёрнул соединяющую их у пояса верёвку и крикнул:
   – Чуешь звук, словно сталкиваются скалы! Это прибой! Пена теперь серая, и в ней щепки и ветви. Значит, мы в проливе между Змеиным островом и фризской Зеландией. За горловиной пролив расширяется, там волны будут меньше, и мы спасёмся! Если, конечно, так захотят боги…
   – Ты не дослушал, что рассказывал тебе Рагдай. Он кудесник! Колдун! – проревел Ацур. – А может быть, это Маргит в By послала тебе вслед проклятие. А может, Один гневается на Локи, который опять что-то украл и прячется в этих местах. Непростой это шторм. Ромеи называют такой шторм Слезами Девы Марии…
   Ладью ещё бесконечно долго швыряло и встряхивало, но вот наконец что-то неуловимо переменилось в вое ветра и грохоте волн. И тогда крик Гельги, истошный, свирепый, словно он в тяжёлом бою поразил насмерть кровного врага, заставил Вишену, как и всех, привстать, вглядываясь туда, куда простирал руку кормчий. В разрыве волн, сквозь клочья пены они скорее почувствовали, чем увидели чёрные скалы Змеиного острова, оставшегося за кормой.
   Они спаслись.

Глава 6. Поход

   Низкий, болотистый берег Новы-реки угадывался только по сухой щетине камыша… Сырой туман гнездился среди зарослей, клубился, стелился над водой, едва касаясь её, неохотно подчиняясь вялому ветру. К недалёкому Янтарному морю река несла редкие льдины и мёртвые деревья, которые тоскливо тянули к серому небу щупальца ветвей. Туда же мутный поток нёс и войско Стовова. В омутах не играла рыба, кругом тихо и мёртво, как в трескучий мороз. Ни птиц, ни зверья не было на лысых островках, созданных половодьем. Даже лошади стояли в ладьях недвижимо, свесив головы, без обычного недовольного храпа и взбрыкивания, только вяло били хвостами.
   Молчали воины. В странной дрёме, витающей над этими гиблыми местами, только иногда вскрикивал стреблянин на впереди идущем челне. Нащупав шестом опасное мелководье, он предупреждал об этом остальных.
   А ведь всё было иначе три дня назад, когда они, войдя в Волх-реку, пристали у высокого частокола Илеменя. Тогда, после тяжёлого сплава по Мсте, ещё забитой льдом и несущей ледяные обломки через земли злобной и дикой веси, они, веселясь, сбросили мостки, недалеко от заваленных товарами пристаней, и вывели разминать коней, в первый раз после волока на Вольге. Стовов наказал быть на берегу, не ходить по дворам, не щупать дулебских девок, не отнимать за бесценок добро у товаринов, не стрелять открыто дичь в лесу князя поволховского Чагоды Мокрого, не топтать пахоту и никого не убивать. Сам Стовов, взяв с собой Семика, Ломоноса и Скавыку, прихватил ворох бобровых и лисьих шкур и отправился верхом к главным воротам Илеменя, где за прибывшими наблюдали готовые к отпору воины Чагоды.
   Сам князь ещё не вернулся с охоты, и Стовова встретил длиннобородый старик, немногословный, не выпускающий из своих лап железную палицу. Ему отдали шкуры и десять гривен бели, как плату за проход по Волх-реке.
   Кроме того, Стовов выставил вирнику и его воинам три кувшина яблочной браги на меду и пообещал кун и бели[2], если ему укажут надёжного кормчего, ведающего мелководья на Нове. Вирник, задобренный больше вниманием знатного гостя, чем щедростью, повёл Стовова в свою избу. По бревенчатому мосту они перешли широкий ров, соединённый с Волх-рекой, миновали надворотную башню, сложенную в нижней части из гранитных валунов, а в верхней из громадных дубовых бревен. Стены Илеменя оказались двумя кольцами частокола, одно внутри другого, отстоящими на пять шагов друг от друга, а пространство промеж них было доверху заполнено землёй и камнями. Сразу за стенами, кое-где примыкая к ним, теснились срубы изб, конопаченные мхом, с узкими редкими окнами-бойницами и низкими массивными дверями. Избы стояли тесно. Промежутки между ними защищались тыном или воротинами, из-за чего город распадался на множество дворов-детинцев, способных отдельно обороняться от врагов или соседей. Стовов был несколько разочарован тем, что в сутолоке толпы его, князя, никто не приветствовал. Только раз он привлёк внимание немощного, но злобного дулеба, корове которого княжеский конь мешал пройти.
   Канавы, прорытые для нечистот, распространяли тяжкое зловоние, однако питьевые колодцы были выложены камнями и тщательно ухожены, и даже украшены резными столбиками, изображающими бога Велеса и Водяного Деда. Пока Стовова вели к дому вирника, единственной постройке из камня в западной части города, князь насчитал три кузни, пять смолокурен, четыре ткацких двора и шесть больших жерновов, которые вращали быки.
   Князь был поражён, когда вирник сообщил, что эта часть города бедна и мала по сравнению с восточной частью. Там, на другом берегу реки, стоят хоромы князя из белого камня, там его кладовые, там живёт его дружина, челядь и рабы, правдаведы, волхи и золотых дел мастера, там большое капище Перуна и главное торжище. Оставшуюся дорогу вирник рассказывал, как в прошлый берзозоль у князя Чагоды Мокрого гостил князь полтесков Ятвяга и как после обильного хмельного пира они стали дарить друг другу рабынь, а потом вышли на берег и принялись разносить в щепы свои ладьи, похваляясь щедростью и богатством.
   Растерзав жёлтыми, но ещё крепкими зубами нежного перепела под золотистой корочкой и опустошив первый кувшин, вирник начал говорить, как тяжело теперь стало в Илемене «поддерживать правду». Девять сотен дулебских семей, пять сотен семей веси, чудины белоглазые и ловати, а ещё товарины из Фризии, Ютии, Поморья, Царьграда, Куяба и Херсонеса: все что-то тащат, крадут, рубят княжеский лес, уводят коней, самовольно ставят избы у ограды – никакого с ними сладу нет. Князь каждую весну увеличивает виру за проход по реке. Сейчас начал брать уже десятую часть от обмена товара, назначил за убийство человека восемь десятков гривен, за раба пять, за уведённого коня три десятка. За обиду человека три десятка, за обиду гостя столько же. А им всё одно. Селятся и селятся. А чуть что – хватают ножи и дубины. Особенно стребляне и варяги. В драке из-за дочери одного кузнеца зарезали трёх варягов, привезших мечи с Реена. Так потом пришла их дружина за выкупом. А выкуп был пять сотен соболей, десять бочек мёда и по пять золотых безанов на каждого, кто пришёл. Пришлось зарезать их всех. Трудно стало жить в Илемене. Опять же весь дремучая беспокоит набегами, чудь приходит зимой по льду. Волхи местные и волхи из Куяба всё спорят, кто под небесами главенствует, Даждьбог, Перун или Ярило, и когда нужно петь хвалу Даждьбогу. А тем временем водяной, полянцы и кикиморы, не скованные нужными заклятиями, вспарывают челнами днища, убивают жаром на пашне и жгут чащи.
   После второго кувшина яблочной браги вирник перестал вязать слова, а только плевал на земляной пол и важно кивал на ответные жалобы Стовова о том, что в Каменной Ладоге, в Просуни, Дорогобуже и Стовграде жизнь пошла не лучше. Закончилось славное вольное время, когда к северу от Мсты лежали спокойные земли, занятые только нечистью и безобидными комами, вооружёнными лишь дубинами и стрелами. Теперь варяги и дедичи заходят по Стоходу на Белое Озеро и каждый стреблянский старейшина, у которого в роду полсотни семей, а вервь обскачешь за два дня, норовит назваться князем и кого-нибудь обложить данью. Стовов говорил о шёлке, за кусок которого теперь приходится отдавать два десятка куниц, о мечах из Реенской земли, о двоежёнстве у веси, о соколах, просе, прядильнях и севе…
   Когда вирник уже не держал голову, перед Стововом предстал тощий, покрытый язвами чудин, который вызвался провести ладьи через протоки и мелководье Новы. Через некоторое время люди вирника привели ещё одного кормчего, своего, и стало ясно, что чудин сам откуда-то узнал о намерении Стовова вести дружины прямо в Янтарное море. Став притворно ласковым и добродушным, князь выведал, что чудину известно и о его дальнем пути к устью Одры, в землю ютов и лютичей. Тогда по знаку князя Скавыка заломил чудину руки назад, Ломонос накинул ему на шею ремешок, а Семик вытащил из ножен меч, на случай если люди вирника вздумают вмешаться. Полузадушенный горе-проводник поведал о том, как ютские товарины говорили на пристани о Стовове и Одре. Сам он много раз ходил со скупыми ютами по Нове, а теперь решил пойти с князем, ожидая более щедрой платы. Посланный на пристань Скавыка принёс весть: юты зимовали в Илемене и хотели идти в свою землю не ранее начала травеня, когда из дальних селений приходят охотники со шкурами, добытыми за зиму, а теперь товарины спешно готовятся к отплытию. Это привело Стовова в бешенство. Он разбил кувшин о голову чудина и, несколько успокоившись, подозвал недоумённого Семика и шепнул ему:
   – Юты на одной ладье раньше нас дойдут до устья Одры, до своей земли, и упредят, что идёт склавянское войско.
   – И что?
   – Они устроят засаду и перебьют нас! Вот что! Надо немедля идти на Ладож. Там среди камней мы подстережем товаринов и вырежем. Клянусь Велесом, нужно торопиться.
   – А может, их тут, ночью? – Семик многозначительно провёл ладонью по гортани.
   – Нет, я не хочу ссоры с Чагодой Мокрым. Это его гости, а нам ещё возвращаться через Илемень.
   Пока юты осматривали и спускали на воду ладью, пока искали по сараям своего полумёртвого кормчего, Стовов уже шёл на вёслах к Ладожу и через два дня и одну ночь оказался на озере, прозрачном как слеза. Тут кончалась земля Чагоды Мокрого и его правда. Пристав с великой предосторожностью среди гигантских валунов, Стовов и его люди свели лошадей на сосновый берег и принялись поджидать.
   Юты вскоре появились. Они торопились, шли на вёслах и под парусом. Двигались с песнями. Им навстречу вышли стреблянские челны. Помахали товаринам приветственно вёслами, встретились, разошлись и, оказавшись за кормой ютов, остановились, заперев им путь обратно в устье Волх-реки. После этого из-за камней вышли три ладьи Стовова. Юты поняли, что попали в засаду, налегли на вёсла, начали спасаться, лавируя между островками льда и камней. Они намеревались вырваться на северо-запад, вдоль побережья, к устью Свири. Несколько раз Стовов сближался с ними, пускал стрелы, бросал кошки, но юты отрывались, пока не напоролись днищем на острые камни. Тогда они отдались на милость победителя. Стовов взял знатного юта из Шванганга, которому принадлежала ладья, взял добротное франконское и реенское оружие, мёд, мех, много серебра в гривнах и украшениях, снял со всех ютов золотые кольца, цепи и ожерелья. Фризов и их гребцов из полабов, данов, чуди, а также рабов с видом благодетеля велел отпустить на берег, безоружных, разутых, а севшую на камни ладью утопить.
   Однако, оказавшись вскоре у самого моря, Стовов огорчился, поняв, что ладью ютов можно было починить и пересадить в неё стреблян. Ведь когда все шли на вёслах, стребляне на своих более лёгких челнах передвигались быстрее, но, когда на ладьях ставили парус, они отставали, становясь обузой для всех.
Ляда, Ляда, Ляда-лель-агарушек,
чёрен камушек, жених ей ворплут,
плетёный кнут…

   нарушая тягостный плеск воды, запел кто-то на ладье бурундеев.
По калиновым мостам – болотам шатается,
от Перунова горома к траве пригинается.
Он прощения просит,
но не будет прощён за бесчестие Ляды,
за бесчестье богов.

   – Князь, а почему так: когда бурундеи говорят, я понимаю, а когда поют, не понимаю? – спросил Семик, сидящий рядом со Стововом на шкуре тура.
   – Они сами не понимают эти древние песни, клянусь Велесом, – ответил князь, отрываясь от раздумий. – Кто такая была эта Ляда? Может, дочь Перуна, может, рабыня. Почему он мстил за неё? Говорят, что, когда Перун бился с великанами, из его раны родилось семь дочерей, семь дней. Но кто такая Ляда… – Стовов пожал плечами.
   К полудню туман несколько рассеялся, и стали отчётливо видны острова в устье Новы. Над стрежнем лениво поднялись две чайки, и за ними потянулся сизый туман, больше похожий на дым костров. Тут громоздился ещё лед, остатки зимнего панциря Новы, Свири, Волха, Ладожи. Где-то тут в мучениях умирала снежноволосая старуха Студинита, чтоб через лето возродиться юной девой с ледяным дыханием, в одеждах из инея. Угрожающие днищам камни, стволы и отмели теперь просматривались издалека, и стребляне в лодках уже не кричали об опасности, а затеялись догонять друг друга. Налегая на вёсла так, что трещали рубахи на спинах, они носились между ладьями, лавировали среди льдин, порой опасно о них ударяясь, стараясь накинуть на соперников удавку на шесте, вроде тех, с которыми охотились на лосей.
   Несколько незадачливых стреблян вскоре оказались стянутыми в воду под хохот и прибаутки, а на сцепившихся лодках пошли в ход вёсла, шесты и кулаки.
   Стреблянский вождь Оря, чернобородый, с запавшими глазами-щёлками, в своей неизменной волчьей шкуре, клыкастая голова которой служила шапкой, участия в потехе не принимал. Поставив ногу на борт, он со своей лодки следил, чтоб никто не утоп в ледяной воде, чтоб игрище не переросло в резню.
   Это были охотники из леса Спирк, с Журчащего Крапа, из-за Болотова болота, что в ночном лесу брали рысь за загривок, предпочитали сырое мясо, заговаривали лунный свет, могли день сидеть под водой, дыша через соломину, имели много жён, несколько жизней и выше всех богов ставили Мать-Рысь.
   Если бы их привёл не Оря, сын Малка, то Стовов никогда не решился бы идти вместе с ними.
   – Ну и головорезы. Клянусь Велесом, странно, что в Илемени они не устроили побоище, – только и сказал Семик, не без удовольствия наблюдая, как опечален пленный фризский товарин.
   Фриз, который пообещал по прибытии в свою землю, в Шванганг, дать за себя Стовову большой выкуп и богатый пир, теперь ещё больше опасался за свои постройки, рабов и домочадцев.
   – Не волнуйся. Ты нам нужен. Мы будем потом торговать тобой, – разъяснил фризу Стовов, – мы сумеем защитить тебя, клянусь Перуном. Но если твои сородичи в Шванганге попробуют тебя отбить, ты умрёшь, – добавил князь и отчего-то рассмеялся.
   – Смотрите, смотрите! – Полукорм, стоящий на носу, вытянул вперёд руку, указывая на полуразвалившуюся ладью. На её замшелом ребристом остове виднелись следы давнего пожара. – А вон ещё одна, слева, под водой. Гиблое тут место.
   – Место не хуже, чем везде, – ответил Струинь, медлительный, вечно жующий смолу дружинник. Он от самого Дорогобужа был занят тем, что перебирал на новые ремешки пластинчатый панцирь князя. – Просто тут сходятся пути, идущие через Склавению. Скоро здесь будет не протолкнуться от ладей и челнов.
   – А мне казалось, что все идут через Илемень. – Полукорм покосился на ловкие, хоть и толстые пальцы Струиня, который выхватывал из берестяного ведёрка одну кованую пластину за другой, продевал в их двойные прорези узкие ремешки, подтягивал, примеривал, формируя стальную рубаху.
   – Нет, Полукорм. Через Илемень идёт половина. Ведь есть ещё дорога через Свирь на Онегу и через Сясь. Если тут поставить город, то в нём будет самое богатое торжище в Склавении. Куда там Чагоде Мокрому, Ятвяге и Рацею Куябскому.
   – Потише, потише, – вмешался в разговор Ломонос, – если князь услышит, клянусь всеми богами, вместо похода будем на этих болотах крепость рубить. Ему до сих пор не даёт покоя белокаменный дворец Чагоды.
   Дружинники воровато оглянулись на корму, где Стовов задумчиво глядел на уплывающую из-под кормила мутную пену. Они все вздрогнули, когда князь, словно прочитав их мысли, сказал раскатисто:
   – Очень удобное место для взятия виры за проход. Река ничья. Будет моя. Крепость назову Стовград. – Князь высокомерно оглядел округу.
   – Но ведь есть уже Стовград на Вожне, – неуверенно возразил Семик.
   – Клянусь богами, это ничего. Будет Стовград на Нове. И вообще… – князь неожиданно рассвирепел, – распорядись, чтоб приготовили жаркое.
   Пока младшие мечники Беляк и Конопа под рявканье Семика гонялись по ладье за курами, которых сами же неосторожно упустили из клети, князь вслух размышлял, как он на плотах сплавит сюда белый камень из Угли, купит у Рацея Куябского лучших резчиков и сложит хоромы. И чтоб крыльца были на витых столбах, а диковинные звери: птицеголовые медведи, крылатые гепарды, трёххвостые змеи, журавли с женскими лицами, туры, огнедышащие волки – украшали камень, вперемешку с вьюн-чередой, папоротником, морской травой и чудными соцветиями. Чтоб всё было в том порядке, который укажут волхи, и тогда хоромы простоят вечно, неприступно, наделив их хозяина той силой, что прольют боги на рукотворное чудо. Оттуда выйдут двенадцать его сыновей, от семи рабынь, сыновья будут править со своими дружинами от Онеги до Херсонеса, а император ромеев пришлёт им мантии из горностая…
   С маленького острова посередине стремнины кто-то пустил несколько стрел. Под споры и пересуды стребляне больше из любопытства, чем из желания отомстить, высадили несколько человек на зыбкий плавун, из которого почти целиком и состоял остров. Охотники, проваливаясь по пояс под слой из камыша, сучьев, ила и мха, пробирались в глубь хаоса из лежащих вповалку трухлявых стволов и скоро пропали из вида.
   Все считали, что тут прячутся выжившие зимой хозяева одной из разбитых ладей, пока над рекой не разнёсся одинокий волчий вой.
   Вой был скорее плачем, чем предупреждением, но он просто вышиб людей с острова в воду, заставил бешено плыть к лодкам, зажав в зубах янтарные и медные обереги от нечисти.
   – Мы видели, мы видели его, оборотня Валдутту! – кричали стребляне, когда их, мокрых, похожих на водяных крыс, соратники втаскивали в лодки. – Там не было никаких следов! Только громадный облезлый волк-оборотень, смотрел на нас и выл, не раскрывая пасти! Да защитит нас Мать-Рысь!
   – Встретить в полдень оборотня, да ещё в начале похода – плохой знак, – сказал князю Семик, держа двумя пальцами одну из загадочных стрел. Стрела была из обычного камыша, остриём служил срезанный наискось конец, а с другой стороны камыш вместо оперения был расщеплен надвое. – Этой стрелой можно убить, только если она заговорена, клянусь острогой Велеса.
   – Так почему она никого не убила? – Князь взял стрелу, поднял её в кулаках над головой и переломил. Все смотрели, ожидая, что вот-вот с неба упадут молнии, река вздыбится водоворотом, пепел превратит день в ночь. Казалось, прошла вечность. Наконец князь просветлел: – Смотрите, вот стрела оборотня. Она никого не убила. Боги услышали наших волхов и вступились. Это добрый знак. В походе нас ждёт удача. Пусть каждый отрежет прядь волос и бросит в воду, чтоб чудо этого места осталось с нами навсегда!
   – Хвала богам! Стовов и Совня! – возрадовалось войско, и только кормчий проводник из Илеменя, одноухий старик, беззубо прошамкал: – Это, наверное, латы балуют. Стрела-то латская.
   Они иногда ходят тут на плотах. Они как звери, ещё хуже стреблян. Волки у них вместо собак, а заправляют всем женщины.
   – Умолкни, дулеб, – зашипел на него Семик, – это было знамение. Не слышал, что князь сказал?
   – Слышал, молчу, мечник, молчу.
   – Смотри, а то второе ухо отрежу.
   К наступлению сумерек ладьи Стовова, удачно миновав мелководье, вышли в Горло, восточный залив Янтарного моря, и, бросив на дно обвязанные верёвками камни, принялись ожидать стреблян. Досадуя на свой страх, те решили изловить Валдутту, в кого бы тот ни превратился. Даже Оря не смог их остановить и был вынужден возглавить травлю оборотня. Но, кроме мёртвой крысы, старого вороньего гнезда, нескольких спящих в дуплах ужей, ничего не нашли.
   Тогда решили поджечь остров. Однако гигантский плот из сцепившихся деревьев разгораться никак не хотел. Запылал он намного позже, когда стребляне уже во тьме искали ладьи Стовова. Огненный столб высотой до облаков и гул пламени сопровождали их. Дождавшись появления путеводной Чегир-звезды, все снова двинулись в Янтарное море. Туманные берега Горла медленно расходились, пока не погрузились в чёрную воду.

Глава 7. Муспельхейм – пылающий мир