Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У пчел пять глаз

Еще   [X]

 0 

Белый тигр (Адига Аравинд)

Балрам по прозвищу Белый Тигр – простой парень из типичной индийской деревни, бедняк из бедняков. В семье его нет никакой собственности, кроме лачуги и тележки. Среди своих братьев и сестер Балрам – самый смекалистый и сообразительный. Он явно достоин лучшей участи, чем та, что уготована его ровесникам в деревне. Белый Тигр вырывается в город, где его ждут невиданные и страшные приключения, где он круто изменит свою судьбу, где опустится на самое дно, а потом взлетит на самый верх. Но «Белый Тигр» – вовсе не типичная индийская мелодрама про миллионера из трущоб, нет, это революционная книга, цель которой – разбить шаблонные представления об Индии, показать ее такой, какая она на самом деле. Это страна, где Свет каждый день отступает перед Мраком, где страх и ужас идут рука об руку с весельем и шутками. «Белый Тигр» вызвал во всем мире целую волну эмоций, одни возмущаются, другие рукоплещут смелости и таланту молодого писателя. К последним присоединилось и жюри премии «Букер», отдав главный книжный приз 2008 года Аравинду Адиге и его великолепному роману. В «Белом Тигре» есть все: острые и оригинальные идеи, блестящий слог, ирония и шутки, истинные чувства, но главное в книге – свобода и правда.

Год издания: 2010

Цена: 109.9 руб.



С книгой «Белый тигр» также читают:

Предпросмотр книги «Белый тигр»

Белый тигр

   Балрам по прозвищу Белый Тигр – простой парень из типичной индийской деревни, бедняк из бедняков. В семье его нет никакой собственности, кроме лачуги и тележки. Среди своих братьев и сестер Балрам – самый смекалистый и сообразительный. Он явно достоин лучшей участи, чем та, что уготована его ровесникам в деревне. Белый Тигр вырывается в город, где его ждут невиданные и страшные приключения, где он круто изменит свою судьбу, где опустится на самое дно, а потом взлетит на самый верх. Но «Белый Тигр» – вовсе не типичная индийская мелодрама про миллионера из трущоб, нет, это революционная книга, цель которой – разбить шаблонные представления об Индии, показать ее такой, какая она на самом деле. Это страна, где Свет каждый день отступает перед Мраком, где страх и ужас идут рука об руку с весельем и шутками. «Белый Тигр» вызвал во всем мире целую волну эмоций, одни возмущаются, другие рукоплещут смелости и таланту молодого писателя. К последним присоединилось и жюри премии «Букер», отдав главный книжный приз 2008 года Аравинду Адиге и его великолепному роману. В «Белом Тигре» есть все: острые и оригинальные идеи, блестящий слог, ирония и шутки, истинные чувства, но главное в книге – свобода и правда.


Аравинд Адига Белый тигр

   Это шедевр.
The Times
   Яростный и жестокий протест против расхожего штампа «блистательной Индии»… Роман с напористостью, столь не характерной для дебюта, бьет в одну точку.
Daily Telegraph
   Адига изображает Индию забавно и вместе с тем запредельно зло… Цена, которую герой вынужден заплатить за свободу, потрясает. Напрашивается вопрос, кто он в конечном счете – обычный душегуб из городских джунглей или революционер и идеалист? И то, что книга не дает четкого ответа на этот вопрос, как раз и свидетельствует о ее литературных достоинствах и серьезном подходе к проблемам морали.
Financial Times
   Исключительно смелая, блестяще написанная книга, пусть автор хватил через край в своем стремлении шокировать читателя.
Надин Гордимер
   Захватывающий, острый как бритва дебютный роман остроумно и глубоко исследует реалии жизни двух Индий и демонстрирует, что получается, когда ее обитатели всерьез сталкиваются между собой… Открывающаяся при этом правда изумляет и потрясает. Тема богатая, и Адига извлекает из нее бездну мрачного юмора. Голос Балрама Хальваи – язвительный, ехидный, полный насмешки над самим собой и начисто лишенный иллюзий – несомненная удача книги.
Independent
   Изобретательно до блеска.
Observer
   На удивление убедительная и полная очарования книга… Ни в чем не уступает «Кострам тщеславия» и, судя по всему, сыграет для Индии не меньшую роль, чем «Костры» для Нью-Йорка, а пожалуй, даже чем романы Чарльза Диккенса для викторианской Британии.
Tablet
   Изобилующий художественными подробностями роман прямо-таки покоряет читателя… В «Белом Тигре» есть места поразительной красоты – от рассуждений об изысканной прелести люстр до описания толпы шоферов, греющихся у костра из пластиковых пакетов. Однако у Адиги всегда на первом месте не язык, а событие, его больше интересует, на какие отчаянные, немыслимые усилия идут мужчины и женщины в борьбе за существование.
San Francisco Chronicle
   «Белый Тигр» Аравинда Адиги – одна из самых сильных книг последних десяти лет. И это не преувеличение. Дебютный роман индийского журналиста, живущего в Мумбаи, потрясает. Удивительный, злой роман о несправедливости и праве сильного.
USA Today
   Поразительно сочувственный роман. Герой Адиги, остроумец и вместе с тем психопат, живо напоминает Пипа, героя «Больших надежд». А сам Аравинд Адига убедительно выступает в роли Чарльза Диккенса поколения бизнес-центров.
Economist
   Рамину Бахрани

Первая ночь

   Его Превосходительству Вэнь Цзябао
   Резиденция Премьер-министра
   Пекин
   Столица свободолюбивого китайского народа

   От кого:
   От Белого Тигра
   Почитателя
   И предпринимателя
   Человека с головой на плечах, владельца собственной компании
   Проживающего во всемирном Центре Технологий и Аутсорсинга
   По адресу:
   Первая Очередь «Электроникс Сити» (рядом с магистралью Хосур), Бангалор
   Индия

   Господин Премьер,
   Сэр,
   ни вы, ни я не говорим по-английски, а ведь кое о чем иначе как по-английски и не выскажешься.
   Одному такому выражению я научился от Пинки-мадам, бывшей жены моего бывшего работодателя (ныне покойного) мистера Ашока, и сегодня в 23.32, десять минут тому назад, стоило дикторше Всеиндийского радио сообщить: «Цзябао на следующей неделе прибывает в Бангалор», как это выражение немедля сорвалось у меня с языка.
   По правде говоря, я повторяю его всякий раз, когда великие люди вроде вас посещают нашу страну. Только не подумайте, что я недолюбливаю великих людей. По-моему, сэр, я и сам из вашей породы. Просто не могу удержаться, глядя, как наш премьер со своими лощеными подручными прибывают в аэропорт на черных машинах, и творят намасте перед телекамерами, и бубнят, сколь высоки нравственность и духовность Индии. Вот тогда-то и срываются у меня те самые английские слова. Те, что Пинки-мадам, бывшая жена моего бывшего работодателя (ныне покойного) мистера Ашока, произносила в таких случаях.
   Значит, на недельке, Ваше Превосходительство, вы заглянете к нам? На Всеиндийское радио в таких вопросах обычно можно положиться.
   Шутка, сэр.
   Ха!
   Потому-то хочу спросить вас напрямик: вы точно прибываете в Бангалор? А то мне надо рассказать вам кое-что важное. Ведь радиодама так и выразилась: «Цель господина Цзябао – узнать правду о Бангалоре».
   Меня прямо дрожь проняла. Кому, как не мне, знать правду о Бангалоре?
   И еще дикторша добавила: «Господин Цзябао высказал пожелание лично встретиться с индийскими предпринимателями и из их уст услышать, как им удалось добиться успеха».
   Тут я недопонял. Сэр, да ведь вы, китайцы, впереди нас по всем статьям, вот разве предпринимателей у вас нет. А у нас есть. Тысячи и тысячи. Особенно в области технологии. Зато нет дорог, питьевой воды, электричества, канализации, общественного транспорта, мы нечистоплотны, недисциплинированны, невежливы и непунктуальны. Предприниматели – то есть мы – создали все эти компании, занимающиеся аутсорсингом, без которых Америке теперь никуда.
   И вот вы надеетесь научиться создавать своих, китайских предпринимателей, вы затем и приехали. Какая радость. Огорчает только, что все пойдет по накатанной дорожке, в соответствии с протоколом. Премьер и министр иностранных дел встретят вас в аэропорту с цветочными гирляндами, и деревянными статуэтками Ганди, и брошюрами, набитыми сведениями о прошлом, настоящем и будущем этой страны.
   Вот тогда-то английские слова сами сорвались у меня с языка. Ровно в 23.37. Пять минут назад.
   Вообще-то я редко ругаюсь. Предпочитаю действовать, стараюсь поспевать за переменами. Я сразу решил надиктовать вам письмо.
   Но сперва, сэр, позвольте мне выразить свое восхищение древним китайским народом.
   Про вашу историю я прочел в книжке «Увлекательные рассказы об экзотическом Востоке», которую нашел на улице в Старом Дели[1]. Тогда я захаживал по воскресеньям на книжные развалы в старом городе, занимался самообразованием. Рассказы упирали на гонконгских пиратов и золото, но и про историю кое-что было. Из книжки той я узнал, что вы, китайцы, высоко ставите независимость и личную свободу. Британцы собрались поработить вас, сделать своими слугами, а вы дали им отпор. Я восторгаюсь этим, господин Премьер.
   Понимаете, я сам был слугой.
   Только три страны не подчинились чужеземцам, Китай, Афганистан и Абиссиния.
   Из уважения к историческим достижениям китайцев и пребывая в уверенности, что будущее принадлежит желтокожим и смуглокожим, а не нашим прежним хозяевам – белым людям (которые совсем разложились, продались, погрязли в болтовне по сотовым, подсели на наркотики), предлагаю вам правду о Бангалоре, господин Цзябао, притом совершенно бесплатно.
   Я расскажу про свою жизнь.
   Понимаете, когда вы прибудете в Бангалор и ваша машина тормознет где-нибудь на красный свет, к ней тотчас бросятся мальчишки и примутся стучать в стекло и размахивать у вас перед носом тщательно упакованным в полиэтилен пиратским изданием американской книги, название которой:
Секреты успешного бизнеса!
   Или
Как стать предпринимателем за семь дней!
   Сэр, не тратьте ваши денежки на американские книги. Они безнадежно устарели. Вчерашний день.
   А я – день завтрашний.
   Пусть формально мне недостает образования. Скажу прямо: школу я не закончил. Да и книг прочел немного. Ну и что? Зато это были достойные книги. Я наизусть знаю стихи четырех величайших поэтов всех времен: Руми, Мирзы Галиба, Икбала[2]… забыл четвертого. Я – предприниматель-самоучка.
   Самый лучший тип предпринимателя.
   Когда я расскажу вам, как попал в Бангалор и стал одним из самых успешных (пусть и не самых знаменитых) местных бизнесменов, вы будете знать все о том, как родилось, росло и развивалось предпринимательство в этой стране, устремленной в двадцать первый век.
   Век желтокожих и смуглокожих.
   Вроде вас и меня.
   Господин Цзябао, сейчас чуть за полночь. Самое время, чтобы у меня развязался язык.
   Я ведь всю ночь на посту, Ваше Превосходительство. И в офисе у меня тесновато. Каких-то 150 квадратных футов. Ну, правда, над головой у меня люстра, огромная, вся в ограненных стекляшках, совсем как в кино семидесятых. Наверное, такая люстра в таком маленьком помещении у меня одного на весь Бангалор. Вентилятор у меня небольшой и установлен прямо над люстрой, пять лопастей в обрывках паутины беспрерывно дробят свет, воздушный поток раскачивает висюльки, и по комнате мечутся яркие отблески. Получается вроде стробоскопа в дискотеке.
   Наверное, у меня одного во всем Бангалоре люстра в офисе на 150 квадратных футов! Только каморка, она и есть каморка. А мне в ней сидеть всю ночь.
   Вот оно – проклятие предпринимателя. Без хозяйского догляда в бизнесе никак нельзя.
   Я включу вентилятор, пусть свет переливается и играет.
   Ничто мне не мешает, сэр. Надеюсь, вам тоже.
   Начнем.
   Но для затравки вот вам английское выражение, которому я научился от Пинки-мадам, бывшей жены моего бывшего работодателя (ныне покойного) мистера Ашока:
   Ну полное блядство.
* * *
   В кино я больше не хожу из принципа, но когда ходил, так перед фильмом обязательно либо цифра 786 на черном экране появится – мусульмане считают, это магическое число, знак их Бога, – либо женщина в белом сари, и к ногам ее сыплются золотые монеты. Это богиня Лакшми[3], ей поклоняются индусы.
   У людей моей страны есть древний, глубоко почитаемый обычай – прежде чем начать свой рассказ, они обязательно поклонятся Высшим Силам и попросят наставить их на путь истинный.
   Пожалуй, Ваше Превосходительство, для начала мне тоже следует поцеловать в задницу какого-нибудь Бога. Не одного, так другого.
   Какого именно? Выбор огромен.
   Понимаете, у мусульман один Бог.
   У христиан три.
   У индусов 36 000 000.
   Всего получается 36 000 004 бога. Есть кого целовать.
   Сейчас многие – не одни только коммунисты, просто люди с головой на плечах, неважно из какой политической партии, – считают, что многовато их как-то. А некоторые и вовсе полагают, что богов нет никаких. Есть только мы и океан мрака вокруг нас. Я не философ и не поэт, истина мне неведома. Одно знаю: все эти боги не слишком перетруждаются – и все равно год за годом побеждают на небесных выборах и куда как вольготно посиживают на своих золотых тронах. Не хочу этим сказать, что совсем их не уважаю, господин Премьер, не подумайте плохого! Просто я живу в стране, где предпринимателю приходится совмещать несовместимое: твердость и гибкость, веру и насмешку, коварство и искренность.
   Та к что я закрываю глаза, благочестиво складываю щепотками пальцы и молю богов добавить чуть света к моей мрачной истории.
   Потерпите, господин Цзябао. Быстро не получится.
   А сколько времени понадобилось бы вам, чтобы поцеловать 36 000 004 задницы?
* * *
   Готово.
   Мои глаза снова открыты.
   23.52 – пора бы уж и начать.
   Хочу только предупредить еще вот о чем – как Минздрав предупреждает курильщиков на каждой пачке сигарет.
   Однажды – я был на своем рабочем месте, за рулем «Хонды Сити» моего хозяина мистера Ашока и его жены Пинки-мадам, – хозяин положил мне руку на плечо и сказал:
   – Сверни на обочину и остановись.
   Он наклонился ко мне поближе – от него пахло лосьоном после бритья, сегодня аромат был нежный, фруктовый – и произнес, как всегда, вежливо:
   – Балрам, я спрошу тебя кое о чем, ладно?
   – Да, сэр.
   Пинки-мадам сидела вместе с ним на заднем сиденье и смотрела на меня – под ее взглядом мне стало не по себе.
   – Балрам, – молвил мистер Ашок, – сколько планет на небе?
   Я ответил, как мог.
   – Балрам, кто был первый премьер-министр Индии?
   И еще:
   – Балрам, чем отличается индус от мусульманина?
   И еще:
   – Как называется континент, на котором расположена Индия?
   Потом мистер Ашок откинулся назад и спросил у Пинки-мадам:
   – Ты слышала, что он ответил?
   – Он это серьезно?
   Сердце у меня забилось быстрее. Та к всегда бывало, стоило ей открыть рот.
   – Разумеется. Он на самом деле считает, что ответил правильно.
   При этих словах она хихикнула, но его лицо в зеркале заднего вида оставалось серьезным.
   – Штука в том, что… сколько он там ходил в школу? Два-три года? Значит, какие-то знания у него есть. А вот понимает он мало что. Читать и писать умеет, но не усваивает прочитанное. Этакий полуфабрикат. В этой стране полно людей вроде него, точно тебе говорю. В его руках (он ткнул пальцем в меня) и в руках ему подобных наша парламентская демократия. В этом трагедия Индии.
   Он вздохнул.
   – Хорошо, Балрам, едем дальше.
   В ту ночь, лежа у себя в кровати под сеткой-накомарником, я размышлял над его словами. Он был прав, сэр, – хоть мне и не понравились его слова на мой счет, но он был прав.
   «Автобиография человека-полуфабриката» – вот как мне следовало бы назвать историю своей жизни.
   Ведь мы все полуфабрикаты – я и многие тысячи моих соотечественников, кому не суждено было закончить школьный курс. Вскройте нам череп, посветите внутрь фонариком – и увидите горы всякой рухляди: разрозненные фразы из учебников истории и математики (уверяю вас, никто так хорошо не помнит учебный материал, как мальчишка, которому не позволили учиться дальше); белиберду про политику, которую читаешь в газетах, пока ждешь в кабинете клиента; треугольники и пирамиды на оберточной бумаге из чайных – когда-то эти листочки были книжками по геометрии; ошметки теленовостей; сплетни; обрывки сообщений Всеиндийского радио; разговоры в общем душе, – короче, все, что вспоминается перед самым сном, что молнией проносится в памяти словно ящерица, вдруг упавшая с потолка на пол. Вся эта дребедень, полусырая, не до конца переваренная полуправда, которая мешается и переплетается с другой невыпеченной полуправдой, и составляет твой образ мыслей, и определяет твой образ жизни.
   Из рассказа о моем пути наверх станет ясно, как получается человек-полуфабрикат.
   Но, внимание, господин Премьер! Полностью сформировавшиеся личности – те, что проучились двенадцать лет в школе и три года в университете и носят элегантные костюмы, – поступают на работу в компании и всю жизнь выполняют приказы начальства.
   А предприниматели появляются на свет из бесформенной, необожженной глины.
* * *
   Лучше всего основные сведения обо мне – место рождения, рост, вес, выявленные сексуальные отклонения – представил плакат. Полицейский плакат.
   Сознаюсь. Не такой уж я малоизвестный бангалорский предприниматель, каким отрекомендовался. Года три назад – как раз когда я попал в ряды национальной элиты, подавшись в бизнесмены, – плакат с моим портретом украшал собой каждое почтовое отделение, каждую железнодорожную станцию, каждый полицейский участок в этой стране. Очень многие полюбовались тогда моей физиономией и узнали имя. Бумажной копии у меня нет, зато я отсканировал картинку и данные на свой ноутбук, замечательный серебристый «Макинтош», который я заказал онлайн в Сингапуре и который взаправду работает как мечта, – и если вы обождете секундочку, я открою файл и зачитаю вам…
   Но сперва два слова о самом плакате. Он попался мне на глаза на вокзале в Хайдарабаде по дороге из Дели в Бангалор – я тогда путешествовал с одним лишь красным портфелем, только очень тяжелым. Целый год плакат хранился у меня в кабинете в ящике вот этого самого письменного стола, господин Цзябао. И в один прекрасный день уборщик перекладывал вещи и чуть было на него не наткнулся. Я не сентиментален, господин Премьер. Сентиментальность – не для предпринимателей. Я уничтожил плакат с легким сердцем – правда, сохранил цифровую копию. Пригласил человека, и тот быстренько научил меня обращаться со сканером – часа этак за два. Мы, индийцы, доки во всем, что касается технологий. А я человек действия, сэр. И вот на экране передо мной текст:
Просим о содействии в розысках пропавшего без вести
   Настоящим извещаем широкие круги о том, что изображенный на фото человек, Балрам Хальваи, он же МУННА, сын Викрама Хальваи, рикши, разыскивается для дачи показаний. Возраст: 25 лет. Цвет кожи: смуглый. Лицо: овальное. Рост: примерно пять футов четыре дюйма. Телосложение: худощавое, щуплое.
   Ну теперь-то, сэр, эти приметы не во всем соответствуют моей внешности. Правда, лицо у меня и сейчас смуглое – и я подумываю об отбеливающих кремах, которые в наши дни любого индийца могут преобразить в «западника», – ну а в остальном мой словесный портрет устарел. Жизнь в Бангалоре полна удовольствий, господин Цзябао, – обильная пища, пиво, ночные клубы, какое уж там «щуплое телосложение»! «Толстяк с большим животом» – этак будет точнее.
   Однако начнем, господин Цзябао, ночь коротка. Перво-наперво объясню, почему у меня двойное имя.
Балрам Хальваи, он же МУННА…
   Понимаете, когда я пришел в школу в первый раз, учитель выстроил всех мальчиков в шеренгу и велел по одному подходить к его столу, а сам записывал нас в журнал. Я ему сказал свое имя, он глаза вытаращил.
   – Мунна? Такого имени нет!
   Правильно. Это слово означает «мальчик».
   – Но меня только так и зовут, сэр, – говорю.
   Я не врал. У меня не было имени.
   – Как тебя называет мама?
   – Она очень болеет, сэр. Лежит в постели да кровью плюет. Не до меня ей.
   – А отец?
   – Он рикша, сэр. Не до меня ему.
   – Бабушка у тебя есть? Тетки? Дядья?
   – У них своих дел хватает.
   Учитель отвернулся от меня, сплюнул – красная от паана[4] слюна разбрызгалась по полу класса – и облизал губы.
   – Значит, мне придется дать тебе имя, так ведь? – Он пригладил волосы. – Назовем тебя… Рам. Погоди, один Рам в классе уже вроде есть. Пойдет путаница. Нарекаю тебя… Балрам. Знаешь, кто он был такой?
   – Нет, сэр.
   – Он был на побегушках у бога Кришны. Знаешь, как меня зовут?
   – Нет, сэр.
   Он рассмеялся:
   – Кришна.
   Дома я сообщил отцу, что учитель дал мне новое имя. Отец только плечами пожал:
   – Если ему хочется, будем называть тебя так.
   И я стал Балрамом. А со временем у меня появилось и третье имя. Но до этого мы еще дойдем.
   Как назвать место, где люди не дают своим детям имен? А ведь у него есть название. Как сообщает плакат:
Подозреваемый родился в деревне Лаксмангарх, что в…
   Как все порядочные бангалорские истории, мой рассказ начинается далеко от Бангалора. Я родился и вырос во Мраке. Хоть сейчас и живу в Свете.
   Под Мраком, господин Премьер, я имею в виду вовсе не время суток, не ночь.
   Чуть ли не треть страны занимают плодородные земли, там рисовые и пшеничные поля перемежаются прудами, густо заросшими лотосами и водяными лилиями, а в прудах нежатся буйволы и неторопливо жуют эти самые лотосы и лилии. Те, кто живет на этих землях, называют их Мраком. Поймите, Ваше Превосходительство, Индия – это две страны в одной. Страна Света и страна Мрака. Океан несет в Индию свет. На морском побережье другая жизнь. А река несет в Индию мрак – черная река.
   О какой черной реке я говорю, какая река несет смерть, чьи берега густо покрывает черный липкий вездесущий ил, что душит, глушит и проглатывает все и вся?
   Речь идет о реке Ганг, реке-матушке, священном ведическом потоке, реке просветления, что защищает всех нас, что разрывает цепочки рождений и реинкарнаций. Всюду, где течет Ганг, простираются земли Мрака.
   Не верьте официальным лицам. Они все вывернут наизнанку. Премьер-министр будет заговаривать вам зубы насчет Ганга. Дескать, это река Освобождения, и сотни американских туристов каждый год приезжают в Хардвар и Бенарес[5] и фотографируют голых аскетов-садху. Вас еще, пожалуй, будут уговаривать погрузиться в воды реки.
   Не вздумайте, господин Цзябао, держитесь подальше от Ганга! В этих водах полно нечистот, гнилой соломы, разложившейся дохлятины. Не говоря уже о семи видах промышленных стоков.
   Теперь-то, сэр, я знаю про Ганг все, а когда мне было лет шесть (или семь, или восемь – в моей деревне никто точно не знает своего возраста), меня привезли в святая святых, город Бенарес. Помню, как я спускался к реке по ступенькам, вырубленным в крутом берегу. Я шел в самом хвосте похоронной процессии – а впереди несли мертвое тело моей матери.
   Возглавляла шествие Кусум, моя бабушка. Старая проныра! На радостях она всегда так живо потирала руки, словно чистила имбирь. Такая у нее была привычка. Зубов у бабушки не осталось совсем, но это ей было даже к лицу. Улыбка делалась хитрая-хитрая. У нас в доме Кусум была самая главная и держала сыновей и невесток в страхе.
   Отец и мой брат Кишан шли за ней, поддерживали спереди носилки из тростника, на которых лежало тело, а следом шагали мои дядья – Мунну, Джайрам, Дивьярам и Умеш, ухватившись за носилки сзади. Тело матери было с головы до пят увернуто в шафранный шелковый покров, засыпано лепестками роз и цветками жасмина. Роскошное одеяние – ей бы такое при жизни. (Похороны были такие пышные, что мне вдруг стало ясно, в какой бедности она жила. Родных как будто совесть мучила.) Мои тетушки – Рабри, Шалини, Малини, Лутту, Джайдеви и Ручи – вертелись вокруг и подгоняли меня. Я шел самым последним, размахивал руками и выкликал нараспев:
   – В имени Шивы истина!
   Позади остались многочисленные храмы, были вознесены молитвы многочисленным богам – и вот мы на месте, меж красным храмом Ханумана[6] и гимнастическим залом под открытым небом, где три качка толкали ржавые штанги. Реку я унюхал прежде, чем увидел, – откуда-то справа разило гниющей плотью. Я возвысил голос:
   – …и только в нем – истина!
   Кололи дрова на костер, мелькали топоры, грохот стоял ужасный. Погребальные деревянные мостки нависали над водой, на них аккуратно, с толком, складывали поколотое. Когда мы подошли, уже четыре тела горели на предназначенных для огненного погребения ступенях, спускающихся в воду. Мы стали ждать своей очереди.
   Я глядел на реку. Вдалеке белел остров, песок ослепительно сиял на солнце, к острову направлялись лодки, полные людей. Наверное, душа мамы тоже улетела туда, на сверкающую отмель.
   Как я сказал, покойница была завернута в переливчатую ткань. Этой же тканью ей закрыли лицо, сверху навалили поленья (на дрова пришлось потратиться), которые совершенно скрыли тело. Наконец священник запалил костер.
   – Она пришла в наш дом смирной, тихой девушкой, – проговорила Кусум, заслоняя мне глаза своей грубой, шершавой ладонью. – Уж я бы не потерпела никаких ссор.
   Я отпихнул руку бабушки и во все глаза смотрел на маму.
   Из-под пылающего покрова выскочила бледная нога, истаивающие пальцы корчились от жара, точно живые, боролись, сопротивлялись. Сердце у меня забилось. Мама старалась дать отпор огню, и, честное слово, нога ее казалась такой же сильной, как у качка со штангой.
   Прямо под мостками, на которых полыхал костер, громоздились целые залежи черного ила, перемешанного с ошметками жасминовых венков, лепестками роз, лоскутами атласа, обуглившимися костями; по этому месиву, уткнув в него нос, ползала грязно-белая собака.
   Я смотрел на кучу жидкой грязи, на дергающуюся ногу мамы. И вдруг понял.
   Жирный ил почти касался ее тела, он уже раскрыл свои пухлые черные объятия. Мама напрягала силы, сражалась, шевелила пальцами, но грязь засасывала ее, поглощала. Мама была сильная женщина, даже после смерти, но куда ей было тягаться с густой плотной трясиной, да тут еще река омывала погребальные ступени и непрерывно поставляла врагу подкрепление. Скоро покойница станет частью черного месива, и грязно-белая собака оближет ее.
   И тут я понял, кто настоящий бог Бенареса, – вот этот черный ил Ганга, в котором все живое умирает, разлагается, рождается заново и вновь умирает. И со мной будет то же самое, когда мое мертвое тело принесут сюда. Это замкнутый круг.
   Дыхание у меня перехватило.
   Впервые в жизни я потерял сознание.
   С тех пор я не наведывался на берега Ганга. Пусть уж американские туристы любуются рекой!
…родился в деревне Лаксмангарх, что в провинции Гая.
   Знаменитая провинция – на весь мир прославленная. На землях, где я родился, формировалась история вашего народа, господин Цзябао. Разумеется, вы слышали о Бодхгая[7] – селении, где сам великий Будда уселся когда-то под деревом и обрел Просветление, и отсюда пошел буддизм[8] (распространившийся потом по всему миру, включая Китай) – а ведь это почти что мои родные места, каких-то несколько миль от Лаксмангарха!
   Интересно, бывал ли Будда в Лаксмангархе. Некоторые говорят, бывал. Я-то считаю, он вихрем пронесся по нашей деревне, вырвался из Мрака и даже ни разу не оглянулся назад.
   Возле Лаксмангарха протекает небольшой рукав Ганга, который связывает наше захолустье с внешним миром, сюда каждый понедельник приплывают барки с товаром. Деревня вытянулась вдоль одной улицы, радужный поток нечистот делит ее на две части. По ту сторону потока – рынок, так сказать, торговый центр: три более-менее одинаковые лавчонки торгуют более-менее одинаковыми товарами: сорным лежалым рисом, керосином, печеньем, сигаретами и сахаром-сырцом. В конце рынка конусом возвышается башня, на стенах снаружи намалеваны черные извивающиеся змеи. Это храм. Шафранно-желтое существо, получеловек-полуобезьяна, изображение которого украшает святилище изнутри, – Хануман, слуга бога Рамы, сопричислившийся сонму богов за полнейшую верность и преданность. Достойный пример для всех слуг.
   Вот кого нам навязали в боги, господин Цзябао! Понимаете теперь, как тяжело в Индии дается свобода?
   Пожалуй, довольно про место. Пора переходить к людям. С гордостью сообщаю вам, Ваше Превосходительство, что Лаксмангарх – типичная индийская благоустроенная деревня с электричеством, водопроводом и действующей телефонной связью и что в рацион питания деревенских детей входит мясо, яйца, овощи и чечевица, в связи с чем рост их и вес (если измерить) вполне соответствуют стандартам, установленным Организацией Объединенных Наций и прочими международными институтами, с которыми наш премьер-министр подписал соглашения и в заседаниях которых регулярно участвует как ни в чем не бывало.
   Ха!
   Линия электропередач – обесточена.
   Водопровод – сломан.
   Дети – чересчур худые и малорослые для своего возраста, с огромными головами и блестящими глазами, этот блеск – живой укор правительству Индии.
   Вот вам типичная благоустроенная деревня, господин Цзябао. Как-нибудь я приеду в Китай и погляжу, как там благоустроены ваши села.
   В нечистотах посреди дороги ковыряются свиньи – на спине иголками торчит слипшаяся сухая щетина, ноги и брюхо перемазаны вонючей черной грязью. На крышах домов мелькают яркие красно-коричневые пятна – то петухи взлетели повыше. Возле моего дома – проходите, прошу, – тоже свиньи и петухи. Если дом еще цел.
   Около входа вы видите самого важного члена семейства.
   Буйволицу.
   Она куда толще любого из нас, да и во всяком доме в деревне скотина упитаннее людей. Целый день женщины потчуют буйволицу свежей травой, ведь для них нет ничего важнее, чем накормить ненаглядную, она – средоточие всех их надежд, сэр. Если буйволица даст хорошие надои, часть молока можно будет продать и заработать денежку. Шкура у нее лоснится, на морде – венозная шишка размером с мальчишеский пенис, из уголка рта ниткой жемчуга тянется слюна, восседает рогатая на огромном троне из навоза. Вот кто в доме хозяйка!
   Во дворе вас встретят наши женщины – если только они остались в живых после того, что я натворил. Все они суетятся по хозяйству. Мои тетушки, и двоюродные сестры, и бабушка Кусум. Кто готовит корм для буйволицы, кто просеивает рис, кто ищет паразитов в волосах у родственницы и вершит расправу над попавшимся клещом. Работу то и дело прерывают потасовки, женщины тягают друг друга за волосы, швыряются мисками и плошками, но скоро остывают, просят прощения, целуют руки, прижимают друг другу ладони к щекам. Ночью они спят все вместе кучей, посмотришь со стороны – одно живое существо, этакая многоножка.
   Мужчины и мальчишки спят в противоположном углу дома.
   Раннее утро. На деревне надрываются петухи. Чья-то рука тормошит меня. Спихиваю с живота ногу братца Кишана, отталкиваю кузена Паппу (его пальцы вцепились мне в волосы) и выбираюсь из груды скованных сном тел.
   – Пора, Мунна, – зовет от двери отец.
   Тороплюсь вслед за ним. Мы выходим из дома и отвязываем буйволицу. Ей предстоит утреннее омовение – мы ведем ее к пруду у Черного Форта.
   Черный Форт – это гигантские каменные развалины на гребне холма, что возвышается над деревней. Кто бывал в других странах, говорили мне, что наш форт ни в чем не уступает похожим местам в Европе и прочих далеких краях. Крепость построили турки, или афганцы, или англичане, или какие иные чужестранцы, что правили Индией много столетий назад.
   (Ведь этими землями, Индией то есть, правили сплошь чужестранцы. Сперва мусульмане всем заправляли, потом англичане распоряжались. В 1947 году британцы ушли, но даже дураку ясно, что свободы нам это не принесло.)
   Чужеземцы давно покинули Черный Форт, люди там больше не живут, только обезьяны. Ну разве пастух приведет своих коз пощипать травки.
   Пруд у подножия холма сверкает в утренних лучах. Из мутной воды торчат валуны – вылитые бегемоты (много лет спустя, уже взрослым человеком, я видел бегемотов в национальном зоопарке в Нью-Дели), только не фыркают. С течением времени стены разрушались и огромные камни скатывались в пруд. На поверхности в блестках солнца плавают лотосы и лилии, буйволица хватает листья зубами и жует, от ее морды по воде клином расходится рябь. Солнце поднимается все выше – над буйволицей, над отцом, надо мной и над всем миром.
   Представляете, порой я скучаю по родным местам.
   Однако вернемся к плакату.
   В последний раз подозреваемого видели в голубой клетчатой полиэстеровой рубашке, оранжевых полиэстеровых штанах, красно-коричневых сандалиях…
   Решительно отвергаю красно-коричневые сандалии – вот! В жизни не носил. Только полицейский мог додуматься до такой приметы.
   «Голубая клетчатая рубашка, оранжевые штаны» – охотно бы отрекся, да не могу, здесь, к сожалению, все верно. Именно такие шмотки почему-то по душе слугам. А утром того дня, когда напечатали плакат, я был еще слуга. (К вечеру же, как только обрел свободу, сразу переоделся!)
   Одна фраза на плакате меня просто бесит – сейчас поясню, чем именно.
   Вот она, эта фраза:
   …сын Викрама Хальваи, рикши…
   Господин Викрам Хальваи, рикша, – спасибо тебе! Ты был бедняк, но честь и достоинство неизменно пребывали с тобой. Если бы не твое воспитание – я бы не сидел сейчас здесь, под этой вот люстрой.
   Возвращаясь днем из школы, я специально проходил мимо чайной – только бы увидеть тебя. Центр нашей деревни – вот что такое чайная. Здесь ровно в полдень останавливается автобус из Га я (ну разве опоздает часика на полтора-два), здесь полицейские оставляют свой джип, когда потрошат кого-нибудь из жителей. Перед самым закатом мужчина на велосипеде троекратно объезжает вокруг чайной, громко звоня в колокольчик. К велосипеду приделан лист картона с афишей порнофильма – без кинозала, сэр, традиционная индийская деревня уже не деревня, а так… Киношка на том берегу реки показывает такие фильмы каждый вечер, продолжительность сеанса два с половиной часа, названия вроде «Настоящий мужчина», или «Открываем ее дневник», или «Дядюшка постарался», роли исполняют золотоволосые дамы из Америки или незамужние женщины из Гонконга, – я так предполагаю, господин Премьер, ведь я так ни разу и не сходил с парнями на порнофильм!
   Череда повозок выстроилась перед чайной: рикши ждут, когда прибудет автобус с пассажирами.
   Рикшам не разрешается занимать пластиковые стулья – это для клиентов, – и они, скрючившись, сидят на корточках вдоль стены воплощением униженности и покорности, столь характерных для слуг в любой части Индии. Отец никогда не садился на корточки, я хорошо это помню. Он всегда стоит прямо – сколько бы ждать ни пришлось. По пояс голый, один-одинешенек, он задумчиво пьет чай.
   Трубит автомобиль.
   Свиньи и бродячие собаки кидаются врассыпную, чайную накрывает облако пыли, на зубах скрипит песок, несет свиным навозом. Перед заведением тормозит большая машина марки «Амбассадор». Отец отставляет свою чашку и отходит в сторонку.
   Дверь «Амбассадора» распахивается, появляется мужчина с блокнотом. Завсегдатаи чайной не прерывают трапезу, прочие – вот вроде моего отца – выстраиваются в шеренгу.
   Человек с блокнотом – это не сам Буйвол. Это его помощник.
   Второй мужчина – плотный, смуглый, суроволицый, с лысой головой, изрытой оспинами, – остается в машине. В руке у него зажат пистолет.
   Это и есть Буйвол.
   Он один из богачей Лаксмангарха. Всего богачей четверо, и каждый заработал свое прозвище в соответствии со склонностями. Ведь алчность проявляется по-разному.
   Аист – сутулый толстяк с густыми жесткими усами, голова у него заостренная, словно наконечник снаряда; ему принадлежит река, омывающая нашу деревню, он взимает дань за каждую пойманную рыбку, а лодочники платят ему судовой сбор за каждый заход на наш берег.
   Братец его прозывается Кабан. Этот молодчик заграбастал все плодородные земли вокруг Лаксмангарха. Хочешь работать на этих землях – сходи, покланяйся в ноги, может, и возьмет в батраки. Если мимо проходят женщины, его машина притормаживает, стекло опускается, и все видят, как Кабан щерится, два кривых клыка, справа и слева, заметно длиннее прочих зубов.
   Самая паршивая земля – каменистые склоны у Форта – принадлежит Ворону, ему платят козьи пастухи, чьи стада подъедают его траву. Если пастухам нечем расплатиться, хозяин земли вонзает свой клюв в их зады. За это и прозвали Вороном.
   Буйвол из Зверюг самый жадный. Он не побрезговал рикшами и дорогами. Пользуешься дорогами – плати денежку. Работаешь рикшей – поделись доходами. Отдай третью часть от заработанного. И никак не меньше.
   Зверюги – все четверо – живут в окруженных высокими стенами усадьбах за околицей Лаксмангарха, так сказать, в квартале богачей. За стенами свои храмы, свои колодцы, свои пруды. В деревню хозяева жизни являются только за деньгами. Кусум хорошо помнит времена, когда дети Четырех Зверюг ездили в город на своих машинах. Но после того, как сына Буйвола похитили наксалиты,[9] – вы, наверное, слыхали про них, господин Цзябао, ведь они такие же коммунисты, как и вы, – Четверо Зверюг отправили своих детей подальше – в Дханбад[10] и Дели.
   Дети-то укатили, но сами Зверюги никуда не делись. Постепенно они все прибрали к рукам, так что в деревне нечем стало кормиться. И все прочие жители разъехались из Лаксмангарха в поисках пропитания. Каждый год толпа мужчин собиралась у чайной, набивалась в автобусы (люди висели на поручнях, карабкались на крышу), чтобы выбраться в Гая. А там добытчики садились на поезд (тоже переполненный) и ехали в Нью-Дели или в Калькутту – словом, туда, где был какой-то заработок.
   За месяц до сезона дождей мужчины возвращались в тех же автобусах из Дханбада, или из Дели, или из Калькутты – исхудавшие, почерневшие, злые, но с деньгами в кармане.
   Их ждали женщины.
   Женщины затаивались в засаде на самом рубеже, и, как только мужчины оказывались в пределах досягаемости, кидались на них, словно дикие кошки на кусок мяса. Звуки борьбы, стоны и крики оглашали окрестности. Мои дядья держались стойко и заначек не отдавали, а вот отца всякий раз обдирали как липку.
   – Собственные бабы для меня страшнее опасностей большого города, – говаривал, отдуваясь, отец, когда его загоняли в угол комнаты.
   Деньги отняты – всякий интерес к отцу у домашних потерян. Сначала, мол, накормим буйволицу и только потом – тебя.
   Я старался приласкаться к отцу, забирался к нему на спину, гладил по лбу, по векам, по носу – пока не добирался до ямочки у основания шеи. Тут мои пальцы замирали – до сих пор эта ямочка кажется мне очень трогательной. У любого человека.
   Тело богача вроде хорошо взбитой подушки из лучшего хлопка – белое, мягкое и пустое. Наши тела – о, это совсем другое дело. Выступающий хребет отца походил на узловатую веревку, которой деревенские женщины таскают воду из колодца, ошейником торчали ключицы, рубцы и шрамы, словно от ударов хлыстом, густо покрывали и грудь, и спину, и бедра. История жизни труженика бойким пером была записана на его теле.
   Мои дядья и братья тоже гнули спину, надрывались от непосильного труда. Каждый год, едва начинался сезон дождей, они хватались за почерневшие серпы и выходили в поля (если тот или иной хозяин давал работу). Сев, прополка, сбор урожая кукурузы или риса. Отец мог бы ковыряться в земле со всеми прочими: пахать, сеять, собирать урожай, но он избрал себе другую судьбу.
   Он не склонил голову.
   Вам бы самому полюбоваться на живого рикшу, – впрочем, сомневаюсь, что они есть в Китае, да и в любой другой цивилизованной стране. Рикши не допускаются в богатые районы Дели, чтобы на них не глазели иностранцы. Обязательно посетите Старый Дели или Низамуддин[11], там-то их на дорогах полно. Худющие, как щепки, они с натугой крутят педали, сгибаясь на своем велосипедном седле, а в коляске громоздятся горы плоти: толстый муж, толстая жена (из среднеобеспеченных), толстые сумки с покупками.
   Завидев такого изможденного человека, подумайте о моем отце.
   Рикша – что-то вроде вьючного животного в человеческом обличье. Отец тоже мог стать таким. Если бы не далеко идущий план.
   То есть я.
   Однажды он вышел из себя и раскричался дома на женщин. Они пристали к нему, мол, мне пора кончать со школой. Неслыханное дело: отец орал на Кусум:
   – Сколько раз я говорил вам, Мунна должен научиться читать и писать!
   Кусум даже испугалась. Но только на секундочку.
   – Мальчишка примчался из школы сам не свой – я тут ни при чем! – завопила она в ответ. – Он трус и обжора! Отправь его работать в чайную, пусть деньги зарабатывает!
   Вокруг нее сгрудились тетки и двоюродные сестры. Я прятался у отца за спиной, а они наперебой рассказывали ему про мою трусость.
   Трудно поверить, чтобы деревенский мальчишка боялся ящериц. Ведь вокруг крысы, змеи, обезьяны, мангусты. Вот уж к ним я совершенно равнодушен. Но при виде ящерицы на меня нападает столбняк. Кровь стынет в жилах.
   В классе у нас стоял огромный шкаф с вечно приоткрытой дверцей. Никто не знал, для чего он предназначен. Однажды утром дверца заскрипела и из шкафа выпрыгнула ящерица.
   Она была ярко-зеленая, будто незрелая гуайява. Длиной не меньше двух футов. Из безгубого рта то и дело высовывался язык.
   Другие мальчишки и внимания-то не обратили. Пока кто-то не увидел мое лицо. Тогда одноклассники окружили меня.
   Двое заломили мне руки за спину и не давали двинуться. Третий взял ящерицу и неспешно, размеренными шагами стал приближаться ко мне. Чудовище не издавало ни звука, только красный язык метался туда-сюда. Вот сейчас коснется моего лица. Все покатывались со смеху, а у меня речь отнялась. Учитель похрапывал за своим столом. Ящерицу ткнули мне в нос, она раскрыла пасть. Тогда-то я и упал в обморок. Во второй раз в жизни.
   С того дня я в школу ни ногой.
   Отец не смеялся. Он глубоко вздохнул, приосанился и проревел:
   – Пусть Кишан бросает школу, а этот молодец должен учиться дальше. Так и его мать хотела. Она сказала мне как-то…
   – При чем тут его мать? – заорала Кусум. – К чему поминать покойницу? Она была не в себе. Мальчишке самое место в чайной, как и Кишану. Вот что я тебе скажу.
   На следующий день отец в первый и последний раз отправился в школу вместе со мной. Ранним утром там было пусто. Мы настежь распахнули дверь класса. Зыбкий голубоватый свет наполнил комнату. Учитель наш был большой любитель жевать паан – слюна при этом так и течет – и успел заплевать красным три стены, настоящие обои получились. К полудню он обычно засыпал, и мы воровали у него паан, жевали и сплевывали, подражая учителю – руки по швам, спина чуть склонена, и тем вносили свою лепту в изукрашивание трех стен.
   А на четвертой стене – ее учитель пощадил – был намалеван Великий Будда в окружении оленей и белок. У этой стены – притворяясь, что ее нарисовали вместе с прочими животными, – и сидела громадная ящерица.
   Но вот она повернула к нам голову, глаза ее блеснули…
   – Это и есть твое чудище?
   Ящерица завертела головой, но бежать было некуда. Тогда она в ужасе принялась колотиться о стену. Меня тоже охватил страх.
   – Не убивай ее, папа, просто выкинь в окно, ладно?
   В углу похрапывал учитель, наполняя комнату густым перегаром. Рядом на полу стоял опустевший горшок из-под сивухи.
   Отец поднял горшок.
   Ящерица кидается наутек – отец вдогонку.
   – Не убивай ее, папа, прошу тебя!
   Но он будто меня не слышит. Удар по дверце шкафа – и шмыгнувший в укрытие зверь выскакивает обратно. Отец с криками гонится за ним, круша все на своем пути. И вот чудище загнано в угол. Отец наносит удар горшком – посудина разбивается, – потом кулаком, наконец, раздавливает ящерицу ногой.
   В нос шибает кислятиной. Отец хватает дохлое страшилище – я отвожу глаза – и кидает за окно.
   Он тяжело дышит и садится у стены, где намалеван Великий Будда в окружении животных.
   – В глазах других я точно осел, всю жизнь меня ругают, оплевывают, грузят без меры. Хочу, чтобы хоть один мой сын, хоть один, жил не как осел. Чтобы он жил как человек.
   Что такое «как человек», он не сказал. Мне долго казалось, что так живет Виджай, кондуктор. Автобус останавливался в Лаксмангархе на полчаса, пассажиры выходили, кондуктор садился за столик и пил чай. Для нас, тех, кто трудился в чайной, он был птица высокого полета, мы с восхищением глазели на его форменную одежду защитного цвета, на серебряный свисток на красном шнурке. Каждая мелочь, казалось, говорила: вот человек, который кое-чего добился.
   Родственники его пасли свиней, это самое дно, а он все-таки выбился в люди. Все потому, что умудрился подружиться с политиком. Люди говорили, политик вонзал свой клюв ему в зад. Как бы там ни было, он – первый предприниматель, попавшийся мне на жизненном пути, – своего добился: получил работу и серебряный свисток. Все мальчишки в деревне теряли голову при звуках свистка, и бежали за отправляющимся автобусом, и барабанили по стальным бортам, умоляя взять их с собой в дальние края. Мне хотелось быть похожим на Виджая – форменная одежда, блестящий серебряный свисток с пронзительным тоном, и люди провожают тебя взглядами, и на лицах у них написано: «Важный какой».
   Уже два часа ночи, господин Цзябао. Скоро мне придется прерваться, так что давайте-ка посмотрим, что еще полезного сообщит нам плакат…
   Опустим несущественные подробности…
   …в районе Дхаула Куан города Нью-Дели, в ночь на 2 сентября, поблизости от Центра Международной Торговли «Отель Маурья Шератон»…
   Эта гостиница, «Шератон», в Дели самая лучшая. Я-то в ней не был ни разу, а вот мой бывший хозяин, мистер Ашок, частенько пьянствовал здесь допоздна. Вроде как ресторан в цокольном этаже считается очень хорошим. Загляните, если представится случай.
   На момент данного инцидента пропавший без вести работал водителем транспортного средства «Хонда Сити», регистрационный № FIR 438/05, P.S. Дхаула Куан, Дели. Предполагается, что у пропавшего с собой портфель с некоторой суммой денег.
   Следовало добавить: красный портфель. Без этого дополнения сведения не представляют собой никакой ценности. Неудивительно, что я никому не бросился в глаза.
   С некоторой суммой денег. Откройте любую газету в этой стране, сразу наткнетесь на это дерьмо: «Некоторая заинтересованная сторона распускает слухи» или «Некоторые религиозные сообщества выступают против противозачаточных средств». Терпеть не могу.
   Семьсот тысяч рупий.
   Именно столько наличных находилось в красном портфеле. И поверьте, полиции это было прекрасно известно. Сколько это будет в юанях, не знаю. Одно скажу: хватило бы на то, чтобы купить в Сингапуре десяток серебристых ноутбуков «Макинтош».
   И вот еще что. Про школу на плакате нет ни слова – просто позорище. Ведь среди прочих фактов биографии надо же обязательно упомянуть, какое человек получил образование. Примерно так:
   …подозреваемый обучался в школе, где в шкафах прятались двухфутовые ящерицы, ярко-зеленые, будто незрелая гуайява…
   Если уж индийская деревня такая благоустроенная, то школа – и подавно.
   Считается, что в школах предоставляется бесплатное питание – правительственная программа, важная штука, – каждому ученику на обед полагаются три пресные лепешки роти, чечевичная похлебка даал и маринованные овощи. Ни роти, ни даала, ни овощей мы в школе и в глаза-то не видали.
   Все деньги на питание спер учитель.
   Оправдание у него было такое: ему самому полгода не платили жалованья. В знак протеста он решил пойти по пути непротивления, как учил Ганди. Так что пока не переведут по почте необходимую сумму, он в классе ни шиша делать не будет. При этом с должности он уходить не собирался и ужасно боялся потерять работу, ведь жалованье у госслужащего в Индии пусть и мизерное, но возможности левых доходов очень неплохие. Прибудет, например, грузовик со школьной формой для нас, так нам-то ее даже издали не покажут, зато через неделю форму будут предлагать за деньги в соседней деревне.
   Причем никто учителю не ставил всего этого в вину. Коли живешь в вонючем болоте, откуда взяться благовониям? Каждый на его месте поступил бы точно так же. Даже гордились тем, что он умудрялся выйти сухим из воды.
   Как-то утром в нашей школе объявился человек в роскошном одеянии. Куда там кондуктору до его синего сафари! Мы столпились в дверях поглазеть на его наряд. В руках у человека была трость, завидев нас, он ею взмахнул. Мы бросились в класс и уткнулись в книги.
   Это был школьный инспектор. Нагрянул внезапно с проверкой.
   Тростью он тыкал в щели, в заплеванные красным стены, а наш учитель только кланялся, ежился и бормотал: «Виноват, сэр. Виноват, сэр».
   – Тряпки нет, стульев нет, формы для мальчиков нет. Сколько ты, мерзавец, украл из школьных сумм?
   Инспектор написал на доске четыре предложения и указал тростью на мальчика:
   – Прочти.
   Ученики поднимались один за другим и тупо моргали.
   – Спросите Балрама, сэр, – подобострастно подсказал учитель. – Он самый способный. Он хорошо умеет читает.
   Я встал и прочел:
   – Мы живем на прославленной земле. Здесь на Великого Будду снизошло Просветление. Река Ганг дает жизнь нашим растениям, нашим животным и нашим людям. Мы благодарим Бога за то, что родились на этой земле.
   – Хорошо, – сказал инспектор. – А кто был Великий Будда?
   – Человек, который обрел Просветление.
   – Бог, который обрел Просветление.
   (Ба! Богов-то, оказывается, 36 000 005.)
   Инспектор велел мне написать свое имя на доске, потом показал часы и спросил, который час, потом вынул из бумажника маленькую фотографию:
   – Кто эта великая личность, чья деятельность чрезвычайно важна для всех нас?
   Фото изображало полного человека с седыми волосами ежиком и пухлыми щеками, в ушах у него были массивные золотые серьги, лицо дышало умом и добротой.
   – Это сам Великий Социалист! – ответил я.
   – Хорошо. А что сказал Великий Социалист в своем послании детям?
   Ответ был мне известен – полицейский алыми буквами написал эти слова на стене, окружающей храм.
   – «Каждый деревенский мальчик может стать премьер-министром Индии, когда вырастет». Это его послание всем детям этой земли.
   Теперь трость инспектора указывала прямо на меня.
   – В этой толпе болванов и лоботрясов ты, молодой человек, единственный достойный ученик, умный и искренний. Какой зверь рождается в джунглях один на целое поколение?
   Я подумал.
   – Белый тигр.
   – В этих джунглях ты просто белый тигр. Я напишу в Патну[12] и попрошу назначить тебе стипендию – тебе надо учиться в настоящей школе, подальше отсюда. Только там ты получишь настоящую школьную форму и настоящее образование.
   На прощание инспектор подарил мне книгу. Хорошо помню название: «Из жизни Махатмы Ганди: уроки юношам».
   Так я стал Белым Тигром. Это мое третье имя. Придет время, и у меня появятся еще четвертое и пятое. Но об этом потом.
   Инспектор похвалил меня в присутствии учителя и одноклассников, нарек Белым Тигром, вручил книгу, пообещал стипендию – все это были хорошие новости. Значит, настал черед дурным вестям – для Мрака это железный закон жизни.
   Моя двоюродная сестра Рина подцепила себе жениха из соседней деревни. А уж семья невесты должна постараться. Пришлось купить парню новый велосипед, и серебряный браслет, и дать денег, и устроить пышную свадьбу за наш счет. Вы ведь в курсе, господин Цзябао, как мы, индийцы, обожаем наши свадьбы, – да и не мы одни. Брачующиеся из других стран валом валят к нам, хотят отметить торжество по-индийски – пир и веселье всем по душе. Иностранцам есть чему у нас поучиться, точно вам говорю! Вот и у нас из магнитофона неслась музыка из фильмов, танцевали и пили всю ночь. И я наклюкался, и Кишан, и вся наша семья. По-моему, буйволице тоже поднесли. Налили сивухи в корыто.
   Прошло два-три дня. Я на занятиях. Смирно сижу на корточках, в руках у меня грифельная доска и мелок, отец привез из Дханбада с заработков. Пишу буквы. Мальчишки вокруг галдят и дерутся. Учитель спит.
   В дверях класса появляется Кишан. Делает мне знаки.
   – Что случилось? Мы куда?
   Кишан помалкивает.
   – Мне книжку взять с собой? А мелок?
   – Возьми, – говорит. И подталкивает меня к выходу.
   Наша семья очень потратилась на свадьбу и приданое. Отец занял денег у Аиста. Надо отдавать должок. Все мои родственники будут работать на Аиста. Это не дело, что я хожу в школу. Либо сам богатей меня приметил, либо его сборщик податей. Хватит мне дурака валять, пора браться за дело.
   Кишан привел меня в чайную, сложил ладони и поклонился хозяину. Я тоже поклонился.
   – Кто таков? – скосил на меня глаза хозяин.
   Он сидел под огромным портретом Махатмы Ганди.
   «Влип», – мелькнуло у меня.
   – Мой брат, – сказал Кишан. – Возьмите его.
   Он выволок из глубины чайной мангал, усадил меня перед ним, притащил мешок угля, достал уголек, положил на кирпич, раздавил и высыпал измельченную массу в мангал.
   – Сильнее, – сказал он мне, когда пришла моя очередь крошить уголь. – Еще сильнее.
   Наконец у меня получилось. Кишан поднялся на ноги.
   – Мелко-намелко раздавишь каждый уголек из мешка.
   Немного погодя подошли двое мальчишек из школы и уставились на меня. Потом к ним присоединилась еще парочка, и еще. Послышалось хихиканье.
   – Какой зверь рождается один на целое поколение? – спросил кто-то из мальчишек.
   – Угольщик, – ответил ему другой.
   Последовал взрыв смеха.
   – Не гляди на них, – прошипел Кишан. – Пусть идут своей дорогой.
   Сам он не сводил с меня глаз.
   – Злишься, что тебя забрали из школы?
   Я промолчал.
   – Не нравится колоть уголь?
   Я ничего не ответил.
   Он стиснул самый большой кусок угля:
   – Представь себе, что вот это – моя голова. Увидишь, как легко дело пойдет.
   Да, ведь его тоже забрали из школы. После свадьбы двоюродной сестры Миры. Закатили пир горой, нечего сказать.
* * *
   Работать в чайной. Крошить уголь. Вытирать столы. Экая неудача. Ужас, да?
   Качнуть чашу весов в другую сторону, изменить ход событий, обратить дурное в хорошее – вот задача предпринимателя.
   Завтра ближе к полуночи, господин Цзябао, я продолжу свой рассказ. Объясню, почему все так здорово получилось с чайной и как она научила меня многому, чего не преподают ни в одной школе. А сейчас мне пора перестать пялиться на люстру и заняться делом. Уже почти три ночи. Бангалор пробуждается. У американцев заканчивается рабочий день (и начинается у меня). Надо торопиться, сейчас парни и девушки из бизнес-центра будут разъезжаться по домам. Тут лучше быть начеку. Тут лучше посидеть на телефоне.
   Я не держу сотового по очевидным причинам: радиоволны, как всем нам известно, вредно воздействуют на мозг, ужимают яйца и иссушают семя, – и теперь сижу в кабинете. Вдруг кто-нибудь позвонит, вдруг ЧП какое!
   Если ЧП, мне обязательно звонят.
   Посмотрим-ка быстренько, что там на меня есть еще…
   …лиц, располагающих информацией о местопребывании пропавшего без вести, просят обращаться на вэб-сайт бюро расследований (http://cbi.nic.in), по электронной почте (diccbi@cbi.nic.in), факсу 011-23011334, телефону 011-23014046 (прямой), 011-23015229 и 23015218, добавочный 210, а также непосредственно к нижеподписавшемуся по нижеследующим адресам и телефонам…

   DP 3687/05
   SHO Дхаула Куан, Нью-Дели
   Тел: 26643200, 26645050
   К тексту прилагается фотография, смазанная, нечеткая, плохо пропечатавшаяся – видать, в каком-то полицейском подразделении полиграфическое оборудование очень уж древнее. На фото меня было не узнать, даже когда плакат украшал стену вокзала, а уж про изображение на экране компьютера и говорить нечего, расплывчатый контур лица, большие глаза навыкате, щетинистые усы. Подойдет доброй половине мужчин в Индии.
   Напоследок, господин Премьер, хочу высказать замечание по поводу недостатков в работе индийской полиции. Наверное, целый фургон ребят в хаки – не меньше, дело-то важное – прибыл в Лаксмангарх разбираться с моим исчезновением. Допросили хозяина чайной, учинили погром у лавочников, пристали к рикшам, взяли за жабры учителя. Он в детстве воровал? А со шлюхами спал? Допрашивать они умеют. Душу вынут. Человека два уж точно «признались» им во всем.
   Но самое важное место они точно упустили из виду, слона-то и не приметили.
   Не настоящего слона, конечно. Я про Черный Форт.
   Сколько раз я просил Кусум отвести меня на вершину холма и показать мне форт изнутри. Ты трус, отвечала она мне, ты помрешь со страху. Где-то среди стен прячется огромная ящерица, самая большая на свете.
   Что мне оставалось – только смотреть на крепость издали. Продолговатые бойницы розовели на рассвете и золотились на закате, над бастионами синело небо, по ночам луна освещала полуразрушенные валы, а по стенам с визгом носились обезьяны и поминутно устраивали драки, словно в них вселились души мертвых воинов, которым никак не закончить завязавшуюся некогда схватку.
   Мне хотелось к ним.
   Икбал, один из четырех лучших поэтов на свете (еще Руми, Мирза Галиб и четвертый, тоже мусульманин, имя которого я забыл), написал: рабы остаются рабами, ибо красота мира от них ускользает.
   Это правда – лучше и не скажешь.
   Великий был поэт, этот самый Икбал, хоть и мусульманин.
   (Кстати, господин Премьер, заметили, что все четыре величайших поэта – мусульмане? Неувязочка выходит. Ведь сегодня в какого мусульманина ни ткни, либо неграмотный, либо дом собирается взорвать. А мусульманки в черных паранджах с головы до пят. Странно, правда? Если разгадаете загадку, черкните мне по электронке.)
   Еще ребенком я остро чувствовал прекрасное. Судьба раба была не для меня.
   Кусум как-то раз увидела, как я таращусь на форт, – шла за мной от самого дома до пруда. Вечером она сказала отцу:
   – Он стоял разинув рот, совсем как его матушка, бывало. Не выйдет из него ничего путного, точно тебе говорю.
   Лет в тринадцать я таки решился и отправился в форт один. Перебрался на тот берег, вскарабкался по склону и уже готов был вступить под своды, как огромная черная тень преградила мне дорогу. Я бросился наутек, скатился вниз к пруду… Даже кричать не мог, до того перепугался.
   Это была корова, издали я хорошо ее разглядел. Но вернуться уже не хватило духу.
   Так я до форта и не добрался, хотя пробовал еще не раз. В решающую минуту нападал страх и я поворачивал обратно.
   В двадцать четыре (жил я уже в Дханбаде и работал у мистера Ашока шофером), после долгой отлучки, я приехал на машине в Лаксмангарх, привез хозяина с женой на экскурсию. Эта поездка оказалась для меня очень важной, как-нибудь соберусь и опишу ее подробно. Пока скажу только, что, пока мистер Ашок и Пинки-мадам отдыхали после обеда, я отправился к форту. Переплыл пруд, поднялся по склону и впервые ступил на вожделенную землю. Ничего особенного – осыпавшиеся стены, стая пугливых обезьян, не спускавших с меня глаз. С крепостной стены я бросил взгляд на родную деревню, увидел башню храма, рынок, сверкнула на солнце сточная канава. А вот и мой дом и темное облачко перед ним – буйволица. Самый прекрасный вид на свете.
   И тут я совершил мерзость. Неописуемую мерзость. Я откинулся назад, набрал побольше слюны и с размаху плюнул на свою деревню. И еще раз. И еще. А потом спустился по круче, напевая песенку.
   Через восемь месяцев я перережу мистеру Ашоку глотку.

Вторая ночь

   Его Превосходительству Вэнь Цзябао Который, пожалуй, уже задремал в своей Резиденции Премьер-министра В Китае

   От кого:
   От его полуночного консультанта По вопросам предпринимательства Белого Тигра

   Господин Премьер!

   Итак…
   На что похож мой смех?
   Чем пахнет у меня под мышками?
   А правда – сами ведь, наверное, заметили, – что усмешка у меня ну просто сатанинская?
   Сэр, о себе я еще много чего могу порассказать. С гордостью заявляю: я не рядовой убийца. Как-никак я убил своего хозяина (второго отца, можно сказать), а также, скорее всего, стал причиной смерти почти всех своих родственников. Этакий виртуальный душегуб.
   Однако хорошенького понемножку. Послушали бы, как некоторые бангалорские предприниматели соловьем разливаются насчет себя – «да у моей компании контракт с “Американ Экспресс”, да моя компания поставила программное обеспечение лондонскому госпиталю», бла-бла-бла. Терпеть не могу. Просто дурость какая-то, точно вам говорю.
   (Если уж вам так приспичило разузнать обо мне побольше, наведайтесь на мой сайт: www.whitetiger-technologydrivers.com. Точно! Вот вам целый URL с подробностями о моем роде деятельности!)
   Мне противно очень уж распространяться о себе, сэр. Лучше я расскажу вам о другом человеке, сыгравшем важную роль в моей истории.
   О мистере Ашоке.
   Моем бывшем.
   В памяти всплывает его лицо, глядит на меня из зеркала заднего вида, как бывало. Красивое, глаз не оторвешь. Представьте себе, господин Цзябао, здоровяка шести футов росту, широкоплечего, с могучими ручищами (из хозяев, не из крестьян, сразу видно), впрочем, нежными (ой, вряд ли они были такими уж нежными, когда били по лицу Пинки-мадам), любезного со всеми, даже со слугами и водителем.
   Рядом с ним в зеркале другое лицо – Пинки-мадам, его жена. Такая же красивая, как супруг, ну просто богиня из храма Бирла Мандир[13] в Нью-Дели, и замужем за богом. Они сидят рядышком на заднем сиденье и разговаривают, а я везу их куда пожелают, послушно и верно, как бог-обезьяна Хануман своих Хозяина и Хозяйку, Раму и Ситу.
   Подумаю о мистере Ашоке, и мне становится грустно. Куда я засунул бумажные салфетки?
   Странная штука: убил человека, а вся его жизнь у тебя перед глазами. И никуда не деться. Ты знаешь о нем больше, чем папа с мамой, они-то лелеют его улыбку, а перед тобой маячит мертвое тело. Это ты придал законченность истории его жизни, только ты знаешь, почему сжигают его труп и чего это мертвые пальцы на ногах шевелятся, тщась продлить свой земной срок.
   Хоть я его и убил, слова плохого о нем не скажу. Я защищал его доброе имя, когда был ему слугой, и продолжу защищать, когда в определенном смысле стал ему хозяином. Я очень многим ему обязан. Он и Пинки-мадам много переговорили на заднем сиденье о жизни, об Индии, об Америке – хинди ненавязчиво мешался с английским, а я подслушивал. И впитывал сведения о жизни, об Индии и об Америке – и заодно нахватался английских слов. (И порядочно нахватался, только не показываю этого!) Много светлых мыслей я позаимствовал у моего бывшего работодателя и его брата, да и у некоторых прочих моих пассажиров. (Признаюсь, господин Премьер, я не горазд на собственные идеи, зато мигом усваиваю чужие.) Правда, у нас с мистером Ашоком в конце концов возникли некоторые разногласия относительно того, как определяется подоходный налог, но это будет много позже. А пока мы с ним пребывали в наилучших отношениях. Мы ведь только познакомились. Вдали от Дели, в городе Дханбаде.
   В Дханбад я приехал после смерти отца. Он был болен давно, но в Лаксмангархе нет больницы, только три закладных камня в фундамент будущего госпиталя. Их заложили три разных политика на трех разных выборах. Когда отец начал харкать кровью, мы с Кишаном перевезли его на лодке через реку. Мы смочили ему губы речной водой, но кровь пошла еще сильнее – уж очень вода была грязная.
   Один рикша на том берегу узнал отца и отвез нас в государственную больницу.
   На ступеньках огромного облезлого здания лежали три черные козы, из открытой двери несло козьим пометом. Большая часть окон была разбита, из пустых рам одного на нас смотрела кошка.
   Вход украшала надпись:
Бесплатная многопрофильная больница Лохия Основана Великим Социалистом Он держит свое обещание
   Мы с Кишаном, ступая по козьим «орешкам», созвездиями засыпавшим все подходы, внесли отца внутрь. Врачей ни души. Медбрат, которому мы сунули десять рупий, сказал, что доктор, может быть, появится вечером. Двери в палаты были нараспашку, из коек торчали пружины, орала-рычала кошка.
   – Тут небезопасно: эта кошка уже распробовала кровь!
   Двое мусульман сидели на расстеленной на полу газете, у одного на ноге была открытая рана. Он пригласил нас: присаживайтесь. Мы опустили отца на газету и стали ждать.
   Рядом с нами уселись две девочки. У обеих глаза желтые.
   – Это от нее я заразилась желтухой!
   – Нет, это ты меня заразила! А теперь мы умрем.
   Старик с завязанным тряпочкой глазом расположился за девочками.
   Мусульмане подстелили еще газет, очередь из больных росла.
   – А почему нет доктора, дяденька? – спросил я. – Это ведь единственная больница на всю округу.
   – Понимаешь, тут такое дело, – отозвался тот, что постарше. – Есть государственный инспектор, который надзирает за врачами в сельских больницах. Только сейчас эта должность не занята. Она идет у Великого Социалиста с аукциона. Цена на сегодняшний день – четыреста тысяч рупий.
   – Ничего себе! – открыл рот я.
   – Меньше нельзя. Очень уж доходное место! Представь себе, что я доктор. И вот я раздобыл деньги и со всем почтением передал Великому Социалисту, а тот назначил меня на должность. Приношу клятву на Конституции и удобно располагаюсь в своем кабинете. – Он изобразил, как кладет ноги на стол. – Созываю подчиненных мне врачей, за которыми мне полагается надзирать, открываю учетную книгу и выкрикиваю: «Доктор Рам Пандей!»
   Он наставил на меня палец.
   – Да, сэр! – принял игру я.
   Он протянул руку:
   – Ну-ка, Рам Пандей, будь любезен, положи вот сюда треть жалованья. Молодец. А за это я тебе сделаю вот что. – Старик сделал пометку в воображаемом гроссбухе. – Можешь забрать оставшиеся две трети оклада, который тебе платит государство. Работай себе спокойно в частном госпитале и забудь про деревенскую больницу. В книге записано, что ты на своем посту. Обрабатываешь мне рану. Лечишь девочек от желтухи.
   Пациенты с любопытством слушали. Даже медбратья одобрительно кивали головами. Коррупция и продажность – это ведь всем интересно, ведь так?
   Кишан попробовал покормить отца. Пища вытекла обратно вместе с кровью. Темное высохшее тело забилось в конвульсиях, кровь полилась обильнее. Девочки завизжали. Все прочие постарались отодвинуться подальше.
   – У него туберкулез, правда? – спросил пожилой мусульманин, обирая мух со своей раны.
   – Мы не знаем, сэр. Он все кашлял. Какая у него болезнь, нам неведомо.
   – Туберкулез, точно. У рикш очень тяжелая работа. Часто чахоткой болеют. Ничего, может, к вечеру доктор придет.
   Врач так и не появился. Часов в шесть, как, вне всяких сомнений, было записано в учетной книге, отец окончательно излечился. Раз и навсегда. Медбратья не отдавали нам тело, пока мы не помыли и не прибрали за покойным. Коза нюхала пятна крови, которые мы еще не оттерли. Медбрат погладил ее и дал морковку.
   Через месяц после кремации Кишан женился.
   Удачная вышла женитьба. Мы, родственники жениха, ободрали семью невесты как липку. Я и сейчас отчетливо помню, какое приданое мы за ней получили: пять тысяч рупий чистыми новенькими бумажками, и велосипед, и массивное золотое ожерелье для жениха. Прямо слюнки текут.
   После свадьбы бабушка Кусум забрала у Кишана деньги, и велосипед, и массивное золотое ожерелье, а самого Кишана (всего две недели брат вонзал клюв в жену) отправила на заработки в Дханбад. И вместе с ним меня. И моего двоюродного брата Дилипа. В Дханбаде для нас троих нашлась работа в чайной. О работе Кишана в чайной в Лаксмангархе хозяин получил прекрасные отзывы.
   На наше счастье, он ничего не слышал о том, каково мне там работалось.
   Загляните в любую чайную на берегах Ганга, господин Цзябао, и присмотритесь к обслуге – какие-то пауки в человеческом обличье ползают меж столов, лица помятые, одежда жеваная, небритые, нерасторопные. Мужику лет тридцать, или сорок, или пятьдесят, а к нему все обращаются «бой», то есть мальчик. И никуда не денешься, раз уж попал в колею, особенно если выполняешь работу на совесть, старательно, с огоньком, как завещал Ганди.
   Я-то бессовестно халтурил, ничуть не старался и делал все спустя рукава. Потому-то чайная и обогатила меня жизненным опытом.
   Мне полагалось вытирать столы и крошить уголь – вместо этого я шпионил за каждым клиентом, ловил каждое слово, сказанное посетителями. Так я продолжал самообразование – больше мне нечего сказать в свое оправдание. Я всегда очень полагался на образование, особенно на свое собственное.
   Хозяин сидел на своем месте под портретом Ганди, помешивал кипящий на медленном огне сахарный сироп. Уж он-то знал, что у меня на уме! Увидит, как я копошусь у столика или нарочито медленно орудую тряпкой, только бы услышать побольше, заорет: «Ах, каналья!» – вскочит со своего места с мешалкой в руке и этой мешалкой мне по башке. У меня на ушах до сих пор следы от горячих сладких брызг, все думают, это витилиго или иная какая кожная болезнь; целая россыпь розовых пятен на коже головы и шеи – моя особая примета, которую полиция, как и следовало ожидать, совершенно упустила из виду.
   В конце концов меня выгнали, и никто в Лаксмангархе на работу меня больше не брал, даже на полевую. На мое счастье, Кишан и Дилип отправились в Дханбад и мне представилась возможность заново начать карьеру паука в человеческом обличье.
   Стезя вела меня, будущего предпринимателя, из деревни в город, из Лаксмангарха в Дели через провинциальные города, где только шум, грязь и движение были почти как в мегаполисе, а история, размах и шик отсутствовали начисто. Города-полуфабрикаты, заполненные людьми-полуфабрикатами.
   Сразу было ясно: деньги в Дханбаде есть – впервые в жизни я увидел здания целиком из стекла и людей с золотыми зубами. Стеклом и золотом проросли угольные шахты. Вокруг города простирались колоссальные залежи угля – столько нет во всей Индии, да и, наверное, нигде на свете. Шахтеры заходили в нашу чайную, и я всегда обслуживал их по высшему разряду, ибо тут было что послушать.
   Они говорили, что шахты тянутся на многие мили за город. В некоторых местах под землей полыхают пожары, густой дым поднимается к небу, и эти пожары никто не может потушить вот уже сто лет!
   И этот город, эта чайная, где я вытирал со столов и, навострив уши, жадно слушал, изменили мою жизнь.
   – Знаешь, порой мне кажется, зря я подался в шахтеры.
   – И что из того? Кем бы мы с тобой могли стать? Политиками?
   – Шоферами. Вот кому хорошо платят. В наше время у всех уважающих себя людей своя машина – и знаешь, сколько у них получает шофер? Тысячу семьсот рупий в месяц!
   Тряпка выпала у меня из рук. Я бросился к Кишану. Тот чистил изнутри плиту.
   После смерти отца моим воспитанием занялся Кишан. Не буду преуменьшать его заслуг в деле формирования меня как личности. Только не было у него предпринимательской жилки. Будь его воля, я бы никогда не выбрался из грязи.
   – Ну и что? – говорит. – Бабушка сказала, только чайная. И ничего другого.
   Я обошел все окрестные стоянки такси, на коленях молил незнакомых людей, но никто не соглашался поучить меня вождению забесплатно. Научиться крутить баранку стоило триста рупий.
   Целых три сотни!
   Сегодня в Бангалоре моему предприятию не хватает рабочих рук. Водители приходят – водители уходят. Хорошие специалисты не задерживаются. Порой мне даже приходит на ум дать в газету объявление.
Бангалорскому предпринимателю требуются Рассудительные водители на работу Срочно обращайтесь! Привлекательный компенсационный пакет! Уроки жизни и деловой хватки бесплатно!
   Пройдитесь по пабам и барам, везде долдонят одно и то же: не хватает работников в бизнес-центре, не хватает инженеров-программистов, не хватает менеджеров по продажам. В газете объявлений за неделю набирается на двадцать – двадцать пять страниц.
   Но во Мраке все по-другому. Там каждое утро десятки тысяч молодых людей читают в чайных газеты, или лежат в тени, мурлыча мотивчик, или сидят у себя в комнате и разговаривают с фотографией киноактрисы. На сегодня у них работы нет. И они знают, что сегодня работы не будет. Они смирились.
   Это умники.
   Дураки – те собрались на лужайке в центре города и кидаются к каждому подъезжающему грузовику, и умоляюще тянут руки, и кричат:
   – Возьмите меня! Возьмите меня!
   Все толкаются, пинаются, лезут к машине. Но грузовик заберет шесть-семь человек – прочие останутся ни с чем. Счастливчиков повезут на стройплощадку или на земляные работы.
   Еще полчаса. Появляется еще машина. Опять толкотня и драка. История повторяется. На пятый или шестой раз я умудряюсь вырваться вперед и среди первых подбегаю к водителю грузовика. Это сикх в большом голубом тюрбане. В руке у него палка, и взмахом этой палки он осаживает толпу, заставляет попятиться.
   – Эй, вы! – кричит сикх. – Снимайте рубашки! Посмотрю, какие у кого мускулы! Что за работники из вас получатся!
   Он скользит взглядом по моей груди, щупает мускулы, шлепает по заднице, заглядывает в глаза – и бьет меня своей палкой по ногам:
   – Очень хилый! Пошел прочь!
   – Испытайте меня, сэр, я тощий, но сильный, я буду для вас копать землю, таскать цемент, я…
   Следующий удар палкой приходится мне в ухо. Я оседаю на землю. Мое место сразу занимают другие.
   Грузовик отъезжает в облаке пыли. Потирая ухо, я гляжу ему вслед.
   Надо мной пролетает орел, по земле скользит его тень. У меня льются слезы.
   – Белый Тигр! Вот ты где!
   Кишан и двоюродный брат Дилип поднимают меня с земли, на лицах у них радостные улыбки.
   Замечательная новость! Бабушка разрешила им оплатить мое обучение.
   – Только учти вот что, – добавляет Кишан. – Бабушка говорит, ты жутко жадный. Поклянись всеми богами на небе, что не будешь скряжничать, когда разбогатеешь, и не забудешь про нее.
   – Клянусь.
   – Ухвати себя за горло и жизнью своей поклянись: каждую заработанную рупию ежемесячно буду отправлять бабушке.
   Вот и дом, где живут таксисты. Старик в полувоенной форме курит кальян, в чаше горят угольки. Кишан объясняет ему, в чем дело.
   – Вы из какой касты? – спрашивает пожилой шофер.
   – Хальваи.
   – Кондитеры. – Шофер качает головой. – Разве можно парня из вашей касты научить водить машину? – Он показывает мундштуком кальяна на пылающие угольки: – Все равно что изготовить лед из этих вот угольков. Освоить машину, – он шевелит рукой, будто передачу переключает, – это как приручить дикого жеребца, по плечу только юноше из касты воинов. Мусульмане, сикхи, раджпуты[14] – вот бойцы, вот из кого получаются шоферы. А вы, сладкоежки, долго ли продержитесь на четвертой передаче?
   Процесс возгонки льда из пламени начался на следующее утро в шесть часов. Триста рупий и премиальные – этой суммы оказалось достаточно. Учебным пособием служило древнее такси. Завозился с переключением передачи – получи подзатыльник. И напутствие:
   – Это тебе не чай со сластями подавать!
   Час в машине – и два-три часа под машиной: в мои обязанности входило бесплатное техобслуживание всех такси на стоянке, и работа затягивалась допоздна. Из-под автомобиля я выбирался точно свинья из сточной канавы: весь перемазанный, лицо черное, руки лоснятся. Меня будто макнули в Ганг, где вместо воды текло машинное масло, – и вытащили на берег водителем. Я укротил жеребца, продержался на четвертой передаче, освоил рычаг переключения.
   – Послушай, – сказал старый шофер, когда я вручал ему обещанные сто рупий премиальных, – выучиться водить – это полдела. Водить ты теперь умеешь. Главное – поставить себя. На дороге будь мужиком. Крутым мужиком. Если кто попробует тебя подрезать, сделай вот так, – он потряс в воздухе сжатым кулаком, – и пару раз пошли по матери. Дорога – это джунгли, усек? Жми на клаксон и рви вперед.
   Он хлопнул меня по спине:
   – Малый, ты меня удивил – оказался лучше, чем я думал. У меня кое-что припасено для тебя.
   Я пошел вслед за ним. Спускались сумерки. Через полчаса совсем стемнело. И тут перед нами словно фейерверк вспыхнул.
   Нас обступили ярко освещенные двери и разноцветные окна, и из каждой двери, из каждого окна мне широко улыбалась женщина. С крыш свисали ленты из красной бумаги и серебряной фольги, по обе стороны улицы на лотках подавали чай. Сразу четверо мужчин двинулись к нам. Старик объяснил им, что я сегодня в первый раз, не надо меня подгонять.
   – Дайте ему сначала насмотреться всласть. Это ведь так здорово – смотреть!
   – Конечно, конечно, – согласились мужчины и отошли в сторону. – Мы того же мнения, пусть порадуется!
   Я шагал рядом со старым шофером и пожирал глазами роскошных красавиц, что строили мне глазки из прикрытых решетками окон. Красавицы прямо-таки молили: вонзи в меня клюв!
   Старик живо объяснил мне, что к чему. В одном здании выставляли напоказ свои черные блестящие ноги «американки»: короткие юбки, туфли на платформе, розовые сумочки с надписью бисером, девушки поджарые, спортивные – для клиентов, предпочитающих западный тип. Возле другого дома расположились «традиционалистки» – полные, пухлые, в сари; у них свой клиент. В окнах третьего борделя – евнухи, в соседнем доме – подростки.
   Между ног женщины мелькнула голова мальчишки – и исчезла.
   Ослепительная вспышка: сразу четыре светлокожие непалки в шикарном красном белье зазывно распахивают голубую дверь.
   – Их! – закричал я. – Их! Их!
   – Ладно, – согласился старик. – Меня тоже всегда тянет на иностранок.
   Мы вошли, шофер выбрал себе из четверки одну женщину, я – другую. Мы направились в комнаты, и моя избранница закрыла за нами дверь.
   Мой первый раз!
   Через полчаса мы с учителем, пьяные и довольные, дотащились до его дома. Я разжег и подал ему кальян, шофер затянулся и выпустил из ноздрей дым.
   – Ну что тебе еще? Теперь ты водитель и мужчина – и все благодаря мне.
   – Сэр… Мне нужна работа. Не могли бы вы расспросить таксистов, вдруг им кто нужен. На первых порах готов работать бесплатно.
   Старый шофер расхохотался и выдохнул дым мне в лицо.
   – У меня у самого сорок лет не было постоянной работы, наглец ты этакий. Как, мать твою, я могу раздобыть тебе место? Сгинь с глаз моих!
   Наутро я ходил от дома к дому, стучался у ворот и парадных дверей богатых особняков, спрашивал, не нужен ли водитель, на вашу машину, – хороший водитель, опытный.
   Ответ был один: нет.
   Так работу не найдешь. Надо, чтобы кто-то из домочадцев знал тебя лично. А стучаться в дверь и спрашивать – напрасный труд.
   По большей части в Индии простора для предпринимательства никакого, Ваше Превосходительство. Это печальный факт.
   Когда я, измученный и мрачный, возвращался вечером домой, Кишан утешал меня:
   – Не теряй надежды. Продолжай. Не сегодня завтра повезет.
   И я ходил от дома к дому, от ворот к воротам и спрашивал, спрашивал… И получал неизменный отказ.
   Наконец, недели через две, я набрел на особняк, обнесенный десятифутовой стеной. Каждое окно было забрано решеткой.
   Раскосый вальяжный непалец глядел на меня сквозь прутья ворот.
   – Чего тебе?
   Тон его мне совсем не понравился, но я изобразил широкую улыбку.
   – Не нужен ли вам водитель, сэр? У меня стаж четыре года. Мой хозяин недавно умер, и я…
   – Пошел на хрен. У нас уже есть шофер. – Непалец вертел в руках связку ключей и скалил зубы.
   Сердце у меня упало, и я чуть было не махнул рукой и не отправился восвояси, но тут увидел человека в свободной белой одежде. Человек мерял веранду шагами, погруженный в свои мысли. Клянусь богом – клянусь всеми 36 000 005 богами, – как только я увидел его лицо, сразу понял: «Быть ему моим хозяином».
   Он глянул с веранды вниз – и темная сила сплела наши судьбы воедино.
   Я знал: он спускается по ступенькам, спешит мне на помощь. Надо только его дождаться, а пока заговорить зубы заразе непальцу.
   – Я хороший водитель, сэр. Не курю, не пью, не ворую…
   – Пошел на хрен. Не понял, что ли?
   – Чту Бога, чту свою семью…
   – Да что с тобой такое? Проваливай, сказано!
   – Не распускаю сплетен про хозяев, не беру чужого, не сквернословлю…
   Дверь дома отворилась. Но это был не человек с веранды – во двор вышел толстый сутулый старик с пышными седыми усами, заостренными на кончиках.
   – Что здесь происходит, Рам Бахадур? – спросил он у непальца.
   – Попрошайка, сэр. Деньги клянчит.
   Я всем телом кинулся на ворота:
   – Сэр, я из вашей деревни. Из Лаксмангарха! Что рядом с Черным Фортом! Из вашей деревни!
   Это был Аист собственной персоной!
   Старик скосил на меня глаза, присмотрелся…
   – Впусти мальчишку, – помолчав, велел он непальцу.
   Фр-р-р!
   Как только ворота открылись, я бросился Аисту к ногам. Моей быстроте позавидовал бы бегун-олимпиец. У непальца не было ни малейшей возможности перехватить меня.
   Вы бы на меня посмотрели, какое представление я им закатил – стоны, мольбы, рыдания! Можно было подумать, я из касты актеров. Уткнувшись носом в отросшие, грязные, давно не стриженные ногти на ногах Аиста, я напряженно думал: почему он в Дханбаде, а не у себя дома, почему не собирает дань с рыбаков, не портит их дочек?
   – Встань, мальчик, – сказал он. Длинные нестриженые ногти царапали мне щеку.
   Рядом с Аистом стоял мистер Ашок – человек с веранды.
   – Ты правда из Лаксмангарха?
   – Да, сэр. Я работал в чайной – в той, где висит большой портрет Ганди. Я уголь там крошил. Вы у нас пили чай как-то раз.
   – А-а… старая деревня… – Он прикрыл глаза. – А что, люди меня помнят? Я уж три года там не был.
   – А как же, сэр, люди говорят: «Отец наш покинул нас, Тхакур Рамдев, лучший из хозяев, уехал, кто нас теперь защитит?»
   Аист довольно вздохнул и повернулся к мистеру Ашоку:
   – Посмотрим, на что он годен. Мукеша тоже позови. Прокатимся.
   Только позже я понял, до чего же мне повезло. Мистер Ашок вернулся из Америки как раз накануне, ему только-только купили машину. А машине нужен водитель. Тут-то я и подвернулся.
   В гараже стояли два авто, «Сузуки Марути» (этих белых малюток полно по всей Индии) и «Хонда Сити». «Марути»-то своя в доску, послушная служанка, повернешь ключ зажигания – и делай с ней что хочешь. «Хонда Сити» – побольше, поизбалованнее, своевольная, себе на уме, руль-то у машины с усилителем и двигатель навороченный. Я весь трясусь: если Аист велит мне сесть за руль «Хонды», исход будет для меня плачевный. Только удача оказалась на моей стороне.
   Меня посадили в «Сузуки».
   Аист и мистер Ашок сели сзади, а смуглый человечек – Мукеш-сэр, другой сын Аиста, – спереди. Он и распоряжался. Охранник-непалец, потемнев лицом, взирал, как я выезжаю со двора и направляюсь в центр Дханбада.
   Покатались они со мной полчасика и велели возвращаться.
   – Неплохо, – сказал старик, выходя из машины. – Водишь внимательно, уверенно. Повтори, как ты прозываешься?
   – Хальваи.
   – Хальваи… – Он повернулся к смуглому: – Эта каста, она высшая или низшая?
   Вот он, решающий момент, понял я. Все висит на волоске.
* * *
   Должен кое-что растолковать насчет каст. В этом вопросе даже сами индусы часто путаются, особенно городские, образованные. Спроси их – ничего толком объяснить не смогут. На самом же деле все довольно просто.
   Взять хотя бы меня.
   «Хальваи» значит «кондитер»[15].
   Это моя каста, мой удел. Услышит человек из Мрака мою фамилию, и ему уже все ясно. Вот почему мы с Кишаном так легко находили работу в чайных. У Хальваи в крови подавать чай со сластями – первое, что приходило в голову хозяину.
   Почему же тогда отец был рикшей, а не сласти делал? Почему я в молодые годы крошил уголь и вытирал со столов, а не объедался гулаб джамунами[16] и сладкими булочками? Почему я тощий и смуглый, а не толстый и светлокожий, каким полагается быть сыну кондитера?
   Понимаете, в дни своего величия эта страна, тогда самая богатая в мире, была вроде зоопарка. Ухоженного, чистого, прекрасно организованного. Каждый знал свое место. Вот ювелиры. Вот кондитеры. Вот пастухи. Вот хозяева. Прозываешься Хальваи – делай сласти. Прозываешься «пастух» – паси коров. Неприкасаемый – вывози нечистоты. Хозяева были добры к слугам. Женщины носили накидки на головах и с посторонними мужчинами разговаривали, потупив взор.
   А потом настало пятнадцатое августа 1947 года, день, когда британцы ушли. И политики из Дели устроили так, что двери всех клеток распахнулись, звери выбрались на волю и набросились друг на друга. Восторжествовал закон джунглей. Преуспели злые и алчные. В расчет принимался только размер брюха. Неважно, кто ты – женщина, мусульманин, неприкасаемый, – главное, поплотнее набить утробу. Отец моего отца был, наверное, настоящим Хальваи, кондитером, но пришла пора вступить в права наследства, и его заведением (не без помощи полиции) завладел представитель другой касты. А моего отца утроба подвела – алчности не хватило воевать за бывшую свою собственность. И он скатился на дно, пошел в рикши. Потому-то я, вопреки своему предназначению, не чистенький, не толстенький и не беленький.
   Короче, в старые времена в Индии была тысяча каст и тысяча уделов. А сегодня остались две касты: толстобрюхие и тощие.
   И два удела: сожрешь ты – либо сожрут тебя.
* * *
   Смуглый – Мукеш-сэр, брат мистера Ашока, – ответа не знал. Говорю же – городским насчет системы каст известно немного. И Аист прямо спросил у меня:
   – Так ты из высшей касты или из низшей, мальчик?
   Какого ответа он от меня ждет? Поди угадай. А, была не была.
   – Из низшей, сэр.
   Старик повернулся к Мукеш-сэру:
   – Все, кто у нас работает, из высшей. Если один-другой будут из низшей, никто не обидится.
   Мукеш-сэр, сощурившись, смотрел на меня. Хитрый, как все хозяева, хоть и несилен в деревенских подходах.
   – Пьешь?
   – Нет, сэр. В моей касте не пьют.
   – Хальваи… – ухмыльнулся мистер Ашок. – Ты правда кондитер? Сможешь для нас готовить, когда не за рулем?
   – Конечно, сэр. Я хороший кондитер. Замечательный. Гулаб джамуны, ладду[17], все что пожелаете. Я много лет проработал в чайной.
   Мои слова позабавили мистера Ашока.
   – Только в Индии шофер может приготовить тебе сласти, – сказал он. – Только в Индии. С завтрашнего дня приступаешь к работе.
   – Зачем так торопиться? – возразил Мукеш-сэр. – Сперва надо расспросить насчет его семьи. Сколько у него родственников, где живут и так далее. И вот еще что… Сколько ты хочешь за свою работу?
   Опять проверочка.
   – Нисколько, сэр. Вы же для меня вроде отца с матерью, разве можно требовать деньги с родителей?
   – Восемьсот рупий в месяц.
   – Ах, нет, сэр, это слишком много. Мне достаточно и половины. Более чем достаточно.
   – Если удержишься дольше двух месяцев, будешь получать полторы тысячи.
   Сделав вид, что потрясен его щедростью, я согласился.
   Мукеш-сэр ел меня глазами. У него оставались сомнения.
   – Молодой уж очень. Может, кого постарше возьмем?
   Аист покачал головой:
   – Бери в слуги молодых, дольше прослужат. Возьмешь сорокалетнего шофера, двадцать лет прошло – и он уже ни на что не годен. Зрение подводит, то да се. А этот паренек проработает тридцать – тридцать пять лет. Зубы на месте, волосы на месте, мальчишка в прекрасной форме.
   Он отвернулся и сплюнул, слюна была красная от бетеля.
   Мне велели явиться через два дня.
   Ведь надо еще связаться с Лаксмангархом. Чтобы доверенный человек расспросил Кусум, поговорил с соседями и отзвонился хозяевам: «Хорошая семья. Ни в чем таком не замешаны. Отец пару лет как умер от туберкулеза. Рикшей работал. Брат тоже в Дханбаде, трудится в чайной. Люди тихие, наксалитам и иным террористам не сочувствуют, не высовываются, не кочуют с места на место. Мы точно знаем, где они проживают».
   Это очень важные сведения. Им позарез нужно знать, где в данную минуту находятся мои родственники.
   Ведь я вам еще не рассказал, что учинил со своим слугой Буйвол. Этот слуга должен был охранять маленького сына Буйвола, а ребенка похитили наксалиты. Похитили и замучили до смерти. Слуга был из нашей касты. Тоже Хальваи. Мальчишкой я его пару раз видел.
   Как слуга ни оправдывался, ни клялся, Буйвол решил, что террористы его подкупили. И нанял четырех молодчиков. Те долго пытали горемыку, а потом прострелили ему голову.
   И поделом. С болваном, по недосмотру которого похитили моего сына, я бы тоже так поступил.
   Но Буйвол-то был уверен, что слуга продался. И он принялся за семью слуги. Одного брата забили до смерти прямо в поле. С женой брата разобрались сразу трое. Незамужнюю сестру тоже порешили. А их дом запалили с четырех сторон.
   Кто пожелает такого для своей семьи, сэр? Каким страшным выродком надо быть, чтобы обречь свою бабушку, и брата, и тетю, и племянников, и племянниц на растерзание?
   Аист с сыновьями могли полностью положиться на мою преданность.
   Когда я пришел через два дня, охранник-непалец без звука распахнул передо мною дверь.
   Я добился своего!
   Таких хозяев, как мистер Ашок, Мукеш-сэр и Аист, еще поискать. Слуги в доме всегда были сыты. По воскресеньям нам даже подавали особое блюдо – рис с крохотными кусочками курицы. Чтобы у меня, да еще каждое воскресенье, на столе была курица – я такого и представить себе не мог! Королевское угощение, пальчики оближешь! Воды было достаточно – и попить чтобы, и помыться. Я ночевал под крышей. Правда, помещение делил со мной другой водитель, мрачный тип по имени Рам Парсад, он-то спал на прекрасной просторной кровати, а я – на полу. Но уж во всяком случае, не под открытым небом, как мы с Кишаном все время, пока жили в Дханбаде! Комната есть комната! И самое главное, у меня появилось то, что мы, люди из Мрака, ценим превыше всего. Форменная одежда. Френч.
   Наутро я в своем наряде повертелся перед банком, там стены стеклянные, – полюбовался на свое отражение. С десяток раз прошелся туда-сюда – парень хоть куда, глаз не отвести!
   Мне бы еще серебряный свисток для полноты картины!
   Раз в месяц приходил Кишан. Кусум распорядилась, что девяносто рупий в месяц мне можно оставить себе, остальную сумму следует отдавать Кишану, а уж он переправит деньги лично ей, в деревню. Мы встречались с братом у ворот на задах резиденции, я совал ему деньги сквозь черные прутья решетки, мы перебрасывались парой слов. Пока непалец не заорет:
   – Хватит уже – работа не ждет!
   У шофера номер два работа несложная. Если шофер номер один Рам Парсад уехал куда-то с хозяином на «Хонде Сити», а кому-то в доме приспичило отправиться по магазинам, или на шахту, или на вокзал, я сажусь за баранку «Сузуки Марути» и везу куда надо. Если поездок не предвидится, торчу дома и стараюсь приносить пользу.
   Это ведь только так говорится, что меня взяли «водителем». Не знаю, как у вас в Китае обязанности поделены между слугами. У нас в Индии – по крайней мере, во Мраке – у богатых нет водителей, поваров, парикмахеров и портных. У них есть слуги, и все.
   Это значит, что если я не крутил баранку, то мыл каменные плиты во дворе, заваривал чай, играл с детьми, смахивал шваброй паутину, прогонял со двора забредшую корову. А вот прикасаться к «Хонде» мне было запрещено, за машиной ухаживал лично Рам Парсад. По вечерам он протирал мягкой тряпкой сверкающий салон автомобиля. А я сгорал от зависти.
   Что это была за дивная машина! Красивая, современная, со всеми необходимыми усовершенствованиями, облегчающими жизнь, – акустической системой, кожаными сиденьями и большой плевательницей из нержавеющей стали в задней части салона. Какое, наверное, счастье сесть за руль такого сокровища! Не сравнить со старой обшарпанной малышкой «Сузуки», вверенной моим заботам.
   Однажды вечером к «Хонде» подошел мистер Ашок и внимательно оглядел машину – вот ведь любопытный. Я наблюдал со стороны.
   – А это что такое? – спрашивает. – Вот эта блестящая штуковина сзади?
   – Плевательница, сэр.
   – Что?
   Рам Парсад объяснил. Сверкающий сосуд предназначался для Аиста, который вечно жевал паан. Если сплевывать за окно, забрызгаешь красным бока автомобиля, и он плевал себе под ноги в предназначенную для того посудину, которую шофер мыл и чистил после каждой поездки.
   – Гадость какая, – скривился мистер Ашок.
   Он еще про что-то спросил, но тут к нам подбежал Рошан, сын Мукеш-сэра, с мячиком и пластмассовой битой.
   Рам Парсад сделал мне знак – щелкнул пальцами.
   Играть в крикет со всеми представителями молодого поколения в доме (и потихоньку поддаваться) также входило в круг моих должностных обязанностей.
   К игре присоединился мистер Ашок – охранял калитку, пока я ненавязчиво подкатывал мячи мальчишке.
   – Я Мохаммад Азаруддин[18], капитан Индии! – кричал тот всякий раз, когда выбивал с моей подачи шестерку или четверку.
   – Уж лучше Гаваскар[19]. Азаруддин ведь мусульманин, – послышался голос Аиста.
   – Отец, ну что за глупости? – отозвался мистер Ашок. – Индус, мусульманин – какая разница?
   – Ох уж мне эта молодежь. Нахватались модных идей.
   Аист положил руку мне на плечо.
   – Похищаю у тебя водителя, Рошан, ты уж прости. Через час верну.
   Для шофера номер два Аист изыскал особую работенку. У него болели ноги – что-то такое с венами, – и врач велел ему устраивать ежевечерний сеанс массажа. Усядется хозяин во дворе, погрузит ноги в бадью с теплой водой, а слуга тщательно разотрет их. При этом Аист прикрывает глаза и блаженно постанывает.
   Через полчасика он скажет: «Вода остыла», и тогда я извлеку из воды сначала одну его ногу, потом вторую и оттащу бадью в туалет. Вода в бадье черная – в ней плавают мертвые волоски и чешуйки кожи. Налью горячей воды и волоку обратно во двор.
   Сейчас мистер Ашок и Мангуст вынесут стулья, усядутся рядом, Рам Парсад притащит бутылку с золотистым напитком, разольет по трем стаканам, добавит кубики льда и подаст каждому. Сыновья подождут, пока отец сделает первый глоток, пробормочет: «Виски… Куда мы без него!» – и начнется беседа. Чем дольше они говорят, тем живее я растираю ему ноги. А говорят они про политику, про уголь и про вашу страну – Китай. Как-то это у них связано – Китай, уголь, политика – и приносит семье доход. Постепенно я понимаю, что эти три фактора определяют и мое благосостояние, я ведь теперь как бы часть семьи. Слова про Китай и уголь смешиваются в моем сознании с ароматом виски, с запахом потных хозяйских ног, с дряблой распаренной кожей, по которой скользят мои пальцы, с легкими тычками в спину, которыми награждают меня мистер Ашок и Мангуст, я все впитываю будто губка, все усваиваю – как и положено предпринимателю.
   Тут меня как треснут по голове!
   Поднимаю глаза. Вижу занесенный кулак Аиста. Натыкаюсь на сердитый взгляд.
   – Понял, за что? – спрашивает Аист.
   – Да, сэр. – На лице у меня широкая улыбка.
   – Отлично.
   Не проходит и минуты, как опять – шарах по башке!
   – Отец, объясни ему, за что. По-моему, он не понял. Малый, не дави так сильно. Мягче. А то отцу не по себе.
   – Да, сэр.
   – Отец, тебе непременно надо бить слуг?
   – Здесь тебе не Америка, сынок. Не задавай таких вопросов.
   – Это почему еще?
   – Тумаки им только на пользу. Они не против, Ашок. Так уж повелось. А то уважать не будут. Помни об этом.
   Пинки-мадам в разговорах не участвовала. Она и из комнаты-то своей не выходила. Вот разве наденет черные очки да сыграет в бадминтон с Рамом Парсадом. И что с ней такое, недоумевал я. С мужем нелады? Может, он в постели не на высоте?
   Когда Аист во второй раз скажет «Вода остыла» и сам вынет ноги из бадьи, моя работа окончена.
   Выливаю остывшую воду в раковину. Минут десять мою руки, вытираю и опять мою, но ничего не помогает – запах дряблой старой кожи въедается в ладони на весь день.
* * *
   Только в одном случае слуга номер один и слуга номер два трудились на пару. Как минимум раз в неделю в один из вечеров часов этак в шесть мы с Рамом Парсадом вместе выходили из дома и направлялись на главную улицу к магазину под вывеской «Джекпот» – магазин английского алкоголя Здесь продается иностранный алкоголь индийского производства.
   Должен объяснить вам, господин Цзябао, что в этой стране мужчины делятся на две категории: любители «английских» напитков и поклонники «индийского» спиртного. Деревенщина вроде меня пьет «индийское»: тодди, арак[20] или сивуху домашнего приготовления. Богатые, ясное дело, предпочитают «английский» алкоголь. Ром, виски, пиво, джин – словом, наследие колонизаторов. (А чисто китайское спиртное есть, господин Премьер? С удовольствием бы попробовал.)
   В обязанности шофера номер один входило покупать раз в неделю в «Джекпоте» для Аиста и сыновей самое дорогое виски. Негласный протокол обязывал младшего слугу сопровождать старшего, уж не знаю, с какой целью. Наверное, чтобы старший не сбежал с бутылкой.
   Магазин ломится от товара, за прилавком перед полками с разнокалиберными бутылками стоят двое мальчишек-продавцов и не очень-то расторопно обслуживают орущих клиентов.
   Сбоку, на белой стене, красным фломастером намалеваны сотни названий. Ассортимент огромен и разделен на пять граф: ПИВО, РОМ, ВИСКИ, ДЖИН, ВОДКА.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

   Хардвар – важнейший туристический центр штата Уттаркханд, одно из четырех мест проведения всеиндийского фестиваля Кумбха мела. В окрестностях Хардвара располагается ряд священных для индуистов храмов. В 25 км от Хардвара находится Ришикеш, считающийся столицей йоги. Бенарес (Варанаси) – главный город одноименной области в Северо-Западной Индии, имеющий для индусов такое же значение, как Ватикан для католиков, самый священный город индуизма и средоточие браминской учености.

6

7

8

9

   Наксалиты – вооруженные коммунистические повстанцы, отстаивают самобытную версию маоизма, в 1976 г. отмежевавшись от смены курса политики КНР. Действуют наксалиты в восточных штатах Индии, на их долю приходится половина совершаемых в Индии терактов, за последние 20 лет от их рук погибло около 6 тыс. человек. Считают себя «защитниками бедных слоев населения» и борются с «помещиками, эксплуатирующими труд крестьян», враждебно относятся и к представителям индуистского и католического духовенства.

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →