Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Белокурые бороды растут быстрее, чем темные.

Еще   [X]

 0 

Скользящие в рай (сборник) (Поляков (Катин) Дмитрий)

Один рассказ. Одна повесть. Один роман. Человеку по-настоящему интересен только человек, писал Блез Паскаль. Так же думал Чехов. Жизнь человека – это смех и слезы. Более того, естественным образом одно перетекает в другое и наоборот. Кто-то собрался жениться, кто-то потерял работу, кто-то решил сбежать… Людям свойственно сопротивляться обстоятельствам, совершать ошибки, шутить, надеяться. В каждом из нас много других людей, о которых хочется говорить. И когда мы думаем о себе, очень часто мы думаем о них. Книга о людях, живущих сегодня. О людях – с сочувствием к ним… к нам.

Год издания: 2014

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Скользящие в рай (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Скользящие в рай (сборник)»

Скользящие в рай (сборник)

   Один рассказ. Одна повесть. Один роман. Человеку по-настоящему интересен только человек, писал Блез Паскаль. Так же думал Чехов. Жизнь человека – это смех и слезы. Более того, естественным образом одно перетекает в другое и наоборот. Кто-то собрался жениться, кто-то потерял работу, кто-то решил сбежать… Людям свойственно сопротивляться обстоятельствам, совершать ошибки, шутить, надеяться. В каждом из нас много других людей, о которых хочется говорить. И когда мы думаем о себе, очень часто мы думаем о них. Книга о людях, живущих сегодня. О людях – с сочувствием к ним… к нам.


Дмитрий Поляков (Катин) Скользящие в рай

   © Поляков-Катин Д.Н., 2014
   © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014
   © Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Вали-вала
Рассказ

Город познакомил нас с тобой,
Город нам принес тоску-разлуку,
Он на наше счастье и любовь, вали-вала,
Поднял окровавленную руку.

Городская песня
   – Надо закрыть, – задумчиво произнес опрятный мужичок в синей, застегнутой до верхней пуговицы рубашке и в завершение прерванного дела повесил на спинку стула пару аккуратно сложенных брюк. – А то если поэтому каждый станет п-п-прихо-дить, вали-вала, невест не напасешься.
   После этих слов Егор больше не знал, что говорить, и то обстоятельство, что его тут вовсе не ждали, из воображаемого преимущества неожиданно обернулось какой-то неловкой дырой. Вмиг улетучились куда-то все заранее заготовленные блестящие фразы, мысли последовали за ними – оставалось стоять на месте и глупо озираться по сторонам.
   Несмотря на то что именно здесь, в этом обжитом пространстве, проходили дни и ночи любимой девушки, ничто не задевало его внимания – квартира как квартира, разве обстановка позажиточней, чем ожидал: ковры и хорошая мебель. Впрочем, поскольку вся эта накачанная им самим торжественность момента раздавила в нем способность к ясному восприятию реальности, перед глазами все немножко текло – да оно и понятно: не каждый день надумываешь жениться. Мужичок меж тем спокойно продолжал какое-то свое нехитрое занятие, содержание которого Егору было неясно да и неинтересно: он степенно передвигался по комнате, что-то переставлял, перекладывал с места на место, и при этом действовал подчеркнуто хмуро, как будто не замечал гостя. Это Егору было понятно: так ведут себя многие работяги, когда к ним пристают с досужими разговорами во время работы. Он и сам, в сущности, бывал таким, когда что-то делал руками, особенно когда навещал родителей, живущих под Костромой, и возился с покосившимся хозяйством стариков. Такое поведение даже приободрило его слегка.
   – Ну чего стоишь, парень, в сенях? Иди в комнату, раз п-п-пришел, – прервался наконец мужичок и опять очень внимательно оглядел Егора с ног до головы.
   Чуть вспотев и выдохнув судорожно, Егор ступил внутрь комнаты.
   – Я серьезно, – заверил он. – Даша не против… Вернее сказать – за.
   – Да слыхал я про тебя, слыхал, – неожиданно добродушно отмахнулся хозяин.
   – Правда? – обрадовался Егор. – А ведь и я про вас – тоже!
   – Дашка ничего от матери не скрывает. Ну а мать от меня, как водится.
   – Вот ведь как далеко зашло-то у вас, – сболтнул Егор и торопливо поправился: – То есть выходит, что все про всё уже знают.
   На самом деле никто не подозревал о намерении Егора поставить ребром вопрос о женитьбе, да и сама Даша об этом пока не знала, хотя могла и догадываться.
   Мужичок погладил себя по темечку, присыпанному легоньким седоватым пушком, и вдруг улыбнулся, да так просто, радушно, земно, что Егору и самому не удалось сдержать радостную улыбку на своем взволнованном лице, – до того близким и понятным увиделся ему Дашкин папка, словно из соседского огорода вышел. «Сварим кашу», – подумал Егор с какой-то счастливой хозяйственностью.
   – Переобуйся, – велел хозяин. – Мать полы мыла.
   Егор поспешно шагнул назад в прихожую, стряхнул с ног свои в дым разношенные пыльные туфли и услыхал:
   – Тапки надень кожаные. Там, слева, для гостей. Как звать-то тебя, жених?
   – Егором! – тонко выкрикнул Егор, нагнувшись, чтобы натянуть на ноги тесноватые в общем-то тапки. – Егором Мотыгиным.
   – Доброе имя, народное, – оценил мужичок, продолжая озабоченно, но с улыбкой на лице ходить по комнате. – А то у нас теперь все эдики, денисы да джоны… пижоны. Тьфу!.. И фамилия тоже работная, трудовая. Хорошо. Как у нас: полдеревни – Плуговые, а другая – Коровины. Дашку нашу, значит, хочешь в Ммома-мотыгину, вали-вала, переделать?
   Он явственно заикался и помогал себе, похоже, этим непонятным вали-вала выбираться из речевых ям.
   – Да нет, почему же? – смутился Егор. – Это как она сама пожелает. Мы это не обговаривали. Если захочет, может Синичкину сохранить. Чего ж Синичкину на Мотыгину? Не обязательно. Синичкина тоже хорошо. Это сейчас разрешается… А вы, надо полагать, Семен Кузьмич?
   – Он самый.
   – А Зоя Спиридонна… это самое…
   – Вышла. В магазин пошла.
   – В магазин?
   – В магазин.
   – За продуктами?
   – Ну да. Хлеб, яблоки…
   – Ага. Вот. Понятно. Гм.
   Оттого ли, что долго готовился, перебирая в голове всякие варианты знакомства с родителями невесты, а еще оттого, может быть, что таким важным казалось ему, не имевшему ни кола ни двора в благословенной столице (кроме койки в общежитии), произвести благоприятное впечатление на будущих родственников, но в ответственный момент голова его вновь опустела, как двор, с которого вымели все мысли. Без всякой к тому надобности Егор отметил, что хозяин был хоть и жилист, но уже сутул той особенной немолодой сутулостью, как если бы жизнь влепила ему крепкую затрещину, да такую, что как втянул он голову в плечи, так навсегда и остался. Обстоятельный мужичок, тоскливо подумал Егор, глядя, как тот, повесив брюки себе на локоть, отбивает стрелки ребром ладони. Вот Мишка Туроверов обычно просто кладет свои брюки под матрац и спит на них, чтобы не гладить, а сам Егор купил выходные брюки с немнущимися стрелками на рынке, очень модно смотрящиеся, из какой-то пластмассовой ткани в жеваную клеточку – гладить вообще не надо. Ему даже завидовали, но уж таких оригинальных штанов было не сыскать.
   Егор вздохнул и смазал пот со лба сырой ладонью, опять вздохнул и приуныл. Во рту появился сухой привкус провала. Хотелось рассказать хоть чего-нибудь такое, чтобы понравиться, но не про жеваную же клеточку на брюках (и дались ему эти брюки!), а другого в голову ничего решительно не шло. О чем ни подумаешь – все или про бутылку водки, лежащую в портфеле для упрочения торжества, или про забор, перестроенный им для родителей из старых досок, или про брюки.
   Тем временем мужичок (это звание как-то особенно к нему шло) прервал свое занятие, вновь окинул Егора несколько удивленным взглядом, даже снял и протер очки, словно намеревался поподробнее разглядеть незваного гостя, и вдруг горестно вздохнул сквозь не сползающую с губ улыбку.
   – Ну что ж, садись, парень, раз пришел, в ногах правды нет, покалякаем, – сказал он сердито и радушно одновременно. И даже вынужденно как-то.
   Егор быстро присел на стул в углу комнаты, хозяин встал перед ним, уперев кулаки в поясницу, и оба уставились друг на друга немигающими глазами. Не отводя глаз, Егор нагнулся к портфелю, открыл его и робко потянул за горлышко припасенную бутылку:
   – Вот принес…
   Но хозяин неожиданно решительно запротестовал, смахнув наконец с лица поднадоевшую приветливую улыбку:
   – Это ты убери. Этого ни я, ни мать, ни Дашка, этого мы не любим.
   – Да?.. – Бутылка моментально соскользнула назад в портфель. – И я тоже… Вроде полагается… вот и взял…
   – Никогда н-не бери. Выпивающий, что ли?
   – Я? Нет. Только по праздникам.
   – По праздникам разрешается, – наставительно заметил мужичок. – А нам с тобой до праздника еще познакомиться надо.
   Не сходя с места, он зацепил ногой второй стул, ловко подтянул к себе и сел на него, чуть развалившись, но без важности или чванства, а как обыкновенный отец, озабоченный будущим своей дочери. Помолчал, нахмурился и спросил:
   – Ладно, Егор, как жизнь мыслишь?
   – Что? – не понял жених.
   – Ну, жизнь мыслишь как? – повторил он, словно от перестановки слов вопрос становился понятнее.
   – Это самое, – сказал Егор, – хорошо.
   – Хорошо-то хорошо. Это нам всем приятно. А вот какая в тебе мечта имеется?
   – Ну какая? Пожениться… дети там… внуки…
   – Эх, Егор, – мечтательно протянул Семен Кузьмич, – разве ж это мечта?
   – А что тогда мечта?
   – Мечта – это… это такая штука бродяжья. Это ж одним словом не скажешь.
   – Ну а как же тогда?
   – Вот представь-ка себе: поле, лесок в окоёме… темнеет, потому что в нем елок и всяких других темных растений всегда очень много. А по небу облачки тянут – и такие, и эдакие. Всякое себе на уме. И вот так речка, прямо вот под тобою, прям так, зараза, сверкает алмазно, что дух захватывает. Птицы, сверчки. Деревня позади. Вот сидишь и смотришь.
   Сказал и умолк. Весьма кстати из настенных часов донесся шорох, и электронный голос прокуковал пять раз. Семен Кузьмич сидел прямо и глядел на Егора деревянным оком, как бы спрашивая его: «Понятен тебе мой интерес?» – но Егор не понимал. Он хотел только жениться, рожать детей, внуков, и в этом искренне усматривал признаки нормальной людской мечты, понятной и приятной, как ему думалось, любому. Однако что-то сказать было надо, и он сказал:
   – М-да-а.
   Мужичок встрепенулся от звука голоса и заулыбался, довольный:
   – Или вот еще. Идешь по селу. Смеркается… А? Хорошо? Вот чего хорошо-то!
   – Да, – подтвердил Егор, – хорошо.
   – Выходит, ты меня понимаешь, парень? – обрадовался Семен Кузьмич и, возбудившись, даже вскочил с места. – Вот так идешь… Эх!
   И прошелся по комнате, будто по сельской улице вечерком, по передам, мимо изб, усадеб соседских, выкидывая ноги перед собой расслабленно, лениво, а ноги-то – в сапогах! Откинул со лба незримые космы. Все представил, как наяву!
   – Вот – мечта! – объявил он, хлопнул в ладони, дал чечетку и добавил с оттенком легкого недоумения в голосе: – А ты го-го-говоришь, вали-вала.
   – А что? – жалобно удивился Егор.
   – Видишь чего-нибудь?
   – Где?
   – Мечта – это когда видишь. Ну, посмотри: вот река, вот небо. Видишь? Поле желтое. Трактор в поле – тыр-тыр-тыр. Тыр-тыр-тыр. Слышишь?
   Не думал Егор, что отец у Дарьи с такой причудью, но деваться некуда, каков уж есть, поэтому сказал:
   – Да.
   – Ну. Слышишь, а не видишь. Надо видеть.
   – Не вижу, – честно признался Егор. Его вообще отличала предельная честность во всем, даже в самой малости, и оттого трудно было ему заставить себя признать то, чего на самом деле нет.
   – Ну вон же поле, речка. – Мужичок схватил Егора за руку и потащил к окну. – Глянь, сколько неба, а? А под ним лес, речка.
   – Вы знаете, Семен Кузьмич, гаражи вижу и детскую площадку. Все. Нету полей.
   – Ну как же нету, родной? Ты сам-то откуда будешь? Городской, что ли?
   – Да как сказать… Из Шарии под Костромой, может, слыхали? У нас там город не город, село не село, а так, что-то между.
   – Ну и как там у вас?
   – Вот… – Егор задумался. – Забор родителям поставил. Из старых досок. Нулевые затраты, получается.
   «Ну, про забор сказал, водку показывал, осталось про брюки», – уныло подумал Егор.
   – Это хорошо, это здорово! Это нам близко! Вот ты когда про забор думаешь, у тебя вот тута, – он смял пятерней рубашку на груди, – тута вот елозит?
   Егор честно задумался и неуверенно ответил:
   – Кажется… елозит.
   – Ага! – Семен Кузьмич аж подскочил на месте. – Елозит! Елозит! А говоришь, мечты н-н-нет, вали-вала. Ну давай, подумай.
   – О чем?
   – Есть у тебя в Шарии леса?
   – Есть.
   – А поля?
   – Тоже есть.
   – Чего ж ты мне голову-то морочишь?! Леса есть, поля есть, а мечты, значит, нету? Человек без мечты не может. Он без мечты сухой, как по-по-полено, валивала. Ну давай попробуем еще разок: поле видишь?
   Егор зажмурился и представил себе клеверное поле, расстилавшееся сразу за огородом соседки.
   – В-вижу, – ответил он, не раскрывая глаз.
   – О-от! А речку?
   Где-то на горизонте поле сползало в узкую речку Темь.
   – И речку вижу! – почему-то завопил Егор.
   – Ну вот! А говорил, что мечту не видишь. А теперь открой гл-глаз-за, вали-вала.
   Егор открыл.
   – Видишь теперь это все?
   Ври не ври, а правда вот она, и Егор понуро ответил:
   – Нет, теперь не вижу.
   – Эх ты! – Семен Кузьмич вытянулся в струнку и выдавил воздух через трепещущие от возмущения ноздри. – Да как же тебе дочь родную отдать, раз ты мечты не понимаешь? – возопил он надрывно и даже руки поднял, как бы призывая небеса взглянуть на такое безобразие.
   – Хорошо, хорошо, – засуетился Егор, ужасаясь тому, как уже дает первую трещину его даже еще не состоявшийся брак, – давайте опять попробуем. Вот поля…
   – Ну что поля, – разочарованно махнул рукой будущий тесть.
   – Нет-нет, поля.
   Егор закрыл глаза и опять увидел клеверное поле, в котором мальчишкой любил болтаться по вечерам, выискивая под травой ужей и лягушек. Это было необыкновенно красивое поле, оно меняло цвет на протяжении дня, и если утром выглядело несколько полиняло, гармонично сливаясь в единый цветовой пучок с небом, березовыми рощицами, с прорезавшими его полевыми дорогами, с крышами домов, такими же выцветшими под горящим солнцем, то к вечеру оно делалось синим, чернильно-синим, почти светящимся в темноте, противоречащим всей окружавшей его природе, почти выпирающим из потемневшей природы как нечто чужое, отдельное и загадочное.
   – Отчетливо вижу поля, – сообщил Егор и перешел к речке.
   Речка была обычная, но в ней водились тритоны. А тот, кто осмеливался залезть в ледяную проточную воду, весь день испытывал чувство свежести и подъем сил. Так что и речку Темь Егор увидел отчетливо. Что же касается неба и тракторов, да и всего, что было вокруг – от трепещущих листьев на березах до осеннего ветра, пихающего со всех сторон, от веревочных качелей между двух сосен до дурманного запаха еловой смолы, вплоть до родителей и переделанного забора, – все это так и хлынуло ему в сердце, как весной, словно впервые осознал он со всей полнотой то, что знал лишь по отдельности, да и то далеко в детстве, и он честно сказал:
   – Вижу! Все вижу, Семен Кузьмич!
   Для него это было большой неожиданностью, и когда открыл глаза, то по-прежнему видел поля, леса и речку с тритонами.
   – Ну вот, – почти выкрикнул будущий тесть, указывая во двор, – что ты теперь там видишь?
   – Поле, – сказал Егор.
   – А в поле чего там?
   – Трактор!
   – А еще? – не унимался Семен Кузьмич.
   – А все вижу: речку, поле, небо, все.
   – Ну вот, – вздохнул Семен Кузьмич, – а я не вижу.
   – Как так? – опешил Егор.
   – А вот так. Знаю, что все это там есть, а не вижу больше.
   Нависла угрюмая пауза.
   – Покинула меня моя ме-ме-мечта, вали-вала, – удрученно пояснил хозяин. – Ушла, залетная. А мечта – это ж радость. Разворачивается шире, шире… А там глядишь, жить за-манчивей. Теперь-то ты понимаешь, почему не могу я здесь больше?
   – Что так? – ничего не понял Егор и сел на стул.
   – Пока видел деревню, мог в городе, а как перестал видеть – крышка! Пора назад.
   – А… а Зоя Спиридонна?..
   – А что Зоя Спиридонна?
   – Знает?
   – Ну.
   – А мы… как же… это самое… Я пришел просить руки… А вы?..
   – А я в деревню. Вот так. Я же не знал, что ты придешь. Если бы знал, повременил. А ты пришел, я уж собрался. – Он опять схватил себя пятерней за грудь. – У меня тут, знаешь, все перегорело, одни головешки. Город этот – видеть не желаю! Стены эти, машины. Воздуху нет! Тесно мне тут, душно. У меня в деревне свояк – лучше однополчанина. Сестра жива, племянница. Что я там, работы, что ли, не найду?
   – А здесь-то, в городе?
   – Люди, вали-вала, люди не те. Людей нету. Лес.
   – Ну как же лес… Все в город стремятся.
   – А я хочу встать пораньше и глядеть, как коровы на заре в стадо идут. В поле хочу, чтоб ужи там, змеи… ну, всякая пресмыкающая вещь. Люблю это все. Деревенский я – и крышка.
   – Хорошо, ну а Даша как же?
   – А про Дашу ты правильно спросил. Хорошая она девушка, добрая. И ты парень неплохой, как погляжу. Потому как деревенскую кость, ее всегда заметно. И мечта у тебя имеется. Это главное. Значит, не пропадет наша Дашка. Верно, мать? – вдруг спросил он, глядя через плечо Егору.
   Егор порывисто оглянулся и с испугом заметил в сумраке прихожей тихую фигурку, притулившуюся где-то меж вешалками и зеркалом. Ее бы и не видать было из комнаты, если бы не платочек белый, чистенький, с аккуратным узелком под подбородком, каким обычно повязывают голову старушки. Егору стало не по себе оттого, что не заметил у себя за спиной появления Дашиной мамы. Мама стояла на месте, как изваяние, и теребила кончик платка. Егор открыл было рот, чтобы представиться, но его опередил Кузьмич, который бойко шаркнул мимо него и огорошил супругу:
   – Зять твой будущий, во как!
   Не сказав ни слова, старушка передвинула кончик платка к глазам.
   – Егор, – бодро вставил Егор и… поклонился.
   – Уезжаешь, Семен? – как будто не видя гостя, слабо всхлипнула мама.
   – Да, мать, все, крышка, вышло мое время. Собрался уже, чего уж. И ты перебирайся.
   – Да как я квартиру-то брошу? – плачущим голосом отвечала она. – А Дашку?
   – А на Дашку теперь у тебя прав нету.
   – Чего ты мелешь? Чего ты такое мелешь, отец?
   – Гляди! – Кузьмич подпихнул Егора к супруге. – Вот он, жених! Зять твой будущий!
   Наконец Дашкина мама выплыла на свет и оказалась хоть совсем еще и не старушкой, но по виду совершеннейшим божьим одуванчиком: маленькая, худенькая, скуластенькая; несмотря на сдвинутый на лоб платок, чем-то неуловимо похожая на дочь; с печально распахнутыми аквамариновыми глазами, по-детски беззащитными на, возможно, даже когда-то красивом, но теперь уже увядающем, исплаканном лице, – она сразу вызвала у Егора прилив жалостливой симпатии, какую часто вызывают бесприютные старушки. И как противно стало ему за желание понравиться, словно он претендовал на жилплощадь.
   – Какой такой зять? – не поняла она и уставила на Егора свои печальные глаза.
   – А нас, мать, теперь не спра-ашивают, – развел руками Кузьмич.
   – Да я ж как раз и пришел спросить! – воскликнул Егор, не ожидавший от Кузьмича такого нейтралитета.
   – Это, что ль, жених-то? – словно разглядев наконец гостя, чуть надвинулась на него мама.
   В голове Егора возникло облачко нехороших предчувствий, и он невольно распрямил плечи.
   – Егор, – повторил он неуверенно.
   Мама окинула его с ног до головы недоверчивым взглядом и поджала губы.
   – Не согласна я, – обнаружила она нежданную твердость. – Считаю, рано Дарье замуж идти.
   – Да какой же рано? – изумился Егор, покрываясь испариной. – Она ж моложе меня всего-то на год.
   Но то ли туга была на ухо мама, то ли не желала его слышать, но обратилась опять к Семену Кузьмичу:
   – Кто это такой? Мы его не знаем.
   – Это жених. – Кузьмич нагнул к ней свое волосатое ухо. – Не слышишь, что ль?
   – Я вижу, что жених. Но мы его не знаем. Нет мо его согласия.
   – Могу представиться, – сказал Егор и, помолчав, добавил: – Егор.
   – Это мы уже слышали, – услыхала его наконец мама, – это нам известно. А кто ты таков будешь, Егор?
   – А вот Семен Кузьмич говорил, что вы все про меня знаете, что вам Даша про меня говорила.
   – Даша-то говорила, да я не больно слушала, – отрезала мама и направилась в кухню с непримиримым видом, но на полпути вдруг повернулась и спросила: – И где вы жить собираетесь?
   – А жить они здесь могут, мать, с тобой, – вступился Кузьмич и поймал благодарный взгляд Егора. – Я ж уезжаю, так что места хватит. А если и ты ко мне пожалуешь, то у них с Дашкой не жизнь, а хоромы бу-бу-будут, вали-вала.
   – Да ты никак уж и согласие дал, отец?
   – А что? И дал. Чем не жених? У нас с ним особый разговор был.
   – Конечно, Зоя Спиридонна, – оскалился в натужной улыбке Егор, – у нас с Семеном Кузьмичом разговор уже был, и мы, кажется… поговорили. Да, Семен Кузьмич?
   – Ну! – цокнул Кузьмич поощрительно, обнадеживающе похлопал Егора по плечу и вернулся к распахнутому чемодану, из которого торчали аккуратно уложенные сорочки и брюки, а сбоку свисал штепсель от какого-то прибора.
   – И не беспокойтесь, – продолжал Егор, глядя в спину маме. – С Дашей все хорошо. Она искала пуговицу на земле. От жакетки. Я ей помог. Так и познакомились. Да уже больше года… А что рассказывать?
   Помедлив немного в сомнении, мама покачала головой, махнула рукой и прошла на кухню. Егор остался стоять неприкаянно.
   – Подай пиджачок мне, – велел Кузьмич, и Егор охотно ринулся к стулу, на спинке которого висел серый шерстяной костюм. – И таранта же у меня жена, – хмыкнул Кузьмич. – Чечетка. А сердце доброе. Сам понимаешь, дочка у нас хоть и взрослая, а все равно ребенок.
   – Да я понимаю, понимаю, – с горячностью откликнулся Егор. – И мне б тоже жалко было дочь замуж выдавать.
   Сказал и наткнулся на внимательный взгляд Кузьмича.
   – Да я не то хотел сказать. Если бы дочь у меня была, тогда только…
   – Ладно, ладно. Мы с тобой уже поговорили. Вот и л-л-ладно, вали-вала. Пора мне, поезд.
   Вошла мама с подносом в руках, на котором рядком были выложены рулеты из баклажан. Печальные глаза ее набухли слезой. Руки с трудом удерживали поднос.
   – Вот вы тут без меня уже все решили, – всхлипнула она. – Все обсудили, поговорили, по рукам, значит, ударили. Дашку пристроили. Теперь это так делают? А Дашка сама где? Ее теперь не требуется? Меня отец от жениха запирал, а тебя, Семен, в шею гнал, потому что любил. А ты? Пришел незнакомый человек – и пожалуйста, бери дочь, а мне в деревню надо, коров пасти, так, что ли?
   – Да я… – завел Егор, но мама оборвала его:
   – Да знаю я, что ты Егор. А что ты, Егор, умеешь делать?
   – Он, между прочим, своим родным сам забор выправил. Из старых досок. То есть даром, – заметил Кузьмич уважительно.
   – Да я в лесотехническом учусь, рядом с Дашей, – в отчаянии поведал Егор. – У меня стипендия. И работаю еще, да-а, в одной компании документы правлю. Хватает.
   По щекам мамы потянулись слезинки.
   – Поешьте вот, – хмуро кивнула она на поднос.
   – Сами готовили? – угодливо поинтересовался Егор, насаживая на вилку рулет.
   – Какое! В кулинарии брала.
   – Это что, заместо пол-литра? – с оптимизмом спросил Кузьмич, присоединяясь.
   – Заместо, заместо. Еще тебе пол-литра на дорогу, бродяга ты этакий.
   В воздухе повис дух согласия и примирения. Установив поднос на стол, мама присоединилась к застолью, всплакивая и сморкаясь. Рулеты быстро закончились, а скоропалительные разговоры вокруг женитьбы разгорались снова и снова, и уже никто не возражал против такого в общем-то положительного зятя, умного и с уважением, каким ему и надлежало быть. Решали, где и когда быть свадьбе, что подавать на стол, надо ли много гостей или ограничиться родственниками. Кузьмич звал гулять свадьбу в деревне, на воздухе, мать возражала, да так и не решили ничего, согласившись обсудить эти темы в присутствии Дарьи, а также порешили, что маму Егор станет звать мамой, а Кузьмича Кузьмичом.
   Мама не забывала собирать Кузьмича, беспокоилась:
   – Кофту чего не возьмешь, любимую? Аль не нужна?
   – Ага, мать, сгодится.
   Прощались наскоро, но сердечно: Кузьмич торопился на поезд.
   – Ну, давай, парень, – протянул он крепкую пятерню. – Не забывай.
   – Не забуду, – заверил Егор.
   – И вот еще: когда станешь в окно глядеть, увидь поле, лес, речку, все увидь, понял меня? Все! С этим жить забористей, п-па-арень, вали-вала. Эх-х ты!
   Мама сказала, что проводит Кузьмича до поезда и сразу вернется, а там, глядишь, и Дарья придет, а Егору наказала сидеть дома и ждать их, как близкому теперь уже родственнику, на которого не страшно оставить квартиру.
   Егор ликовал. Он прошел взад-вперед, подражая Кузьмичу, как будто по деревенской улице, сунув руки в карманы и глубоко вдыхая свежий лесной воздух.
   – Все вижу! – выкрикнул он. – Все!
   Теперь жизнь наладилась. Теперь оставалось только выть от счастья.
   Егор откинул занавеску, открыл дверь и вышел на узкий балкон. Вдохнул полной грудью добрый воздух убывающего лета. Внизу показались Дашины родители. Сверху они выглядели совсем мелкими. Кузьмич ступал тяжело, сгибаясь под весом рюкзака и чемодана, который ему, как умела, помогала нести хрупкая, маленькая, сгорбленная Зоя Спиридоновна. Сердце сжалось в груди Егора. В памяти всплыл образ базаровских старичков. Вылитые, подумал он с щемящей грустью. Так он стоял и следил за ними, пока оба не скрылись за поворотом. А когда скрылись, закинул руки за голову, распрямился и посмотрел на солнце.
   В полутора метрах на таком же балконе стоял, навалившись на перила, крупный усатый мужчина в майке и в подвязанном с уголков мокром носовом платке, положенном на бритую голову, жмурился и курил. Заметив Егора на соседнем балконе, он от нечего делать сказал:
   – Жара сегодня целый день, спасу нет.
   – Да. Жарко.
   – В городе тяжело. Вот у нас в деревне, там легче.
   – А вы тоже из деревни?
   – А ты?
   – Я – нет, а вот мой будущий тесть из деревни. Уехал только что.
   – А-а, – понимающе протянул мужчина и задумался. Потом спросил: – А кто тесть-то?
   – А мой, – отвечал Егор.
   – Странно, – удивился мужчина и выпрямился. – У Петра вроде нету детей. Бездетный он, бобыль.
   Егор вежливо улыбнулся:
   – Не знаю, про какого Петра вы говорите, но моего тестя зовут Семен Кузьмич.
   – Вот тебе раз.
   – Что?
   – Эва, так Семен Кузьмич – это я.
   – Ничего себе, – покачал головой Егор. – Бывают же совпадения. Может, и дочка у вас имеется?
   – А как же? Дашка. – Мужчина отбросил недокуренную сигарету. – А ты кто такой будешь?
   Егор остолбенел.
   – Я? – непослушными губами переспросил он хриплым шепотом. – А я ее жених.
   – Еще чего! Никаких женихов у нас нету. Дашка институт не окончила, жених!.. А ты вообще что там делаешь?
   – Я в гостях, – просипел Егор, обмирая.
   – В гостях у Петра? Так он только позавчера в Крым уехал, в санаторий.
   – А-а… п-п-п, – только и смог сказать Егор.
   – Это как же ты в гости к нему без него пришел? – с нарастанием в голосе чеканно поинтересовался мужчина.
   Егор почувствовал, как слова застряли у него в глотке, но все-таки выдавил, не понимая себя и не слыша:
   – Ва-ли ва-ла!..

Скользящие в рай
Повесть

1

   Поэтому, когда однажды главный менеджер ни с того ни с сего спросил, доволен ли я своей работой, я честно ответил, что не очень. На другой день он опять поинтересовался, кем бы хотелось мне стать, и я опять честно ответил, что всю жизнь мечтал побывать в научной экспедиции, так как по диплому я палеонтолог. А работаю вот в рекламном агентстве. И ничего, до старшего менеджера дорос.
   Через неделю меня вызвали в дирекцию. Вице-президент по кадрам встретил меня, сидя за абсолютно пустым столом, как будто ему нечем было заняться. Глядя мне прямо в глаза, он без всяких предисловий сообщил, что я уволен.
   Честно говоря, я так обалдел, что не сразу нашелся что сказать.
   Жестом фокусника он выдернул откуда-то из-под стола лист бумаги и легким щелчком пальца послал его мне.
   – Надо подписать внизу.
   Этот человек собаку съел на отбирании у людей хлеба насущного.
   Я сел за стол против своего убийцы. Его торс с квадратным подбородком на месте головы зеркально отражался в лакированной поверхности стола, подобно карточному валету.
   Наконец ко мне вернулся дар речи.
   – Послушайте, – сказал я, – разве ко мне имеются какие-то претензии?
   Он молчал, только пошевелил подбородком.
   – Ничего не понимаю, – промямлил я. – В чем причина?
   Тогда он ответил:
   – Знаете, к вам нет никаких претензий. Вы тут совсем ни при чем. Обычное сокращение. Плановое.
   – Плановое?
   – Ну да. Мы сокращаем кадры на десять процентов. Вот и все.
   – Как же я оказался в этих процентах, если ко мне нет претензий?
   Он помолчал. Может, даже задумался. Потом ответил:
   – Да так.
   И еще помолчав, добавил:
   – В кассе получите за месяц. Положено за два, но у нас идет оптимизация, поэтому, если желаете, можете подавать в суд. Года через полтора мы вам заплатим. Поэтому мой вам совет: берите, что дают, и подписывайте.
   Я, как и он, посмотрел ему прямо в глаза. А потом вынул из кармана ручку и поставил свою подпись там, где было нужно.

2

   Мне сочувствовали. Говорили, что они еще пожалеют, с ума они, что ли, там посходили, да такого специалиста везде с руками оторвут, через месяц-другой все мне еще завидовать будут. Такие, в общем, слова. Самойлов, с которым я просидел нос к носу столько лет, печально пожал мне руку. И хотя на многих лицах ясно прочитывалось: «Слава богу, что не со мной», я все равно был им благодарен. Ведь если человек находит в себе силы сделать жест, который ему ничего не стоит, значит, можно рассчитывать и на большее. Это как минимум.
   Я поплелся в кассу за выходным пособием. Но кассирша, с которой я здоровался и шутил на протяжении пяти лет практически ежедневно, потупила взор и принялась нервно рыться в бумагах, заранее, как потом мне стало понятно, зная приговор и лишь оттягивая его оглашение. Этим она выгодно отличалась от вице-президента. Так уж повелось, что люди попроще отличаются большей сердечностью, чем те, которые поднялись на вершину карьеры и по дороге незаметно подрастеряли кое-что.
   Одним словом, кассирша наконец сообщила мне с беспомощным лицом, что приказа по мою душу она пока не получала и что лучше мне зайти к ним через неделю, а еще лучше – через две. Ничего не оставалось, как принять условия, хотя в голову мне закралось сомнение, а получу ли я эту самую сверхурочную зарплату вообще.
   Потом я собрал вещи, попрощался со всеми и ушел.

3

   Но привык-то к осмысленному поведению, когда все решено за тебя.
   Если осла, много лет ведущего по кругу мельничные жернова, незаметно распрячь, он, помедлив, опять двинется по прежнему маршруту, даже, может, осознавая, что идет почему-то налегке.
   Мне надо было собраться с мыслями.
   Самое невыносимое в будничности происходящего. Включаешь слух и чувствуешь себя пустым островом, обтекаемым рокотом машин, трамвайными звонками, гулом голосов, обрывками разговоров, детским визгом, смехом, перестуком каблуков по мостовой и всем таким прочим. И хотя это все чужое, не твое, надо же и тебе что-то с собой делать.
   И тогда я пошел домой.

4

   Неделю, решил я, можно и побездельничать. В конце концов, я пахал на них, как каторжник, даже сбережений никаких не сделал. Моя работа, между прочим, не отличалась разнообразием: изо дня в день составлять и корректировать сетки рекламных размещений, в которых плавали миллионы долларов, которых я в глаза не видывал. Вряд ли бы кто вдохновился, чтобы снять кино о таком специалисте. Но я находил в этом определенный интерес, связанный по большей части с порядком и ответственностью. Эти вещи отлично прочищают мозги. А они выбросили меня без лишних слов благодарности и участия. Так что у меня было право побездельничать.
   Вот только как?
   Моя жена, похоже, не сразу поняла, что произошло. Как-то даже равнодушно приняла она горькое известие, и я ошибочно связал это с умением мужественно встречать неприятности. Я даже решил брать с нее пример, стараясь не очень-то тяготиться вынужденным бездельем.
   – Ничего, ничего, старушка, – сказал я, – мы еще повоюем.
   Старушка посмотрела на меня удивленно и одновременно внимательно. Как будто увидела впервые.
   Всю неделю я провалялся дома. На меня напала странная усталость. Я очень много спал, причем днем. Ночное время я делил между сном и телевизором, который смотрел, не зажигая света, на кухне, или пялился с балкона в темноту, слушая вой подгулявших компашек. Когда жена возвращалась с работы, я приставал к ней с разговорами о том о сем, обо всем, что приходило в голову. Она большей частью слушала и все смотрела на меня изучающим взглядом, как на какое-то ископаемое.
   Потом у нас произошел такой разговор.
   – Сколько еще дурака валять собираешься? – сухо спросила она.
   Это была тяжкая правда. Как чугунный люк в канализацию. Дуракаваляние подзатянулось.
   – Надо, надо… – вздохнул я.
   – Чего надо?
   – Да вот собираюсь…
   – Что ты собираешься, что ты собираешься? – Голос ее отвердел.
   – Мне надо сосредоточиться, – признался я.
   – Ты мог бы кому-нибудь позвонить. Ты уже позвонил? Вот видишь.
   – Правильно… – сонно согласился я и попытался приобнять ее, но она увернулась.
   А потом посмотрела на меня этим своим сумеречным взглядом и сказала:
   – Странно, что я вышла за тебя замуж.
   Я очень удивился и не нашелся что ответить.
   У нас, к сожалению, нет детей. Поэтому она такая издерганная. Ее прямо-таки бесит, что я не против. Раньше она такого не говорила.
   На другой день я пошел на свою теперь уже бывшую работу за выходным пособием. Завидя меня издали, бедная кассирша сделалась как маков цвет, будто это от нее зависело, выдать мне мои деньги или нет. Понятно, что приказа она так пока и не получила. Но, прощаясь, тихонько посоветовала обратиться к руководству и потребовать то, что положено по закону. Вот светлая душа!
   Я не пошел ни к какому начальству. Просто не хотелось видеть их физиономии, удрученные вынужденной встречей с тем, кого в их понимании больше не существует, – это все равно что обратиться к Биллу Гейтсу, идущему по другой стороне улицы: «Эй, Билл, заплати за мой ужин!» Но пообещал заглянуть через неделю.

5

   Но после ее слов я полез в записную книжку.
   Вот тут-то меня ожидало первое открытие. Оказалось, что звонить-то и некому. То есть с моей проблемой, ей-богу, некому. Недаром на людях все до последней возможности скрывают или ретушируют свои провалы, выдавая их за мелкие неприятности. Здесь некого и не в чем винить. Так принято у людей: о беде – можно, о смерти, горе – пожалуйста, но не о житейских невзгодах, которые при внимательном изучении могут оказаться знаком беды. Впрочем, так далеко никто не смотрит. Все что угодно, лишь бы не неудачник! Поскольку, видимо, оно заразно.
   А что такое потеря работы, как не шаг в сторону неприкасаемых?
   Словом, выяснилось, что нет у меня друзей, к которым уместно было бы обратиться с таким вопросом. Да и друзей, оказалось, пожалуй, и нет.
   Вот открытие так открытие!
   Все те, с кем я общался много и плодотворно, навсегда остались в нашем рекламном агентстве.
   Впрочем, Самойлов посоветовал позвонить одной высокопоставленной даме, с которой мы раньше сотрудничали. Ну, я и звонил четыре дня подряд. И всякий раз она не могла со мной говорить, вежливо извинялась, просила перезвонить завтра. А на пятый день, когда я сунулся к ней как-то, видимо, особенно не вовремя, она неожиданно возмутилась. И выдала буквально следующее:
   – Я же вам сказала: звоните завтра! Но вы постоянно звоните сегодня!
   Ну, я не стал ее больше тревожить.
   И тогда я позвонил своему однокурснику Петрову, с которым не виделся и даже не разговаривал много лет. Удивительно, но Петров был дома. Сначала он не мог понять, кто ему звонит, а потом обрадовался:
   – Вот это да! Ну, ты даешь! Рад тебя слышать, бродяга! Что ж ты молчал, бродяга? Махонина родила, Чибирев сел, Смирнов умер! Веселое было время! Эх, встретиться бы всем! Пошуметь, выпить! Ну, как ты? Ну, что у тебя? Какие новости?
   Я честно рассказал, какие новости. Петров немного сник, не зная, наверное, что тут добавить, но энтузиазма не утратил и все намекал на грандиозную пьянку.
   Тогда я поблагодарил его и предложил встретиться, раз уж навязался своим неуместным звонком, просто так. Это вызвало одобрение, и мы решили созвониться в конце недели.
   Заглянув в себя, я понял, что мне не хотелось видеться с Петровым и еще что я совершенно разучился разговаривать с людьми на обыкновенном, непринужденном языке. Я тяготился самой необходимостью говорить с кем-то без веского повода и не по делу.
   Когда вечером пришла жена, я сообщил ей, что сегодня звонил Петрову и назначил ему встречу в конце недели. Это не вызвало у нее никакого любопытства. Она вела себя так, как будто я нарочно, назло ей был уволен из агентства. Пожала плечами и стала резать себе овощной салат, не выпуская сигареты изо рта.
   Она была красивая женщина, моя жена. Очень. По крайней мере, в моем представлении о женской красоте.
   Но салата она мне не предложила.

6

7

   Утром мне позвонила мать.
   Все лето мои родители проводили на даче, точнее, в перекошенном сарайчике с привалившейся к нему фанерной кухонькой на дачном участке в шесть соток. И все лето с самоотверженностью камикадзе отец, инженер в прошлом, занимался строительством дома. Достаточно сказать, что он сам изготавливал бетонные блоки в собственноручно выложенных деревянных формах, в которые клал арматуру в виде добытых на свалке прутьев и заливал цементом собственного изготовления. А затем на своем горбу перетаскивал их и укладывал в периметр будущего здания. В свои преклонные годы отец обладал нечеловеческой физической силой, что давало мне повод задумываться: а не приемыш ли я из детского приюта?
   В один голос с матерью они то и дело жалостливо пеняли мне на неоказание помощи в постройке дачи: помог бы отцу не загнуться раньше срока. Я предлагал деньги, но деньги они отвергали. Им надо было, чтобы и я корячился под бетонными бревнами вместе с ними. Вот это была бы помощь.
   И теперь, конечно, мать звонила с тем же упреком:
   – На отца смотреть больно. Погибает на работе, как будто у него сына нет. Надо балки над окнами установить. А он один не сможет. Не иначе чужих людей просить придется.
   Совесть моя забилась, подстреленная, и я решил ехать на помощь старику отцу. Все ж это был труд, добрый, физический, и хватит уже в квартире углы пересчитывать.
   Как только жена убежала на работу, я прыгнул в машину и ринулся к старикам.
   Под палящими лучами солнца мы, ломая ногти, долго выковыривали цементную балку из деревянной формы. Мать суетилась вокруг, назойливо помогая ненужными советами. Когда наконец вытащили, с меня семь потов сошло.
   Я не люблю физический труд, поэтому, когда мы присели передохнуть, мне показалось, что время близится к ужину. Но нет, мать сказала, что приготовила обед. Она была рада, что я приехал и что балки скоро установятся над окнами. В ее добрых глазах пылал огонек фанатизма.
   – Вот положим балочку, и обедать, – отрезал отец. Он даже не запыхался.
   – А куда? – спросил я тоскливо.
   Отец указал на вертикально стоящую плиту высотой не меньше двух метров и шириной сантиметров в пятнадцать.
   – Туда.
   Я ушам не поверил. Однако папаня приставил лестницу и ловко взобрался на край плиты. Замер там, балансируя, и протянул мозолистые ладони.
   – Подавай! – крикнул он мне.
   Не знаю какими силами я подтащил бетонный брус, поставил его на попа и мягко уложил в растопыренные руки отца, который вцепился в него и ловко подтянул к себе.
   – Ну, теперь влезай, – позвал он. – Другой конец примешь.
   Надо сказать, что я боюсь высоты. Но некоторые мои поступки отличаются безотчетностью. Это был тот самый случай. Ноги сами внесли меня на двухметровую верхотуру и только тогда затряслись от страха.
   Мать стояла внизу, скрестив на груди руки, и ждала, когда прибавится еще одна частичка будущего дома. Сверху казалось, что она молится.
   Не успел я осознать, где я и что, как в руки мне упал тот самый конец балки, о котором говорил отец. От неожиданности я обхватил его крепко-крепко, прижал к груди и начал падать назад, прямой и сосредоточенный на его тяжести, грубости и бессмысленности. Я даже не подумал, что падаю. Просто понял – конец. И все. Без генезиса.
   И вот в ту самую роковую минуту стоящий на том конце папаня немыслимым усилием мускулатуры выровнял меня вместе с балкой, и коротким рывком мы уложили ее поверх оконного перекрытия. Тогда и прошиб меня ледяной пот, и я отчетливо увидел мое тело, лежащее на спине, с бетонной дурой в объятиях.
   На ватных ногах я сполз вниз, молча вышел в калитку, сел в машину и уехал.
   Мать семенила за мной, протягивала руки, но я все равно уехал.
   Хотя бы встряхнулся.

8

   Потом подступил конец недели. За это время я сделал пару-другую звонков, но люди не захотели со мной не то что встретиться, а даже подолгу разговаривать. Все были чересчур заняты, у всех возникали неотложные дела. Нет-нет, никто не обделил меня своим сочувствием, я услышал много добрых слов. Любой рад был бы помочь, да только вот нечем. Но потом – я это кожей чувствовал – они с облегчением вешали трубку, наперед списывая меня, как неприятное воспоминание. Такие дела. А должников у меня не было.
   Один, правда, сказал:
   – Не вешай нос. Завтра… нет, послезавтра… Ах, черт, послезавтра я улетаю в Бельгию… Тогда через пару недель… или лучше… Знаешь, я сам тебе позвоню. Наклевывается одно заманчивое дельце. Так что… если я не задержусь… а я все ж таки, скорее всего, задержусь… Ну ты вот что, позвони-ка мне месяцев через… пять… нет, шесть. Да. Через шесть. Там видно будет… И держи хвост пистолетом! Не забывай! Звони почаще…
   – А-а-а…
   Но он уже повесил трубку. Конечно, можно и через полгода, и через год, какая разница? Только вспомнит ли он меня через год? Да и о чем просить через год?
   Я всем мешал. Я чувствовал, что мешаю.
   И даже жена старалась пореже меня замечать. Она отказывалась со мной спать, гулять, разговаривать, ссылаясь на усталость. Я ей верил и не досаждал: она же теперь у нас одна работала. Иногда ее прорывало, и тогда она принималась что-нибудь комкать в руках.
   – Если так пойдет дальше, мы начнем экономить. Понимаешь? – сказала она однажды, комкая полотенце.
   А через пару дней, комкая нераспечатанную пачку сигарет, заявила:
   – Не за горами время, когда мы начнем экономить на электричестве. Будет тебе тогда телевизор.
   Нет, точно, я был кругом виноват.
   И тогда я заткнулся. Настрочил резюме – с одной стороны, довольно скудное, но с другой – характеризующее меня как надежного менеджера, преданного одной компании, – разослал его в сотню адресов и заткнулся.
   А где-то в конце недели, как и обещал, позвонил Петрову. Мне не хотелось ему звонить, но я обещал, и Петров, как оказалось, ждал моего звонка. Это был первый за последнее время человек, не тяготившийся моим обществом.

9

   Внешне Петров заметно изменился. Отпустил усы, отрастил брюхо. Под носом усы были длиннее и гуще, концы их спускались книзу, и один был короче другого, по-видимому, обкусан. Брюхо буквально обволакивала светлая майка, наводя на невольную ассоциацию с заполненным водой презервативом. Голову покрывала новенькая бейсболка.
   Петров так мне обрадовался, что сделалось неловко.
   – А ты помордел, бродяга, поморде-ел! – заорал он на всю улицу и полез обниматься. – Усики штабные, интеллигентский животик. Не пыльно живешь, а, бродяга?
   – Хм-м… гм-м… – выдавил я смущенно и, наверно, покраснел.
   – Все такой же застенчивый. Бронза! А пойдем-ка выпьем… Повспоминаем.
   – Да не любитель я… – Тут ни с того ни с сего в голове всплыл и повис вопрос: какой, кстати, сегодня день?.. – А впрочем, идем.
   Поскольку на дворе стояло распрекрасное солнечное утро какого-то дня трудовой недели, названия которого я так и не вспомнил, в баре царила атмосфера сладкой истомы и ровнымсчетомничегонеделания. Над головой гулко крутился вентилятор. Скатерти сияли белизной и полярной свежестью накрахмаленных складок, крест-накрест пересекающих столы с цветком посредине. Музыки не было. Посетителей тоже, кроме нас, никого не было. Даже бармена не было.
   Изнемогающий от неги официант донес-таки до нас меню и молча шлепнул его на стол, одно на двоих. Хотел уйти, но Петров придержал его за рукав:
   – Водочки, милейший, по сто пятьдесят. И селедочки с луком. И живо давай, живо… Да! И водочку чтоб в запотевшие стопочки… Ну, ты знаешь. Из морозилочки. Ну, давай, любезный, теперь давай. Не томи уже.
   Официант недовольно нахмурился, выровнял осанку и медленно удалился.
   – Послушай, – сказал я, – сто пятьдесят в пол-одиннадцатого… Это слишком.
   – Так для разгона ж. Давно не виделись, – успокоил Петров. Он уставился на меня отеческим взором. И улыбался ласково и немного как-то зловеще. – Как дела-то вообще?
   – Ничего, – ответил я, – вот с работы вышибли.
   – С работы? Ну, это не беда. Какие наши годы! Не горюй. Найдем мы тебе работу.
   – Спасибо, – сказал я. Мне и правда было приятно, что кто-то не просто посочувствовал, а принял участие в моей истории. Я как-то даже слегка размяк от этого «мы тебе», поспокойнее как-то стало.
   – У меня сохранились хорошие связи, – продолжил Петров. – В управе есть, в жилищной комиссии. Да что там, в Мосгордуме тоже кое-что схвачено. Так что не дрейфь.
   – Ну это здорово.
   – Ты по какой части?
   – Реклама.
   – Отлично. Реклама везде нужна. Хотя, сам понимаешь, место теплое. Придется поработать. Ну, ты, главное дело, не дрейфь. По доброй памяти чего не сделаешь для старого друга.
   У меня появилась надежда.
   Официант принес водку с селедкой. Так же молча выставил все на стол.
   – Погоди, – сказал Петров, – ты давай неси другие нам стопки.
   – Эти стандартные.
   – А нам надо нестандартные. Тащи по сто.
   Официант закатил глаза, взял назад стопки и сходил за новыми – фужерами на низкой ножке под коньяк. Петров разлил водку.
   – Что ж, за встречу, – сказал он, заранее зажмуриваясь от удовольствия.
   Прежде чем долбануть этим фужером по своим мозгам, я с удивлением прошептал про себя: «Господи, что ж это я делаю-то?»
   Мы проторчали в этом баре полдня.
   Потом катались на аттракционах в каком-то парке. Ветер свистел в ушах. Если по кругу, тогда, конечно, мутило, а так, напротив, пожалуй, бодрило и проветривало. Выносливость Петрова была невероятна. Он то болтался вниз головой в люльке, то вертелся вокруг своей оси, то мотался из стороны в сторону, то взлетал вверх-вниз, обнажая белые зубы, и его громогласный, раскатистый, то и дело наплывающий хохот мешал мне уснуть на скамейке возле билетера.
   Потом был новый бар, и третий. А может, четвертый. Я мотался за ним, как на привязи. Он тоже хотел в экспедицию. Ему тоже все надоело. Он сказал, что плюнет на все и возьмет меня в экспедицию. Где-то ели шашлыки на улице.
   – Уксуса много.
   – Уксус открывает аппетит, – говорил Петров назидательно и махал рукой на наседающего на него повара с шампурами, кричал: – Уйдите! От вас пахнет вивисекцией!
   Мне все казалось, что лицо мое расползается в глупую, слюнявую размазню, и поэтому я все время старался собрать на нем серьезное выражение, означающее готовность к содержательной беседе. Что касается Петрова, то он проявил себя большим мастером по части такого рода бесед, которые у нас в общем-то не прекращались ни на минуту.
   – У тебя сколько сейчас женщин? – спрашивал он.
   – Одна жена. То есть – одна.
   – Нет, ну а кроме?
   – Кроме жены? У меня нет ни одной женщины.
   – Бедняга, как же ты живешь без женщины? – огорчился Петров. – Хоть бы одну-то завел бы, что ли.
   – Я бы завел. Но… я разучился.
   – Без женщины плохо. Вот у меня всегда не меньше трех. Честное слово. Две. И одна для подстраховки. Чтобы не остаться одному, как ты.
   – Как я?.. Кстати, пора идти.
   – Ну ж, бродяга, у тебя же женщины нет ни одной! Куда тебе идти? – сочувственно гудел Петров. – А были?
   – Говорю же – разучился.
   – Что, и бабы не было ни одной, что ли? Хоть бы одна?
   – Не, ни одной. Сплошная жена.
   – Значит, так и живешь один, без баб?
   – Ничего не понимаю.
   – А чего тут понимать? Действовать надо! Понимать потом будем! Вон гляди, какие телки за барной стойкой.
   В общем, мы подхватили свои бутылки и перебрались к бару. Через каких-нибудь десять минут Петров уже звал трех подгулявших девиц сниматься в кино. Хотя и на роль второго плана, но с перспективой на будущее. И, кроме того, уверял, кивая на меня, что может организовать рекламную фотосессию по блату. Ну, девицы тут, конечно, поплыли, обмякли, разулыбались и позволили мне угощать себя «Бейлисом».
   А потом – ну, наверно, я сам и позвал – веселая компания завалилась ко мне домой, в гости.
   В самый разгар загула, когда девицы расселись по нашим коленям, и шампанское заливало ковер, и Петров ржал, как конь, вернулась жена. На нее никто не обратил внимания, кроме меня. Но к тому моменту я уже мало что понимал. Увидав ее, я обрадовался и жестами стал приглашать присоединиться.
   Помню, она выхватила что-то из секретера и убежала. Это меня поразило.
   Когда сошел первый морок, обнаружилось, что я у себя дома сижу на диване и прижимаю к сердцу одну из этих наших девиц. Петров с другими пропал. Девица томно постанывала и лезла целоваться. Однако стоило мне попытаться ей ответить, как из глотки у меня поперла такая муть, что я вскочил как ошпаренный и ринулся в уборную. Вторая попытка окончилась тем же: поцелуй – приступ – унитаз. После четвертого подхода девица назвала меня грязной свиньей, отпихнула и тоже пропала, как и все остальные.
   Я так и не узнал, кто она, откуда, какое у нее имя и как она выглядит.

10

   Потом она сказала:
   – Я ухожу от тебя.
   В лице ее показалось что-то мучительное.
   – Нет-нет, – сказала она поспешно, – это не из-за девицы. Просто у меня давно есть любимый человек, а ты не знал, и мой уход был вопросом времени. Так совпало.
   Ее рука коснулась моей щеки и погладила.
   – Ты ни в чем не виноват, милый.
   Она улыбнулась мне:
   – В холодильнике продукты. И еще, я оставила деньги на кухне.
   Потом она опять улыбнулась мне, отняла руку и стала удаляться, постепенно, пока окончательно не исчезла.
   Я лежал, смотрел на крутящийся над головой вентилятор, которого не было, и тоже улыбался. Мне было так хорошо.
   Не чувствуя своего тела, я лежал, смотрел на вентилятор и улыбался.
   Просто не мог сдержать эту улыбку.

11

   Звонок звонил очень долго. Пока я сообразил наконец, что это звонок в дверь, прошла целая череда снов и испугов, накаливших мою чувственность до кипения. И все это никуда не делось.
   Пришла не жена, а Петров, свежий, как распустившийся кактус. Он был страшно доволен проведенным днем и особенно ночью, подарившей ему сразу двух помимо тех трех, которые у него и без того были. Долго тряс мне руку, хлопал по плечу. У него были на то, как выяснилось позднее, веские основания, поскольку мой кошелек оказался пуст до бесполезности, то есть до самой последней монеты.
   Казалось, я не проснулся. Тревога накатывала на меня волнами, с каждой новой охватывая все крепче. Да так, что не продохнуть, а только бежать куда-нибудь с выпученными глазами или сидеть на одном месте, трусливо поджав под себя потные ладони. И я понимал, что это не похмелье, вернее, что-то наряду с похмельем, темное и беспощадное, и только мое.
   – А я проездом забежал, с работы, – шумел свежий Петров, пахнущий женскими духами. – Думаю, как ты там. Может быть, не один. – Он заглянул на кухню. – Ушла уже, что ли?
   Я кивнул.
   – Очень хорошо. Тут и двоим маловато. – Петров извлек откуда-то из себя чекушку водки и потряс ею в воздухе. – Если бы не работа, мы б с тобой, а?
   – Вот что, Петров, – сказал я, глядя перед собой, – довези-ка ты меня до автостоянки, раз уж ты проездом. Здесь совсем близко. А то я сам не дойду.
   Петров заметно смутился, поджал губы и засопел. Видно, хотел отказать, но скосил на меня глаз и, покрутив на башке бейсболку, неуверенно проворчал:
   – А тебе можно ли?
   – Можно… Мне можно.
   – Ну я что ж… не против. Собирайся тогда.
   В лифте настроение Петрова переменилось. Распаляясь, он словно отчитывал кого-то провинившегося перед ним:
   – Правду сказать, обе эти шлюшки были полное дерьмо. Да, ты слышишь, полное дерьмо. На таких мухи садятся. Вся жопа в наколках. И еще знаешь где? Уголовщина какая-то. И дуры, понимаешь, такие дуры летние. Откуда такие берутся?
   А я задыхался от ужаса. И еще от пота.
   Перед входом стоял повидавший виды оранжевый ИЖ-27 с фургончиком, в народе прозванный «каблучок». К заднему бамперу была приделана надпись: «Давай, трудяга, вези бродягу». Я посмотрел направо, налево.
   – Ну?
   Вид у Петрова сделался уж совсем виноватый.
   – Понимаешь, Коль, – потупил он очи, – вот моя машина, – и ткнул пальцем в рыдван с фургончиком. – Не такая-то важная птица. Экспедитором я работаю в одной конторе. Автозапчасти там, то-се. Вот.
   И, помолчав, добавил:
   – Такая вот экспедиция.
   Я ничего не сказал. И даже не пожалел, что позвонил Петрову.

12

   Петров самодовольно усмехнулся:
   – Ах, это? Это я носки стираю. Отличный способ. Мой метод. Беру, значит, шестилитровую бутыль, сую туда все грязные носки, заливаю горячей водой – и пара ложек порошка. Потом закрываю – и в кузов. Она там весь день катается. А вечером – только прополоскать.
   – Понятно.
   Когда мы остановились, я попросил его отдать мне водку. Он вскрыл бутылку, сделал пару глотков и отдал.
   – Осторожнее там, – сказал Петров и уехал.
   Я сунул бутылку в карман брюк и пошел к своей машине.

13

   Вернуть… Вернуть. Вернуть… Объясниться, прижечь взглядом, облить презрением, заставить каяться, повернуться спиной, замахнуться – и вернуть. Я решительно не мог представить себя без нее. Меня без нее попросту не было. Я привык к ней. Слишком привык. Бездумно, эгоистично. В конце концов, все можно было свести к теме быта, на который, если хорошенько подумать, можно и наплевать. А что там было, да и правда ли, о том лучше помалкивать. А если и было (в смысле – если и если есть), тогда это Егоров, точно, нет других вариантов. Ни с кем, кроме своего гинеколога, она так много и часто не общалась. А я-то, дубина, и представить не мог.
   Во всяком случае, я догадывался, что искать их надо в Крекшине, там у него дача…
   Но как – КАК, мать вашу?! – гинеколог может спать со своей пациенткой? Это ж какие мозги извращенца надо иметь?!
   Так думалось моей больной, растерянной голове.

14

   Километре на тридцатом я свернул направо и помчался по раздолбанной дороге, то и дело обгоняя всех, кто ехал медленнее меня. Потом у меня из руки выдуло карту, но я не сразу сообразил, что надо бы остановиться и подобрать, а потом было уже поздно. Почему-то меня одолевала идея, что если задержаться хоть на чуток, сбросить скорость, разжать кулак в глотке, то я опоздаю.
   Между тем погода испортилась: облака потемнели и сгрудились над землей, начал накрапывать дождь. Я пер по памяти через какие-то села, мосты, развязки, пока не запутался. Никакие названия поселков и деревень больше ни о чем мне не говорили. Пришлось тормознуть возле мужика в кепке, который шагал под дождем злым, уверенным шагом.
   – Не подскажете, – крикнул я, – куда тут на Крекшино?
   Мужик резко повернулся. В нем было что-то угрожающее. Из кармана торчал металлический инструмент.
   – Ты чё? Какое Крекшино? – заорал он, виляя ртом. – Это Камушки!
   Его агрессия странным образом дала мне искру, и я тоже заорал:
   – А Крекшино где?
   – Шта? – проорал он и боком придвинулся к машине.
   – Крекшино! – крикнул я, стараясь перекрыть нарастающий шум дождя. Ни души, кроме этого мужика, на улице не было и быть не могло.
   – Это Камушки! – с прежним накалом рявкнул он.
   – Черт! Я вижу, что это Камушки! Но мне надо Крекшино!
   – Крекшино?! – дошло наконец до него. – Вот поле! За ним Крекшино! А тут Камушки!
   Слева было поле, за ним лес.
   – Спасибо! – крикнул я.
   – Шта?!
   – Да ничего, блин! Спасибо! – заорал я и стал поднимать стекло.
   Мужик откинулся назад и с душой харкнул мне на багажник.
   – Да будь ты проклят, ё! – услыхал я, отъезжая.
   Уже, пульнуло в башке. Но злоба его каменела во мне и плавилась.
   Я пролетел убогую деревушку с парой неприлично роскошных особняков московских нуворишей, мокрый лесок, пустой рынок, потом дорога уводила в сторону от поля. Я развернул машину и помчался обратно, но и тут к полю не сворачивала ни одна дорога, а когда оно закончилось, пошел лес. Тогда я опять развернул машину, метров через двести пересек пустое шоссе, скатился на обочину и погнал напрямую через поле. Назло. Если там и впрямь это чертово Крекшино, то мы его достанем. Обязательно мы его, сволочь такую, достанем.
   Машину подбрасывало на кочках, она ревела, как раненый дикий зверь. Я не правил, а удерживал руль, чтобы не вырвался, давил на газ и пел сквозь зубы «Дунайские волны». Потом она ухнула куда-то вниз, я влетел лбом в ветровое стекло. Мы остановились.
   Наверное, меня хорошо приложило, раз еще минут сколько-то я пытался завести двигатель и газовать. Потом вылез и влип по колено в грязищу. Передние колеса намертво увязли в размокшей канаве, брюхом машина легла на край, как подбитая машина пехоты на бруствер, задница повисла в воздухе. Дождь лил стеной. Поэтому, должно быть, кровь стекала по лицу незаметно. Сколько-то я ходил вокруг. Потом, немея от белой ярости, открыл багажник, достал оттуда канистру, плеснул в салон, поджег тряпку и бросил внутрь.
   Рвануло, когда я дошел до ближайшего стога сена, так что меня обдало последним теплом моего автомобиля. Не знаю зачем, но я вырыл в стоге дыру и забрался в нее, поджав ноги, как в чрево природы-матери, не переставая мычать «Дунайские волны» сквозь туман каких-то смутных бед, неотложных забот и намерений.
   Меня разбудили коровы. Они шли мимо, большие и красивые, проплывали, как мудрые, безразличные облака. Было раннее утро. Я промок и закостенел в позе эмбриона. В ней и выкатился наружу из своего дупла. Солнце только проклюнулось между деревьев и окрасило все вокруг спокойной радостью. Я размял руки-ноги и сел в разворошенное сено. Неподалеку чернел остов моей машины.
   Подошел пастух, оглядел.
   – Пьяный, что ль? – поинтересовался он с участием.
   – Нет.
   – А чё ж? – улыбнулся пастух и вынул пачку с папиросами.
   – Ничего.
   – Твоя, что ль? – Он кивнул в сторону машины, закуривая.
   Я кивнул.
   – Угу, – сказал пастух и задумался. – Дорогая небось?
   Я смолчал.
   – Хочешь папиросу?
   – Нет.
   – У нас тут один трактор утопил. Брод спутал. Думал, брод, и попер. Уехал прямо туда, в реку. А когда понял, тогда уже рыба в кабине плавала. А брод, он… эта… в другом месте.
   Помолчали.
   – Ну, ты иди, – сказал я.
   – Ну да, – сказал пастух и пошел дальше.
   Я передумал идти в Крекшино. Я решил возвратиться домой.
   – Эй! – крикнул я. Пастух остановился. – Куда тут у вас на станцию? В Москву.
   – Автобус в Камушках. А электричка напрямки лесом. Там.
   – Ага.
   – Хочешь, вытянем? – спросил пастух, указывая на машину.
   – Не, не надо.
   – Ну ладно.
   Я поднялся на ноги.
   – Слушай, у тебя пожрать есть?
   – Только хлеб.
   – Продай. – Я вынул бумажник и тут-то и обнаружил, что он абсолютно пуст, даже кредиток не было. Вспомнился старина Петров.
   Увидев мои манипуляции, пастух махнул рукой:
   – Да не надо. Бери так. – Он протянул кусок хлеба с огурцом в пакете.
   – Тогда вот, – обрадовался я, выхватывая из кармана петровскую чекушку, – вот, водку возьми. Она полная, одного глотка не хватает.
   Пастух улыбнулся застенчиво:
   – Да не пью я.

15

   В последующие несколько дней не произошло ничего такого, о чем бы не лень было вспомнить. Я позвонил в бухгалтерию бывшего моего агентства и услышал то, что ожидал услышать, после чего принял решение больше туда не звонить. На мое резюме, разосланное во все концы света, никто не откликнулся. Никто. Ни одна живая душа… И я разослал опять.
   Заблокировал кредитки. Но там не много было. Если было еще, конечно. Хорошо, холодильник был полон и жена оставила деньги. Я рассчитал: мне хватит на пару недель. Ну разумеется, если скромненько, а вовсе без удовольствий – тогда на месяц. Это походило на осаду, когда осажденные не знают, когда все это кончится, и на всякий случай распределяют ресурсы на максимально долгий срок. А потом – либо бой, либо голодная гибель… Но мой случай не был окрашен столь героически.
   Я слабовольный. У меня нет отчетливо выраженного характера. Может, именно поэтому мне всегда хватало упорства принимать жизнь такой, какой она была, и с той степенью гибкости, какого требовали обстоятельства. Это не хорошо и не плохо, и мне, в сущности, плевать, хорошо это или плохо и как на это посмотрят люди. Трудно сказать, заметно ли это во мне, но так оно и есть. А если покопаться в себе поглубже, то вряд ли найдется хоть какой-то убедительный довод к тому, чтобы я начал уважать все это, называемое между нами жизнью, заставляющее меня гнуться, как осиновая ветка под спудом дерьма, лишь бы не сломаться. Нет таких доводов. Во всяком случае, для меня их нет.
   Когда я думал о годах, проведенных в рекламном агентстве, то с удивлением осознавал, что ничего не могу вспомнить. Не то чтобы совсем ничего, а ничего существенного. Череда бессмысленных действий, не приносящих мне ничего, кроме денег. У меня было время поразмышлять над этим, и, стоя ночью на балконе, я пришел к выводу, что моя зависимость от этого мира слишком велика, чтобы я мог почувствовать себя в безопасности, и что, оторванный от целого, я не становлюсь более свободным. Как сброшенный с дерева жук, я беспомощно перебирал в воздухе лапками, пытаясь вцепиться в любую другую попавшуюся ветку. Это было очень тяжелое открытие. Оно было похоже на ошейник.

16

   В один из дней я посетил биржу труда. Она оставила во мне тягостное впечатление. На самом деле это называлось как-то иначе: не то бюро, не то комиссия, но какая разница? Я всегда сторонился и даже опасался больших групп людей, а то, что творилось на бирже или как ее там, явно относилось к миру насекомых – каких-нибудь термитов, застигнутых врасплох. И люди были какие-то особенно маленькие, прибитые. Все шевелилось и гудело, и понять что-либо – что, например, надо делать-то? – было решительно невозможно. И над всем этим густо – и, судя по всему, надолго – повис дух отчаяния.
   Я сунулся сперва в одно окошко, и там мне даже не ответили, как будто я говорил беззвучно. Из второго меня направили в третье, оттуда в четвертое, перед которым набухла здоровенная очередь, и я испуганно вернулся туда, где со мной хотя бы разговаривали. Но теперь там сидела не та тетка, которая мне ответила, а другая, с сухим, поджатым, невидящим лицом убийцы детей.
   – Скажите, где можно узнать о вакансиях антрополога или сотрудника рекламного агентства? – спросил я.
   – Вы меня сбили, – глядя перед собой, тихо сказала тетка и побелела.
   – Простите, я хотел узнать…
   – Придется начинать заново.
   – Я не хотел.
   – Сколько можно? – Она отложила ручку.
   – Простите?
   – Не видите, что здесь люди работают?
   – Вижу.
   – Тогда что вам всем от меня нужно? – отчеканила она, не повышая голоса, но так, что я потерял нить. – Что вы все ходите? Никаких нервов не хватит. Никакого здоровья. Все ж написано. На стенах, на окнах, на потолке. Где еще писать? Как еще писать? На каком языке? На китайском? На французском? На арабском? На японском? На болгарском? На румынском?..
   Она перечисляла, но я уже ушел – с чувством тоски, как будто мне безнаказанно нассали на ноги, и одновременно с глубоким облегчением.

17

18

   Поскольку никаких надежд у меня не осталось, а погода стояла великолепная, я по полдня просиживал на скамейке перед домом. То есть с обратной его стороны, там у нас пешеходная зона. И наблюдал за прохожими, за детьми, за шпаной, за деловыми, за бродягами, потягивая пиво. Вот так ежедневно, с другой стороны дома, чтоб не общаться с бабками, сидящими перед подъездом, спокойно, с бутылкой дешевого пива. Мне некуда было идти. У меня не было дел. Вот этих самых, которыми обременен каждый человек с утра до вечера. Совсем. Никаких. Не было планов, стремлений, забот. Я ничего и никому не мог дать, но и мне ни от кого ничего не было нужно. Я был йог, буддист, камень, бабочка, пес.
   Оглядевшись, я видел самое обыденное: детей, птиц, насекомых, грязь на асфальте, траву, небо, стены домов, облезлые мусорные баки… Сколь гармоничен был мир после прожитой жизни.
   Почему я ни о чем не думал?.. Ни о чем. Как будто породнился с фонарным столбом…
   С одной стороны эта наша пешеходная улица упиралась в церковь, но не прямо, так как в конце она раздваивалась, а визуально. С другой стороны выходила на трассу и дальше в парк. Отличные перспективы. Я от них никогда не уставал. Люди появлялись и исчезали, многие из них появлялись опять, и со временем я стал их узнавать.
   Наблюдая вот так за людьми, кое-что начинаешь замечать, хотя и без всякой пользы. Например, один мужик время от времени выходил на балкон и, озираясь, выплескивал кастрюлю воды в опоясывающий наш дом густой палисадник. А как-то вечером был зафиксирован мною выбирающимся из этих кустов с пакетом под мышкой. Оказалось, у него там огородик с коноплей. Потом этот мужик сидел, качаясь, рядом, звал меня в астрал, угрожал и заливался беспричинным смехом. Старуха из второго подъезда торговала самогоном. Девица этажом выше торговала собой. А старый военный мастерил на балконе бомбу для каких-то своих идеологических нужд. Милейший человек, профессор, филолог, крупный мужчина моложавой наружности, хоть и седой, научный крот и любимец студентов, чуть не ежедневно выносил и аккуратно выкладывал на скамью охапку книг, всякий раз причитая, как бы оправдываясь перед ними: «Кто-нибудь да возьмет. Ну куда их девать. Ну совсем от них жизни не стало. Всюду книги: под столом они, на кровати они, даже в ванной тоже они. Нет, это просто невыносимо. Надо чистить, чистить и чистить. Надо, в конце концов, жить! Ну куда от них деваться?» А уже вечером возвращался домой с пакетами, набитыми новыми книгами. И так изо дня в день.
   Все это можно было узнать, сидя на скамейке под палящим солнцем и потягивая пивко.
   Я отлично загорел. Правда, только лицо, шея и руки, как у работяг и алкашей.

19

   По правде сказать, я сам был удивлен такой своей черствости, невосприимчивости к собственной беде. У меня не возникало ни малейшего желания ныть, рвать на себе волосы, выть на луну. Такое могло быть, но раньше, когда я боялся потерять работу, которая была не столько зарплатой, сколько статусом. Однако теперь я только жмурился на солнце и дул пиво. Нет, правда, я был удивлен и даже обескуражен. Тем более что, упражняясь в самоанализе, я пришел к мысли, что все люди для меня знакомые и никто не друг, даже жена, которая бросила меня ради гинеколога. Это открытие не вызвало во мне сожаления, ибо, рассуждал я, можно ли быть свободным иначе, чем отринув род человеческий. Что, пожалуй, и несложно, если связывает с ним пара-другая условностей. Ну и кое-какие денежные отношения. Впрочем, денежные не считаются.
   Главное, что теперь я был отдельно. Сидел отдельно. Жил отдельно. Себя ощущал тоже отдельно. Вот в чем кайф.
   Говорят, в Голливуде шагу нельзя ступить, чтобы не встретить какую-нибудь знаменитость. А у нас можно встретить кого угодно. Кто понимает, тот согласится. За день хочешь не хочешь, а встретишь такое количество этого самого, в полном смысле слова кого угодно, что невольно задумаешься: кто-то из нас инопланетянин. При этом даже никуда и ходить не надо: сиди себе на скамейке, оно само придет. И что самое интересное – вся эта круговерть происходит рядом, в шаговой доступности.
   Человеку не дадут просто, никому не мешая, сидеть в общественном месте с бутылкой пива и смотреть на прохожих. Юридический закон это, разумеется, позволяет. Но в мире людей такое поведение вызывает приступ болезненного любопытства, сродни кошачьему инстинкту все потрогать лапой.
   Особенно интересен я был бродягам, которые регулярно присаживались рядом в сторонке и через пять минут уже излагали какую-нибудь хриплую историю или что-то такое, мировоззренческое. С прицелом, разумеется, на выпивку. Я их всегда внимательно слушал, но выпить давал только последний глоток: денег у меня самого не было, а отхлебывать из бутылки по очереди все-таки брезговал. Им нужен был этот глоток, а не слушатель, и через некоторое время они уходили, взяв пустую бутылку, а на их место садились другие со своими историями и мыслями.
   Самое интересное, что они никогда ничего не просили, просто садились и начинали говорить, как со своим. Они, видимо, знали, что голодные любят слушать голодных. А я слушал.
   Один старик с пыльной бородой и едкими глазами вдруг сказал назидательным басом, когда я сунул ему десятку, чтоб отвязался:
   – Все смотрят с точки зрения дающего помощь и никто – с позиции в ней нуждающегося!
   Признаться, не ожидал услышать такое от грязного бомжа, воняющего мочой. Другие несли околесицу о маме в Тамбове, о ментах, жрущих их печень, о потерянных детях, о Боге, о намерении уехать на юг, о вшах, ночлежках, склоках, болезнях, а этот такое выдал. Я уставился на него, а он взял десятку и ушел. И больше не показывался.
   Кроме прочих, даже был душегуб по кличке Снайпер – за способность с точностью разливать пол-литровую бутылку водки по стаканам. Он уверял, что находится в розыске, потому что забил и зарезал кавалера своей женщины. А после сунул его под поезд. Рассказывал буднично, без подробностей, и видно было – зарезал. Если бы кто из своих домогался, то ладно, а тут неделю как прибился охранник какой-то, и нате, тетку ему подавай. Я выслушал Снайпера на удивление равнодушно и дал допить пиво.
   Все эти друзья природы походили на инородных существ, блуждающих среди нас без понимания того, кто они, где и что им делать. И даже встречаясь друг с другом, они не узнавали себе подобных, поскольку сами себя не знали.
   Надоели они мне. Грязью своей. Скукой. Достали. Я уж потом пересаживался.
   Еще со мной познакомился сосед. Несколько дней он присматривался ко мне с балкона. Потом вышел и сел рядом. Назвался Геной. Гену гнали со всех работ из-за пьянства. Вся его жизнь состояла из трудов на подхвате, запоев и вынужденных отпусков, во время которых он приводил себя в божеский вид. Сейчас был отпуск. Он мне мешал, этот Гена. Сидел. Тряс коленом. Из пивной кружки пил кофе.
   Не жилось ему, очень переживал за родину. А поскольку на родине у нас, как обычно, Мамай гулял вместе с русским вельможей, Гену переполнял скорбный протест.
   – Суки, – говорил он, свирепея, – суки! По коммуналке до трех тыщ платим. Суки! Тут живешь, как скотина, а у них на наши денежки – идеи, города миллионеров. Главное, никто ничего не боится! Суки! Нет, скажи, ну не правда? У него зарплата тыщ пятьдесят, он госчиновник, сука, а в Барвихе бунгалов за пять лимонов баксов отгрохал. И ничего! Это как? Слыхал, налоги у нас: я – тринадцать процентов – это с моих-то! – и он, сука, – тоже тринадцать! С миллиарда! Ну не сука? Слыхал, закон приняли?..
   И вот так двадцать четыре часа в сутки. Очень он задолбал меня, Гена. Очень.
   Пока не было дождей, все было хорошо. Но потом они начались.
   Кайф обломился.

20

   И тогда я подумал – это шанс. Редкий шанс уйти по-хорошему. Мне представлялось смутно, что значит уйти, куда уйти, но в этом слове для меня обнаружилась таинственная услада. Уйти. Значит рассчитаться. Сбежать. Послать все к чертовой матери… Почувствовать себя наконец свободным… Какой-то лунный смысл, тревожная неразборчивость… Но эта-то неопределенность щекотала ноздри, как волку, еще не взявшему след, но уже или лишь почуявшему… Надо было что-то делать, чтобы не потерять рассудок… Надо было что-то делать с собой.
   Странно, но мне казалось, что я приблизился к какой-то истине.

21

   Потом незваная удача вдруг улыбнулось мне: я получил приглашение пройти тестирование, как это у них называется, в одном солидном рекламном агентстве. Пришлось надеть костюм, побриться и ехать. Меня усадили в толпу претендентов. Запускали по пять человек. Поэтому ждать пришлось не больше часа. В зале стояло пять столов, за каждым – психолог, и соискателям несложно было распределиться. Мне досталась ухоженная, ярко накрашенная дамочка лет двадцати двух в строгом деловом костюмчике. Не поднимая на меня глаз, она указала место напротив и, ловко поковырявшись в бумагах длинными накладными ногтями, выскребла формуляр с моей фамилией. Усталым, но уверенным голосом профессионала спросила:
   – Чего вы ждете от работы в нашем агентстве?
   – Зарплаты, – ответил я. – Статуса.
   Она что-то себе пометила. Поправила очки.
   – Какими навыками обладаете?
   Я перечислил свои навыки и способности. А потом она поинтересовалась, боюсь ли я крови. С легким недоумением я ответил, что да, боюсь. Она опять пометила что-то и спросила, как я чувствую себя в кресле стоматолога. Я сказал, что ужасно. Затем – испытываю страх или восторг от нового знакомства и с кем? в какой степени мне близок эдипов комплекс? способен ли я нанести человеку увечья? И что-то еще в таком духе.
   – Вы знаете, я ищу работу менеджера по размещению. Даже не креативщика, – уточнил я.
   Она поджала губы и пропустила мои слова мимо ушей. Помолчав, спросила, нет ли у меня дурных привычек и доволен ли я своей женой. Я честно ответил. И тоже задал вопрос, придвинувшись:
   – Скажите, барышня, а у вас нарушения менструального цикла случаются?
   Девушка замолкла. Сняла очки и сощурилась на меня. Потом спросила:
   – Вы в своем уме?

22

   Довольно скоро вместо свободы я почувствовал себя одиноко. Нет, внутренне я не совсем тяготился одиночеством, более того, оно было мне необходимо и предельно, единственно дорого. Но тело страдало без прикосновений. Значит, мне нужна была женщина. Мне нужна была максимально простая женщина, способная выдержать неудачника, каковым я себя, кстати, не считал. Женщина без лишних запросов. И желательно симпатичная. И еще – мне нужна была во всех смыслах другая женщина.
   Я нашел ее в пустом подземном переходе часу эдак в двенадцатом ночи. Она стояла одна, с трудом опираясь рукой о стену и наклонив голову. На ней было длинное летнее пальто белого цвета, видимо, дорогое. На ногах белые туфли с высоким каблуком. Я обратил внимание на ее волосы, густые и чистые, очень ухоженные. Мне нравятся густые, ухоженные волосы у женщин. К тому же она была белокурая. Именно не блондинка, а белокурая – волосы рассыпались плотными волнами по плечам. Лица видно не было.
   Я неуверенно подошел к ней и спросил, нуждается ли она в помощи. Она ничего не ответила, была неподвижна, будто не слышала, тогда я опять спросил:
   – Может быть, вам плохо?
   Она кивнула и глухо подтвердила, что плохо. Потом подняла на меня лицо. Ей было чуть за тридцать, и она была пьяна в дым. Тушь на глазах поплыла. Губная помада размазалась. Но вообще в облике этого крокодила все-таки угадывались паскудно-миловидные черты. Во всяком случае, я предложил довести ее до какого-нибудь безопасного места. Она согласилась, и я дотащил ее до такси. Усаживаясь, она вдруг потребовала номер моего телефона, протянув мне контурный карандаш и растопыренную ладонь.
   Звонок прозвенел вечером следующего дня.
   – Это кто? – спросила она тяжелым голосом.
   Я сразу догадался, что это она, уже по звонку, который звонил раздраженно.
   – Ваш вчерашний кавалер.
   – Ах ты, гад поганый, напоил девушку и бросил? Да я тебя знать больше не желаю!
   – Нет-нет, я просто помог вам поймать такси.
   Пауза. Потом:
   – А-а… да-да… ну-ну…
   И, помешкав, бросила трубку.

23

   Навестил меня как-то Петров. Пришел без звонка. Я, грешным делом, подумал, что это жена вернулась. Петров светился радостью предвкушения. Я сразу увел его из квартиры, чтоб сохранить небольшие запасы еды в холодильнике. В соседнем дворике Петров, я и потерявший очередную работу Гена упились дешевой водкой. Петров говорил длинные, путаные тосты, неумело вдаваясь в экспромты, а после отплясывал гопака на клумбе, потный от алкоголя, с вывороченными, свирепыми ноздрями. Осоловевший Гена вдруг откинул со лба волосы, подтянул мешки под глазами и признался, что он первый в стране стал называть телевизор ящиком, а также придумал поговорку «Не путайте божий дар с яичницей». Так и ушло в народ, все пользуются, а не знают, кто автор. А потом долго, монотонно проклинал власть, коррупцию, законы, капиталистов и свою собачью жизнь.
   – Да хватит тебе! – рявкнул Петров, задыхаясь. – Жизнь – говно! Так давай, чтоб и нежизнь тоже говном была!
   А наплясавшись, прижался к моему плечу и вдруг разродился признанием:
   – Каждое утро встаю с чувством ненужной бодрости.
   Через два дня, повздорив на заре с двумя чертями, приставшими к нему на кухне с подлыми вопросами, Гена извлек с антресоли обрез, вышел на балкон и с балкона двумя меткими выстрелами уложил пару черных котов. Потом позвонил мне и сказал:
   – А и нежизнь – тоже говно. Так и передай своему другу.
   Санитары и менты подъехали одновременно и даже поспорили, кому из них забирать Гену, который в это время с чувством исполненного долга торопливо допивал водку, разлитую для чего-то по трем стаканам.
   Вечером того же дня я неподвижно лежал в вытоптанной траве на пустыре и смотрел мутным взором прямо перед собой. Кто думает, что жизнь создана для счастья, тот полный засранец. Жизнь создана для насекомых. И только для них. Все – леса, поля, звери, человеки – все для них. На одном таком пустыре их, верно, больше, чем людей на всей земле. Они чего хочешь переварят и не подавятся. Если бы насекомые умели хоть что-то чувствовать, они бы наверняка почувствовали себя человеком. А кто ищет счастья, пусть утрется.
   По трассе, примыкающей к пустырю, взад-вперед проносились машины.

24

   Однажды я набрел на дощатый домик с крошечным мезонином, в котором у своей бабушки когда-то жил Лермонтов. Теперь здесь был музей. Назревал дождь. От нечего делать решил зайти ознакомиться с обстановкой. Мое появление произвело сильное впечатление на трех старух, которые накинулись на меня, как изголодавшиеся по человеческим душам гарпии. Должно быть, мало кто заглядывал сюда по будням. Обув меня в войлочные тапки и содрав пятьдесят рублей за вход, они шустро разбежались по комнатам особнячка. Я было направился в анфиладу из трех комнатушек, но дорогу мне загородила одна из бабок, прижимающая к своему боку толстую книгу. По ее мнению, нельзя было зайти в комнаты покойной бабушки поэта без того, чтобы не выслушать лекцию размером с том у нее под мышкой. Она начала с того, что Лермонтов – великий русский поэт первой половины XIX века. После внушительной паузы она сообщила, что Лермонтов родился в Москве, и, скорбно закатив глаза, приступила к цитате: «Москва, Москва!.. как много в этом звуке…» Воспользовавшись моментом, когда она, судя по всему, ничего не видела и не слышала, я проскочил в бабушкины апартаменты. Там меня уже поджидала другая – маленькая, сутулая, зорко следившая за тем, чтобы я не стянул чего ценного грешным делом, что не мешало ей время от времени предпринимать попытки овладеть моим вниманием.
   – Смотрите! – вдруг вскрикивала она, указывая на одну из картинок на стене. – Это рука Лермонтова!
   Хочешь не хочешь, приходилось пялиться на «руку Лермонтова».
   – Вот буфет! Конторка! Вот грифельная доска бабушки поэта!
   Черт бы с ней, с доской! Рядом лежала бумажка с записями.
   – Это Лермонтов писал? – спросил я.
   – Что?
   – Записка Лермонтова?
   – Вон там посмотрите! Там топили печь!
   Она еще и глухая! Прошаркав через три пыльные комнатки и не увидав кровати, я громко поинтересовался:
   – А где они спали?
   – Это писал писарь! – вдруг прокаркала она. – А Лермонтов ему диктовал!
   – Понятно.
   – Что вы спрашиваете?
   – Я говорю, где они спали?
   Она вылупилась на меня, как будто я спросил, где тут они занимались любовью. Потом набрякла и злобно заорала:
   – Где тут спать? Три комнаты всего! Неужто не видно?
   – Понятно, – опять буркнул я и поспешил удалиться, но сунулся не туда и уткнулся в запертую дверь: – А здесь у них санузел, наверно?
   – Что?
   – Ну где-то же они мылись, справляли нужду…
   Несколько секунд она пыталась поверить своим ушам, затем свела руки по швам и отбила каменным голосом, стараясь облить меня истребляющим презрением пообильнее:
   – Лермонтов нужд не справлял, молодой человек!
   Последней была комната самого Лермонтова, которая располагалась в мезонине. И там тоже меня ждали. Я и рта не успел открыть, как был сбит вопросом:
   – Знаете, чей там портрет над столом? – На меня воззрился цепкий глаз.
   – По-моему, Александра Сергеевича Пушкина, – робко предположил я.
   – Верно. Лермонтов очень любил Пушкина. «Евгений Онегин» был его настольной книгой. И что обидно: оба они ходили по одним и тем же арбатским переулкам, но так ни разу и не встретились. Какая странность!
   – М-м-м.
   – Вон портрет Байрона. Лермонтов боготворил Пушкина и Байрона. Их он считал своими учителями. – Невооруженным глазом было видно, что она много чего знает, и, пока не выдаст всего до последнего знака, не выпустит.
   Мне захотелось, чтоб меня выгнали. И я спросил:
   – А гири?
   – Что? – сбилась она. – Гири? Какие гири?
   – Ну, гири Лермонтова. Молодой же был парень! Делал же он зарядку! Качался…
   Меня холодно проводили к выходу, никто не попрощался.
   Когда я вышел, ветер окреп и весело крутил над головой охапки сухой листвы. Казалось, никогда я не видел более милого зрелища.

25

   Некоторое время я стоял и смотрел на нее сзади. Как она нервничает. Приятно было опять ее видеть. Потом подошел… А она похорошела. Видно было, что попала в заботливые руки. Увидев меня, жена – или уж как там ее – затушила сигарету и попыталась непринужденно улыбнуться, что плохо удается даже профессиональным актрисам, а уж моей-то, с ее техническим образованием… Я сел напротив и тоже улыбнулся, как ни странно, абсолютно естественно, то есть так, как захотелось в эту минуту. В том-то и дело, что ей было неловко, а мне совсем даже наоборот. Возможно, еще не отошло похмелье, но, по мне, похмелье все-таки было не главное. Думаю, оно вообще не играло никакой роли.
   Прежде чем сесть, я нагнулся к ней, чтобы, как обычно, поцеловать в щеку, но она отвернула голову, подставив мне вместо щеки ухо, и я не стал его целовать.
   Я сказал, что она похорошела, но ей не понравился мой комплимент, честное слово. Подошел официант.
   – Что брать? – спросил я у нее.
   – Бери что хочешь.
   Отлично. Я заказал жареный сыр и кружку пива. Она – кофе.
   – Только имей в виду, – сказал я, – что денег у меня нет.
   – Пустяки, – сказала она.
   Ну, раз платит гинеколог, я добавил еще омара.
   – Сами выберете? – угодливо поинтересовался официант, который пять минут назад недоверчиво разглядывал мои мятые джинсы и небритую физиономию.
   – Нет, – ответил я, – никогда их не ел, поэтому доверяю это дело вам. Возьмите самого жирного.
   Я попробовал развалиться в кресле, как все, но для этого требовалось, наверное, какое-то особое состояние духа, и в итоге сполз на край, положив локти на стол. Она не смотрела на меня, только поглядывала как бы невзначай, чтобы понять, во что я превратился. Через минуту-другую опять закурила.
   – Ну? – спросил я, когда принесли пиво.
   Она пригубила кофе, обожглась, протерла губы салфеткой. Потом сказала:
   – Ты бледный… осунулся…
   – А-а, просто перебрал накануне.
   – Вот как?.. Ну да… А ты изменился… Нашел работу?
   – Нет.
   – Почему?
   – Я не хочу работать.
   – Вот как?.. Почему?
   – Это трудно объяснить. Сам не знаю. Не хочу, и все.
   – Но надо же что-то делать?
   – Кто сказал?
   – Надо зарабатывать деньги.
   – Это да, надо.
   – Тогда ты должен работать.
   – Нет.
   – Что значит – нет?
   – Не должен.
   – Надо работать. Ты как во сне.
   – Зачем?
   – Не понимаю.
   – И я. Видишь ли, милая, самое лучшее бывает именно во сне. Там все улаживается само собой. И пробуждение воспринимается как досадная несправедливость.
   – Ты тунеядец.
   – Нет. Точно нет… Ну, просто я не знаю, что делать… – Кажется, я замолчал, обдумывая выскочившую фразу. Потом закончил: – И это состояние мне нравится.
   Мы уставились друг на друга: она – с недоумением, я – в ожидании омара.
   – Ты хоть немного скучаешь по мне? – спросила она и затянулась сигаретой.
   Наверное, надо было соврать, но я не смог, потому что стоит мне только задуматься, как соврать, что соврать, и правда прет уже из меня, как блевотина, и я ответил:
   – Нет, родная, я тебя забыл.
   Это был опасный шаг. Она знала, что я всегда говорю правду, и даже покачнулась, как будто моя фраза ударила ее в грудь. Надо было соврать, распустить любую чушь, надо было сказать ей то, что она хотела услышать, и тогда бы у нее не осталось сомнений, а это важно для доброго разрыва. А так я уязвил ее самолюбие, занес бациллу неопределенности, то есть с пьяной дури встал на лучший путь к сердцу женщины.
   – Вот как? – сказала она дрогнувшим голосом и замолчала.
   Тогда я спросил:
   – А у тебя, надеюсь, все в порядке? Как ты устроилась там… ну-у…
   Ей не хотелось говорить об этом, и она отделалась парой общих фраз, из которых следовало, что все хорошо. Мне принесли второе пиво.
   – Да ты не бойся, я не несчастный, – усмехнулся я.
   – Но и «счастливым» таким я тебя не припомню. Ты, кажется, начал выпивать?
   Я лихо, как мне виделось, отхватил сразу треть пива. Беспечно подмигнул:
   – Зачем ты меня вызвала? Хочешь что-то сказать?
   Она собиралась ответить, посмотрела поверх меня.
   Я обернулся. Сверкая наирадушнейшей улыбкой, к нам энергично несся лысый, загорелый человек с солидным брюшком под дорогим костюмом. Я сразу понял, что это и есть выбор моей жены, хотя никогда его не видел. Он чмокнул ее в щеку и протянул мне худощавую руку с болтающимися на ней дорогущими часами. Он смотрел так, словно уже устал ждать встречи со мной.
   – Эдуард.
   Ну как не пожать руку человеку, умыкнувшему у меня жену и накрывшему такую замечательную поляну с пивом и омарами, человеку, столь доверительно взиравшему на меня из-под приветливой улыбки, привычно отпирающей чужие сердца, которая словно говорила: какой ты милый, давай будем дружить. К тому же омар прибыл.
   Эдуард сел рядом с ней, попросил кофе и, не снимая улыбки, спросил:
   – Так как, дорогая, ты уже все сказала?
   Она еще больше выпрямилась, сцепила руки на коленях и проговорила, несколько окаменев взглядом:
   – Дело в том, что мы с Эдуардом собираемся уехать за границу месяца через три и вот хотим просить тебя оформить развод, срочно, ну, то есть по обоюдному согласию, потому что нам надо успеть расписаться до отъезда. Как ты на это смотришь?
   Я пожал плечами, пожирая омара. Эдуард мягко положил ладонь на ее кулаки.
   – Понимаешь, я хотела по-хорошему. По-человечески.
   – Мы не будем ничего делить, – вмешался Эдуард, – и все оставляем вам. Все: мебель, машину, имущество. От вас только требуется добровольное согласие. Ну как?
   – Ты уедешь, и мы больше не увидимся? – спросил я ее, точно зная, что этого спрашивать не следовало.
   Она сразу растерялась.
   – Мы?.. То есть… Почему? Мы вернемся через два года… А что?..
   – Да все хорошо, ребята, – заверил я с набитым ртом. – Как хотите.
   – И у тебя… никаких претензий? – тихо спросила она.
   Я улыбнулся и ничего не ответил. О каких претензиях она думала?
   – Будете что-нибудь еще? – жизнеутверждающе поинтересовался Эдуард. Его улыбка обещала мне второй ужин. Она прямо-таки накрыла меня.
   – Да, – сказал я. – Пива. Много пива.

26

   Довольно долго она что-то там всхлипывала, жаловалась на какие-то обстоятельства, о которых забывала сказать вслух, как будто мы варились в одном бульоне и мне ничего не стоило прочитать ее мысли. Кто-то ее обидел, мужик какой-то. Не заплатил, что ли. Я честно слушал, не стараясь вникать.
   Потом она затихла. Я даже решил, что она заснула. Три часа ночи. Окликнул. Оказалось, задумалась. Повздыхала.
   – Наверно, думаешь, я проститутка? А вот и нет. Мужики проходу не дают. У меня, между прочим, высшее юридическое. Я администратором в ресторане. Двое на два. Какая тут личная жизнь? Суп сварила – протух. А ты красивый?
   – Не очень.
   – Вот, а таких я больше всего люблю. С красавчиками сразу все ясно. Тупые. Самодовольные. Так и норовят на хвост сесть. Альфонсы гребаные. Сами не работают, а только жопой вертят. Думают, весь мир у них в кармане. Как же! А с обычными, ну, с такими, как ты, проблем нету. Им бы самим на плаву удержаться. Хоть и проще, а поглядишь – огонь.
   – Что ж, – сказал я, – тогда давай встретимся.
   – А давай. Я завтра свободная. Часам к двум только если. У меня график – до двух не беспокоить. Сплю.
   Договорились возле метро «Измайловская» – там она проживала.
   – А как я тебя узнаю? – спохватившись, спросила она.
   – Я тебя сам узнаю, – сказал я и с облегчением повесил трубку. Только потом вспомнил, что не спросил ее имени. Да и она моего тоже.
   Но я помнил, что мне нужна женщина. Даже во сне.

27

   – Привет… э-э… – Всем своим видом я старался показать, что это я.
   Она окатила меня хмурым взглядом:
   – А тебе чего? Трубы горят? Вот тебе кореш. А ну, иди отсюда. У меня свидание.
   На ней была мини-юбка и блузка с наглым вырезом, в котором затаились сногсшибательные груди. Чувственные губы и глаза немного враскос. Словом, выглядела завлекательно, хоть и смахивала чем-то – самую малость – на продавщицу в винном магазине.
   Поскольку мне нужна была женщина, я все-таки представился.
   – О-о… а я тебя за этого приняла. – Она кивнула на кавалера в домашних тапочках, который застыл между нами третьим. – Видишь, отбоя от всякого дерьма нет… А ты вроде бы ничего. Я вообще другого ждала.
   – Какого?
   – Другого. Такие, знаешь, бывают пустозвоны дешевые. Их, как мух, в любом кабаке. А ты ничего, культурный с виду такой. И лицо у тебя культурное.
   – Прости, как тебя зовут?
   – А ты чего, не помнишь? Раиса. Рая.
   – От слова «рай»?
   – Ну, типа того. – Она заулыбалась наконец, далеко приоткрыв верхнюю десну. – Я специалист по этой части.
   – Вот что, Рая, давай, что ли, пойдем куда-нибудь. У вас же рестораны есть?
   На слове «ресторан» парень в тапочках сразу оживился, как будто мы тут втроем соображали, куда пойти опохмелиться.
   – А это… у нас за углом шашлычная… Два шага!
   – Брысь отсюда! – цыкнула Рая, взяла меня под руку, и мы с ней отправились в измайловский ресторан.
   У меня были деньги, поскольку утром я обегал три банка, в которых держал счета, и снял всю наличность. Не бог весть какую, конечно, но на пыль в глаза избалованной девушке хватало.
   Гадючник, в котором мы очутились, не многим отличался от предложенной нашим коротким товарищем шашлычной. Здесь было где разгуляться, дешево и свирепо. Понятно, что народ сюда ходил местный, ходил регулярно, отчего атмосфера внутри напоминала то ли кухню, то ли спальню, то ли праздничный выходной. Стулья здесь заменяли лавки, скатерти – салфетки, да и общее убранство больше походило на деревенскую избу, чем на ресторацию. Омарами тут и не пахло, а пахло щами и тряпкой со столов. Меня не порадовало то, что к Раисе здесь отнеслись как к старой, хорошо проверенной приятельнице. Меня даже назвали новый хахаль, и по тону сказанного я мог догадаться, что был еще старый хахаль, и, видимо, не один. Но что тут поделаешь, другой девушки у меня не было.
   Между тем Раиса оставалась мила и не забывала, с кем пришла, что само по себе было приятно, тем более что ее голые колени бесстыже сияли у всех на виду. Спустя час я щедро угощал уже весь шалман, набитый разного рода пока еще не спившимися пьяницами, дальнобойщиками, безработными отцами семейств, байкерами, дармоедами, работягами, ворами, бывшими ментами, недоучившимися студентами – одним словом, таким вот собирательным завсегдатаем, скорым в равной мере как на слезливую дружбу до гробовой доски, так и на внезапную поножовщину. Видно было: Раисе лестно, оттого что ее новый хахаль способен платить за всех. Она все ближе ко мне подвигалась и давала себя прижимать, прямо-таки провоцировала на это дело прилюдно. Мы сидели с ней, как голубки, как давно сворковавшиеся голубки.
   Такого со мной никогда не было, но уже через какой-то час я оказался в ее постели.

28

   Как будто поднесли лупу к песчинке и сказали: «Живи здесь!»

29

30

   Каким-то образом, без объяснений и причин, я стал обитать у нее. Так как-то взяло само и закинуло. У нее была двухкомнатная квартирка на последнем этаже приземистой, облезлой пятиэтажки. Эта квартирка досталась ей от мужа, с которым она развелась. Из окон был виден только желтый фасад такого же точно пятиэтажного урода, отделенного буреломом из кустов и чахлых деревьев, в коем любила резвиться молодежь, особенно по ночам. Так называемый двор был с другой стороны дома. В нем сушилось белье, играли дети, сидели старухи и парковались автомобили.
   Наша с ней совместная жизнь была подчинена сексу, кутежам и имитации семейных радостей, которых оба, в сущности, были лишены. Иногда ходили в кино, иногда прогуливались. Она работала – и в самом деле администратором в центральном ресторане, я – нет. Даже искать перестал. Сунул нос в свой почтовый ящик, увидел еще пару заманих на собеседование и даже не посмотрел куда. Из памяти не исчезли мои конкуренты, торопливо, заискивающе, в подробностях отвечающие, какие кирпичи падали на головы их родителей и сколько, по их мнению, звезд на небе – лишь бы получить место младшего помощника старшего распространителя рекламных объявлений в бесплатных приложениях для поклонников террариумов. Деньги у меня, как ни странно, еще водились. Кроме того, имелось имущество, щедро отданное мне женой и ее гинекологом, а значит, было что продать или заложить. А дальше я не думал.
   Не сказать, чтобы мы нуждались друг в друге, нет, ни о каких чувствах речи не было, но что-то удерживало от того, чтоб послать друг друга к бениной маме. А было с чего! Все бы ладно, если бы время от времени, пьяненькая, она не притаскивала с собой мужика. И опять черт бы с ним, но при мне же, когда я был на кухне или в комнате или еще не вернулся. Да к тому ж норовила познакомить, зараза такая, выставляя меня то отцом своим, то братом, а то еще хуже – «вы тут зачем, мужчина?!». Это случалось не часто, но случалось. В такие моменты я, как правило, собирался и уезжал домой. Но спустя время либо она мне звонила, либо я возвращался сам. И все продолжалось. Ей не в чем было себя упрекнуть. Она была настоящая. По крайней мере, она даже не пыталась вести двойную бухгалтерию, что само по себе редкость. Вообще слабовата была на это место.
   – Да ты же шлюха!
   – Сам ты шлюха!
   Вот и все.
   Она испытывала ко мне то же, что я испытывал к ней. Мне нужна была женщина – я ее получил.
   Там было одно заведение, дрянной кабак, где в конце недели, как в киношном салуне на Диком Западе, устраивались танцы. Иногда мы ходили туда. Крутили там всегда какую-нибудь чепуху сопливого пошиба, что-нибудь вроде «Я лечу к тебе безумной вспышкой, потому что ведь я твоя малышка», и все отплясывали под эту мерзость, словно в последний раз. А кто не плясал, тот пил, курил, спорил, смеялся, травил анекдоты, стараясь переорать грохот динамиков. Заведение называлось «Париж».
   В такой обстановке иной раз мы с Раисой коротали вечерок.
   Половина друзей детства болталась на этом танцполе, поэтому в общем-то ей нравилось. Она была звезда. Как же! Кто таксистом, кто на панели, кто в запое, кто на заводе «Прожектор», кто стыдно сказать где, а ей все-таки повезло больше. Да и внешностью Бог не обидел: каждый пес норовил обнюхать, что в известном смысле тоже ее радовало.
   На одной такой свадьбе, куда нас, собственно, не звали, эта фурия устроила сеанс стриптиза. В правом крыле разместились брачующиеся с родственниками, туда посторонних не допускали, а левое, как обычно, было отдано повседневным гостям, среди которых затесались и мы. Танцы в этот день отменили, хотя была пятница.
   Моя подружка несколько перебрала и оттого была настроена залихватски. Тем более что жених оказался знаком ей и, значит, небезразличен. На том конце смеялись, шумели чужие люди. Гремели тосты. Их автор, скучный мужичонка в джерсовом костюме на вырост, перед очередным «Горько!» медленно поднимался и, вытянув перед собой фужер, внушительным голосом произносил что-нибудь вроде:
   – Еще древние египтяне считали, что земля, возможно, круглая и вращается вокруг оси. Поэтому желаю нашим молодым счастья, здоровья, крепкой семьи и побольше детишек!
   Это мирное действие почему-то все сильнее бесило Раису. Но как ни старалась она приманить внимание к своей особе – хохотом, визгом, байками, – чужое веселье катилось своим чередом мимо.
   – А то еще вот был случай, – чуть не орала она, поглядывая на жениха. – На свадьбе у одной приятельницы мужик за столом напился да и клюнул носом в чай. И утонул.
   Ноль внимания.
   И вот тогда-то под грянувшую кстати ламбаду Райка вскочила на стол и, стуча каблуками, принялась плясать, виляя бедрами, держа руку над головой. Наши все взревели. Свадьба притихла.
   – Ну что, жених, слабо твоей? – победно завопила Райка и вдруг скинула кофточку, под которой не было ничего, кроме пары крепких, загорелых дынь третьего размера.
   В общем, умыла невесту. И всех остальных заодно.
   Меня мутило от нее. Ей-богу, меня от нее мутило.

31

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

   И т. д.

   Раиса проснулась. Было уже за полдень. Свернувшись на боку, она долго, как чахоточная, кашляла. Потом закурила и тоже уставилась в потолок.
   – Ты чего лежишь? – спросила она.
   – А что?
   – Кофе есть?
   – Хочешь?
   – Не надо. Голова болит.
   Помолчали.
   – Ты почему не встаешь?
   – Так.
   – Поваляемся?
   – Ну давай.
   После бурных, но несколько приевшихся ласк мы устало отвалились друг от друга, сразу утратив близость, которая секунду назад казалась незыблемой.
   – Вина возьмем? – спросила она.
   – Можно.
   – Может, мне уволиться?
   – Зачем?
   – Надоело.
   – И что дальше?
   – Поедем в Сочи.
   – А деньги?
   – Телевизор продашь.
   – Ну давай.
   – Нет, лучше в отпуск.
   – Бархатный сезон.
   – У меня отпуск в ноябре.
   – Нет, ноябрь не годится. Холодно.
   – Тогда на лыжах.
   – Угу, в Куршевель.
   – Это где?
   – Это во Франции.
   – Ты там был?
   – Нет.
   – А я на лыжах не умею.
   – И я не умею.
   – Тогда Франция не подходит. Тогда Химки.
   – О, Химки, круто.
   – Там подруга у меня… Можно в парке.
   – Можно.
   – Меня ночью тошнило?
   – Было.
   – А я помню.
   – Вот и хорошо.
   – Зато голова чистая. Только болит немного.
   – Хочешь аспирин?
   – Нет.
   – Хочешь пива?
   – Нет.
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

   Она перелезла через меня и, голая, вышла на балкон. Думаю, что соседи напротив к этому привыкли, а некоторые были застуканы с биноклем.
   Потом мы пили вино из картонных пакетов, и я врал ей про то, как в Африке на сафари я был окружен стадом жирафов и как кормил их печеньем. Она верила каждому моему слову, и каждое слово мое было неправдой. Вообще-то я никогда не вру, но это не было ложью. Не знаю, но, по-моему, между ложью и неправдой есть разница. Во всяком случае, я ее чувствовал, эту разницу.
   – Твоя жена красивая?
   – Да, красивая.
   – У нее красивые ноги?
   – Да.
   – Глаза? Грудь?
   – Да, очень.
   – Ах ты, сволочь! Ты мне рассказываешь про свою жену! Что я должна думать?
   В меня полетел стакан.
   – Ты же сама спросила.
   – Сволочь, сволочь! Гад! Иди отсюда! Убирайся к своей жене!
   – Подожди.
   – Что ты тут делаешь? Катись отсюда!
   – Подожди, не плачь.
   – А что мне делать?
   – Ты тоже очень красивая.
   – Тоже? Ах ты, гад такой!
   – Нет, ты просто… сама по себе красивая.
   – А я знаю!
   – Конечно.
   – Прижился тут.
   – Ну, перестань, успокойся.
   – Успокойся. Сам успокойся. Жену он забыть не может. Слюни пускает.
   – Да ладно тебе. Все я забыл. Мы скоро разведемся.
   – Забыл. Как же.
   – Знаешь, чего я больше всего хочу?
   – Ну?
   – Чего я больше всего хочу?
   – Ну, скажи же, скажи.
   – Тебя.
   – Меня, болтун?
   – Тебя.
   – Дурак, болтун.
   – Хочу только тебя.
   – Ну конечно.
   – Только тебя.
   – Ну… на. Вот она я. На, бери. Если – только.
   И после ни с того ни с сего:
   – Вот умру я, будет у тебя другая женщина.
   – Нет, не будет, меня тошнит от других женщин.
   – Ой ли уж…
   Я лежал на краю постели и глядел в потолок. Нагулявшись, Раиса спала рядом, лицом в подушку, отвернувшись к стене. Ничего другого она не знала. Ничего и быть не могло.
   В голове, как в небе, бессмысленно и отчужденно проплывали слова:
Всадник ехал по дороге,
Было поздно, выли псы.
Волчье солнце – месяц строгий —
Лил сиянье на овсы…

32

   Деньги, деньги… Они тоже утекали. Даже при моих скудных потребностях денег уже ни на что не хватало. За все это время я не купил своей подруге ни одной безделушки. А вот она платила. В основном за выпивку, конечно. И так, по мелочи. Я был как альфонс, приживала. Впрочем, меня это особенно не тревожило.
   Все реже бывал я в своей квартире, которая незаметно покрылась пылью запустения. Стоило в ней появиться, как сразу тянуло уйти. Всякий раз удивляла какая-то роковая тишина. Даже часы и те встали. В пустой квартире делать было нечего.
   Бог мой, и записки еще… Их оставляла жена. Всего их было три. Это значило, что она наведывалась сюда три раза. Конечно, мое обещание ускоренно развестись мало чего стоило. В том смысле, что оно оказалось трудноосуществимо. Как-то все не совпадало: то я у Раисы, то дома – а телефон не звонит. Наверное, они думали, что за омара и пять кружек пива я буду задницу рвать, лишь бы угодить сладкой парочке. Нет, если б ко мне завалился нотариус, или судья, или кто там у них, я подмахнул бы любую бумагу без разговоров, а так… Что же мне, самому, что ли, за ними бегать?
   В первой записке, оставленной на кухонном столе и придавленной ножом, содержалось гневное недоумение – «как это полагается у интеллигентных людей» – по поводу моего исчезновения. «Мне казалось, мы обо всем договорились, – было написано твердым, суровым почерком. – Мы все были в этом уверены. И что же? Судя по пылище и следам на полу, дома ты бываешь редко, но бываешь. На звонки не отвечаешь. А мобильный? Почему он отключен? Что с мобильным?!»
   С мобильным, собственно, ничего, а вот со мной, пожалуй, было что-то не так.
   Буквально в двух шагах от остановки, где я ждал троллейбуса, притормозил сверкающий «лексус». Он притормозил возле арбузного развала, а не возле меня, конечно. Из него вылез желающий купить арбуз загорелый господин, в котором я узнал бывшего партнера из дружественного агентства, с которым меня связывали многолетние деловые отношения: обмен информацией, возня с клиентами, ну и все такое. Самое неприятное, что он тоже меня узнал. Ну, поздоровались, поулыбались. Обменялись вопросами, парой анекдотов. Потом он словно заново оглядел меня от щетины на скулах до мокасин на босу ногу и, по всей видимости, вспомнил. Его холеная морда мгновенно поскучнела. Теперь я был где-то рядом с таджиком, торгующим арбузами.
   – Ну, ты звони, если что, – тускло вымолвил он, явно сожалея о том, что узнал меня, и засуетился, даже арбуз передумал покупать. – У меня вот еще дел невпроворот…
   И занырнул в свой «лексус». Двигатель заурчал, вспыхнули габариты, машина сорвалась с места так резко, как будто от меня воняло. Или мне показалось. Она уже поворачивала за угол. И тут я вдруг заметался в поисках булыжника. А потом судорожно сунул руку в карман, вырвал мобильник и с маху запустил им в исчезающий багажник «лексуса». Попал, не попал, неизвестно, но пошел я дальше пешком. И лишь краем глаза отметил, как таджик заскользил вдоль траектории полета моего телефона. Лучше б я его продал.
   Поэтому пришлось написать в ответной записке, что мобильник утрачен – так, будто бы он самовоспламенился и пропал. Я не стал ничего объяснять, только пообещал позвонить. И сразу позвонил, но у нее было занято или отключено, не помню. Словом, выполнив последнее обещание, я опять забыл о предшествующем.
   Во второй записке, которую я обнаружил через пару недель приклеенной к кухонной двери, уже ничего не говорилось насчет наших договоренностей о разводе и только в сухой манере выражалась тревога о моей судьбе. «В последний раз в ресторане ты много пил. Я не понимаю, что с тобой происходит? Где ты болтаешься? Что ты ешь?» И три тысячи на столе. Деньги я, пожалуй, взял, а вот с ответом как-то не задалось: думал, думал, да так и не выдумал, чего сообщить такого, чтобы она не волновалась. Хотел позвонить… но тоже не смог. А может, и струсил… А что говорить-то? Грех жаловаться.
   Загадочным образом выпустили Гену, только обрез отобрали. Он появился передо мной трезвый и раздраженный, с отсутствующим передним зубом, из-за чего стал пришепетывать. Виновным себя не считал, вопросы не замечал, погруженный в себя, и только цыкал дырявым оскалом, пока не придумал задвигать сигарету в рот, не разжимая зубов, – это его, кажется, немного развлекало.
   – С нашим гребаным миром можно поладить, только если ему подчиняешься, – заявил он, со вздохом принимая от меня сто грамм. – Нет уважения к личности.
   – Уж и не знаешь, как лучше подчиниться, чтобы поладить уже, – сказал я, обращаясь больше к себе, чем к Гене.
   Но Гена отреагировал. Он проглотил закуску и, глянув через окно в небеса, зычно произнес:
   – А кому подчиняться-то? Мм?!
   В тот день я продал ему телевизор за двенадцать тысяч, которые он обещал отдать, как только получит. Правда, не уточнил, когда получит и откуда.
   – Если подойти до тонкостей, то нет в жизни разумности, – ворчал Гена в обычном своем духе. У него на все была одна горестная нота: если солнце, то жди дождей, если девушка, то скоро старость. – Взять хотя бы начальника нашей милиции. Подполковник. Отсосал себе «мерседес». Прям во дворе отделения ставит. А простой рядовой доктор с психушки на «Ладе» мается. Это как? А то!.. Еще у нас вот была история, это когда я вместе с группой контроля… ну, практика там… на кондитерскую приехал. Там один обэхаэсник, пронырливый такой, Кулев фамилия, в подвале халву нашел. Причем целый центнер. Центнер халвы! А в это время ответственная там, мордовка, чайком нас угощала. Ну, он заходит, этот самый, как ни в чем не бывало, присаживается. Разговор там. Хорошо. Ладно. Накладные закрыли – а халвы-то в них нету! И тут наш этот Кулев издалека, сперва о сладком: неплохо, мол, говорит, с чаем сладенького. Она ему: вот мармелад же. А он эдак ненавязчиво: а кто чего из сладкого предпочитает? Ну, один одно говорит, другой – другое. И тут он – бац! – а халву-то, говорит, небось все уважают! И на мордовку так зверем смотрит. Короче, составили акт. Во до чего тонко умели работать!
   Несгибаемый человек этот Гена. Точно, несгибаемый.
   Ну а третья записка от жены больше походила на стон, на пожарный колокол. Она грозилась разыскать меня с милицией и жаловалась, что при подобных обстоятельствах не может со спокойным сердцем ехать за границу, как того требовала необходимость в лице, надо понимать, ее нового друга. А в конце усомнилась, жив ли я вообще.
   Я написал, что жив.

33

   Когда я уже выходил, уже отпер замок, дверь сама открылась и прямо передо мной выставилась слегка подзабытая фигура хозяйки квартиры. От неожиданности мне стало не по себе. Оказалось, вот уже пятый месяц мы не платим за жилье. Удавка на моем горле затянулась еще туже. Дородная тетка, при взгляде на которую на ум приходили семечки, перегородила дорогу и, задыхаясь от ярости, заявила, что либо выселит к чертовой матери, либо плати сейчас. Забывчивость моей жены обернулась катастрофой, а мне платить было не с чего, поэтому я немедленно дал честное благородное слово, что назавтра отдам до копейки, имея в виду призрачную выручку за телевизор. Но тетка была не таковская, до дыр перетертый калач, и мне она не поверила.
   – Что ж это вы меня, под домашний арест, что ли? – криво улыбаясь, промямлил я.
   – Шутки кончились, – сказала она сурово, задвигая меня внутрь. – Вот имущество арестую, будешь знать. – Она захлопнула за собой входную дверь.
   Меня охватила паника. Если она не уйдет или хотя бы не выйдет вон, что мне делать? Нахождение с ней в одном замкнутом пространстве было подобно накаляющейся плите. И главное – никакой возможности законно выпихнуть ее из дому. Взгляд невольно притягивал висевший на стене молоток для отбивки мяса.
   – А не хотите ли (чего? чего?) чаю? – выпалил я в отчаянии.
   – Ты мне зубы-то не заговаривай. Я вот тут сяду и не уйду, пока денег не увижу. А не увижу, то в милицию позвоню. Или еще куда. Моя узда крепкая.
   Она уселась на стул посредине кухни. Как только поместилась?
   – Все вы одним дерьмом мазаны. Один тянул, тянул, все жаловался, что нету, мама заболела, работу потерял, нету, а телевизор вскрыли – а там миллион!
   – Понимаете, у нас жена платила. А сейчас она… это… в отпуске. А я, как видите… я без работы. Вот. Но завтра…
   – Еще чего! Завтра! Знаю я, какое завтра. Тебя только выпусти. Все в прятки играете. А мне тоже прикажешь в безработную? Дудки! У меня таких четыре квартиры. И все в разных концах города. Пока объездишь по пробкам, башка вон. Такая моя работа.
   – Да, но вам нет надобности ждать здесь, – обратился я к ее разуму. – Деньги будут только завтра.
   – Где у тебя кровать? Я на ней спать буду. Иди звони, чтоб сюда принесли.
   Я обессиленно плюхнулся против хозяйки, не представляя себе, каким макаром от нее избавиться. И тут на улице запела автомобильная сигнализация. Хозяйка вскочила на ноги и подлетела к окну. Я тоже. Орала красная иномарка.
   – Вот зараза, – прошипела фурия, – сама включается.
   Она вынула пульт, направила в окно, машина умолкла.
   – Иду звонить, – сказал я.
   В соседней комнате я набрал номер Гены. Слава богу, он был дома.
   Еще минут пятнадцать пришлось слушать злобные нотации, мое самолюбие саднило уже кровоточащими царапинами, как вдруг снаружи опять полились знакомые автомобильные трели. Не вставая, хозяйка подняла руку и, повернув пульт к окну, прекратила шум.
   – Каждый хочет горшок по своей заднице… – продолжила она свою мысль, но сигнализация заработала вновь. Это было как музыка.
   – Да что ж такое! – подпрыгнула она и кинулась к окну.
   Машина была на месте и сигналила всеми огнями. С задумчивым видом, сунув руки в карманы, вокруг нее неспешно прохаживался Гена. Тетка нажала кнопку пульта. Машина замолчала. Гена лениво отвел ногу и треснул ботинком по колесу. Иномарка завизжала, как от боли.
   Тетка принялась отпирать окно.
   – Эй, ты! – крикнула она. – Уйди от машины!
   Гена поднял голову, облокотился о капот. И улыбнулся нам. Впервые я видел Генину улыбку. А может, так улыбался Кулев.
   – Уйди! Милицию позову!
   – Так я ж ничего не делаю, – спокойно сказал Гена.
   – Уйди, гад!
   – Счас я за гада милицию вызову, – пригрозил Гена.
   – Тебе чего, гад, делать нечего?
   – Не надо путать божий дар с яичницей, – парировал он и опять пнул колесо.
   – Это кто? – задохнулась она.
   – Это местный, – подсказал я сзади. – Его только что из тюрьмы выпустили. Или из психушки. Я не разобрался.
   – Как из психушки?
   – Он такой. Ему ничего не будет.
   Хозяйка схватила сумку и сломя голову покатилась вниз.
   Я закрыл окно. Прихватил какие-то вещи. Осмотрелся. Потом запер входную дверь на три оборота и ушел. По-видимому, навсегда.

34

   Это как правила игры, в которую мне не играть. Но исполнять их, считается, я обязан.

35

   Я смотрел на лица прохожих, такие разные лица, добрые, озабоченные, спокойные, веселые. Равнодушные. Но в них ничего не зрело. Вернее, этого, разумеется, я знать не мог, но в них не зрело ровным счетом ничего, что имело хотя бы косвенное отношение ко мне. Я больше не был одним из них. Цепь не лопнула, голуби не вспорхнули. Странно, как быстро меня забыли. А вот во мне зрело нечто, отдаленно напоминающее слово очищение. Или зыбкое представление об очищении. Может, в самом трусливом, может, в самом печальном своем виде. Не знаю.
   И все же…
   В момент, когда меня начало одолевать смутное волнение – не за будущее свое, а за рассудок, – появился Никодим. Человек с таким вычурным именем и выглядел оригинально. Старик не старик, а довольно бодренький такой тип в приталенной рубашке с красными попугаями, распираемой твердым, запущенным пузом, так что спереди край рубашки далеко отставал от ширинки, зато сзади туго обтягивал тощий зад, и в светлой шляпе, из-под которой в разные стороны вились жидкие сивые кудри. Я сидел на бульваре с бутылкой пива. Никодим спешил мимо нетвердой походкой старого алкоголика, вскачку – в его представлении он, видимо, бежал. Пройдя несколько метров, он встал и повернулся ко мне.
   – А я тебя знаю, – сказал он.
   Я улыбнулся и пожал плечами.
   – Слушай, друг, дай-ка оставлю я это у тебя. – И он сунул мне свернутый целлофановый пакет. – За мной погоня.
   Не успел я слова сказать, его след простыл. Я просидел еще с полчаса – никто, кроме женщины с коляской, в направлении беглеца не проследовал. Включив воображение, можно было подумать, что он спасается от алиментов, но, впрочем, это выглядело уж слишком неправдоподобно.
   Никодим оказался соседом Раисы, правда, я так и не понял, где же он жил. Поздно вечером в дверь постучали – не позвонили, а именно постучали. Раисы не было дома. Я открыл дверь. Передо мной во всей своей красе стоял владелец свертка. Из кармана выглядывало горлышко бутылки. Я взял с тумбочки пакет и молча протянул его незваному гостю.
   – У тебя черный хлеб есть? – спросил он.
   – Есть.
   – Отрежь два куска. Это сало.
   – И что?
   – Будем есть.
   – Что ж, за салом была погоня? – полюбопытствовал я.
   – Не, то старые терки. У цыгана, как говорится, коня увел. Там дел на миллион, только не задалось чего-то. Не на того поставили. Меня нюх никогда не подводил, и на тебе! А сало так, драпать мешало. Давай его жрать. За знакомство.
   – Ну, давай.
   – А ты что ж это, так в сверток и не заглянул?
   – Нет.
   – Чудак! А если бомба?
   Мы натрескались сала с водкой на ночь, и он ушел, взяв с меня слово, что дня через два мы провернем одно выгодное дельце. О каком дельце болела его голова, мне по сей день неведомо.
   Никодима одолевали жгучие страсти. Его постоянно кто-то преследовал, он все время скрывался, но мне не довелось увидеть ни одного врага – только много слышал про них от него самого. Он был одержим планами быстрого обогащения, большинство из которых относилось к разного рода тотализаторам. Причем, как он уверял, зарабатывал он не столько на ставках, сколько на тонком прогнозировании и, как я понимаю, торговле этими своими прогнозами, если кому такое добро было надобно. Судя по всему, больших доходов это занятие ему пока не приносило. Хотя телефон и звонил иногда, и разговоры велись заговорщически.
   Он появлялся всегда неожиданно, не всегда вовремя и пропадал надолго.
   Он был балагур.

36

   Я не сказал Раисе, что потерял жилье. Не сказал по двум причинам. Во-первых, это обстоятельство не привносило ничего свежего в наши с ней отношения, а его обнародование могло привести к непредсказуемым последствиям. А во-вторых, не хотелось задумываться о будущем, которое исчезало, как высыхающий источник в засуху, прямо на глазах. Из последних сил старался я не задумываться. Окажись на улице, куда бы я подался? Как бы то ни было, но я уже начинал понимать того таджика. Во всяком случае, время от времени мне приходилось грузить ящики в продуктовом магазине и таскать диваны в мебельном. За это платили сущие копейки благодаря приехавшим на заработки южанам, готовым жить впроголодь, тесно прижимаясь друг к другу.
   – Почему бы тебе не пойти работать? – спрашивала Раиса.
   – Почему бы мне не перестать жить?
   – Я могу устроить тебя барменом.
   – Это такие, которые в белых френчах?
   – Это официанты, болван.
   – Я разве что-нибудь у тебя прошу?
   Как-то темной ночью по приевшейся уже традиции в обнимку с нею заявился очередной кавалер, возможно охранник, в камуфляже и тельняшке. Оба были крепко навеселе. Он то и дело поводил плечами, словно в любую секунду готовился дать отпор. Я вышел к ним, как старый пердун-муженек, сонный, в халате, с голыми ногами. Охранник нахмурился:
   – Мужэ-эк, дай кисть, мана.
   Он пожал мне руку чуть ли не с благодарностью, пока Раиса хихикала в прихожей, с такой, знаете, мужской растроганностью. Его поразила высота наших с ней отношений.
   – Ну ты, мужэ-эк, даешь, мана. Райку все уважают. Молоток ты, мужэ-эк. Нам, мужэ-эк, еще побазарить надо будет.
   Потом они удалились в спальню, а я, как это бывало не раз, остался предоставленный собственной решимости убираться восвояси либо закрыть на все глаза и ложиться спать на диване. Пока эта дилемма колотила мне в темечко, дверь в спальню отворилась и на пороге появился Райкин гость в чем мать родила, но в тельняшке.
   – Слушай сюда, мужэ-эк. Будь боевым товарищем, дайка пивка в холодильнике. А то горло высохло, мана, на хрен.
   И это «мужэ-эк», и это «мана», и эта свисающая из-под тельника гроздь гениталий – все это ни с того ни с сего произвело на меня ошеломительное впечатление. Я сказал: «Сичас» – и двинул в кухню. Гость зевнул и скрылся в спальне. Я взял в холодильнике бутылку «Жигулевского» и пошел к ним. Они уже расположились под одеялом, причем Раиса, похоже, задремала.
   – Принес? – спросил охранник. – Ставь там, на табурэте.
   – Ага, – кивнул я, шагнул к ним и с маху хватил бутылкой о спинку кровати, держа ее за горлышко.
   Оба подскочили на месте. Что-то во мне полыхнуло. И в ту же секунду я распластался на Райкином кавалере, прижав к его горлу зажатый в трясущейся руке криво торчащий осколок стекла.
   – Пива нет, мужэ-эк, кончилось, – прошипел я. – Может, кровью прополоскать, мана?
   Когда я отбросил окровавленное горлышко, охранника уже не было. Белая, как молоко, Раиса подметала осколки и то и дело заливалась нервным смехом.
   – Тебя ж посадят, дурака, если он стукнет. Тебя ж, дурака, и посадят.
   Да, сонно подумал я, это где-то рядом – сума, тюрьма. Это связано.
   Райка села на кровать рядом, обняла меня за плечи, поцеловала, прижалась.
   – Последняя бутылка пива была, – тихо сказала она и заплакала.
   А охранник не стукнул.

37

   – Отращиваю себе брюхо, поскольку толстый человек производит впечатление благополучного.
   – И что тебе с того впечатления?
   – Да то же самое, что выскочке золотая кредитка.
   – Пустяки. Больше положенного все равно не получит.
   – Зачем больше? Загвоздка в том, чтоб получить положенное.
   – С таким-то брюхом не влезешь в рай.
   – Я его тут оставлю.
   – Черви сожрут.
   – Пусть. А рай, вот видишь – пальмы, попугаи. Больше не надо.
   – Так это где?
   – Там, где нас нет. Но!..
   – Но?
   – Но нас там обязательно будет, дружище. Надо успеть до холодов. Осталось совсем немного. Выйдем на трассу, возьмем попутку и поминай как звали.
   – Нет, нет.
   – Сперва на Воронеж. Потом – Таганрог. А там у меня своя адвокатура. Каюта первого класса. С душем, гальюном и утренним кофе в постель.
   – Ты неисправим.
   – Я носом удачу чую. Нам повезет, вот увидишь. Что значит – понабирать кредитов и смыться. Это по́шло. Другое дело – понабирать кредитов и красиво уйти, оставив по себе доброе воспоминание.
   – Что ты такое говоришь!
   – Надо убедить разных людей взять кредиты под ставки. При выигрыше процентов восемьдесят можно рассчитывать на небольшую долю, ну, скажем, тридцать процентов с каждого займа. Этого хватит.
   – Ты уже сидел, Никодим?
   – О чем ты говоришь?
   – Ну, срок мотал?
   – Это когда было! Так, до кучи с большими ребятами. Им надо было сломить меня, не наказать, а сломить, но у них ничего не вышло. Там срока-то…
   – А говоришь – Таганрог, гальюн, каюта.
   – Да, да, и Таганрог, и башмаки с белым носом, и трость, и телка в шезлонге с чинзано в хрустальном стакане, и остров Греческого архипелага. Ты шпаришь по-английски, а я – на эсперанто тертых людей. Мы не пропадем.
   – Пропадем.
   – Держись меня, дружище. Вот отлежусь немного и… Ты тут каких-нибудь людей подозрительных не видал? Никто по дворам чужой не шарил?
   – Ну вот, опять.
   – Хрен они меня поймают. Н-на им! Хрен! Будет и нам ватрушка со стразами от Сваровского. А?! Бывшему жокею все и без линз видно.
   – Ты ж бывший ювелир!
   – Деточка, чего тока не было!
   Этот Никодим сделался для меня Шахерезадой, пламенным лакировщиком неприглядной действительности. Он самозабвенно шаманил, заставляя себя воображать черт-те что, а я слушал, и вроде бы отдельные облака в небесах обретали контуры белого парохода, плывущего к нам.
   Но обыкновенно денег у Никодима водилось не больше, чем у пятиклассника. Хотя несколько раз, помнится, он разживался вдруг крупной суммой. Однако толку в том было мало. За штормовым бахвальством, как правило, следовал запой, который завершался барственной раздачей остатков всем нуждающимся земли и окрестностей. А после он погружался в нищету и с энтузиазмом сочинял новые прожекты быстрого обогащения. Однажды я видел, как Никодим просил Христа ради на перекрестке. В таком виде, с попугаями и пальмами, ему в его белую шляпу никто не подавал.
   Но вечерами, когда спадала жара, Никодим, бывало, вдруг появлялся среди нас выбритый до порезов на куперозных скулах, держа в руках старое, потертое банджо. Это означало, что весь день он промаялся где-то в тени, в праздности, подобно дворовым псам, распластавшимся на тротуарах в виде бесхозных шкур. Тогда он пристраивался в каком-нибудь тихом месте и принимался лениво пощипывать струны своего инструмента. Постепенно отовсюду сползались кое-какие жители: искалеченные судьбой горькие пьяницы, старики, мальчишки, усталые женщины, многие в халатах и тапках. Всяческий местный люд. Рассаживались вокруг, разговаривали. На тощем, свесившем через удила длинный багровый язык мерине приезжала Любка – мелкая шлюшка, содержавшая себя и своего конягу катанием детей в выходные дни и торговлей своим еще юным телом в рабочие. Лошадей Никодим любил и с появлением Любки оживлялся. Банджо пускалось сперва рысью. Потом аллюром. Потом в галоп. Любка хлопала в ладоши. Дети визжали, бегали друг за дружкой. Некоторые бабы принимались молча кружиться, танцуя. В них не было ничего женского, но они старались что-то такое почувствовать. Мужики сияли щербатыми ртами, курили, пили водку и вяло материли все, что ни шло на язык, заводились и стервенели. Это были хорошие, добрые люди. Весь в поту, с прилипшими к щекам прядями, Никодим выгибался, сжимал зубами окурок, подмигивал невесть кому красным глазом, ронял шляпу, томно мычал и наяривал – пока не обрывал все влет… Потом сидел и разговаривал с мужиками, обнимал за шею мерина, любезничал с Любкой.
   Иногда к нему присоединялся выбегавший из подъезда расчувствовавшийся инвалид с гармонью, а там кто-нибудь начинал колотить по ведрам. Из окон высовывались заинтересованные лица. Вспыхивали фонари. Гудели телевизоры. В небе яркой точкой блестел спутник. Это был праздник какой-то…
   Нет, это были совсем чужие люди. Мне навязали чужую жизнь, и никто не дал понять, как стать в этой жизни своим.

38

   – Фашист длиннозубый! Собака немилая! – утробно и пронзительно визжала Надька на весь подъезд. – Убить хотел! Детей не пожалел! Ножом швыряет! Вяжите его, вяжите, люди! У него нож, у собаки, нож у него!
   Из ванной высовывались круглые головы Надькиных пацанов. На лицах у них был не испуг, а скорее любопытный азарт. В кухне на полу, прислонившись к дверному косяку, сидел ее муж Борис, работавший на междугородних автобусных рейсах, трезвый. Над головой у него, прямо в косяке, торчал здоровый охотничий нож. Сам Борис имел вид безучастный, расслабленный, правда, волосы на голове вздыбились от пота. На него навалились все разом. Особенно кипятилась Райка, которой назавтра чуть свет вставать на работу, и все себе выясняла, чего Борька схватился за нож. Наконец он обратил на нее измученные глаза и вскрикнул:
   – А чего она!
   – А чего ты? – обратилась Раиса к Надьке.
   – А чего он? – взвизгнула та.
   Вот и весь сказ.
   Сбежавшийся народ начал расходиться. Кто-то, уходя, заметил, что уже вызвал милицию. Оказалось, что, вернувшись из рейса раньше срока, Борис обнаружил свою супругу за сборами на ночь глядя.
   – Намазалась. Матрешка. Тварь, етит вашу мать, – бубнил Борис.
   Недолго думая, он, бывший когда-то десантником и воевавший в Чечне, схватил с антресоли нож и с четырех метров всадил его в дверной косяк аккурат под маковку Надьки.
   – Прям по голуби мне чуть не заехал, зараза такая, – переживала Надька.
   Раиса, отлично понимавшая, что к чему, как-то умело и споро замылила конфликт, так что через несколько минут Надька вполне миролюбиво выкручивала нож из косяка и звала детей спать. Ворчала:
   – Совсем ты тронулся, Борька, со своим фартовством бандюжным. Это ж я так, для блезиру. Тебя же дома – тока на фотокарточке. Дети растут…
   Когда я решил уходить, Борька придержал меня за руку и с мукой в голосе тихо сказал:
   – Чего-то жить тоскливо, Коль.
   А милиция так и не приехала. Не поверили.

39

   Приблизительно в это время я шел как-то по Москворецкому мосту. Прямо посредине моста одиноко стоял большой, двухметровый где-то, презерватив. Желтоватый, цвета сивых волос Никодима, к тому же не очень чистый при ближайшем рассмотрении. На красном фоне кремлевских башен он смотрелся забавно. Когда я прошел уже мимо, он окликнул меня по имени. Представляете, презерватив меня окликнул! Конечно, я обалдел. Поскольку не сразу заметил, что на уровне человеческого роста в нем прорезано оконце, из которого торчит лицо. Это лицо глядело на меня. А с боков болтались руки, и в одной из них были зажаты какие-то не то листовки, не то буклеты. Возможно, из-за рыжих усов я не сразу узнал его. А пригляделся – Самойлов! Матерь Божья! Ведь я оставил его в нашем агентстве гладко выбритым, солидным, в полной уверенности, что теперь-то его карьера понесет за двоих. И вот – Самойлов стоял передо мной в костюме презерватива! С рыжими усами на лице! И улыбался.
   Оказалось, его тоже вычистили. Заменили кем-то помоложе, а значит, и подешевле. Он был растерян и смущен. Бедняга, которому за какие-то грехи внушили, что человек его породы просто обязан вкусно есть и сладко спать. И передвигаться по городу на автомобиле класса D. Он жил с женой и маленьким ребенком, причем жена потеряла работу два года назад. Ему нечем было платить за квартиру, а непомерные кредиты сожрали наследственную дачу. Ему нечем было кормить семью. Он устал. По ночам у него ныло сердце. А с недавнего времени теща перестала давать в долг. Каждой своей фразой он словно вбивал очередной гвоздь в крышку собственного гроба. Какая все-таки радость, что до сих пор и меня самого не запихнули в гондон, подумал тогда я.
   Самойлов был искренне рад встрече со мной – всегда приятно пообщаться с товарищем по несчастью, и его, кажется, немного утешили сведения о моем беспросветном существовании, хотя он то и дело сочувственно покачивал спермоприемником на голове и цокал языком.
   – У нас акция, – пояснил он. – Мировой опрос: кто самый сексуальный. Сам понимаешь, промоушен этого самого изделия.
   – Ну и кто? – поинтересовался я.
   – Испанцы.
   – Странно, а я думал, негры.
   Он все никак не хотел меня отпускать, как будто видел во мне наглядный аргумент к тому, чтобы не слишком отчаиваться, и постоянно спрашивал: как такое могло случиться? что же теперь делать? куда бежать? Он спрашивал так, безответно, лишь бы задавать эти безнадежные вопросы, будто выкликивал себе спасение в глухом и темном лесу. Разумеется, я успокаивал его, как умел, подбадривал, предлагал посмотреть на меня: ни жилья, ни семьи, ничего – но все напрасно, Самойлов скисал на глазах. Он попросил раскурить сигарету и сунуть ее ему в рот.
   – Видишь, даже нос почесать не могу, – жаловался он. – Что ж это мы, средний класс… Ну, скажи, скажи, что делать, если жить не хочется?
   Откуда мне знать, но все-таки я ответил:
   – Может, я и не прав, но по-моему – жить.
   Он вяло, как от мухи, отмахнулся стиснутыми в руке брошюрами и судорожно выдохнул. Потом он заплакал. Слезы стекали по усам на сигарету. Я больше не мог.
   Только представьте себе – плачущий гондон… Наверное, это очень смешно.

40

   Или бесконечен?..

41

   Возбужденный Никодим отыскал меня на расчистке площадки под гаражи. Платили за это мало, но платили, что важно, наличными. Ухватив меня за локоть, он заявил, что рассчитывает на мою помощь в одном деликатном дельце. Как выяснилось уже по пути на ипподром, речь шла о том, чтобы я сделал ставки (разумеется, из выделенных мне на то средств) на тех лошадей, каких укажет Никодим (я получил список из пяти имен). Всего-то! Я мог рассчитывать на двадцать процентов от выигрыша, что не так уж плохо, если учесть, что моих денег в игре не было ни копейки. Необходимо также, чтобы я надел свой единственный и, между прочим, в недалеком прошлом очень дорогой костюм, галстук, часы, очки, взял чью-то трость с костяным набалдашником и побрился.
   – Главное, чтоб нас не видели вместе, – напутствовал Никодим. – Будешь посматривать в мою сторону. Если что, я сделаю знак. Веди себя спокойно, уверенно, громко говори имя лошади, на которую ставишь, чтобы все слышали, но не ори. Ну, ты понимаешь. И не беги за выигрышем, когда объявят, а так, непринужденно, как будто все знал заранее, сгребай наши бабульки. Ясно?
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →