Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

99 % живых существ, обитавших на Земле вымерли.

Еще   [X]

 0 

Новые приключения Майкрофта Холмса (Фосетт Куинн)

Зловещее Братство, изгнанное из Англии усилиями Майкрофта Холмса и его отважного помощника Гатри, мечтает взять реванш. Его рука угадывается за нападением на курьера Адмиралтейства, отравлением немецкого дипломата и другими криминальными проиcшествиями.

Год издания: 2013

Цена: 119 руб.



С книгой «Новые приключения Майкрофта Холмса» также читают:

Предпросмотр книги «Новые приключения Майкрофта Холмса»

Новые приключения Майкрофта Холмса

   Зловещее Братство, изгнанное из Англии усилиями Майкрофта Холмса и его отважного помощника Гатри, мечтает взять реванш. Его рука угадывается за нападением на курьера Адмиралтейства, отравлением немецкого дипломата и другими криминальными проиcшествиями.


Куинн Фосетт Новые приключения Майкрофта Холмса

   Посвящается Кларенс и Патти
   Quinn Fawcett
   The Scottish Ploy
   Публикуется с разрешения JABberwocky Literary Agency Inc. (США) при участии Агентства Александра Корженевского (Россия)
   © Quinn Fawcett, 2000
   © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

Предисловие

   Ситуация в европейской и, шире, евразийской политике, как всегда, аховая. Османская империя разваливается на глазах, грозя похоронить под своими обломками всю колониальную политику. В Европе назревает полномасштабный политический кризис, отчасти спровоцированный действиями зловредного Братства, с которым – усилиями Майкрофта Холмса и его верного секретаря Гатри – мы уже успели познакомиться.
   Надо сказать, что вся эта международная ситуация выдумана Куинном Фосеттом от начала до конца.
   Сам Артур Конан Дойл к подобным вольностям в беллетристических текстах относился достаточно снисходительно. Да, он тщательно и досконально изучал материалы, когда работал над своими историческими романами, но при этом признавал, что художественное произведение не летопись и не фактография, доверяй, но проверяй. Вот что он пишет по этому поводу:

   «Иногда мне приходилось ступать на неизведанную территорию и попадать впросак из-за недостаточного знакомства с предметом. Например, я никогда не интересовался ска́чками и все же рискнул написать „Серебряного“, где сюжет завязан на распорядок жизни в тренировочных конюшнях и на ипподроме. История получилась не хуже других, Холмс показал себя с лучшей стороны, однако мое невежество вопиет с каждой страницы.
   Я потом прочел в одной спортивной газете замечательную разгромную рецензию, написанную человеком, знающим этот распорядок назубок; в ней подробно расписано, какие кары навлекли бы на себя участники действия, если бы совершили приписанные им мною поступки. Половина оказалась бы в тюрьме, а остальных пожизненно изгнали бы с ипподрома.
   Впрочем, я никогда особо не переживал за детали, а иногда попросту пользовался своим правом повелителя. Когда один взволнованный редактор написал мне: „В этом месте нет второй железнодорожной колеи“, я ответил: „Считайте, я ее проложил“. С другой стороны, в определенных случаях точность необходима».

   Кстати, этот текст приукрашен еще одним старым добрым приемом, почерпнутым скорее из драматургии. Вся его интрига завязана на том, что, говоря словами Умберто Эко, «к нам едет Филофея», то есть ожидается некий крайне важный персонаж, явление которого на сцене должно повлечь за собой развязку. Вот только в этой книге (уж забежим разок вперед) персонаж так и не появляется. И это прием в духе совсем уже современной, даже авангардистской литературы.
   А вы, наверное, думали, что детективные романы устроены совсем просто и нет там никаких «подводных камней».

   Александра Глебовская

От автора


   В наши дни френология[2] уже не считается научной дисциплиной, однако в конце XIX века ее рассматривали как серьезную науку; ею занимались многие медики и ученые того времени. Современным читателям будет трудно принять тот факт, что Майкрофт Холмс, человек умный и эрудированный, тоже интересовался френологией, но тут он ничем не отличался от лучших умов своей эпохи.
   Кроме того, это было время, когда люди начали искать новые методы лечения душевных болезней. В Вене Брейер и его младший коллега Фрейд врачевали такие заболевания с помощью гипноза. Во Франции многие психиатрические лечебницы наконец перестали уподоблять тюрьмам. В Америке условия содержания умалишенных и умственно отсталых людей и уход за ними были несколько гуманнее, чем в Европе, однако, из-за того что недуги эти передаются по наследству, несчастных стерилизовали.
   Затрагивая проблемы европейской дипломатии XIX столетия, я даже в вымышленных обстоятельствах старался достоверно отображать национальные политические установки.
   Что же касается лондонских театров, то они располагаются преимущественно на прежних местах, однако с 1890-х годов претерпели сильные изменения. Во время Второй мировой войны многие здания понесли значительный урон, в большинстве из них газовое освещение перед войной было заменено на электрическое. В качестве справочной информации я пользовался в первую очередь изданиями «Лондонская сцена эпохи „ревущих девяностых“» (1963) и «Лондон при свете газа» (1977).

Пролог

   – «Бесчисленные „завтра“, „завтра“, „завтра“»[3], – твердил Эдмунд Саттон голосом полным нестерпимого утомления и отчаяния.
   Я ни разу не шелохнулся, хотя целых три месяца присутствовал при репетициях и был уверен, что выучил его роль наизусть. Окружавшая меня публика притихла, поглощенная действом.
   – «К последней букве вписанного срока…»
   Рядом со мной сидел Майкрофт Холмс, устремив темно-серые глаза на актера, который, когда не подвизался в шекспировских ролях, служил его двойником.
   – Он их потряс, – прошептал Холмс, тоже заметивший, что зрители, все до единого, загипнотизированы игрой Саттона.
   – «…Который час кривляется на сцене и навсегда смолкает…»
   Сдерживаемое волнение сообщало этим словам страстность, надрывавшую мне сердце. Саттон отвернулся от зрителей и продолжал декламировать в глубину сцены, но каждое его слово было отчетливо слышно, хотя голос, казалось, звучал не громче, чем в начале этого краткого трагического монолога.
   – «…И страстей, но смысла…»
   Последовала недолгая пауза, затем актер снова повернулся к залу и с жалкой улыбкой закончил:
   – «…Нет».
   – Великолепно, – шепнул Майкрофт Холмс, и похвала эта была не лицемерна, как и все, что он говорил. – Изумительно. Превосходное начало.
   Я кивнул, не желая разрушать словами чары. Я был взволнован не меньше Холмса и сам испугался этого. «Кто бы мог подумать, – говорил я себе, – что между затверженным текстом и его сценическим представлением может существовать такая разница!» Однако чему тут было удивляться? Я много раз видел, как Саттон перевоплощается по воле нашего патрона, и наиболее убедителен актер был в роли Майкрофта Холмса. Я по-прежнему смотрел на сцену: началась битва, и это предвещало скорый конец представления.
   Занавес опустился, раздались аплодисменты, и чары развеялись. Я хлопал вместе с остальными, ожидая, когда актеры выйдут на поклон.
   – Думаю, вы согласитесь, он был хорош, – сказал Холмс.
   Исполнители, выстроившись цепочкой, вновь показались на сцене и внимали бурным овациям.
   – У него утомленный вид, – заметил Холмс, внимательно разглядывая Саттона.
   Под гримом, добавившим актеру добрый десяток лет, на его лице и впрямь проступали следы усталости.
   – Неудивительно, – ответил я. – Он потрудился на совесть.
   Я неистово хлопал актрисе, игравшей леди Макбет, – изящной женщине, чей голос проникал до глубины души. Только что меня ужасало ее безумие, а теперь она расточала улыбки и заигрывала с публикой. Я припомнил, что Саттон говорил, будто она на редкость вспыльчива и к тому же охотится за богатыми стариками. Пока она играла роль, я ни за что не поверил бы этому, но сейчас понял, что́ имел в виду актер. Она была слишком уж миловидной, и в ее манере держаться сквозило что-то неприятное.
   – Беатрис Мазеруэлл вам не по вкусу? – лукаво поинтересовался Майкрофт Холмс.
   – В ней всего… чересчур, – признался я.
   Занавес поднимался трижды, затем аплодисменты стихли и люди потянулись к выходу. Освещение притушили: публике явно намекали, что театр закрывается. Совсем недавно Генри Ирвинг[4] впервые велел погасить свет в зале во время представления. Этим же приемом пользовались, чтобы поторопить замешкавшихся зрителей. Я встал с места, снова пожалев, что замечательный спектакль не предназначен для многократного представления на сцене. Театр герцога Йоркского был бы самым подходящим для него местом, если бы не краткосрочность постановки. Я взял свое пальто, перекинутое через спинку кресла, и набросил его на плечи.
   – Куда теперь, мистер Холмс?
   Холмс улыбнулся:
   – Вернемся ко мне. У нас еще много работы.
   Должно быть, он заметил досаду, промелькнувшую в моем взгляде, поскольку добавил:
   – Отложим восхваления до того момента, когда Саттон явится ко мне на квартиру. Не нужно, чтобы знали, что между мной и ним существует какая-то связь. Но он постарается побыстрее присоединиться к нам, и вы получите прекрасную возможность осыпать его комплиментами.
   – Он заслуживает комплиментов, – строптиво возразил я. – Мне бы хотелось поздравить его прямо сейчас. Но я понимаю, отчего вы осторожничаете.
   – Не сомневаюсь, мой мальчик, не сомневаюсь.
   Он захватил пальто и направился к проходу между креслами, не встречая никаких препятствий на пути. Этот высокий, дородный, осанистый мужчина прокладывал себе дорогу в толпе с легкостью парохода, проплывающего мимо прогулочных суденышек. Я следовал в его кильватере до самого выхода.
   Сид Гастингс ожидал нас чуть в стороне от театрального подъезда, вся улица перед которым была запружена экипажами. Увидев нас, он натянул вожжи и коснулся хлыстом своей шляпы.
   – Добрый вечер, сэр, – поприветствовал он патрона, когда мы забирались в кэб.
   – Это точно, – удовлетворенно произнес Майкрофт Холмс. – Вечер и впрямь прекрасный. – Промозглая ноябрьская погода никак не отразилась на его благодушном настроении. – Отвезите-ка нас домой, на Пэлл-Мэлл. А после вернетесь за мистером Саттоном. Часа через полтора он будет готов ехать. – Он указал на коня: – Устал, а?
   – Он не то что Дженни, но старается, – ответил Гастингс.
   – Скучаете по ней, – с сочувствием в голосе заметил Холмс.
   – А как же, – сказал Гастингс и дал животному знак трогаться с места.
   Некоторое время мы ехали в полном молчании, затем Холмс вздохнул:
   – Иногда я думаю: справедливо ли с моей стороны использовать Саттона в качестве своего двойника? Ведь работа на меня, безусловно, мешает ему добиться известности, которой он давно заслуживает. Я с самого начала знал, что он необычайно талантлив, а сегодня лишний раз убедился в этом. После таких необычайных представлений, как нынешнее, я волей-неволей задаюсь вопросом, имею ли право распоряжаться его судьбой. – Он покачал головой. – И все же я не могу отпустить его, ведь он и сам охотно берется за мои поручения. Где я найду другого опытного актера того же роста и телосложения, притом обладающего саттоновскими способностями и саттоновской преданностью? – Он устремил невидящий взгляд в ночную тьму. – Я знаю, он незаменим. И вы тоже, мой мальчик. – Он выпятил нижнюю губу, что являлось у него признаком волнения. – Да, я знаю, Саттон от многого отказался ради меня. Нынешнее представление еще раз напомнило мне об этом.
   – Это был потрясающий спектакль, – заметил я, спрашивая себя, не показалось ли Холмсу, что Макбет в исполнении Саттона чем-то похож на него.
   Сам я усмотрел в том горделивом, повелительном персонаже, которым Саттон предстал в начале пьесы, что-то от Майкрофта Холмса, только развращенного и снедаемого честолюбием. Возможно, манеры и возраст актер списал не с нашего патрона, но эта властность была хорошо мне знакома.
   – Саттон необычайно даровит, – промолвил Холмс, откидываясь на спинку сиденья и глядя перед собой. – Я хорошо знаю эту пьесу, но нынче благодаря ему она заиграла новыми гранями.
   – На меня Саттон тоже произвел впечатление, – признался я. – Он был великолепен на протяжении всего спектакля.
   Холмс кивнул:
   – Когда он явится, мы откроем шампанское и выпьем за него. – Он воодушевился. – Это меньшее, что мы можем сделать после сегодняшнего спектакля.
   – Отлично, сэр, – сказал я, радуясь тому, что сегодня на рассвете нас уже не будут ждать неотложные дела.
   Совсем недавно нам удалось успешно завершить весьма непростые переговоры с турками и русскими относительно доступа Британии в Черное море. «За это тоже стоит выпить», – подумал я и уже хотел сказать об этом Холмсу, но он, будто прочитав мои мысли, воскликнул:
   – А еще мы поднимем бокалы за русских и турок. Вы отлично проявили себя, Гатри, и заслуживаете аплодисментов не меньше, чем Саттон. Вы тоже достойно сыграли свою роль.
   – Едва ли, сэр, – возразил я. – Я просто доставил необходимые сообщения и добился подписания нескольких документов. Они и сами стремились выполнить наши требования – при условии, что это будет сделано негласно, а мне только того и надо было. Это вовсе не то же самое, что исполнять одну из величайших шекспировских трагедий, да еще перед зрителями. Я бы предпочел лицом к лицу повстречать полдюжины до зубов вооруженных парней из Братства, чем оказаться на сцене перед полным залом. – Я фыркнул, желая показать, что смеха ради преувеличиваю, но не слишком.
   При упоминании преступной организации мой патрон переменился в лице.
   – Никогда так не говорите, даже в шутку, – предостерег он меня. – Последние месяцы в Братстве как будто ничего не происходит, и это меня беспокоит.
   – Думаете, они что-то замышляют? – спросил я, уже догадываясь, каков будет его ответ.
   – Я никогда не должен забывать об этом неумолимом враге. Мы ни на миг не можем почувствовать себя в безопасности и потому всегда обязаны быть начеку. Предполагается, что в их стане царит затишье, но это, очевидно, лишь видимость. Члены Братства беспощадны и всецело преданы своей идее – свергнуть все европейские правительства. – Холмс откашлялся и сменил тему. – Скоро Пэлл-Мэлл, – заметил он. – Доехали вовремя.
   – Да, – согласился я, чувствуя, что патрон чем-то обеспокоен, и гадая, чем именно. – Сегодня произошло что-то, о чем мне следует знать?
   Холмс нахмурился и пожал плечами.
   – Вроде бы ничего, – нехотя произнес он. – Но я не могу избавиться от чувства, что… – Он осекся, а затем продекламировал: – «У меня разнылся палец. К нам идет дурной скиталец»[5].
   – Саттон отсоветовал бы вам цитировать «Макбета»: это не к добру, – заметил я.
   В тот поздний час на Пэлл-Мэлл было немноголюдно: около полудюжины кэбов, небольшая коляска, а также несколько пешеходов и констебль, вразвалочку совершавший обход своего участка. Я по привычке окинул взглядом улицу перед домом, в котором жил Холмс, и зданием клуба «Диоген», располагавшимся прямо напротив через дорогу.
   – Театральные суеверия. К примеру, они иносказательно называют «Макбета» «шотландской пьесой», лишь бы не упоминать проклятое имя, – нетерпеливо ответил Холмс. – Это единственное, что мне не нравится в Саттоне. Но что поделаешь? Актеры все суеверны. Если это его худший недостаток, то он поистине сокровище.
   Тем временем Сид Гастингс остановил кэб у края тротуара.
   Холмс добавил:
   – К добру это или нет, но палец-то у меня в самом деле разнылся, и мне это ох как не нравится.
   – Неудивительно, – сказал я, выходя вслед за ним из кэба.
   Перед тем как подняться по лестнице в свою квартиру, Холмс обернулся и посмотрел на Гастингса:
   – Привезете мистера Саттона сюда и можете быть свободны. До девяти утра вы мне не понадобитесь.
   Гастингс кивнул:
   – Хорошо, мистер Холмс.
   Он сел на козлы, развернул кэб в обратном направлении и исчез в ночи.
   – Он когда-нибудь спит? – удивился я вслух, ибо не мог припомнить ни единого раза, чтобы Гастингс не откликнулся на призыв Холмса, в какое бы время суток в нем ни возникла нужда.
   – Наверное, спит, – ответил Холмс и, усмехнувшись, добавил: – Он ведь не жалуется.
   Я посмотрел вслед кэбу, прислушиваясь к цоканью Лансовых копыт, и сказал:
   – Тем лучше.
   – Идемте, Гатри, – позвал Холмс. – Давайте воспользуемся этой редкой возможностью, чтобы отпраздновать успех Саттона и наши собственные достижения. Тьерс быстренько приготовит для нас что-нибудь, откупорим шампанское.
   – Отлично, сэр, – сказал я и стал подниматься вслед за ним на верхний этаж, размышляя над тем, что для тучного мужчины за сорок Майкрофт Холмс способен при случае проявлять отменную резвость.

Глава первая

   Голос патрона, раздавшийся внизу, в прихожей дома на Керзон-стрит, где я снимал квартиру, заставил меня мгновенно вскочить с постели и броситься за халатом и тапочками, хотя едва пробило три часа ночи. Выходя на верхнюю площадку лестницы, я постарался привести мысли в порядок. Майкрофт Холмс ждал меня внизу. Он был одет во фрак и темный плащ-накидку, мокрый от дождя. Я догадался, что вечером он, верно, побывал в театре. В одной руке у него был шелковый цилиндр, в другой револьвер.
   – Живее, Гатри, живее! Я хочу, чтобы вы быстро оделись и поехали со мной.
   Я ни о чем не спросил, поскольку не надеялся получить объяснения.
   – Я мигом, сэр, – заверил я его и вернулся к себе.
   С того вечера, как мы с ним ходили в театр, прошло два дня; Холмс рискнул опять отправиться на спектакль. Но вряд ли он появился у меня в столь поздний час только поэтому. Я понимал, что патрон не стал бы просто так будить меня среди ночи; я редко видел его с револьвером, и это не предвещало ничего хорошего. Я сбросил халат, и меня охватила внезапная дрожь.
   – Живее! – снова крикнул Холмс.
   Услышав это приказание в третий раз, я окончательно проснулся. Патрон нечасто отдавал распоряжения столь резким тоном, а значит, дело и впрямь было срочное. Я опрометью кинулся в свою комнату и схватил с деревянной вешалки одежду, на ходу стягивая с себя ночную сорочку. Не обращая внимания на мурашки, побежавшие по рукам и плечам (в доме было довольно холодно), я принялся разбирать вещи, затем открыл ящик комода, вынул из него нижнее белье и бросил поверх остальной одежды. На какой-то миг мне ужасно захотелось проглотить пару ложек овсянки и выпить чашку крепкого чая, чтобы окончательно проснуться, но я отбросил эти мысли, услыхав, как патрон начал подниматься по лестнице. Звук приближающихся шагов заставил меня ускорить темп.
   – В чем дело?
   В дверях возникла внушительная фигура Холмса, до сих пор производившая на меня впечатление.
   – Не более получаса назад я получил тревожное сообщение. Боюсь, Викерс снова объявился.
   – Викерс? – переспросил я, застыв с фуфайкой в руках. – Я надеялся, что мы о нем больше не услышим. И о Братстве тоже.
   – Я тоже надеялся, мой мальчик, – подавленно проговорил Холмс.
   По его тону я понял, что новости у него не слишком радостные.
   – Что случилось? – спросил я, натягивая фуфайку.
   – Вечером я был в театре. Во втором антракте меня вызвали к одному… скажем так, весьма высокопоставленному лицу, которое попросило оценить работу сэра Мармиона Хэйзелтина, и я заверил его, что постараюсь как можно скорее выполнить это задание. Лицо, просившее меня о помощи, надеется, что сэр Мармион нашел более разумный и гуманный способ обращения с душевнобольными и подходит к диагностике душевных недугов с научной точки зрения. Я, разумеется, выполню его поручение.
   – Разумеется, – повторил я, про себя сомневаясь, что именно это и привело его ко мне посреди ночи.
   – Вскоре после того, как я уехал из дворца, осведомитель из Адмиралтейства прислал мне весточку о том, что сюда для встречи с прибывающими к нам немецкими членами Братства вызван Викерс. – Он вздохнул. – Законных поводов запретить им въезд в страну у нас нет.
   – Но почему? – спросил я, возясь с пуговицами сорочки.
   – Эти люди не внесены в список персон нон грата, поскольку власти не знают о Братстве – во всяком случае, официально, так чтобы это повлекло за собой какие-либо дипломатические последствия. Было бы величайшей ошибкой признать факт существования Братства, объявив его членов нежелательными лицами. Плохо, что эта организация вообще возникла, но будет во стократ хуже, если допустить ее в правовое поле, упомянув в официальных документах. – Он откашлялся, явно волнуясь. – Проблема в том, что они очень хитры, и это ставит меня в крайне затруднительное положение, в чем, думается мне, и состоит их цель.
   Он опустился на мой единственный стул, стоявший в эркере, и выглянул на улицу.
   – Я долго ломал голову, сочиняя удобные предлоги для того, чтобы не пускать их в страну, но все без толку. С одной стороны – сэр Мармион Хэйзелтин, с другой – Братство и немцы. Есть над чем призадуматься!
   – И ничего не поделать? Нельзя ли задержать прибытие немцев до тех пор, пока вы наводите справки о сэре Мармионе для вашего… м-м… высокого лица? – спросил я, натягивая кальсоны и ежась от холода, по спине и рукам у меня ползли мурашки.
   Я заметил, что в комнату вошел кот моей квартирной хозяйки и, усевшись рядом, уставился на меня. Когда-то он приблудился ко мне здесь, в меблированных комнатах, и я пристроил его в хорошие руки. В благодарность за это грациозное пятнистое животное, именуемое теперь Ригби, время от времени, как, например, сегодня, проявляло ко мне снисходительную симпатию.
   – Нет, это может доставить беспокойство одной знатной немке и осложнить отношения с турками, – презрительно усмехнувшись, ответил Холмс.
   – Ах да, турки! – сказал я, продолжая одеваться.
   – Из-за них теперь надо действовать особенно быстро. – Холмс выпятил нижнюю губу. – Все дело в этой знатной немке.
   – Господи! – воскликнул я, надевая брюки, заправляя в них сорочку и поправляя лямки подтяжек. – Запутанное дельце! А немка-то тут при чем?
   – А при том, что мы получили известие из Шотландии. Насчет сэра Камерона. – Он оглянулся на дверь: – Нас не могут подслушать, а?
   Дело еще более усложнялось! «Какое отношение ко всему этому имеет сэр Камерон?» – спросил я себя, ни на миг не усомнившись, что тупоголовый шотландский рыцарь замешан во всей этой истории.
   – Нет, разве что кот, – ответил я на его вопрос. – Моя квартирная хозяйка – воплощенное благоразумие. К тому же она ни за что не откажется от драгоценных минут отдыха ради подслушивания.
   Мои слова как будто убедили Холмса.
   – Хорошо. Вы помните, что вторая жена сэра Камерона – немка?
   – Да. Я думал, они разошлись.
   Такое мнение сложилось у меня во время первой встречи с надменным шотландцем в Мюнхене, когда я начал работать на Майкрофта Холмса.
   – Ее почти никогда не видели в его обществе. И я ее понимаю.
   – Вот именно, – сухо ответил Холмс.
   – Так они помирились? – усомнился я.
   – Пока что нет. Но она, кажется, унаследовала от дяди недурное состояние, и потому сэр Камерон горит желанием восстановить отношения. Очевидно, она тоже не против, хотя зачем ей это, ума не приложу. По причинам, о которых я могу только гадать, первый шаг сделала именно она. Нетрудно предположить, каковы были его ответные действия. Он не прочь запустить лапу в ее денежки. – Холмс грустно улыбнулся. – Понятно, что примирение выгодно в первую очередь ему. Так или иначе, они как будто готовы вновь сойтись. Она, кажется, поощряет его, чего прежде не наблюдалось. Раньше она всячески старалась избегать общения с ним, но две недели назад написала, что собирается приехать в Англию, чтобы повидаться с ним и решить, хочет ли возобновить… м-м… тесные отношения.
   – Странно все это, – заметил я, повязывая галстук, а затем доставая из комода пару носков. – Не пойму только, к чему такая спешка.
   – Как выяснилось, ее дядя был тесно связан с некоторыми членами Братства, – мрачно пояснил Холмс. – Если верить телеграмме, которую она послала мужу, они будут сопровождать ее в поездке. Я узнал об этом только что, иначе посоветовал бы не позволять ей путешествовать в их обществе. Было бы куда лучше, если бы ее окружали пять-шесть офицеров одного из отборных шотландских полков.
   – Теперь уже это не удастся устроить? – спросил я, стоя на одной ноге и собираясь надеть носок.
   Ригби по-прежнему загадочно взирал на меня.
   – Боюсь, что нет. Подобный совет возбудил бы ненужные подозрения.
   Натянув носки и принявшись разыскивать ботинки, я проговорил:
   – Вы уверены? Уверены, что они состоят в Братстве? Ваши источники не ошиблись? Такими обвинениями просто так не бросаются.
   Я вытащил ботинки из-под кровати и всунул в них ноги.
   – Если учесть случившееся с сэром Камероном, я не думаю, что…
   – Я уверен, хоть и не видел, как они расписывались кровью под присягой. Ваша осмотрительность похвальна, мой мальчик, но в данном случае совершенно неуместна, – строго ответил Холмс, вставая со стула. – Кроме того, не надо забывать о сэре Мармионе. Это задание тоже нельзя откладывать. Вы готовы?
   Я вздрогнул, кивнул и потер подбородок.
   – Я не побрился, сэр!
   – Когда приедем на Пэлл-Мэлл, Тьерс одолжит вам бритву. Хорошо, что вы держите у меня запас одежды на смену. Возможно, домой вы вернетесь лишь завтра или послезавтра. Сейчас на бритье нет времени. Нас ждет Гастингс. Время идет. Скорее, Гатри. И будьте осторожны.
   Он открыл дверь и придержал ее для меня. Ригби выскользнул из комнаты первым. Мне оставалось лишь накинуть пиджак, снять с крючка, прибитого к двери, плащ и выйти вслед за Холмсом на улицу.
   Кэб подъехал к краю тротуара, и Гастингс опустил подножку.
   – Прошу, господа, – спокойно проговорил он, словно дело происходило не глухой ночью, а посреди дня.
   Мы забрались внутрь.
   – Пошел, Ланс!
   Новая лошадь Гастингса – рослая гнедая кливлендских кровей – тотчас повиновалась приказу, и наш экипаж резво покатил на Пэлл-Мэлл. Гулкое цоканье лошадиных копыт жутковатым эхом разносилось по пустынным улицам. Моросил мелкий дождик, пришедший с Темзы. Я полной грудью вдыхал ночной воздух, надеясь немного взбодриться. Молча проехав несколько кварталов, Холмс обернулся.
   – Да, дело скверное, – с чувством промолвил он, доставая револьвер.
   – Вы о Братстве? – спросил я, не в силах проникнуть в мысли патрона, но замечая, что его что-то тревожит.
   – Дело скверное, – повторил Холмс, искоса поглядывая назад, в туманную мглу. – За нами следят, – заявил он. – Два всадника.
   Я посмотрел в окно, но ничего не увидел, хотя услыхал невдалеке цоканье копыт пары лошадей.
   – Вы уверены?
   – Гатри, мой мальчик, я уехал из театра раньше отчасти потому, что меня предупредили о возможном покушении на мою жизнь. Случайным образом это совпало с визитом во дворец. Я приметил двух лошадей еще у театра, потом – когда вышел из дворца, и вот теперь. Прислушайтесь: у одной плохо прибита подкова. Скрипа колес не слыхать: значит, люди едут верхом, а не в экипаже. – Он покачал головой, все еще сидя вполоборота к окошку, чтобы видеть, что́ происходит сзади. – Есть и другая сложность, с которой нам придется столкнуться сегодня ночью.
   – Какая?
   Холмс ответил не сразу:
   – Как я уже говорил, Братство снова зашевелилось. Викерса не было в стране почти год, и я не без оснований надеялся, что он останется за границей, в Германии, откуда мы получили последние известия о нем. Я-то думал, после всего, что он вынес, спасаясь от наших преследований, у него пропадет охота снова соваться в Англию. Любой благоразумный человек так бы и поступил. Но благоразумие не относится к числу добродетелей, которые ценятся в Братстве, не так ли? – Он попытался усмехнуться, но вместо этого издал лишь печальный вздох. – Из достоверного источника мне стало известно, что он собирается встретиться с немецкими членами Братства. Следовательно, он тоже будет тут, и их высокое положение обеспечит ему защиту и покровительство. Его возвращение может означать только одно: Братство вновь пытается найти единомышленников в Британии. Собственно, таковых уже предостаточно. Очень уж подозрительно выбрано время для визита. – Он снова выпятил нижнюю губу. – Если бы в прошлое воскресенье к нам не выехала турецкая делегация, передвижения членов Братства меня бы не беспокоили. Слишком все кстати. Хотелось бы надеяться, что это лишь совпадение, однако я не могу позволить себе роскоши верить в простое стечение обстоятельств.
   – Так, значит, для вас это не новость, сэр? – спросил я, припомнив, что Холмс много раз предупреждал своих коллег в правительстве об опасности, которую несет в себе деятельность этого тайного общества. – Вас не удивляет, что Братство опять пытается утвердиться в Англии?
   – Нет, не удивляет, – мрачно проговорил Холмс. – Викерс дожидался удобного момента, чтобы снова сеять раздор. Мимо такой заманчивой возможности, как прибытие турок, он, конечно, пройти не смог. Отношения Турции со странами Восточной Европы сейчас довольно напряженные, и это дает Братству шанс, которого оно ищет. А Викерс не тот человек, чтобы упускать удобный случай. В его положении я бы, возможно, сделал то же самое. Я все же надеялся, что мы успеем подготовиться к их возвращению. – Он хлопнул себя по бедру и хмуро сдвинул широкие брови. – Что ж, не удалось.
   – Вероятно, вы правы, – отозвался я, дипломатично кашлянув. – Должно быть, времени совсем не осталось, коль скоро вы подняли меня с постели в такой час.
   – К сожалению, да. – Он понизил голос: – Вечером меня не только предупредили о возможном покушении, но и сообщили, что Якоб Браатен через пять дней будет в Дувре. Он первым из членов Братства приедет сюда, предположительно для того, чтобы встретиться с группой оксфордских преподавателей. Не сомневаюсь, он так и сделает. Будет прощупывать почву, чтобы понять, сумеет ли завербовать среди них одного-двух сторонников.
   Он устремил взгляд в пространство, словно воочию разглядев в ночном тумане опасного голландца.
   – Якоб Браатен! – воскликнул я.
   Я вот уже три месяца ничего о нем не слыхал; это был самый отвратительный из всех мерзких членов Братства. Я надеялся, что, после того как в прошлом году взорвался паровой катер голландца, мы Браатена больше не увидим.
   – Вам придется быть очень осторожным, если вы еще когда-нибудь с ним столкнетесь. Я слышал, после того случая он охромел и записал взрыв на ваш счет, – усмехнулся Холмс. – Отличная работа, Гатри, мой мальчик!
   – Это получилось случайно, – сознался я. – Я должен был любым способом сбежать от него. Его перелом оказался побочным следствием взрыва моей импровизированной бомбы.
   – Это был мудрый шаг – положить взрывчатку на паровой котел, – одобрительно изрек Холмс. – Жаль, что Браатену удалось выжить.
   Лошади, что следовали за нами, немного отстали, и цоканье их копыт служило теперь лишь негромким аккомпанементом для нашей беседы.
   – Если Браатен действительно приедет, то нам придется признать, что Братство всерьез намерено отвоевать свои позиции среди английских радикалов, – заметил я, чувствуя, что здорово разволновался, несмотря на твердое намерение сохранять спокойствие. – Неудивительно, что вас насторожило одновременное прибытие в Англию турецкой делегации. Браатен поклялся отомстить за Константинополь.
   – Турок сказал бы: Стамбул, – поправил меня Холмс.
   – Константинополь, – упрямо возразил я. – Впрочем, какая разница, как его называть? Если Якоб Браатен решил взять реванш за то поражение, мы ничего не можем с этим поделать.
   – С Братством шутки плохи, – невольно повысил голос Холмс. – Вы знаете это не хуже меня, поскольку видели их в деле.
   Я кивнул:
   – Никогда не сомневался, что ради достижения своих целей они пойдут на все. Вы правы, я отлично знаю, что они жестоки и беспощадны.
   Я постарался на время вычеркнуть из памяти неприятные воспоминания: ныне моего внимания требовали не былые злодеяния Братства, но планы, которые могли привести к новым несчастьям.
   – А Якоб Браатен особенно жесток. Он хуже Викерса.
   – Я знаю, что Викерс некоторое время общался с Браатеном. Это подтвердили два наших агента, один – ценой своей жизни, – продолжал Холмс таким тоном, будто речь шла о каком-то светском мероприятии, а не о кознях подлецов.
   – Это те сведения, которые вы в прошлом месяце получили из Амстердама? – дерзнул спросить я, вспомнив учтивого голландского офицера, неожиданно нагрянувшего к Холмсу.
   – Да, первая порция, – ответил Холмс, пристально рассматривая дорогу позади нас. – Я чуть было не проигнорировал это сообщение, как безосновательное. К счастью, Саттон сумел верно истолковать известия, доставленные тем голландским офицером. А я допустил промашку. Фразы были составлены так тщательно, что казались вполне безобидными. Тонкая работа – я чуть было не попался на эту удочку. – Он принялся теребить цепочку от часов. – Я прочел это сообщение одним способом, а Саттон доказал мне, что его следует читать совсем по-другому.
   – Вот как? – с интересом сказал я, не особенно, впрочем, удивившись, так как Саттон был очень чувствителен к языковым нюансам – сказывалась его профессия.
   – Представьте себе, – усмехнулся Холмс. – Я нечасто сажусь в лужу, но в тот раз был близок к этому. Не могу выразить словами, как я признателен Саттону. – Он оглянулся, словно желая удостовериться, что за нами не следят, потом посмотрел на меня в упор: – Вы должны действовать очень осмотрительно. Нельзя, чтобы в Братстве заподозрили, что мы информированы об их планах.
   – Разумеется, сэр, – ответил я, несколько озадаченный тем, что он полагал, будто мне требуются подобные предостережения. Я на собственном опыте убедился, какую опасность представляет собой Братство. – Не сомневайтесь во мне, сэр.
   – Ну что вы, мой мальчик, – сказал Холмс, а кэб тем временем уже сворачивал на Пэлл-Мэлл. – Вы поймете, что Братство… – Он не окончил фразы, поскольку мы были уже у дверей его дома. – Идем! – Он открыл дверцу и вышел, бросив Гастингсу на ходу: – Вернетесь в восемь. Для вас будет работа.
   Сид коснулся полей шляпы.
   – В восемь так в восемь, – сказал он, и, как только я вылез из кэба и поднял за собой подножку, экипаж тронулся.
   – Нас ждет Тьерс, – сообщил Холмс, поднимаясь по ступеням. – Я договорился, чтобы в наше распоряжение предоставили адмиралтейского курьера. Он прибудет прямо сейчас к черному входу, чтобы уменьшить вероятность слежки. Сегодня он может нам понадобиться.
   Холмс одолел первый марш лестницы; я следовал за ним по пятам.
   – Будьте начеку, Гатри. Боюсь, мы пустились в опасное плавание.
   – Не впервой, сэр, – сказал я, стараясь не отставать от патрона.
   – Да, но в этот раз мы рискуем как никогда. Иметь дело одновременно с Викерсом и Браатеном вдвойне опасно, тем более в Англии. – Он почти достиг второй площадки и вдруг резко остановился. – Если вам не страшно повстречаться с дьяволом – мои поздравления.
   – Сдается мне, это будет не страшнее того, что нам предстоит, – заметил я, когда мы подходили к его двери.
   Я оглянулся, вспомнив о паре следовавших за нами всадников.
   – Хотел бы надеяться, что это не так.
   Холмс собирался постучать, но Тьерс, как всегда подтянутый и хладнокровный, уже открывал дверь, словно сейчас была половина четвертого пополудни.
   – А, Тьерс. Видите, мы быстро вернулись. Какие новости?
   – Турецкий господин ожидает в вашем кабинете, мистер Холмс, – спокойно сказал Тьерс, будто всего лишь докладывал, что почта доставлена вовремя.
   «Турецкий господин? – подумал я. – Возможно, кто-то из делегации приехал раньше остальных?»
   – Да, благодарю вас, Тьерс. Надеюсь, вы дали ему подходящую пару ботинок? – спросил Холмс, снимая плащ и отдавая его слуге вместе с цилиндром и шелковым кашне. – И что-нибудь, чтобы он мог согреться.
   – Да, сэр. Вы были правы, ему понадобился лейкопластырь. У него на пятке волдырь величиной с орех, – ответил Тьерс, забирая у меня плащ. – Я поставил чайник на огонь. Скоро согреетесь, мистер Гатри.
   – Прекрасно, – отозвался я, чувствуя себя неловко, подавил зевок и выпрямился. – Прошу прощения. Я еще не совсем проснулся.
   – Когда вы легли? – спросил Холмс, жестом приглашая меня в кабинет, находившийся в конце коридора.
   – Во втором часу. Я занимался переводами из немецких газет, как вы велели. Должен признаться, не нашел ничего подозрительного. Ну разве что цены на свинину растут быстрее, чем обычно в это время года.
   Мне все казалось, будто я упустил что-то очевидное. А когда мистер Холмс укажет на промах (я был уверен, что он непременно это сделает), мне будет стыдно оттого, что я сам этого не заметил.
   – И что это может означать, как вы думаете? – спросил Холмс и постучал в дверь кабинета. – Можно войти, мистер Халиль Керем?
   За дверью что-то проговорили, и немного погодя мистер Керем сам распахнул дверь. На нем был добротный английский костюм и пестрый широкий шелковый галстук, но в общем выглядел он вполне сносно, хотя было заметно, что турок не дипломат. Обут он был только в один ботинок, а другой держал в руке.
   – Мистер Холмс! – сказал загадочный визитер на очень хорошем английском. – От души благодарю, что приютили меня. Да пошлет вам Аллах много достойных сыновей за вашу доброту!
   – Это я вас благодарю, мистер Керем. Вы вовремя предупредили меня о проблеме, которая требует безотлагательного внимания.
   Холмс пригласил гостя вернуться в мягкое кресло, с которого тот явно только что встал (рядом на полу валялся носок), а сам занял свое обычное место на старомодном диване перед камином.
   – Подойдите, Гатри, я вас представлю. Это мой личный секретарь и главный помощник мистер Патерсон Гатри. Мистер Халиль Керем.
   – Почту за честь познакомиться с человеком, которому дарована привилегия служить мистеру Майкрофту Холмсу, – произнес мистер Керем в той преувеличенно учтивой, цветистой манере, которая считается у турок хорошим тоном.
   – А я почту за честь познакомиться с человеком, которому посчастливилось оказаться полезным мистеру Холмсу, – сказал я, надеясь, что тоже не ударил в грязь лицом.
   – Гатри будет записывать нашу беседу: я хочу быть уверен, что предоставленная вами информация сохранится во всех подробностях, – объявил Холмс и тут же перевел взгляд на появившегося в дверях Тьерса: – Да? Что такое?
   – Чай почти готов, мистер Холмс, – как всегда невозмутимо, произнес Тьерс. – Подать тосты и джем или желаете что-нибудь еще?
   – Нет, пока что этого хватит. Позже мы позавтракаем, но сначала чай, если не возражаете, – ответил патрон, давая мне время достать кожаный портфель, в котором я держал бумагу и письменные принадлежности. – Вы, разумеется, присоединитесь к нам, мистер Керем? – Это был не вопрос, скорее, любезность по отношению к гостю, но турок ответил обстоятельно:
   – Вообще я люблю чай, но не с молоком. Предпочитаю с сахаром. – Он улыбнулся, снова усаживаясь в кресло. – С вашей стороны было очень любезно спросить меня. Вы, англичане, часто наливаете в чай молоко без спросу.
   – Да. Хорошо. – Холмс занял свое место и положил руки на стол. – Будьте добры, поведайте нам, что́ случилось с вами сегодня вечером. Возможно, я сумею вам помочь? Что привело вас ко мне?
   Тьерс вышел из комнаты и притворил за собой дверь. Я услышал его удаляющиеся шаги.
   Мистеру Керему не понравилось, что его поторапливают, но он это стерпел.
   – Теперь очень поздно, и я понимаю ваше нетерпение. Сейчас начну. – Он на мгновение умолк. – Это рабство, мистер Холмс… Рабство!
   Я начал было записывать, но это гнусное слово заставило меня остановиться и ждать дальнейших указаний. Я посмотрел на Холмса, чтобы понять, какова будет его реакция.
   – Дорогой мистер Керем, я оплакиваю грустную участь ваших порабощенных собратьев, однако не имею возможности вмешиваться во внутренние дела Турции. Все это очень прискорбно, но я бессилен что-либо исправить. Если вы хотите возбудить общественное негодование, вам нужен журналист, а не дипломатический служащий, коим я являюсь. – Холмс говорил довольно спокойно, но я заметил, как он начал в раздражении поигрывать часовой цепочкой.
   – Я имею в виду не Турцию, мистер Холмс, – драматически воскликнул мистер Керем, больше похожий в этот момент на итальянца. – Нет. Ничего подобного. Рабство здесь, в Англии. – Он пару секунд выждал, затем прибавил: – Вы должны это прекратить.
   – Рабство здесь, в Англии? – с отвращением переспросил Холмс. – Ничего подобного, мой милый. Ничего подобного. Наши законы… – Он умолк, и на его лице появилось нетипичное для него недоверчивое выражение. – Что дало вам повод так говорить?
   – Я лишился родного брата, – сказал мистер Керем. – Ему было всего шестнадцать. И это не единственный случай.
Из дневника Филипа Тьерса
   Приход этого турка, м-ра Керема, странным образом обеспокоил М. Х. Тот даже посреди ночи самолично съездил за Г., чтобы Г. записывал разговор; М. Х. получил мою записку, когда возвращался домой после тайных переговоров с Е. К. В. Э.[6] Мне кажется, что м-р Керем встревожил М. Х. куда сильнее, чем то было оправдано обстоятельствами. Поэтому я спрашиваю себя: что такого знает М. Х.? Вероятно, недавние события обострили его проницательность.
   Вечером я сообщил М. Х., что за его квартирой следят с черного хода. В квартире напротив, через переулок, находился мужчина, одетый как слуга. Он ничего не делал, только наблюдал за переулком и за нашим задним крыльцом. Сначала я подумал, что ошибся, но теперь сомнений не осталось. Я рассказал об этом М. Х., он в ответ кивнул…
   Что меня удивило, так это распоряжение М. Х. оказать м-ру Керему теплый прием. На М. Х. это не похоже. Бесспорно, в свое время он все объяснит.
   Мне надо найти способ предупредить Саттона, чтобы не заходил в квартиру с парадного входа или чтобы переоделся. Он явится в течение часа; нам надо будет что-то придумать на ходу, так как М. Х. не хочет, чтобы Саттона видели в этой квартире, разве только в обличье самого М. Х.

Глава вторая

   – Почему вы так говорите, мистер Керем? У вас есть доказательства? Вы предъявляете ужасные обвинения.
   – Увы, я располагаю лишь косвенными свидетельствами и подозрениями. Прямых доказательств у меня нет, – ответил мистер Керем. – Мне не по вкусу бросаться голословными обвинениями, но… – Он с сожалением пожал плечами. – Вам это может показаться невероятным, однако я расскажу все, что знаю, и пусть Аллах оделит вас большей мудростью, чем меня.
   – Хорошо, – вступил в разговор Холмс. – Вы утверждаете, что здесь, в Англии, есть люди, которые промышляют работорговлей?
   – Боюсь, что так, – ответил мистер Керем. – Думаю, брат пытался предупредить меня, но я его не слушал. Я не хочу сказать, будто все европейцы – негодяи. Казалось бы, чушь несусветная: европейцы занимаются работорговлей в Европе, где, как вы говорите, она запрещена. Но когда пропал мой брат, а полицейского, расследовавшего его исчезновение, нашли зарезанным близ порта, я понял, что был глупцом. Я должен был верить брату, так же как верю своим начальникам. – Он устремил в пространство невидящий взор. – Он был хорошим мальчиком, мой брат. Его звали Юджель. Англичанину нелегко выговорить это имя, но у нас, турок, оно считается очень красивым. – Он попытался улыбнуться, но безуспешно.
   – Так вы полагаете, Юджеля похитили? – спросил Холмс деловым тоном, который свидетельствовал о том, что он не желает тратить время на сентиментальные воспоминания.
   – Да, – ответил мистер Керем. – В наш город прибыл один человек, европеец, который утверждал, что собирается разводить сады и присматривает подходящее место, но присматривал он главным образом молодых людей. – Турок обреченно махнул рукой. – Виданное ли это дело? – Мистер Керем, подняв бровь, посмотрел на меня, а затем перевел взгляд на Холмса.
   Я не знал, что́ ответить, но, к счастью, моего патрона эти слова не поставили в тупик.
   – Действительно, – вежливо согласился он. – Расскажите мне о том иностранце, что собирался разводить сады.
   На кухне раздался какой-то грохот. «Должно быть, Тьерс что-то уронил», – подумал я и продолжал писать.
   – Что ж, он был весьма похож на англичанина. А может, на голландца или даже шведа. Светловолосый, с цветущим лицом. При ходьбе прихрамывал. Средних лет, говорил с каким-то акцентом, утверждали, что с французским, но я так не думаю. Его речь была резче. – Турок откашлялся и продолжал: – Я говорил с ним всего однажды, по-английски, так что насчет акцента не скажу. Видел же его несколько раз.
   Я понял, что под описание вполне подходит Якоб Браатен, и от этого предположения меня пробила дрожь.
   – У вас есть причины полагать, что он планировал похищение? Об этом что-нибудь свидетельствовало? – спросил Холмс.
   Если он и приметил сходство с Браатеном, то виду не подал.
   – Не совсем. Мог ли я заподозрить что-то подобное? – нахмурился мистер Керем. – Этот человек был иностранец, и все мы наблюдали за ним и держали его на расстоянии.
   – Что вы имеете в виду? – спросил я.
   Мне доводилось бывать в Турции, но утверждать, что хорошо понимаю ее жителей, я бы не стал.
   – Видите ли, его сторонились. Разумеется, не демонстративно, а не то он мог обидеться, но так, чтобы показать ему, что в нашей среде он чужак. Думаю, по природе он был необщителен, как многие европейцы. Так что никто из нас не удостоил его дружбы, но никто и не чурался его. – Он помолчал. – Надеюсь, я вас не задел.
   – Разумеется, нет, – спокойно ответил Холмс. – Я понимаю, о чем вы толкуете. Сторониться чужих в обычае не только у турок. – Он усмехнулся. – Любой английский фермер ведет себя точно так же.
   – Возможно, – согласился мистер Керем и вернулся к прежней теме: – Не знаю, что́ теперь делать. Мне удалось кое-что выяснить, но потом я сбился со следа. Боюсь, это может означать только одно: у Юджеля дела плохи, хотя я не отчаиваюсь и продолжаю поиски. Я узнал, что брат прибыл сюда пять недель назад на судне «Принцесса Фатима». Вот и все, что мне удалось установить.
   – Вы были в полиции? – спросил Холмс и мельком взглянул на меня, чтобы удостовериться, что я в точности запишу ответ турка.
   Мистер Керем помрачнел:
   – Они не стали меня слушать. Какой-то начальник заявил, что я ошибаюсь. Они ничего не будут делать.
   – И тогда вы нашли меня. Но для чего? – спросил Холмс так вкрадчиво, что я сразу насторожился.
   – Один служащий в Адмиралтействе сказал, что вы сумеете мне помочь, – пожав плечами, объяснил гость. – Вот я и решил вас разыскать. – Он посмотрел себе под ноги. – Это было непросто, знаете ли. Верно, у вас есть враги, мистер Холмс?
   – А у какого чиновника их нет? – ответил Холмс с таким хладнокровием, что я встревожился еще сильнее. – Вы узнали мой адрес, но добрались сюда не без приключений.
   – Да, – подтвердил мистер Керем. – В переулке на меня напали бандиты. Они угрожали избить и ограбить меня…
   – К сожалению, в Лондоне это может случиться на каждом углу, тем более вы иностранец. Но почему вы утверждаете, что нападение имеет какое-то отношение ко мне?
   – Потому что один из бандитов велел мне держаться подальше от вас, – немного смутившись, проговорил мистер Керем. – Я очень испугался.
   – Неудивительно, – сказал Холмс, вставая. – Пойду-ка я посмотрю, что там с Тьерсом и нашим чаем. А вы, Гатри, пока потолкуйте с гостем.
   Я что-то пробормотал в ответ и полез в свой портфель, сделав вид, будто достаю оттуда какую-то вещь.
   – Вы говорили о том европейце, на которого возлагаете вину за исчезновение брата… – Я не окончил фразу, давая ему возможность самому пуститься в рассуждения.
   – Это было ужасно, – проговорил мистер Керем. – Я не обращал никакого внимания на то, что говорил мне брат, хотя он открыто делился со мной своими опасениями.
   – Например? – спросил я и на секунду умолк, потому что из задней части дома донесся звон разбитого стекла и приглушенные ругательства. – Что именно он говорил?
   – Говорил, что его преследует тот человек, – воскликнул мистер Керем, опять переходя на драматический тон. – Он понимал, что этот тип замыслил недоброе.
   – Но одних его подозрений недостаточно, чтобы сделать выводы, к которым вы пришли, – сказал я, надеясь вытянуть из него подробности.
   – Вы не понимаете, – зло ответил мистер Керем. – Если бы вы видели того человека, то сразу догадались бы, что он замыслил какое-то злодейство.
   – Значит, вы не послушали брата, однако тоже что-то заподозрили?
   – Я не осознавал всей опасности происходящего.
   Я немного подумал и задал следующий вопрос:
   – Вы не предпринимали никаких действий, пока с вашим братом не случилось несчастье… Может, существует другое объяснение?
   – Его выкрал тот иностранец, – настойчиво повторил мистер Керем.
   – Вы так считаете потому, что он иностранец? – спросил я и тут же понял, что оскорбил турка.
   – Это было бы негостеприимно, – сердито возразил он.
   Я лихорадочно соображал, как мне вернуть его расположение. К счастью, в этот момент возвратился Холмс, неся поднос с чаем и приветливо улыбаясь.
   – Прошу прощения за то, что задержался, – сказал он, обращаясь к нам обоим. – На кухне кое-что случилось, и Тьерс наводит там порядок.
   Он поставил поднос на стол.
   – Вот, выпьете чаю и взбодритесь, как говаривала моя бабушка. Сейчас подадут яичницу.
   Мистер Керем, несколько успокоившись, покачал головой:
   – Я горюю о брате.
   – Это вполне естественно. Я тоже горевал о своем брате, когда он пропал, – ответил Майкрофт Холмс и посмотрел на меня: – Вы не поможете Тьерсу, Гатри? Боюсь, ему без вас не справиться.
   – Конечно, – согласился я, вставая и собираясь оставить их вдвоем.
   Ставя портфель на пол, я заметил, что Холмс подал мне знак отсутствовать по крайней мере минут пять. Я незаметно кивнул в ответ и сказал:
   – Поступаю в полное распоряжение Тьерса.
   Я надеялся, что не переборщил.
   – Молодец, – похвалил меня Холмс и переключил внимание на мистера Керема.
   Направляясь по коридору в кухню, находившуюся в задней части дома, я спрашивал себя, когда мне возвращаться.
   Тьерс стоял у окна и прилаживал вместо разбитого стекла кусок фанеры. Он оглянулся и удостоил меня быстрым кивком.
   – Курьера подстрелили. Прямо на ступенях лестницы, – объяснил он. – Первый выстрел угодил мимо цели. – Он указал на разбитое окно.
   – А курьер… – Я осекся, боясь закончить фразу.
   – В чулане. За вешалкой с костюмами мистера Саттона, – сказал Тьерс так, будто это было в порядке вещей и не заслуживало внимания.
   – Ему сильно досталось? – потрясенно спросил я.
   – Потерял много крови, но рана чистая. Если не будет лихорадки, через месяц встанет на ноги. Мы его уложили в постель и как следует укрыли. Сейчас схожу в Адмиралтейство, сообщу о несчастном случае, а потом попрошу доктора Уотсона, чтобы взглянул на парня. – На лице Тьерса появилась легкая загадочная улыбка. – Мы ведь не хотим, чтобы эта история просочилось наружу, не так ли?
   – Господи, конечно нет! – воскликнул я.
   – Вот именно, – многозначительно произнес Тьерс.
   Он взял совок, лежавший перед плитой, который я заметил только теперь. Совок был полон осколков.
   – Мигом вернусь, – сказал он и вышел, чтобы выбросить содержимое совка.
   Оставшись один, я стал расхаживать по кухне. От запахов хлеба и жареного мяса у меня проснулся зверский аппетит. Мне вспомнилось, что Холмс упомянул о завтраке, и у меня даже слюнки потекли. Я ощущал жар, исходивший от плиты, надеялся, что скоро наконец удастся поесть, и в то же время поражался собственной черствости. Поистине, у меня совсем не было сердца, коли я мог думать о еде, когда в соседней комнате лежал раненый адмиралтейский курьер. Неужто, работая на Холмса, я стал безразличен к человеческим страданиям? Мне не хотелось в это верить.
   Вернулся Тьерс. Он повесил совок на место и вытер руки.
   – Я рад, мистер Гатри, что вы не теряете головы, если можно так выразиться, – сказал он, отрезая полдюжины ломтиков бекона и укладывая их на сковородку, чтобы обжарить.
   Я удивился:
   – Почему вы так говорите?
   – Хвала Господу, вы не стали распускать нюни, – говорил Тьерс, переворачивая бекон, который уже начал шипеть. – С этим турком не так все просто. Попомните мои слова! – Он открыл дверцу духовки, заглянул внутрь и объявил: – Почти готово.
   – А курьер? Что вы думаете об этом… несчастном случае? – спросил я.
   – Ему посчастливилось остаться в живых, – заметил Тьерс, доставая тарелки. – Разумеется, мне жаль, что ему досталось. Но он служит своей стране. Бывает, люди расплачиваются за это куда серьезней.
   Он выдвинул ящик, в котором хранились столовые приборы.
   – Вы не достанете салфетки, Гатри? Они во втором ящике слева.
   Я вынул салфетки и протянул их Тьерсу. Он указал на приготовленный поднос:
   – Положите сюда, сэр, если вам не трудно.
   – Мистер Саттон еще не пришел? – спросил я, подумав о том, что случилось с курьером.
   – Нет, – ответил Тьерс. – Он ловкий малый и постарается хорошенько замаскироваться.
   – Ему уже сообщили?
   Я слегка недоумевал, каким образом его сумели известить о происшествии.
   – Нет, не сообщили, – ответил Тьерс.
   – Значит, вы выставили петуха?
   С помощью этого условного знака Холмс иногда предупреждал Саттона о необходимости изменить внешность. Маленький красный флюгерный петух знавал лучшие дни, но вполне годился для оповещения и не привлекал к себе излишнего внимания.
   – Почему вы не послали ему записку?
   – Он уже уехал из театра, – ответил Тьерс. – Увидев условный знак, он примет меры предосторожности.
   Он вынул из духовки блюдо с разогретыми булочками, достал из ледника сливочное масло и разместил все это на подносе для завтрака.
   – Джем и сливочное масло. Не подать ли нам мед, как вы думаете? Турки любят мед.
   Не дожидаясь ответа, Тьерс отправился в кладовку и принес оттуда горшочек с медом.
   – Подам на всякий случай, – сказал он.
   Тут до меня дошло, что я просто стою рядом с кухонным столом и ничего не делаю.
   – Может, мне заглянуть к курьеру? – спросил я.
   – Пожалуй. Отнесите ему попить. – Он вручил мне кружку с ароматным пуншем – травяным настоем, приправленным медом и бренди: – Заставьте его выпить это.
   – Хорошо, – сказал я и отправился в чулан за кухней.
   Стойка с одеждой для маскировки, использовавшейся Холмсом и Саттоном, занимала почти всю стену длинной темной каморки. Окна, выходившие на заднее крыльцо и переулок, намеренно не протирали, чтобы снаружи не было видно, что́ хранится в чулане. Правда, в столь поздний час это не имело никакого значения. Тусклого света газового рожка хватало только на то, чтобы не запнуться о шеренгу обуви, выстроившуюся под вешалкой. Я раздвинул костюмы, висевшие на вешалке, и протиснулся между серо-голубым сюртуком и кучерской накидкой.
   Курьер лежал на узкой койке, у изголовья которой на столике стояла свеча. Его плечо обмотали бинтами, сквозь которые проступала кровь. Он был очень бледен, над верхней губой и на лбу виднелись капельки пота. Глаза его были полузакрыты, дыхание затруднено. Он был чуть моложе меня. Светло-каштановые волосы аккуратно прилизаны, на переносице виднеется след от очков.
   Я поправил одеяло, подтянув его повыше, и, наклонившись к раненому, произнес:
   – Ну вот, так вам будет теплее.
   Курьер открыл глаза, но не сумел сфокусировать взгляд.
   – Что? – пробормотал он. – Кто?
   – Я Патерсон Гатри, личный секретарь Майкрофта Холмса. Он отправил меня проведать вас.
   Это было недалеко от истины, и я не испытывал угрызений совести оттого, что немного приврал.
   – Я принес питье. Выпейте – сразу станет лучше.
   Я поднял кружку повыше, чтобы он ее увидел.
   – Тьерс только что приготовил это для вас. Я помогу вам.
   Опустившись перед койкой на одно колено, я свободной рукой приподнял его голову, чтобы он смог пригубить ароматный пунш.
   – Вот так. Попробуйте, будьте молодчиной.
   Курьер отхлебнул из кружки, которую я поднес к его губам. По подбородку потекла струйка, и я разозлился на себя за то, что не захватил салфетки, чтобы промокнуть ему рот. Он вздохнул, и вниз побежала новая струйка. Раненый попытался сглотнуть и кончил тем, что закашлялся.
   – Не торопитесь, – посоветовал я, держа кружку так, чтобы пунш не пролился, пока он опять не сможет пить.
   – Простите, – пробормотал курьер и снова опустил голову на подушку.
   Испугавшись, что дела принимают дурной оборот, я положил руку ему на лоб. Он застонал.
   – Лежите спокойно, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Вам здорово досталось.
   – Да, – едва слышно согласился он. – Холодно.
   – Представляю себе, – сказал я, припомнив, каково мне пришлось, когда меня ранило впервые. – Скоро придет врач. Не сомневайтесь, он вас в два счета выходит.
   Курьер снова вздохнул. Я не знал, что еще сказать. Через секунду я развернулся, пролез сквозь вешалку с одеждой, вышел на кухню и поставил кружку в раковину.
   Тьерс взглянул на нее и покачал головой.
   – Он жалуется на озноб?
   – Да, – ответил я, понимая, что это дурной знак.
   – Будем надеяться, что Уотсон не задержится, – сказал он. – Побегу за ним.
   Поднос с завтраком был почти готов.
   – Буду признателен, если вы сами его отнесете, мистер Гатри.
   – Разумеется. Главное, чтобы бедняга побыстрее получил помощь, – проговорил я и взял поднос.
   – Скажите мистеру Холмсу, что я ушел с поручением. Он поймет.
   Тьерс снял фартук и достал свое пальто, которое висело на крючке за дверью.
   – Наверное, сначала загляну к Уотсону. Затем в Адмиралтейство. Боюсь, курьеру срочно нужна помощь.
   – Ваша правда, – ровным голосом заметил я, не желая показаться паникером. – Лучше поторопиться.
   – Я вернусь до рассвета, – пообещал Тьерс и вышел из дома через заднюю дверь, а я вернулся в кабинет.
   Когда я входил, Майкрофт Холмс участливо кивал головой:
   – Мистер Керем, любой разумный человек обязательно отнесется к вашим неприятностям с сочувствием.
   – Вы полагаете, англичанам есть дело до турецких юношей, которых продают в бордели этой страны? – возразил мистер Керем. – Навряд ли. Я думаю, англичан, которым требуются юные рабы, не волнует, как эти мальчики становятся ими.
   – Вы, безусловно, правы, – ответил Холмс с угодливостью, которая так поразила меня, что я чуть не выронил поднос. – А, это вы, Гатри, – воскликнул он, будто только сейчас меня заметил. – Очень кстати.
   Я поставил поднос с завтраком на стол рядом с чайным подносом и сказал:
   – Тьерс ушел с поручением. Прошу вас: яичница с беконом, булочки, джем, мед, сливочное масло, засахаренные фрукты.
   Я подвинул к столу свой стул и взял себе чашку и блюдце. Теперь я был зверски голоден, так как совсем проснулся и чувствовал, что мне надо хорошенько подкрепиться.
   – Дома мне подали бы на завтрак инжир и йогурт, – заметил мистер Керем. – И кофе. Но это тоже очень вкусно.
   Он взял тарелку и положил себе понемногу всего, что было на подносе.
   – Мистер Керем рассказывал мне о продаже «живого товара» в подпольные бордели. Думаю, то, с чем он столкнулся, весьма серьезно. На следующем совещании я обязательно поставлю в известность премьер-министра, – объяснил Холмс с несвойственной ему заискивающей интонацией. – Возможно, придется этим заняться.
   Что-то в его голосе заставило меня внимательно прислушаться. Я налил себе чаю и сказал:
   – Если это правда, правительство будет в шоке.
   – Без сомнения, – ответил Холмс, наблюдая за мистером Керемом, который с жадностью набросился на еду. – Я и сам потрясен: у нас под носом, судя по рассказу мистера Керема, творятся такие ужасы, а мы понятия об этом не имеем.
   – Преступникам ловкости не занимать, – подхватил я, подстраиваясь под его тон.
   – Вот именно.
   Холмс положил себе яичницу из двух яиц, три ломтика бекона и приступил к завтраку, задумчиво пережевывая пищу.
   – Налить вам чаю? – спросил я, заметив, что его чашка пуста.
   – Да, благодарю вас, Гатри, – ответил Холмс. Он не смотрел в мою сторону, однако я услышал, как он прошептал: – Возвращайтесь в кухню.
   Я удивился, но выполнил приказ.
   – Кажется, я оставил на плите чайник, – объявил я мистеру Керему и направился к выходу.
   На кухне я доел оставшуюся в сковородке яичницу, а затем снова наведался к курьеру.
   Ему не стало лучше. Дыхание было поверхностным, пульс – прерывистым. Он почти не замечал моего присутствия, и это тоже встревожило меня. Я укрыл его еще одним одеялом и вытер ему лоб. «Хорошо бы Уотсон поспешил, – подумал я, – не то окажется, что он приходил напрасно».
   Я уже собирался уходить, как вдруг курьер произнес:
   – Меня… подстрелили.
   – Да, приятель, я знаю, – как можно спокойнее ответил я.
   – Там была… засада. – Он задыхался и с трудом оканчивал фразы.
   – Да, у заднего крыльца, – сказал я, заинтересовавшись, поскольку понял, что он вовсе не бредит, как мне вначале показалось.
   – Они… поджидали… мистера Холмса, – добавил курьер.
   Лихорадочный блеск в его глазах и настойчивость, с которой он продолжал говорить, подстегнули мое любопытство.
   – Вы уверены? – спросил я, опасаясь и в то же время надеясь, что он заговаривается.
   Курьер закрыл глаза и попытался собраться с мыслями.
   – Я слышал… Кто-то произнес: «Это он. Это… другой Холмс».
   – «Другой Холмс»? – недоверчиво перебил я. – Вы уверены, что он так сказал?
   – Это поразило… меня… показалось… странным… – словно оправдываясь, проговорил он. – Я остановился… на ступенях… потому что… показалось странным…
   Он быстро слабел. Я положил ему на здоровую руку ладонь.
   – Отличная работа, парень, – сказал я, гадая, что́ все это значит.
   Курьер был довольно высок – он занимал всю койку. В широком плаще стройный юноша вполне мог выглядеть гораздо более корпулентным, чем был на самом деле. Но почему убийцы ждали Майкрофта Холмса у черного хода? Вдруг мне в голову пришло, что они выслеживали его брата, который был высок и худощав. Тот часто входил в квартиру с заднего крыльца, к тому же у него имелось много недругов среди лондонского уголовного элемента.
   Я вышел из чулана и, поразмыслив, решил, что мои выводы не лишены оснований. Теперь я злился на мистера Керема, потому что не мог при турке обсудить свои умозаключения с Холмсом. Каким бы срочным ни было его дело, эта проблема казалась мне куда важнее. Я вернулся к кабинету и постучал:
   – Сэр?
   – Входите, Гатри, входите, – приветливо ответил Холмс из-за двери.
   Обстановка в кабинете заметно разрядилась. Я увидел, что мистер Керем чувствует себя гораздо свободней, чем Холмс. Турок непринужденно развалился в кресле и накладывал в чашку с чаем мед.
   – Тьерса до сих пор нет, – сообщил я.
   – Скоро вернется, – равнодушно ответил Холмс.
   – Побыстрее бы, – сказал я.
   Холмс поднял бровь, но заметил только:
   – Поешьте, пока яичница не остыла окончательно.
   – Хорошо, – ответил я и взял тарелку, но аппетит у меня уже пропал.
   Я понимал все же, что должен поесть, и потому довольствовался одним яйцом и булочкой. Наливая себе в чашку крепкий черный чай, я раздумывал над тем, как улучить момент и сообщить патрону обо всем, что мне удалось узнать.
   – Мистер Керем представил весьма убедительный довод, – сказал Холмс, опять переходя на подобострастный тон, который забавлял и в то же время раздражал меня.
   – Неужели? – ответил я, садясь на место и ставя чашку на маленький приставной столик, который находился рядом с моим стулом.
   – Мы должны расследовать это дело – вот что я думаю, – говорил Холмс, снова наливая себе чай и добавляя в чашку молоко и сахар. – В нем слишком много вопросов, на которые нет ответов. – Он кивком указал на мистера Керема: – Этот человек много претерпел, и я прихожу к выводу, что пострадала не только его семья.
   – Верно, – согласился мистер Керем, со смаком потягивая свой приторный чай.
   – Кроме того, меня беспокоит, что в отвратительной торговле замешаны англичане, – продолжал Холмс, качая головой. – Этим следует заняться, и как можно быстрее.
   Меня несколько удивило подобное заявление. Я знал, что Майкрофт Холмс – ярый противник рабства, однако не предполагал, что он представит это дело на рассмотрение в Адмиралтействе.
   – Когда, сэр? – спросил я, пытаясь разобраться в том, что он наплел тут в мое отсутствие.
   – Ну, во время еженедельного совещания, на котором я буду присутствовать, – отмахнулся патрон, и я понял, что он намеренно вводит мистера Керема в заблуждение. Холмс каждый день получал депеши из Адмиралтейства и не посещал никаких еженедельных совещаний.
   – Отличная мысль, сэр, – ответил я, решив, что именно этого от меня и ждут.
   – Надеюсь, – елейным тоном проговорил Майкрофт Холмс.
   Мистер Керем улыбнулся и допил свой чай.
Из дневника Филипа Тьерса
   Боюсь, адмиралтейский курьер серьезно ранен. Уотсон сказал, что не сможет извлечь пулю прямо здесь. Не знаю, удастся ли в таком случае спасти раненого, так как его состояние ухудшается. Уотсон в этом со мной согласился. В любом случае я теряю надежду, что раненого удастся довезти живым до больницы, и не только потому, что снаружи до сих пор могут поджидать убийцы; курьер очень слаб. Если и есть причины торопиться, то только ради самого юноши. Сейчас попытаюсь переправить его в лечебницу. Времени на дневник больше нет…

Глава третья

   Холмс закончил завтракать и сидел развалившись на маленьком диванчике у окна в совершенно несвойственной для него позе.
   – Я слыхал, они берут взятки, – осторожно произнес мистер Керем.
   – Взятки? Вздор! – возразил Холмс. – Припрятать горсть драгоценных камней или выдать золото за латунь, чтобы сэкономить на пошлине, – это одно дело. Однако речь идет о живых людях. Они двигаются. Они разговаривают. Им нужны еда и ночлег.
   – Все это легко устроить, – отмахнулся мистер Керем.
   – Но вы не можете обвинять таможню в том, что она проглядела столь вопиющие нарушения! – воскликнул Холмс.
   Слушая патрона, я начал спрашивать себя, зачем ему понадобилось поднимать меня с постели ночью. Этот неприятный разговор вполне мог подождать до утра. Затем я вспомнил о курьере, лежавшем в чулане, и понял, что все не так-то просто. Явной связи между двумя событиями сегодняшней ночи не было, однако работа с Майкрофтом Холмсом научила меня искать подвох за любым совпадением. Несчастье, случившееся с юным курьером, доказывало, что за всеми этими происшествиями кроется нечто весьма серьезное. Я заставил себя внимательно прислушаться к речам Халиля Керема, надеясь рано или поздно выяснить, что́ связывает его с курьером, какой бы призрачной ни была эта связь.
   – Итак, я решил найти брата, – рассказывал мистер Керем, завершая свое повествование. – Я взял билет на пароход до Лондона и прибыл сюда, чтобы выяснить, что он пропал.
   Холмс нахмурился.
   – Вы должны были о чем-то таком догадываться, – заметил он, подаваясь к собеседнику и тем самым словно показывая, что сочувствует турку; так оно и обстояло в действительности, хотя демонстрировать это было отнюдь не в обычае Холмса.
   – Я ищу брата, – с чувством произнес мистер Керем, – и не могу отступать перед трудностями и разочарованиями.
   – Ну конечно, – подхватил Холмс.
   У входной двери зазвенел колокольчик.
   – Вероятно, Тьерс еще не вернулся, – сказал патрон и взглянул на меня: – Гатри, будьте добры…
   Я отодвинул тарелку с остатками завтрака и встал:
   – Разумеется.
   – Прошу прощения, мистер Керем, я отвлекся. У меня в Адмиралтействе есть одно дело, которое требует безотлагательного внимания.
   Он жестом поторопил меня, так как колокольчик зазвенел опять.
   Я вышел из кабинета и двинулся по коридору, надеясь, что это вернулся доктор Уотсон. Но, открыв дверь, я понял, что ошибся. На крыльце в полном вечернем облачении, со сверкающим немецким орденом на алой орденской ленте стоял Эдмунд Саттон. Мне оставалось лишь распахнуть перед ним дверь и сказать:
   – Доброе утро, сэр.
   Он вошел и на очень хорошем немецком произнес:
   – Доброе утро, любезный. Мистер Холмс дома?
   Я на том же языке ответил:
   – У него посетитель. Желаете обождать в гостиной? – Я указал на дверь гостиной, словно Саттон не знал, где она, и спросил: – Как о вас доложить?
   Мне было любопытно, каким именем он назовется. Я кивком указал на козетку рядом с камином, в котором еще горело несколько угольков, храбро сражавшихся с утренним холодом.
   – Скажите, что пришел граф фон Мутигхайт, – ответил он без тени улыбки. – Я бы выпил бренди, если можно.
   Я заставил себя удержаться от шуток и ответил совсем как Тьерс:
   – Конечно, сэр.
   Я вышел и, перед тем как отправиться за бренди, заглянул в кабинет, чтобы сообщить Холмсу:
   – К вам граф фон Мутигхайт, сэр. Он попросил бренди.
   – Тогда обязательно налейте ему, – забеспокоился Холмс, будто какой-нибудь мелкий чиновник, а не человек, близкий к британским правящим кругам.
   – Сию минуту, – ответил я и хотел уже выйти, но Холмс задержал меня:
   – Скажите графу, что я увижусь с ним через двадцать минут. – Он глянул на мистера Керема: – Нам ведь хватит двадцати минут, не так ли?
   – Безусловно, – нехотя проговорил мистер Керем. – Я признателен вам за то, что вообще меня выслушали.
   – О, не стоит благодарности, – скромно возразил Холмс. – Вы же знаете, я состою на государственной службе. Принимать жалобы – моя обязанность.
   Не слушая этих льстивых излияний, я отправился за выпивкой для Саттона. Заглянув в кухню, я плеснул чуточку самого лучшего бренди в низкий бокал, поставил его на поднос и отнес в гостиную.
   – Мистер Холмс просил передать, что освободится через двадцать минут, – известил я по-английски.
   – Прекрасно, – с сильным немецким акцентом ответил Саттон, беря бокал с бренди.
   Я заметил, что его плащ переброшен через спинку высокого стула, стоявшего в углу. Он, должно быть, очень замерз, однако, судя по всему, чувствовал себя непринужденно. Если бы за нами кто-то следил, у соглядатая не зародилось бы ни малейших подозрений.
   – Можете идти.
   Я слегка поклонился и вышел, думая, что, случись все это год назад, я нашел бы его поведение оскорбительным и непременно потребовал бы извинений. Однако нынче я высоко оценивал его игру и не сердился на Саттона: мне было ясно, что роли, которые он исполняет, отличаются от его театральных ролей только тем, что здесь он обходится без режиссера и сценария.
   Я вернулся в кабинет и опять увидел, что Холмс изо всех сил прикидывается, будто очень хочет услужить, но мало чем может помочь. Я вошел, снова взял свой портфель, достал блокнот и начал писать.
   – Я мало что могу, мистер Керем, – говорил Холмс. – Разумеется, когда мы завершим расследование, я велю поделиться полученными сведениями с турецкими властями, но до тех пор, боюсь, я ничем не сумею быть вам полезен. – Он развел руками в знак своей беспомощности.
   Я с трудом сдержал смех.
   – Будьте здоровы, мой мальчик, – сказал Холмс, словно я чихнул.
   – Благодарю вас, сэр, – пробормотал я, чувствуя, что допустил оплошность. Саттон был бы весьма разочарован.
   – К сожалению, меня ждет граф, – продолжал Холмс. – Простите за причиненные неудобства, однако у меня давно была назначена встреча с ним.
   – Нет-нет. Не извиняйтесь. Я все понимаю, – сказал мистер Керем. – Я благодарен вам за то, что уделили мне время. – Он ненадолго умолк. – Как вы считаете, моего брата еще можно найти?
   – Пока рано об этом судить, мистер Керем, – качая головой, ответил Холмс. – Однако надо попытаться сделать все возможное.
   – Аллах велик, – проговорил мистер Керем.
   – Сделайте пометку, Гатри: изучить факты, изложенные мистером Керемом, и как можно быстрее. Если они верны и в Англию действительно ввозят рабов, правительство ее величества этого не потерпит.
   Он говорил это явно в расчете на собеседника, тем не менее я старательно сделал пометку, в то же время внимательно наблюдая за Халилем Керемом.
   – Что ж, на большее я не мог и надеяться, – уныло пробормотал мистер Керем. – Полагаю, мне следует довольствоваться вашими заверениями.
   – Постараюсь сделать все от меня зависящее, – сказал Холмс, и по его тону я понял, что он говорит искренне.
   – Спасибо вам за это, – ответил мистер Керем, надевая ботинки, – и за вашу доброту. Надо же было так натереть себе ноги. – Он нервно засмеялся и, застегнув ботинки, встал. – И за завтрак спасибо. Я не думал, что так голоден.
   – Накормить голодного – богоугодное дело, – с притворным благочестием заметил Холмс, но мистер Керем этого не заметил, так как совершенно серьезно ответил:
   – Так учит и наша, и ваша вера.
   Майкрофт Холмс встал.
   – Если вы хотите получать новости о расследовании, которое будет вести Адмиралтейство, вам лучше обращаться непосредственно туда. Я только дам ход делу, – сообщил он.
   – Благодарю вас. Я понял. А теперь отпускаю вас к вашему немецкому посетителю.
   – Вы очень любезны, – в учтивой и вместе с тем загадочной манере ответил Холмс и незаметно подал мне знак.
   Я встал, чтобы проводить турка к выходу.
   – Вы можете остановить кэб на углу, – посоветовал я, отворяя парадную дверь.
   Мистер Керем вытянул шею, пытаясь заглянуть в гостиную, и в этот миг я понял, как мудро поступил Саттон, продолжая играть роль немца. Держись он по-свойски, мистер Керем вполне мог бы усомниться в истории, которую ему поведали несколько минут назад. Наконец турок отказался от попыток получше рассмотреть Саттона.
   – На углу, вы сказали?
   – Да. Вы избавите себя от лишнего беспокойства, если не станете много ходить, с вашим-то волдырем, – ответил я, ощутив тревогу, потому что вспомнил курьера, раненного на заднем крыльце.
   – Ваша правда, – признал Халиль Керем и надел шляпу.
   В первых лучах восходящего солнца его фигура отбрасывала длинную тень.
   Закрыв за ним дверь, я почувствовал безотчетное облегчение.
   Из кабинета вышел Майкрофт Холмс. На его властном лице ясно читалось раздражение. От робкого государственного служащего не осталось и следа. Он прислонился к дверному косяку и спросил:
   – Как полагаете, к чему все это?
   – Вы имеете в виду желание турка привлечь к своей проблеме внимание правительства? – сказал я, понимая, что патрону нужен вовсе не такой ответ.
   – Не глупите, мой мальчик. Все не так просто, как кажется. Этот человек подбирался именно ко мне. Не к правительству. Не к Адмиралтейству. Ко мне. Он что-то задумал. – Холмс уставился на карту в рамке, украшавшую стену напротив двери. – Запутанное дело.
   – Запутанное, что бы там ни было на самом деле, – согласился я, не в силах отделаться от неприятного осадка, оставшегося после знакомства с Халилем Керемом. – Вы тоже вели себя несколько… лицемерно.
   – Лицемерно? В каком смысле? – с невинным видом поинтересовался Холмс.
   – Ну разве что хвостом не виляли, – резковато ответил я.
   Холмс улыбнулся:
   – Знаете, Гатри, когда кто-нибудь настойчиво пытается манипулировать мною, как это делал мистер Керем, мне всегда хочется сорвать его планы.
   Я кивнул:
   – Да. И все же я не могу удержаться от предположения, что вы чего-то недоговариваете. У вас возникли некие подозрения, и вы насторожились.
   – Как вы проницательны! – усмехнулся Холмс, выпрямляясь. – Что там курьер?
   – Я давно к нему не заглядывал, – признался я и вздохнул: – В последний раз он мне совсем не понравился. Болтал какую-то чепуху – утверждал, будто перед выстрелом слышал, как кто-то произнес: «Это другой Холмс»… – Я запнулся, а затем изложил свою версию: – Мне подумалось, что речь о вашем брате. Если курьер на самом деле это слышал.
   – Действительно, странная фраза. Однако, быть может, она не имеет отношения к его несчастью, – заметил Холмс, выходя в коридор. – Очевидно, явился Саттон?
   – Важный, как Габсбург, – ответил я, улыбнувшись собственному сравнению. – Мистер Керем мельком его рассмотрел. Похоже, сей блестящий господин произвел на турка большое впечатление.
   – Граф фон Мутигхайт? – произнес Холмс, входя вслед за мной в гостиную и подавая гостю руку. – Доброе утро, Саттон. Или мне следует называть вас графом? – Он окинул актера беглым взглядом. – Очень мило.
   – Если учесть, что это импровизация, превосходно! – ответил Саттон, не выходя из образа графа. – Я совершенно растерялся, увидев петуха, знаете ли, – добавил он уже в своей обычной добродушной манере. – Что-нибудь случилось?
   – Прошедшей ночью на заднем крыльце стреляли в адмиралтейского курьера, – устало объяснил Холмс.
   – Боже милосердный! – воскликнул Саттон, совсем позабыв о роли, которую только что исполнял. – Он сильно пострадал?
   – Боюсь, что да. Тьерс отправился за Уотсоном, – ответил Холмс, выглядывая в окно и наблюдая за утренним оживлением, царившим на Пэлл-Мэлл. – Не нравится мне все это. Братство вновь пытается проникнуть в Британию.
   – У вас есть доказательства? – спросил Саттон. Он был встревожен и в то же время заинтригован.
   – Полагаю, да, – сказал Холмс и оглянулся, услыхав стук входной двери у черного хода. – Прошу меня простить.
   Он развернулся и направился в кухню.
   Мы с Саттоном волей-неволей последовали за ним.
   На кухне нас встретил Тьерс.
   – Доктор Уотсон вернулся, – без лишних слов сообщил он. – Он сейчас у курьера.
   – Хорошо, – ответил Холмс. – Вы побывали в Адмиралтействе?
   – Нет. Я хочу принести им последние новости о раненом, – объяснил Тьерс.
   Он подошел к раковине и налил в чайник воды.
   – Я должен выпить чаю. А вы желаете, господа?
   Холмс кивнул. Я обрадовался, так как ощутил, что меня начинает клонить ко сну.
   – Что сказал Уотсон? – спросил Холмс.
   – Просто предупредил, чтобы его не беспокоили, пока он возится с парнем.
   Тьерс поворошил угли в топке и подбросил туда дров.
   – Он скоро закончит.
   Саттон стал снимать со своего вечернего костюма орден и орденскую ленту.
   – Думаю, мне надо переодеться во что-то более скромное, – заметил он и взглянул на Холмса. – Отпу́стите меня минут на двадцать?
   – Идите. И вы, Гатри. Возьмите у Тьерса станок и побрейтесь. Вам следует задуматься над покупкой второго прибора, чтобы держать его здесь, как вы уже сделали со сменной одеждой. Видок у вас тот еще. – Холмс улыбнулся, давая понять, что пошутил.
   – Вы правы, – сказал я, потирая свой щетинистый подбородок, – а я уж и забыл.
   – Вы знаете, где лежит моя бритва, сэр, – сказал Тьерс, явно чем-то озабоченный.
   Я почувствовал, что ему надо что-то сказать Холмсу, но он не хочет говорить при всех. Не будь я таким сонным, сразу бы это приметил.
   – Да, знаю. Спасибо, Тьерс.
   Я вышел из кухни. Саттон последовал за мной.
   Мы оба направились в гардеробную Холмса, соединявшую спальню с ванной комнатой. По пути Саттон скинул пальто и стал расстегивать запонки на сорочке. Искусство быстро переодеваться составляло один из замечательных навыков его профессии.
   – Он встревожен, – заметил Саттон, оказавшись в гардеробной.
   Я выдвинул ящик комода, в котором Тьерс хранил свои туалетные принадлежности. Здесь лежали три бритвы. Я выбрал одну, с роговой рукояткой, и ответил:
   – Да, верно.
   – И не хочет, чтобы мы тревожились, – приглушенным голосом говорил Саттон, продолжая разоблачаться.
   Я отправился в ванную, оставив дверь открытой, чтобы не прерывать разговор.
   – Ясное дело, – сказал я, доставая чашку, кисточку и начиная взбивать пену.
   – Это из-за Братства или есть что-то еще? – спросил Саттон.
   – Не знаю, – ответил я, сердясь на себя за то, что мне нечего больше сказать.
   – Значит, что-то еще, – заключил Саттон.
   Раздался стук ботинка, упавшего на пол, за ним последовал второй.
   – Думаю, вы правы, – заметил я, намыливая лицо и глядя на себя в зеркало.
   Под глазами обозначились круги, казавшиеся разными из-за того, что левый глаз у меня голубой, а правый – зеленый. Мимолетом я заметил, что на висках появилась проседь – так, несколько белых волосков, и все же… В мае мне стукнуло тридцать четыре; у матушки в моем возрасте было куда больше седины. Это меня отнюдь не утешило: я знал, что многое еще должен совершить, и не нуждался в лишних напоминаниях о грядущей смерти – с этим отлично справлялись выстрелы и наемные убийцы.
   – Кто такой этот турок? – немного погодя спросил Саттон.
   Я ответил не сразу, так как аккуратно сбривал щетину под носом.
   – Он утверждает, что его брата похитили, увезли в Англию и продали в бордель, – объяснил я, ополаскивая бритву и приступая к участку возле уголка рта.
   – Звучит не слишком правдоподобно, – заметил Саттон.
   – Да уж, – согласился я, когда смог наконец свободно говорить.
   – Вы ему верите?
   – В общем да… То есть я верю, что его брат пропал и что его могли похитить с дурными намерениями, – сказал я, запрокинув голову и выбривая шею.
   – А что думает Холмс?
   Саттон дожидался моего ответа, над которым я раздумывал, пока брился.
   – Он не сказал. Но лебезил перед мистером Керемом – вы бы им гордились. И, я уверен, у него были серьезные на то основания. После ухода Керема он объяснил, в чем дело.
   – Что за роль? – спросил Саттон, заглядывая в ванную в брюках гольф и свитере, будто только что приехал из деревни и скоро собирался уезжать обратно.
   Я успел привыкнуть к его постоянным перевоплощениям, поэтому лишь мельком посмотрел на него перед тем, как закончить бриться.
   – Вы бы решили, что он целыми днями сидит в конторе и занимается исключительно бумажной работой.
   – Что ж, – усмехнулся Саттон, – он хочет, чтобы все так думали. Потому меня и нанял.
   – Да, и создал видимость монотонного, упорядоченного существования, – подхватил я. – Но сегодня этого ему было мало. Он выглядел вялым, даже боязливым, неспособным на активные действия.
   – И вы считаете, что он делал это нарочно? – спросил Саттон, протягивая мне полотенце.
   Я вытер лицо и шею.
   – Да. Считаю. Вам бы тоже так показалось, если бы вы его видели.
   Я бросил полотенце в корзину и застегнул воротничок, затем стал завязывать галстук.
   – Интересно, к чему бы это, – задумчиво произнес Саттон.
   Я не успел ответить: в дверь, ведущую из ванной комнаты в коридор, постучал Тьерс.
   – Господа, мистер Холмс просит вас пожаловать в малую гостиную.
   Мы редко заходили в это помещение, выдержанное в строгом стиле и выходившее окнами на улицу; мне подумалось, что Холмс ожидает посетителя. Я взял пиджак и, надевая его на ходу, вышел в коридор. Саттон последовал за мной.
   – Как вы думаете, кого мы ждем? – вслух полюбопытствовал Саттон. – Мне не говорили, что кто-то придет.
   – Мне тоже.
   Я смутно подозревал, что это окажется какая-то августейшая особа, однако, войдя в гостиную, увидел сидящего на диване сановитого пожилого мужчину. Это был не доктор Джон Уотсон, которого все мы хорошо знали, но, судя по всему, представитель той же профессии. При нашем появлении гость не встал – лишь окинул нас быстрым, внимательным взглядом.
   – Господа, – произнес Холмс, будто только сейчас нас заметил, – прошу знакомиться: сэр Мармион Хэйзелтин. Он пришел осведомить нас о сути своих исследований.
   Имя сэра Мармиона было немного знакомо мне по рассказам Холмса. В знак приветствия я кивнул.
   – Давно восхищаюсь вашей работой, сэр Мармион, – проговорил я, надеясь, что не сказал ничего лишнего.
   – Вы очень любезны, – кратко ответил именитый медик и перевел взгляд на Холмса: – У вас необычной формы череп, мистер Холмс, если позволите заметить. – Он говорил без улыбки, однако черты его лица несколько смягчились, словно это было единственное проявление чувств, которое он допускал.
   – Вот как! Весьма лестно слышать подобные заявления из уст прославленного эксперта, сэр Мармион, – поблагодарил Холмс, откидываясь на спинку кресла и жестом веля нам с Саттоном сесть. – Касательно нашего дела: надеюсь, ваши исследования принесли результат?
   – Всему свое время, мистер Холмс, всему свое время. В настоящий момент я занимаюсь сбором данных – кстати, благодарю вас за помощь – и надеюсь до конца следующего года сформулировать определенные заключения. – Он деликатно кашлянул. – Я применял к самым тяжелым пациентам методы доктора Брейера из Вены и имею основания полагать, что в будущем с их помощью мы сумеем уменьшить тягу к преступлениям.
   – Весьма достойная цель, – вполне искренне отозвался Холмс.
   – Надеюсь, что в дальнейшем мы сможем окончательно искоренить преступность и душевные болезни, – объявил сэр Мармион.
   – Чудесно! – ответил Холмс. – Без сомнения, столь похвальной цели невозможно достигнуть за одну ночь, но грядущим поколениям будут незнакомы те несчастные создания, которых так много теперь среди нас. – Он сцепил пальцы в замок. – Скоро наступит новый век. Двадцатое столетие! Его перспективы поражают меня.
   – Меня тоже, – признал сэр Мармион. – Когда я вижу, как продвинулась наука за последние пятьдесят лет, мне хочется прожить подольше, чтобы стать свидетелем следующих пятидесяти. – Он тихонько кашлянул, чтобы продемонстрировать свое воодушевление. – Однако мы отвлеклись.
   Он поднял с пола кожаный портфель и открыл его.
   – Тут содержатся сведения, которые меня просили предоставить вам, мистер Холмс.
   Холмс взял в руки протянутую ему картонную папку с крапчатой обложкой.
   – Здесь уйма материалов, сэр Мармион.
   – Увы, гораздо меньше, чем нужно. Мы мало знаем о природе человеческого разума. Работа доктора Брейера наводит меня на мысль, что предстоит сделать еще много открытий, чтобы понять, каким образом разум определяет поведение. Полагаю, из случаев, описанных на этих страницах, вас особенно заинтересует третий.
   – Хорошо. Я внимательно ознакомлюсь с вашими бумагами, – пообещал Холмс.
   – Я знаю, что вы сохраните все прочитанное в строжайшей тайне, – с беспокойством заметил сэр Мармион.
   – Естественно. Возможно, мне придется обсудить кое-что с моими коллегами, которые здесь присутствуют, но вы можете положиться на их осмотрительность, так же как и на мою, – заверил его Холмс, кладя папку на стол перед собой. – За пределы моей квартиры это не выйдет. Даю вам слово.
   – Благодарю, – промолвил сэр Мармион, неожиданно вставая. – Я ухожу – меня, как и вас, ждет работа.
   Он направился к выходу, Холмс последовал за ним.
   Когда они вышли, мы с Саттоном тоже поднялись.
   – Значит, работает с преступниками? – невозмутимо произнес Саттон.
   – И с сумасшедшими, – добавил я.
   Саттон хмыкнул, покачав головой.
Из дневника Филипа Тьерса
   Курьера только что забрали. Из Адмиралтейства прислали подводу; бедного парня положили в какой-то ящик, напоминавший дорожный сундук, чтобы сбить с толку соглядатаев, которые могли скрываться в переулке или на улице. Уотсон отправился с больным в лечебницу и согласился наблюдать за его состоянием. Он сказал, что курьер, возможно, и не выживет, но обещал приложить все усилия, чтобы помочь ему. Пока раненый будет выздоравливать, Адмиралтейство приставит к нему охрану.
   М. Х. доволен, но не выказывает лишних восторгов. После вчерашней встречи с Е. К. В. Э. к нему приходил сэр Мармион Хэйзелтин и принес пресловутые материалы. М. Х. решил провести весь день за изучением бумаг сэра Мармиона, хотя ради этого ему придется немного отложить расследование случая работорговли, о котором сообщил турецкий господин; Е. К. В. Э. ждет, что М. Х. не откладывая возьмется за дело. А сэр Камерон должен прибыть в Лондон завтра в полдень.

Глава четвертая

   Он изучал лежавшие перед ним бумаги.
   – Вы о записях сэра Мармиона? – спросил я, продолжая заниматься своим обычным делом – переписывать его вчерашние заметки.
   Мы вернулись в кабинет; он сидел за большим письменным столом, я же устроился за старинным секретером с откидной крышкой.
   – Просто уйма бумаг. – Холмс положил ладонь на папку и покачал головой. – Я потрясен его основательным подходом, особенно в том, что касается душевнобольных. Признаюсь, мне не всегда понятны его выводы в отношении этих несчастных, но я верю, что найду ответ.
   Он отодвинулся от стола и вытянул ноги.
   – Господи! Уже час дня! Как быстро летит время.
   – Совершенно верно, сэр, – согласился я, чувствуя, что тело мое немного одеревенело. – Вы помните, что у вас в половине третьего назначена встреча?
   – Ничего не попишешь, – усмехнулся я, будто лишь Майкрофту Холмсу было под силу изменить подобное положение вещей.
   – Вероятно, – нехотя согласился Холмс, – однако это ставит нас в довольно затруднительное положение.
   Он встал и начал расхаживать по комнате.
   – Боюсь, Саттону придется прогуляться в клуб вместо меня. Немцы так скоро нас не отпустят. – Холмс опустил голову. – Еще шесть спектаклей, – добавил он, имея в виду «Макбета».
   – Один сегодня вечером, два – завтра, затем три пустых дня и, наконец, еще три представления, – сказал я, заметив, что подцепил от Саттона театральное словечко – «пустой день» (так называют дни, когда нет спектаклей).
   – В каком-то смысле жаль, но, видимо, так надо.
   Холмс прошелся по кабинету и остановился перед камином, чтобы погреться: за окном был унылый ноябрьский день.
   – Он получил отличные отзывы. Меня опять тревожит, что по моей милости он многое упускает.
   – Вы ведь с ним это обсуждали, не так ли? – сказал я, мечтая, чтобы Тьерс подал свежезаваренного чаю. Тот, что мы с Холмсом пили утром, давно остыл.
   – Конечно, – ответил Холмс, – и Эдмунд заверил меня, что вполне доволен ролью моего двойника и костюмера, но когда я думаю о его способностях, то спрашиваю себя: понимает ли он, сколь велик его дар?
   – Раз он доволен, то почему вы сомневаетесь в его решении? – спросил я, тоже вставая и разминая затекшие мускулы. – Ваши заметки почти готовы.
   – Хорошо.
   Холмс подошел к секретеру и взглянул на стопку сложенных мною листков.
   – Отличная работа, как всегда, дорогой Гатри.
   – Я должен был закончить ее три часа назад, – заметил я.
   – Утром нам немного помешали, – напомнил Холмс. – Надеюсь, что юный курьер выживет. Он не должен поплатиться жизнью.
   – Если за этим стоит Братство, то чужая жизнь для них – разменная монета.
   – Мы с вами это знаем, Гатри. А курьер не знал. Он явился сюда, не подозревая об опасности. Возможно, это моя вина.
   Холмс подошел к дверям, чтобы позвать Тьерса.
   – Вы разбудите Саттона, – предупредил я Холмса.
   Актер спал на кушетке в гостиной. Шторы там были задернуты – не только от солнца, но и для того, чтобы скрыть Саттона от посторонних глаз, если за квартирой все еще наблюдают.
   – Надеюсь, что нет, – сказал Холмс, закрывая дверь. – Немцы. Что вы приготовили для встречи?
   – Копии всех недавних договоров и соглашений между нашими правительствами, – ответил я, указывая на папку, лежавшую на второй полке секретера, – а также всю корреспонденцию, относящуюся к этому визиту, за исключением конфиденциальной переписки, разумеется.
   – Разумеется, – подтвердил Холмс, сдвигая широкие брови.
   Больше всего его беспокоило, что кайзер и королева могли иметь об этих делах собственное представление, о котором он ничего не знал.
   – Что ж, соберите все документы, Гатри. И наденьте фрак. Кажется, он висит в шкафу рядом с парадной дверью.
   Я часто оставлял свой фрак здесь, чтобы лишний раз не ходить за ним на Керзон-стрит.
   – Да. А манжеты и воротничок только что из стирки, – улыбнулся я. – Скоро буду готов.
   – Хорошо. Перекусим, а потом вызовем Гастингса.
   Холмс убрал бумаги сэра Мармиона в папку и отдал ее мне.
   – Перед уходом обязательно убедитесь, что они надежно заперты.
   – Сию минуту, – ответил я, поместив папку над немецкими документами. – Сделано.
   – Очень хорошо.
   Он снова позвал Тьерса, на этот раз не так громко:
   – Принесите чай, холодное мясо и горчичный соус.
   – Сейчас, сэр, – ответил Тьерс.
   – Ах да, Тьерс, вы поедете в лечебницу справляться о курьере?
   – Поеду, сэр.
   – Вам надо вымыть руки, – сказал Холмс, обращаясь ко мне. – Идите же, будьте умницей. Я буду переодеваться.
   Я понимал разницу между советом и приказом и сделал, как мне велели.
   Вернувшись в кабинет с чистыми руками, я увидел, что Тьерс уже поставил на стол поднос и принес чайник со свежезаваренным чаем. Я сел и хотел налить себе чаю, но тут раздался стук в дверь. В следующее мгновение в комнату вошел Эдмунд Саттон. Его светлые волосы были растрепаны, как у мальчишки, долговязая фигура облачена в пестрый халат.
   – Добрый день, – сонно пробормотал он.
   – Чаю хотите? – спросил я и, не дожидаясь ответа, стал наливать ему чашку. – Только что заваренный.
   – Замечательно. А я бы и не заметил. Как там курьер?
   – Его увезли в лечебницу вскоре после того, как вы пошли спать.
   Я протянул ему чашку и указал на сливочник.
   Он добавил в чай сахар и молоко, уселся на стул, стоявший у секретера, и вперил в стену пустой, невидящий взгляд.
   – Он был жив?
   – Да. Тьерс ушел справляться о его состоянии, – сообщил я и сделал глоток; чай оказался очень горячим и приятно согревал. – Мы тоже скоро пойдем.
   Саттон кивнул:
   – А я в обычное время совершу традиционную вылазку в клуб и быстро вернусь обратно. Мне нужно, чтобы Гастингс отвез меня в театр. Не хочу опоздать к началу представления.
   – Разумеется. Не представляю, чтобы Холмс отказал в такой просьбе. – Я вздохнул и сделал еще один глоток. – Какой длинный предстоит день!
   – Немцы, да?
   Саттон уже успел проснуться. Его голубые глаза теперь смотрели осмысленней, а голос звучал громче:
   – После спектакля я вернусь сюда, на тот случай, если у мистера Холмса есть для меня работа.
   – Отлично, – ответил я, надеясь, что к тому времени окажусь в своей квартире на Керзон-стрит и быстро засну.
   Я уже был готов забыть о хороших манерах и стянуть ломтик холодного мяса, но тут в комнату вошел Майкрофт Холмс в полном дипломатическом облачении. Я встал.
   – Добрый день, сэр.
   – О, сидите, Гатри, сидите, – ответил он. – Церемоний сегодня у нас будет предостаточно.
   – Да уж, сэр, – сказал я, снова садясь.
   – Добрый день, Саттон, – продолжал Холмс, похлопав своего двойника по плечу. – Боюсь, у вас нынче плотное расписание.
   Он подошел к столу и налил себе чаю.
   – Немцы, конечно, подадут шнапс, который ударит им в голову. Сэру Камерону такое пришлось бы по душе. Безусловно, они друг друга стоят. – Немного помолчав, он добавил: – Я в отвратительном расположении духа. Прошу прощения у вас обоих за этот приступ злости. Не выношу, когда за мной следят, особенно когда не понимаю, кто именно.
   – Ну, когда-нибудь они совершат промах и вы все поймете, – сказал я, надеясь немного подбодрить его, но это не сработало.
   – Ума не приложу, как вывести их на чистую воду, – продолжал Холмс. – Это могут быть и люди из Братства, и турки, и немцы, и даже кто-нибудь, о ком я понятия не имею. То, что я оказался у них на прицеле, унизительно само по себе, но они обнаглели до того, что ранили курьера, – это вообще переходит всякие границы!
   Он допил чай и налил себе еще; я порадовался тому, что Тьерс взял самый большой чайник.
   – Саттон, вам следует быть крайне осторожным. Смотрите в оба и не рискуйте понапрасну.
   Саттон обворожительно улыбнулся:
   – Не буду. У меня вечером спектакль. – Он подошел к Холмсу и сказал: – Не тревожьтесь за меня. Я буду осторожен, как монашка.
   – Только не говорите, что наденете тот костюм, в котором явились сюда, – проворчал Холмс, окончательно успокаиваясь.
   – Может, и надену, когда поеду в театр. Если будет время.
   Саттон снова налил себе чаю.
   – Подумайте хорошенько. Раз на вас охотятся, то после клуба я должен буду избавиться от всякого сходства с вами.
   – Вы имеете на это право, – признал Холмс. – Что ж, мне жаль, что я не увижу вас в… в орденах, однако я должен одобрить вашу стратегию.
   – Это куда лучше, чем провести вечер с немцами, – сказал Саттон.
   – Верно, – опять помрачнев, согласился Холмс и взглянул на меня: – Когда вы будете готовы выходить?
   – Через десять минут, если мне разрешат доесть. Через две – если не разрешат, – ответил я, пожирая взглядом тарелку с нарезанным мясом.
   – Гатри, мальчик мой, ешьте. Кто знает, когда вам опять представится такая возможность? Ведь с немцами придется держать ухо востро. Среди членов Братства много представителей этой нации. Не стоит быть слишком беспечным, когда обедаешь с ними.
   Он взял ломтик мяса, скатал его в трубочку и откусил.
   – А пока ешьте сколько душе угодно, – посоветовал он с набитым ртом.
   – Так и сделаю, – ответил я и потянулся за горчичным соусом, чтобы намазать его на следующий кусок мяса.
   Еще какой-нибудь час назад мне совсем не хотелось есть, однако аппетит приходит во время еды. Я успел выпить еще одну чашку чая и съесть четыре ломтика мяса, сдобренных соусом, прежде чем взял салфетку и вытер пальцы.
   – Я к вашим услугам, сэр.
   – Выходим через пять минут. Соберите вещи и захватите плащ. На улице моросит. Уверен, не пройдет и часа, как начнется дождь. – Он жестом поманил меня за собой, затем обратился к Саттону: – Будьте внимательны, когда станете переходить улицу. Не задерживайтесь на крыльце. Если что-то вызовет подозрения – сразу сообщайте Тьерсу. И постарайтесь вечером играть столь же блестяще, как и вчера.
   Я отправился в гостиную, собрал свою одежду и запихнул ее в саквояж, который хранил в квартире Холмса для таких случаев. Саквояж я оставлю в кэбе у Сида Гастингса, но плащ и портфель возьму с собой.
   – Думаю, после всего, что мы сегодня пережили, надо радоваться, что нам предстоит встреча с немцами, а не с готтентотами[8], китайцами или индейцами, – проворчал Холмс, когда мы встретились в коридоре. В этот момент он, перебросив плащ через руку, натягивал перчатки. – Выйдем с черного хода и пройдем переулком. Готовьтесь к пробежке.
   – Не искушаем ли мы судьбу, решив появиться там, где стреляли в курьера? – спросил я, не в силах безропотно подчиниться его решению.
   – Возможно, – ответил Холмс, – но если стрельба начнется на Пэлл-Мэлл, возникнет паника, которой никак нельзя допустить. Рискнем сунуться в переулок.
   – Тогда нам надо вооружиться.
   – Немцы обидятся, – сказал Холмс, мельком взглянув на меня. – Если нам грозит опасность, лучше всего иметь под боком кэб, чтобы успеть скрыться, и держаться подальше от людных мест во избежание переполоха.
   Это было совсем не похоже на патрона, но сегодня он производил более чем странное впечатление.
   – Неужто они решатся на такую глупость? Напасть на нас посреди запруженной людьми улицы? – спросил я, не желая верить, что такое возможно.
   – Глупость уже не кажется таковой, если позволяет добиться успеха, – заметил Холмс. – Идем.
   И он с решимостью, которой мне самому явно недоставало, зашагал на кухню. Я поспешил за ним, спрашивая себя, не надо ли было на всякий случай положить в карман револьвер.
   – Саттон останется у вас?
   – Да, пока ему не придет время отправляться в клуб вместо меня.
   Выйдя на улицу и убедившись, что дверь заперта, Майкрофт Холмс быстрым взглядом окинул переулок.
   – Думаю, мешкать не стоит.
   Спускаясь по ступеням, я чувствовал себя немного глупо. Когда один лестничный марш остался позади, я вдруг услышал щелчок затвора винтовки. В следующий миг деревянный поручень перил был расщеплен надвое. Я колебался всего секунду, а затем бросился вперед, заслонив портфелем голову. За мной устремился Холмс. Он двигался с проворством, которое могло удивить меня разве что на первом году службы, а теперь казалось его неотъемлемым свойством. При всей своей тучности он был на редкость подвижен. Я припустил еще быстрее, рискуя свалиться и размозжить себе голову о булыжную мостовую, и уже почти добрался до конца лестницы, но тут грянул второй выстрел, и я услышал проклятия Холмса.
   Достигнув мостовой, я задержался и довольно долго высматривал, откуда стреляли. Затем я обернулся и увидел, что Холмс вытирает со лба кровь.
   – Сэр! – воскликнул я. – Вы ранены.
   – И мне не хотелось бы схлопотать еще одну пулю, Гатри, – ответил он лаконично, тем самым успокоив меня. – Не останавливайтесь. Гастингс будет ждать на углу.
   Он бежал, не отставая от меня и лишь слегка задыхаясь.
   – Быстрее!
   Я подчинился и помчался настолько быстро, насколько позволяла скользкая, неровная брусчатка. Завернув за угол, я заметил ожидавший нас кэб. Из последних сил я рванул к нему, сзади бежал Холмс.
   – Гатри! – внезапно заорал он, останавливаясь в двух шагах от меня. – Стойте! Это не Гастингс!
   Я притормозил и недоуменно оглянулся.
   – Не Гастингс? – воскликнул я.
   – Взгляните на лошадь! – крикнул он, с замечательной ловкостью развернулся и побежал в другую сторону. – Это не Ланс!
   Действительно, лошадь в оглоблях на поверку оказалась мышастым мерином, а не новым гнедым Сида Гастингса. Я вслед за Холмсом бросился назад, к переулку, и неожиданно понял, что нас заманили в ловушку, потому что услыхал, как кэб тронулся и поехал за нами. На бегу я выронил плащ и хотел было поднять его, но кэб неумолимо приближался. Это подстегнуло меня; вновь завернув за угол, я чуть не споткнулся об Холмсову ногу: он спрятался у края подвальной лестницы дома, находившегося напротив его собственного.
   – За мусорные баки, Гатри! – скомандовал он.
   Ему не пришлось повторять дважды. Я юркнул под первый попавшийся навес и прислонился к стене. Цоканье лошадиных копыт становилось все громче. Я сжался в комок, чтобы стать как можно незаметнее, и, в душе проклиная себя за то, что не взял револьвер, вцепился в свой портфель и саквояж, будто они могли спасти меня.
   Последовал обмен выстрелами, один раздался с той стороны переулка, где прятался Холмс, два прозвучали с крыши. Я услышал, что где-то надо мной открылось окно, но не мог видеть, кто это сделал. Я уповал на то, что этому человеку не придется пожалеть о своем поступке. Затем грянул четвертый выстрел, очень громкий; за ним – пятый. Кэб остановился, возница покачнулся на козлах и накренился вперед.
   Холмс выскочил из своего убежища и остановил испуганного коня, прежде чем тот успел убежать; животное и экипаж служили ему некоторой защитой.
   – Гатри! На козлы!
   Я понимал, что, возможно, веду себя безрассудно, но тем не менее сразу откликнулся на его призыв, мигом преодолев небольшое расстояние, отделявшее меня от кэба. Метнув портфель и саквояж на сиденье, я прыгнул на задок экипажа и забрался на козлы. Кэбмен осел, наклонившись вперед, на его коричневой форменной куртке расплылось огромное алое пятно. Преодолев внезапное отвращение, я вытащил вожжи из рук возницы и натянул их, чтобы усмирить лошадь.
   – Сделано, сэр!
   Я почувствовал, что Холмс забрался внутрь кэба, и тут же услыхал, как он стучит по стенке:
   – Поехали. Они не станут стрелять в лошадь. Слишком много шума.
   Подражая кучерам, я свистнул, чтобы заставить лошадь сдать назад, и стал уговаривать мышастого мерина убираться из переулка. Это было непросто: конь нервничал, перебирал ногами и беспокойно мотал головой. Наконец мы выбрались из переулка, и я вклинился в уличное движение, озираясь в поисках Сида Гастингса.
   – Правьте к «Упитанному тельцу», – велел Холмс. Голос его звучал теперь куда спокойней.
   – Сэр, тут у меня на козлах покойник, – воскликнул я, оглядываясь вокруг, чтобы понять, не приметил ли кто этого неприятного обстоятельства.
   – Тем более правьте к «Упитанному тельцу». Там собираются извозчики. Ежели кто спросит, скажете, что ему нужна помощь.
   – Помощь? – недоверчиво переспросил я. – Он мертв, сэр. Ему уже не помочь.
   Я снова огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.
   – Да, но этого никто не поймет, если со стороны будет казаться, что вы ухаживаете за раненым. По вашей одежде, хоть она и испачкана, сразу видно, что вы отнюдь не кэбмен. А если вы будете вести себя так, словно ему внезапно стало плохо, это не вызовет подозрений. Возьмите полость и укройте его, будто для того, чтобы согреть.
   Я сделал, как он велел, подавив неуместный приступ смеха. Кое-кто из прохожих посматривал на нас с любопытством, но ни один не пытался остановить. Я воспринял это как хороший знак, однако поразился тому, что людям на улице все равно, чем я занят. Кроме того, я начал гадать, кому понадобилось стрелять в возницу.
   Паб «Упитанный телец» располагался на Тоттенхем-Корт-роуд. Это было старинное здание с почерневшим фасадом и большим задним двором, где извозчики, приехавшие сюда выпить и закусить, оставляли свои экипажи. Я отыскал на стоянке свободное местечко.
   Майкрофт Холмс сразу же вылез из кэба и отряхнулся. Я тоже начал спускаться с козел, держа в руке портфель и саквояж.
   – Оставьте все как есть, мой мальчик. Его скоро обнаружат. Готов спорить на месячное жалованье: непременно выяснится, что этот человек никакой не кэбмен. Верно, ни один лондонский извозчик его никогда в глаза не видел.
   Он дождался, пока я спрыгнул на мостовую, и стал отряхивать мой фрак.
   – Он очень грязный. Надо будет как-то объяснить немцам ваш неряшливый вид. А вечером, когда вернемся, отдайте фрак Тьерсу, он приведет его в порядок.
   Я посмотрел на саквояж.
   – У меня с собой пиджак, мистер Холмс, – напомнил я. – Разумеется, он не подходит для такого случая, зато чистый.
   Холмс задумался. Я заметил, что царапина у него на лице подсохла, и ощутил немалое облегчение оттого, что рана не серьезная.
   – Это меньшее из двух зол, – наконец согласился он. – Хорошо. Наденьте пиджак. Только побыстрее. Не нужно, чтобы нас здесь видели.
   Он наклонился, открыл саквояж и вынул оттуда пиджак. Затем выпрямился, забрал у меня фрак, положил в саквояж и закрыл его. Я тем временем надел пиджак.
   – Идемте. Постарайтесь шагать поживее, но не бегите.
   Я последовал приказу. Сырой ветер пронизывал меня насквозь, и мне очень не хватало плаща.
   – А как же Сид Гастингс? – спросил я на ходу.
   – Надеюсь, с ним ничего не случилось, – ответил Холмс.
   Мы добрались до входа в пивную и перешли на другую сторону улицы. Тут было людно, но все же не настолько, чтобы мы не могли двигаться довольно бодро.
   – Немного позже остановим кэб. Не нужно, чтобы нас запомнили и связали с погибшим.
   Я вспомнил о мертвеце, и в животе у меня екнуло.
   – Что же с ним станется? – спросил я с гораздо большим напором, чем собирался.
   – О чем это вы, Гатри? – сказал Холмс, прибавляя шагу. – Немцы куда выше оценят наше желание встретиться с ними, – неудачно пошутил он. – Хотя мы с вами все равно ничего им не расскажем.
   – Да уж конечно, – согласился я, однако упрямо возвратился к прежней теме: – Вы знаете, кто застрелил того человека в кэбе?
   – Разумеется, знаю, мой мальчик, – ответил Холмс, будто это было совершенно очевидно. – И вы тоже должны знать.
   Я сдвинул брови.
   – Тьерс отсутствовал, – проговорил я, размышляя вслух, и вдруг потрясенно уставился на патрона: – Боже милосердный! Вы намекаете, что стрелял Саттон? Саттон?!
   Холмс кивнул, ловко пробираясь сквозь стайку уличных мальчишек, чьи звонкие юные голоса вырывались из общего гула толпы.
   – А кто же еще? – усмехнулся он, приметив мой испуг. – Он не такой рохля, как вам кажется.
   – Нет, – сказал я, тоже ускоряя шаг, чтобы не отставать от Холмса. – Видимо, нет.
Из дневника Филипа Тьерса
   Врачи говорят, что курьер в тяжелом состоянии и причиной тому не только большая потеря крови, но и пережитое им потрясение. Рану обработают в надежде предотвратить заражение крови. Они утверждают, что все станет ясно в течение сорока восьми часов. Уотсон сказал, что смотрит на вещи не столь оптимистично. За годы военной службы он повидал много подобных ранений; его тревожит не столько сама рана, сколько озноб, на который жалуется курьер. Я внимательно выслушал его, поскольку безгранично доверяю мудрости армейских врачей.
   Кроме того, я заглянул к старшему инспектору Александеру, который занимается правонарушениями на таможне, и рассказал ему о заявлениях м-ра Керема. Инспектор Александер пообещал тщательнейшим образом изучить этот вопрос. У него в уголовном мире есть полезные знакомые, которые готовы без зазрения совести предать своих товарищей, если это сулит им выгоду. Я попросил его держать нас в курсе событий и сообщать любые новости, даже если окажется, что подозрения м-ра Керема безосновательны.
   Теперь собираюсь налить Саттону чего-нибудь успокоительного; он очень страдает оттого, что ему пришлось застрелить человека. Он спас М. Х. жизнь и не жалеет об этом, но это не избавляет его от мыслей о том, что кто-то другой пал от его руки. Он намерен ненадолго выбраться в клуб М. Х. и затем ехать на представление «Макбета», а для этого требуется держать себя в руках. Наверное, не следует удивляться, что этот поступок выбил его из колеи, ведь убивать человека всегда нелегко, особенно в первый раз. На сцене он сотни раз убивал и, если на то пошло, умирал сам, однако в реальной жизни все по-иному.
   М. Х. и Г. сейчас, по-видимому, уже встречаются с немцами. Если все пройдет хорошо, я увижу их еще до восьми.

Глава пятая

   Это был еще крепкий мужчина за пятьдесят, с выцветшими светло-карими глазами и выгоревшими волосами, которые когда-то выглядели рыжевато-коричневыми, теперь же приобрели оттенок, называемый французами mauve[9]. Он произвел на меня впечатление, какое оставляет прекрасная, но потускневшая от времени картина. Даже его приветливые манеры казались лишь отголоском старосветской учтивости. Он встретил нас в библиотеке роскошного дома близ Беркли-сквер, служившего резиденцией немецкому промышленнику, который приютил барона у себя в Лондоне. Сам промышленник, по имени Дитрих Амзель, весьма кстати отсутствовал – уехал на деловую встречу в Антверпен.
   Напыщенный дворецкий, задиравший нос так, будто учуял зловоние, препроводил нас в библиотеку. Он приказал старшей прислуге выстроиться вдоль коридора и кланяться либо приседать, когда мы проходили мимо. Холмс был немало смущен этим, явно мечтая на время стать невидимкой. Пока мы добирались до нужной комнаты, он изо всех сил старался скрыть раздражение.
   – Барон фон Шаттенберг, – произнес Холмс, приветствуя нашего визави безупречным прусским поклоном.
   – Мистер Холмс! Очень рад. Мои помощники – Гельмут Криде, Пауль Фарбшлаген и Эгмонт Айзенфельд.
   Каждый из представленных кланялся, когда барон называл его имя. Криде и Айзенфельду, светловолосым и голубоглазым, было не более двадцати пяти. Темноволосый и сероглазый Фарбшлаген, очевидно, был несколькими годами старше товарищей. Рассматривая их, я гадал, кто из них (может, все трое?) состоял в Братстве.
   – А это мой помощник Патерсон Гатри. Он немного знает ваш язык, – сказал Холмс и снова поклонился.
   Я поморщился, вспомнив, что мне велено говорить на ломаном немецком, хотя в действительности я свободно владел этим языком.
   – Какая удача! – ответил барон и указал на стол в углу библиотеки – единственном месте, не занятом высокими, до потолка, книжными шкафами.
   Стол стоял в простенке между окнами, которые являли взгляду сумрачный ноябрьский пейзаж в рамке раздвинутых портьер. Я подумал, что весной и летом отсюда, должно быть, открывается прелестный вид на небольшой парк, разбитый позади дома.
   Холмс занял предложенное ему место и зна́ком велел мне сесть рядом.
   – По пути сюда с нашим кэбом приключилась небольшая неприятность. Надеюсь, вы простите моего помощника за некоторый беспорядок в костюме.
   – Неприятность?
   Барон, который в этот момент усаживался в кресло, замер.
   – Вы же знаете, что́ сейчас творится на улицах, – извиняющимся тоном объяснил Холмс. – Темно, сыро – благодатная почва для всяческих дорожных происшествий.
   – Разумеется, – согласился барон и по-немецки приказал помощникам расположиться за соседним столом. Усевшись на место, он положил на столешницу свои бледные руки, сплетя пальцы в замок, скрестил ноги и продолжил:
   – Я буду признателен, если вы найдете время помочь нам… сгладить возможные трудности.
   – Охотно пойду вам навстречу, – столь же миролюбиво ответил Холмс.
   – Супругам, проживающим раздельно и желающим вновь съехаться, всегда приходится нелегко, не так ли? – благодушно улыбнулся барон. – Особенно когда в этих переговорах волей-неволей вынуждены участвовать их страны.
   – Верно, – ответил Холмс, подстраиваясь под тон собеседника. – Однако, знаете ли, следует сказать, что это предполагаемое воссоединение было бы легко устроить, если бы обе стороны согласились встретиться в Шотландии.
   Барон расхохотался:
   – О нет! Нет-нет, мой друг. Нет, сэру Камерону нельзя предоставлять столь весомого преимущества над женой. Они должны встретиться здесь, в Лондоне, на нейтральной территории. – Он удостоил Холмса слабого кивка. – Вы знаете, почему мы должны уважить ее просьбу.
   – Я понимаю, почему это единственный способ осуществить задуманное, – возразил Холмс. – Полагаю, однако, что такое условие выдвинул ее дядя, а не она сама.
   – Она разумная женщина и хочет руководствоваться мнением мужчин, которые ее любят, – заметил барон. – Если бы все дамы следовали ее примеру!
   Ответ Холмса поразил меня.
   – Аминь! – промолвил этот отнюдь не склонный к показной религиозности человек. – Тем не менее, – продолжал он самым любезным тоном, – меня удивляет, что она настояла на том, чтобы ее сопровождали дядя, два кузена и другие родственники, хотя кем приходятся ей эти последние, я не совсем уловил.
   – Она высокородная дама и не желает находиться наедине с супругом, покуда не убедится, что их брак действительно еще можно спасти.
   Легкость, с какой был дан этот ответ, свидетельствовала о том, что он заранее отрепетирован. Барон фон Шаттенберг в упор посмотрел на Холмса и милостиво кивнул ему.
   – Вы должны понимать, что значит для женщины ее положения решиться на путешествие в чужую страну.
   – Разумеется, – сказал Холмс и сделал попытку вернуться к интересующей его теме: – И все же мне представляется, что ей требуются более подходящие спутники. Кайзер охотно отпустит с нею тех дам и господ, которых скорее примут при дворе ее величества.
   Я едва не поперхнулся от изумления. Многословие и откровенность Холмса поразили меня до глубины души. Лучше бы он напрямую обвинил барона в том, что тот противится желаниям королевы. Я открыл портфель и вытащил оттуда блокнот и карандаш, готовясь записать остаток разговора.
   – Супруге сэра Камерона не понравится, если с ней будут обращаться как с чужеземкой. Хотя ей никогда не доводилось бывать на Британских островах, она замужем за человеком заслуженным и уважаемым в обществе. Ежели с его женой будут обращаться как с иностранкой, это отнюдь не поспособствует их примирению.
   Барон по-прежнему был невозмутим, словно не имел ничего против подобного предложения и лишь стремился положить конец несущественным трениям.
   – Вы должны понимать, что наша главная цель – упрочить отношения между сэром Камероном и леди Макмиллан.
   – Совершенно верно, – сказал Холмс, отвечая барону учтивостью на учтивость. – И все-таки мне кажется, что сэр Камерон должен считаться с волей ее величества.
   – Вероятно, вы правы. Однако мысль о сближении принадлежала леди Макмиллан, а не сэру Камерону. Полагаю, она вправе вести себя так, как считает нужным, – пожал плечами барон фон Шаттенберг. – Быть может, нам стоит обратиться к другим аспектам ожидаемого визита? А к вопросу о сопровождающих мы вернемся в конце. – Его английский был безупречен, однако я заметил, что он стал выражаться грубее. Видимо, это свидетельствовало о некой напряженности и беспокойстве, хотя внешне он ничем не выдал их.
   – Без сомнения, она поступает так, как ей советуют родные, – осторожно заметил Холмс, прекрасно сознавая, что легко может наговорить лишнего.
   – Доставить леди к мужу – забота ее дядюшек, – многозначительно сказал барон, продолжая улыбаться.
   – Она должна понимать, что, приехав к сэру Камерону, тем самым вверит себя его попечению.
   – Но если она решит вернуться в Германию, ей понадобятся сопровождающие. Негоже даме путешествовать в компании незнакомцев.
   Барон смолк и щелкнул пальцами. Айзенфельд тут же вскочил на ноги и разве что не отдал честь.
   – Нам нужен шнапс. Пожалуйста, велите прислуге принести поднос.
   – Сию минуту, мой барон, – ответил Айзенфельд и проворно выбежал из комнаты.
   Пока Холмс и барон фон Шаттенберг пикировались, я улучил минутку, чтобы рассмотреть двух оставшихся секретарей и попробовать догадаться, каковы их истинные роли. Пауль Фарбшлаген явно нервничал, но по некоторым признакам – от воспаленных заусенцев и обкусанных ногтей до беспокойного взгляда серых глаз – можно было заключить, что это его обычное состояние. В Гельмуте Криде, казалось, сочетались типичные немецкие черты – железная дисциплина и сентиментальная приветливость. Оба смотрели на барона как псы на хозяина. Меня посетила неприятная мысль: что, если я выгляжу так же? Потом я припомнил двух секретарей-японцев – господ Банадайчи и Минато, замешанных в истории со смертью лорда Блэкенхита, – и слегка поежился при мысли о том, чем все это закончилось.
   – Гатри, – нарушил мои раздумья резкий голос Холмса, – у вас есть сведения о приезде сэра Камерона?
   Я бегло просмотрел записи из своего портфеля.
   – Согласно вашим заметкам, он прибывает завтра в полдень, – сказал я, протягивая ему соответствующий лист.
   – Ах да! – будто припоминая, ответил Холмс, хотя ему было отлично известно об этом. Он ставил перед собой не одну только цель проинформировать барона фон Шаттенберга о передвижениях сэра Камерона. – Поскольку он будет здесь уже завтра, не лучше ли нам отложить беседу, чтобы и он смог участвовать в ней?
   – Вы уверены, что это будет вам на руку? Возможно, он примет нашу сторону, – язвительно улыбаясь, заметил барон.
   – Верно, – устало ответил Холмс, – однако, если это устранит наши разногласия, я полагаю, мы найдем своему времени и силам лучшее применение, подключив к обсуждению сэра Камерона.
   Он оглянулся, так как в этот момент в комнату вошел Айзенфельд с подносом, на котором стояла бутылка шнапса и два стеклянных стакана.
   – Пришло время выпить за наш успех, мистер Холмс! За плоды наших усилий! – произнес барон с таким воодушевлением, что я подумал: не считает ли он этот раунд выигранным. – За воссоединение сэра Камерона и леди Макмиллан!
   По его знаку Айзенфельд наполнил стаканы водкой. Один стакан барон вручил Холмсу, другой взял сам.
   – Prost![10] – воскликнул он и одним глотком осушил стакан.
   – И ваше! – сказал Холмс и залпом выпил свой.
   Барон фон Шаттенберг протянул Холмсу руку:
   – Тогда до завтра. Скажем… в четыре часа?
   – Мне это время подходит, при условии, что сэр Камерон не станет возражать, – ответил Холмс, как будто не сомневаясь, что так и будет.
   – Он поймет, что уладить разногласия в его интересах, – заметил барон.
   «Ну, это еще не известно, – подумал я. – Что приготовит Майкрофт Холмс к тому времени?» Я перебрал разные возможности, но ни одна из них не показалась мне вероятной.
   – Уверен, он охотно откликнется на приглашение, – сказал Холмс, и тут я понял, что он что-то задумал. Тем временем патрон обратился ко мне:
   – Соберите вещи, Гатри, портфель и саквояж. Нам пора откланяться. – Затем он повернулся к барону: – Благодарю вас за гостеприимство, барон, а также за откровенность. Мне многое надо будет сказать сэру Камерону при завтрашней встрече.
   – А я благодарю вас за визит. – Барон поклонился, щелкнув каблуками. – Он был весьма… полезен.
   По его знаку Пауль Фарбшлаген проводил нас к выходу.
   Когда мы вышли из дома герра Амзеля, уже почти стемнело. Холмс вздохнул:
   – Интересно, что там с Гастингсом? – Он принялся озираться в поисках кэба, бормоча: – Не люблю прибегать к услугам незнакомых извозчиков. Что за дурацкое положение!
   – Хотите, я найду для вас кэб, сэр? Дойду до площади, поищу там.
   Я предложил это неспроста: было куда разумней и безопасней нанять экипаж на Беркли-сквер, где всегда полно кэбов. Я уже знал, что, если мы пойдем пешком, портфель и саквояж непременно начнут оттягивать мне руки.
   – Нет, – сказал Холмс. – Нет, думаю, нам лучше пройтись, чтобы я мог привести в порядок мысли.
   Он запахнул плащ и шагнул в сгущающийся туман. Я последовал за ним.
   – Почему вы так резко прервали беседу? – спросил я, когда мы дошли до Беркли-сквер.
   Я знал, что нахожусь всего в нескольких кварталах от своего дома на Керзон-стрит, и тем не менее опять удалялся от него. Долго еще я не увижу своей квартиры.
   – Это была не беседа, Гатри, и вы прекрасно это знаете, – ответил он, когда мы огибали площадь, направляясь к Кондуит-стрит и Сэвил-роу с намерением выйти оттуда на Виго-стрит, свернуть на Сэквилл-стрит, оказаться на Пиккадилли, дойти по Джермин-стрит и Дьюк-оф-Йорк-стрит до Сент-Джеймс-сквер и, наконец, добраться до Пэлл-Мэлл. – Это были в чистом виде маневры.
   Я прибавил ходу, чтобы догнать его.
   – Я так и подумал.
   – Разумеется. Вы проработали у меня не один год и должны уже понимать, что к чему, – ответил он не то чтобы недовольно, но отнюдь не благодушно. – Этот барон фон Шаттенберг слишком уж миролюбив!
   – Считаете, он состоит в Братстве? – не удержался я от вопроса.
   – Если это так, то он глупец, потому что Братство стремится к краху всех европейских держав и захвату власти. Он, будучи бароном, окажется в числе тех, кого сотрут с лица земли. – Холмс пошел медленнее, подстраиваясь под шаг уличной толпы. – Однако ему, по-видимому, посулили какие-то выгоды в обмен на пособничество или попросту шантажируют. Как бы там ни было, он не прислушается к моим предложениям.
   – Тогда зачем вы потребовали привлечь к обсуждению сэра Камерона? – спросил я. – Ведь он упрям, как призовой хряк, и себялюбив, как кот.
   – Да вдобавок пьянчужка, – подхватил Холмс. – А если учует выгоду, то будет стоять на своем до конца, пусть даже земля разверзнется под его ногами. – Он дважды кивнул. – Вот так. Все, что нам нужно сделать, это убедить его в злонамеренности барона фон Шаттенберга. Тогда сэр Камерон будет упираться, покуда Темза не потечет вспять.
   – И правда! – воскликнул я, начиная постигать замысел своего патрона. – А если его угостят шнапсом, он, скорее всего, напьется и станет еще несговорчивей. – Я не сдержался и хихикнул. – Надеюсь, барон не слишком огорчится.
   – А я, напротив, надеюсь, что он очень расстроится, проговорится и мы получим возможность судить о том, насколько опасна нынешняя деятельность Братства. Пока что мы действуем вслепую.
   Он внезапно остановился и поднял руку, призывая меня к молчанию. Людской поток расходился, огибал нас и снова смыкался, словно мы были островами в стремнине.
   – Что? – спросил я, невольно заволновавшись.
   Холмс сердито тряхнул головой, и я прикусил язык. Наконец он опустил руку.
   – Наверное, я ошибся. Мне на секунду почудилось, что где-то рядом опять идут две лошади, как прошлой ночью. Я как будто слышал звяканье плохо прибитой подковы.
   – Боюсь, я не заметил… – проговорил я, но не окончил фразы.
   – В таком шуме немудрено и ослышаться, – заметил Холмс, словно уговаривая себя.
   На углу мы свернули к Пэлл-Мэлл и размеренным шагом направились домой, а над Лондоном тем временем уже спускалась ночь.
   Прежде чем мы добрались до дверей его квартиры, Холмс дважды останавливался, прислушивался и дважды убеждал себя, что звук погони ему почудился; я от всего шарахался, как вышедший из спячки сверчок: за окном каждой проезжавшей по улице кареты мне мерещились зловещие лица убийц из Братства, совсем как недавно в Константинополе. Мысль о том, что нас преследует неведомый и невидимый враг, была весьма неприятна. У меня достало хладнокровия справиться с паническим беспокойством, но все же тревога ни на миг не унималась.
   – Зайдете на чай и бренди, Гатри? Нам еще многое надо обсудить.
   Не дожидаясь ответа, Холмс стал торопливо подниматься по ступеням, ничуть не утратив проворства после долгой прогулки. Я с трудом поспевал за ним, оставив свои мысли при себе.
   Как я и ожидал, у двери нас встретил Тьерс.
   – Вода только что закипела, сэр, – сказал он. – Я попросил Сида Гастингса вернуться, после того как он отвезет Саттона в театр.
   – Отлично, – сказал Холмс, отдавая Тьерсу свой плащ. – Надеюсь, с дневным курьером ничего не случилось?
   – Нет. В доставленном им пакете помимо прочего есть депеша из Амстердама. Возможно, это срочно.
   Он взял у меня саквояж, однако портфель остался при мне.
   – Из Амстердама? – встревожился Холмс. – Якоб Браатен?
   – Не знаю, сэр, – ответил Тьерс, открывая дверь в кабинет Холмса. – Я только что развел огонь. Скоро подам чай.
   – Отлично, – повторил Холмс.
   – Пакет на вашем столе, – добавил Тьерс перед тем, как закрыть за собой дверь.
   Холмс тотчас подошел к столу, точно опасаясь, что пакет исчезнет.
   – Вот те на! – промолвил он, заглядывая в пакет. – Сообщение касательно турецких дел и новости из Амстердама. Не нравится мне это, Гатри.
   Он сел и стал открывать курьерский пакет, который в действительности представлял собой большой кожаный портфель с двойным замком.
   – Могу вас понять, сэр, – заметил я, подходя к своему стулу.
   Портфель оттягивал мне руку, будто его набили камнями. Я был рад наконец опустить его на пол.
   Холмс вскрыл депешу, положил ее на стол и с изумительной быстротой прочел, затем хлопнул ладонью по столу и гневно выкрикнул:
   – Не может быть!
   Я испуганно уставился на него.
   – Братство, сэр?
   – Именно. А точнее, Якоб Браатен. Ему удалось уйти от слежки. Полагают, что теперь он находится на судне, следующем в Ирландию. А оттуда, скорее всего, направится в Манчестер. Возможно, он уже там. – Он шумно вздохнул. – Грош цена всем этим предупреждениям, которые мы посылали в Дувр. Они с Викерсом очутятся на английской земле еще до приезда леди Макмиллан – вот что меня беспокоит. Это попахивает не просто возвращением Братства в Британию. У них, возможно, уже созрел какой-то гнусный план. Не понимаю, почему меня это так удивляет, – иронически прибавил он.
   – Но ведь еще не поздно сообщить в Манчестер? – предположил я.
   Такой тревоги я не испытывал с тех пор, как в последний раз имел дело с Братством.
   – Вероятно, – мрачно изрек Холмс.
   – Тогда я подготовлю приказ, если желаете.
   – Да. Подготовьте. Это мало, но все же лучше, чем ничего, – сказал он, задумчиво опуская голову. – Меня беспокоит, что Братство перешло в наступление так быстро и так коварно.
   Я встал, чтобы достать тисненую бумагу, на которой обычно выпускались подобные приказы. Пока я возился у секретера, в кабинет вошел Тьерс с чайным подносом, на котором помимо чайника, сахарницы и сливочника помещалась корзинка со свежими булочками, плошка со сливочным маслом и банка ветчинного паштета.
   – Поставьте сюда, Тьерс, – распорядился Холмс, не отрывая взгляда от лежавшей перед ним бумаги.
   – Хорошо, – ответил Тьерс и добавил: – Только что вернулся Сид Гастингс. Попросить его зайти сейчас или вы поговорите с ним позже?
   Холмс перевернул листок и отложил его в сторону.
   – Скажите, пусть зайдет. У меня к нему срочное дело.
   – Хорошо, сэр, – поклонился Тьерс и оставил нас вдвоем.
   – Вы хотите узнать, почему его не оказалось в условленном месте? – спросил я.
   – Да. Это очень на него не похоже. – Хмурый взгляд патрона был куда красноречивее слов. – Больше всего меня волнует, что ему могли угрожать. В конце концов, он человек семейный. Я не могу просить его ставить мои интересы или интересы правительства выше интересов его жены и детей. – Он грустно улыбнулся. – Необходимость делать подобный выбор заставляет людей, подобных Гастингсу, разрываться на части. Настаивая на выборе, я дурно вознаградил бы Гастингса за верную службу. – Холмс помолчал. – То, что он предан своей семье, свидетельствует в его пользу.
   – Еще бы, – согласился я и подошел к столу, чтобы налить нам с Холмсом чаю.
   – Да, Гатри, – продолжал патрон, – многие люди его сословия способны лишь зачать ребенка, которого потом воспитывает улица. Мы каждый день сталкиваемся с последствиями их безразличия.
   – Некоторые представители высших классов обращаются со своими внебрачными детьми хуже, чем с собаками, – заметил я.
   – К сожалению, это так. Но не все люди, к какому бы слою общества они ни принадлежали, таковы. Сид Гастингс всегда ставил интересы жены и детей выше собственных, и потому он являет собой похвальный образчик того, что даже бедный человек может действовать во благо своей семьи, – рассудил Холмс и взял чашку с чаем, которую я протянул ему. – Вот почему я не хочу навязывать ему решение – едва ли он способен сделать выбор.
   – Не только он, но и любой человек, – поправил я.
   Холмс покачал головой:
   – Гатри, мой мальчик, хотел бы я согласиться с вами. Но, увы, не могу.
   Он взял булочку, разломил ее надвое, намазал меньший кусок маслом и отправил в рот.
   – Каждый человек чему-то предан, – заметил я. – Если не семье, то чему-то иному.
   Я сказал, что думал, и Холмс, по-видимому, это понял.
   – Вы до сих пор остаетесь идеалистом, мой милый, – промолвил он; в его словах слышалось некоторое самоосуждение. – Я рад этому.
   Я сделал небольшой глоток, наслаждаясь горячим чаем.
   – Почему вы так говорите, сэр?
   Мне не довелось услышать его ответ, так как в дверь постучал Тьерс, сообщая, что с ним явился Сид Гастингс.
   – Входите, входите! – крикнул Холмс. – Выпейте с нами чаю… Тьерс, принесите, пожалуйста, чашку для Гастингса.
   – Сию минуту, – ответил Тьерс и вышел.
   Гастингсу, казалось, было не по себе. Он стоял перед нами с шляпой в руках, в плотном твидовом пиджаке и теплом шарфе, обмотанном вокруг шеи.
   – Свой дождевик я оставил в кухне, – объяснил он, уставившись в потолок.
   – Подойдите, Гастингс, не смущайтесь. Сядьте.
   При желании Холмс умел источать такую благожелательность, что никто не мог ей сопротивляться. Гастингс сел на свободный стул.
   – Мне было сказано, вы хотели, чтобы утром я задержался на службе, – пробормотал Гастингс, краснея от собственной дерзости.
   – Я порядком удивился, когда не обнаружил вас в условленном месте, – мягко ответил Холмс. – На вас это совсем не похоже. Надеюсь, с вашей семьей все в порядке?
   – Да-да, сэр, – вымолвил Гастингс, от волнения чуть не выдрав себе клок волос. – У них все хорошо. И у дочки тоже, спасибо вам. Нам не на что жаловаться, особенно с тех пор, как вы помогли нашей Фанни, как она нынче себя зовет.
   Он говорил о дочери, которая благодаря математическим способностям получила место в казино на континенте и теперь процветала.
   – Рад слышать, – ответил Холмс. – Когда будете в следующий раз писать ей, передайте привет от меня.
   – Нечасто и пишу-то, но моя миссис пошлет ей весточку на Рождество. Она мастерица писать, моя миссис. Постоянно строчит. Можете не сомневаться, обязательно помянем вас в письме. – Гастингс почувствовал себя чуть раскованнее. – Недавно получили от Фанни письмецо. С тех пор как она поступила на службу, ей удалось скопить больше сотни фунтов. Говорит, хочет купить железнодорожные акции. Я, когда услыхал это, чуть не упал. Железнодорожные акции! Кто бы подумал, что она… – Он замялся. – Не хочу отнимать у вас время, сэр.
   – Я бы сказал, что она нашла способ заставить свои сбережения работать, – заметил Холмс. – Однако вы правы… О, благодарю вас, Тьерс… – Слуга принес с кухни чашку и блюдце. – Вы правы, мы должны выяснить, почему утром вы оставили свой пост.
   – Ну, я сделал, как велел фараон, а что? – ответил Гастингс, слегка повышая голос.
   – Вот как? – без тени осуждения промолвил Холмс. – Какой фараон?
   – Тот, которого вы послали, – пояснил Гастингс, не притронувшись к принесенной чашке.
   – Расскажите-ка мне о нем, – попросил Холмс.
   Я внимательно слушал, что́ скажет Гастингс.
   – Ну, это был… просто фараон. Обычный констебль. Я знаю, как выглядит настоящий фараон. Он был самый что ни на есть настоящий. Сказал, что я свободен, а днем снова понадоблюсь. Показал на вашу заднюю дверь и объяснил, что у вас сидит какой-то турецкий господин, а не то вы бы сами ко мне вышли. Он был в полицейской форме, вот я и решил, что его нужно слушаться. – Он запнулся. – А что, не надо было?
   Холмс уставился в свою чашку.
   – Нет, Гастингс. Вы поступили, как до́лжно. – Он поднял глаза. – Однако меня чрезвычайно смущает тот факт, что человек, который стрелял в курьера и пытался убить меня, полицейский.
Из дневника Филипа Тьерса
   Это был тяжелый день и не менее тяжелый вечер: я только что дал Сиду Гастингсу сэндвич и спровадил его, а теперь должен не мешкая разыскать бывшего полицейского инспектора Дюрварда Стренджа. М. Х. говорит, что это один из немногих людей, кому можно совершенно доверять в полицейских делах. Сдается мне, М. Х. не хочет идти со своим последним открытием прямо в Скотленд-Ярд, так как боится, что если Гастингс говорит правду, то признать положение опасным – значит лишь усугубить его. Поэтому сперва он намерен переговорить с инспектором Стренджем, чтобы получить как можно более объективную оценку. Многие вроде как считают, будто инспектор Стрендж зол на полицию, и по этой причине редко к нему обращаются…
   Саттон в театре и не вернется до ночи. Он сказал, эти оставшиеся спектакли очень важны для него: вероятно, это последняя его значительная роль на сцене большого лондонского театра. Он говорит, что, выступая в заглавных ролях, рискует стать слишком узнаваемым, а это опасно. Поэтому он не хочет упускать шанс внести свое имя в список лучших Макбетов этого десятилетия. Ему суждено подвизаться на менее престижных сценах и в менее известных ролях, но он все равно рад, что его работу, особенно в такой ответственной роли, как Макбет, высоко оценили.
   Сэр Мармион прислал еще один пакет, предупредив, что его следует вернуть не позднее чем послезавтра. Я передал пакет М. Х., который расстроен, оттого что у него почти нет времени сполна использовать такую великолепную возможность. Он обещал непременно прочесть эти материалы до возвращения Саттона.
   Г. поехал ночевать к себе на Керзон-стрит и, видимо, появится только завтра утром, к шести тридцати. Я сказал ему, что его потревожат лишь в крайнем случае, что само по себе разумно, поскольку очень важно в течение следующих нескольких дней держать Г. – правую руку М. Х. – в курсе всех событий.

Глава шестая

   – Пэлл-Мэлл! – крикнул я извозчику. – И быстро! Я опаздываю.
   – Слушаюсь, – ответил он, и кэб под проливным дождем покатил вперед.
   Приехав к Холмсу лишь через двадцать минут (в пути дорогу нам преградил перевернувшийся фургон), я ринулся вверх по лестнице и, рассыпаясь в извинениях, предстал перед патроном. Холмс, в домашнем халате темно-зеленого плюша, надетом поверх брюк и сорочки, как раз заканчивал завтракать.
   – Сядьте и отдышитесь, Гатри. Вот так. Я сам немного проспал. Встал около семи. Это даже хорошо, что вы чуточку опоздали.
   Я проглотил это небрежное замечание.
   – Вы очень добры, сэр. Мне следовало прийти раньше.
   – Вовсе нет. К тому же вечером, быть может, придется задержаться, так что мне все равно. Не то чтобы у вас не было работы… – Он указал на стопку бумаг со своими записями. – Пожалуйста, разберите и перепишите это.
   Он нарезал на кусочки последний ломоть ветчины, залитой тремя яичными желтками; рядом дожидались своей очереди два тоста, намазанные сливочным маслом и джемом.
   – Я должен не откладывая вернуть эти материалы сэру Мармиону, таково было его условие. Пришлось просидеть над ними всю ночь. У меня такое ощущение, словно я по горло завален бумагами.
   – Могу себе представить, – сказал я, изучая папку, в которой содержалось, должно быть, не меньше сотни мелко исписанных листов. – Нашли что-нибудь заслуживающее внимания?
   – В каком смысле? – спросил Холмс, отодвигаясь от стола и внимательно глядя на меня.
   – В том смысле, что наука, которой занимается сэр Мармион, может оказаться полезной и вам, разумеется, – объяснил я, слегка удивленный подобным вопросом.
   – В моей работе полезны любые науки, Гатри. Неплохо бы вам это помнить. Впрочем, изыскания сэра Мармиона имеют непосредственное отношение к тому, чем мы занимаемся. Я убежден, что нам надо расширять свои представления о человеческом разуме, если мы хотим сполна применять его возможности, а мы должны этого хотеть, иначе верх возьмут те, кто без колебаний использует во зло власть своего разума.
   Холмс скрестил руки на груди и задумчиво посмотрел на меня.
   – Вообразите себе, что было бы, если бы мы сумели постичь процессы, происходящие в человеческом мозгу, его сильные и слабые стороны, его неисследованные возможности. Если мы овладеем этими знаниями, не станет безумия, преступности, старости, болезней, да что там – не станет бедности, ибо каждый человек будет понимать, как использовать достоинства своего разума и преодолевать его недостатки.
   – Похвальная цель, – промолвил я, не скрывая скептического отношения к сказанному.
   – Вы думаете, она недостижима? – Он жестом отмел все мои возражения до того, как я успел произнести хоть слово. – Что ж, вы правы, на сегодняшний день это невозможно. Но что касается будущего – тут я с вами не соглашусь. Могучий, дисциплинированный разум – это загадка, Гатри. В нем заперт весь наш потенциал. Наука демонстрирует это, но и только. Сэр Мармион пытается обеспечить нам доступ внутрь, и лично я рукоплещу его усилиям, равно как и усилиям всех тех, кто стремится постичь разум в целом. В последнее десятилетие сделано столько открытий. Мы должны идти до конца. Я не стану отвлекаться ни на разные модные теории, ни на общественные протесты, ведь на кон поставлено слишком многое.
   Он встал с места.
   – А что, если умственный потенциал послужит преступным целям или будет растрачен впустую? – спросил я. – Ведь человек может быть предрасположен к этому, несмотря на музыкальные таланты или способности к науке.
   Холмс кивнул:
   – Да, подобное вполне вероятно. В таком случае чем раньше мы узнаем об этом, тем лучше. Сэр Мармион найдет методы, с помощью которых мы будем распознавать преступные наклонности на ранних этапах жизни, когда человеческие устремления еще можно направить в другое, более полезное русло. – Он подошел ко мне. – Например, если бы сэр Камерон в детстве получил более подходящее воспитание, возможно, он бы не сделался пьяницей и самонадеянным бездельником, каковым является нынче.
   – Возможно, – снисходительно согласился я, давая понять, что считаю это маловероятным.
   – Уверены, что это невозможно? Все до сих пор слышанное убеждает вас в обратном, – изрек Майкрофт Холмс, погрозив мне пальцем, будто учитель своевольному ученику. – А я говорю вам, что в каждом человеке есть задатки тирана и святого, способные сделать его как светочем добродетели, так и вместилищем пороков. Все дело в том, на что сделать упор, что развивать и воспитывать. – Он начал расхаживать по комнате. – Повторяю: разум – это загадка. Не отрицайте эту очевидную истину. Уж кто-кто, а вы-то должны понимать, что такое могущество разума.
   – Я сомневаюсь не в могуществе разума, – возразил я, – а в его готовности служить исключительно благим целям.
   – Как раз над этим и работает сэр Мармион, – ответил Холмс и продолжал уже другим тоном: – Кстати о сэре Камероне. Боюсь, нам придется увидеться с ним в его лондонском клубе. Рано утром он телеграфировал, что не желает встречаться в поезде.
   – Не слишком обнадеживающие новости, – заметил я, продолжая сортировать записи, которые просил переписать Холмс.
   – Да уж… Очевидно, он был пьян или везет с собой шлюху, которую прячет от чужих глаз. Не хочется, чтобы он приезжал в таком состоянии. Впрочем, выбора у нас все равно нет. – Холмс выпятил нижнюю губу. – А еще эта встреча с бароном фон Шаттенбергом. Нам вовсе не нужно, чтобы сэр Камерон заявился на нее в подпитии.
   – Не нужно, – согласился я, думая, что этого, собственно, следовало ожидать.
   – Попрошу-ка я Саттона замаскироваться и проследить за прибытием сэра Камерона. Если Саттон проводит шотландца до самого клуба, мы будем знать, в каком тот состоянии. – Холмс указал на записи: – Что ж, сперва займитесь вот этим. У вас есть пара часов. Затем Тьерс вернет папку сэру Мармиону.
   – Отлично. Пожалуй, я примусь за дело прямо сейчас, – сказал я, пододвинул стул к столу, затем достал чернильницу и перья для предстоявшей работы. – Верже? – осведомился я, выбирая сорт бумаги.
   – Да, предпочтительно, – ответил Холмс. – Я вас оставлю. Тьерс сейчас принесет вам чаю.
   – Благодарю вас, сэр, – сказал я, готовясь приступить к работе.
   – Да, Гатри, – промолвил Холмс уже в дверях, – по дороге сюда вы случайно не заметили за собой слежки?
   Я покачал головой:
   – Дождь лил как из ведра. Я думал только о том, чтобы не вымокнуть до нитки.
   Его вопрос меня обеспокоил, словно он указывал на то, что я допустил промах.
   – Что ж, ладно, – вздохнул Холмс и закрыл за собой дверь.
   В течение следующего часа я усердно строчил, переписывая заметки, сделанные патроном, и пытаясь сортировать их, что оказалось отнюдь не просто: язык френологии не всегда доступен пониманию профана. Кроме того, я старался удостовериться, что верно истолковал наблюдения Холмса; на его почерк, и без того неровный, не лучшим образом повлияла нехватка времени, и это только осложняло мою работу. Вдобавок к неразборчивому почерку мне приходилось биться над отсылками, которыми пестрел текст. «Было бы куда проще, – думал я, – будь у меня под рукой одна из тех таблиц, на которые часто ссылался патрон в своих записях».
   Когда Тьерс наконец принес чай, я сделал примерно половину работы. Тут из ванной донеслось пение Холмса.
   – Что, пристрастился к Беллини? – вслух заметил я, ибо Холмс представлял собственную версию хора друидов из первого акта «Нормы», наслаждаясь тем местом, где говорится, что город цезарей должен пасть.
   – Всяко лучше, чем немцы, – пожал плечами Тьерс. – Или Россини.
   Я усмехнулся, кивнул и понимающе произнес:
   Холмс почти четыре месяца бился над знаменитой арией из «Севильского цирюльника», прежде чем переключился на Беллини.
   – Хотите чего-нибудь посущественнее чая и тостов, мистер Гатри, или этого будет достаточно? – приветливо улыбнувшись, спросил Тьерс.
   Мне оставалось лишь поблагодарить его за заботу, после чего он заметил:
   – Не знаю, как вам, а мне кажется, что у мистера Холмса хлопот невпроворот. Такое ощущение, что его нарочно заваливают делами, знаете ли.
   Я кивнул:
   – Да. Мне тоже так кажется. Для чего? С какой целью?
   – Ах, если б мы знали, то и гадать бы не пришлось, не так ли? – сказал Тьерс, собираясь уходить.
   – Вероятно, – ответил я и налил себе чаю.
   Не успел я покончить с копированием записей Холмса, как дверь снова распахнулась и в комнату вошел Эдмунд Саттон. Он был одет как мелкий правительственный чиновник или старший клерк из крупной конторы, а выглядел на добрый десяток лет старше. Самой убедительной деталью его костюма были сидевшие на переносице очки без оправы, из-за которых казалось, будто у него очень близко поставлены глаза. Он прилизал волосы, смазав их макассаром[12], и приклеил над верхней губой похожие на гусеницу усики. Для пущего эффекта он слегка сутулился. Я едва мог представить этого человека в образе Макбета.
   – Доброе утро, Гатри, – поздоровался он, подсаживаясь к камину.
   – Доброе утро, Саттон, – ответил я. – Насколько я понимаю, отправляетесь следить за сэром Камероном?
   – Похоже на то. В этом наряде я буду совсем незаметен, как вы считаете?
   – Безусловно. Хватит и одного взгляда, чтобы сразу уразуметь, что́ вы собой представляете, – заметил я, складывая бумаги в аккуратную стопку.
   – Материалы по френологии? – спросил он, словно только что догадавшись об этом.
   – Да. Эти бумаги надо срочно вернуть. Холмс хотел, чтобы я перед этим переписал его заметки. – Я взял свою чашку и увидел, что она почти пуста. – Не попросить ли Тьерса принести еще чаю?
   – Лично я пас, – сказал Саттон. – С утра выпил уже три чашки. – Он помолчал, а потом произнес: – Что вы об этом думаете?
   – О чем? – спросил я, собирая бумаги для отправки сэру Мармиону.
   – О френологии, – пояснил Саттон, складывая пальцы в щепоть, точь-в-точь как Холмс.
   – Я очень мало в этом понимаю, – осторожно ответил я.
   – Могу сказать про себя то же самое, – возразил Саттон. – Однако я не уверен, что человеческий характер поддается объяснению так просто, как полагает френология. – С этими словами он воззрился на меня, задрав подбородок и разглядывая свой нос. – Если о натуре человека во всей ее совокупности можно судить по черепу, то почему об этом догадались только теперь?
   – Возможно, вы правы, – сказал я, желая побеседовать с ним на эту тему. – Но что, если никому не было до этого дела?
   – А сейчас есть? – возразил Саттон. – Беда в том, что я актер. Наука не слишком увлекает меня. Как актер, я знаю, что во всякой роли содержится больше, чем лежит на поверхности. Самые значительные персонажи великих пьес настолько многогранны, что с легкостью поддаются различным интерпретациям, не утрачивая при этом связи с замыслом драматурга. Там много потаенного, трансформированного памятью и обстоятельствами. Так неужели же в реальности все проще? Неужели все, что происходит с человеком, раз и навсегда предопределено строением его черепа и не подлежит изменениям? Однако френология утверждает, что это именно так. – Он помолчал. – Или мне это только кажется.
   Возникло ощущение, что меня втягивают в давний спор между Саттоном и Холмсом.
   – Мне понятны ваши опасения, – уклончиво заметил я. – Если бы я лучше разбирался в науке, у меня нашелся бы для вас ответ.
   Саттон усмехнулся:
   – Ни та ни другая сторона вас не убедила, верно?
   – Верно. Однако нельзя отрицать, что сэр Мармион провел огромную работу с душевнобольными. Его достижения выше всяких похвал. Это нельзя рассматривать как простую случайность.
   Я положил руку на только что упакованный мною сверток с бумагами:
   – Он добился впечатляющих результатов в той области, которая считалась недоступной для исследований. Возможно, он не решил задачу целиком, но сумел объяснить некоторые сложные проблемы.
   – Гм, – произнес Саттон и встал. – Что ж, мне пора. Поезд сэра Камерона скоро прибудет. Я вернусь и представлю свой отчет еще до того, как вы уедете на встречу с бароном фон Шаттенбергом.
   Измененной походкой, вытянув шею и вышагивая словно аист, он направился к двери.
   – Может, захватить зонтик? – спросил он.
   – Захватите. Когда я шел сюда, дождь лил как из ведра, – сообщил я, подавив желание зааплодировать его артистическим манерам.
   Через десять минут я вручил сверток с бумагами Тьерсу и вернулся в кабинет, где застал Холмса. Переодевшийся, с влажными после ванны волосами, он стоял возле камина, протянув руки к огню.
   – Вы хорошо поработали, мой мальчик, – объявил он, взглянув на стопку лежавших на столе листов.
   – Спасибо, сэр, – поблагодарил я и снова занял стул, на котором просидел почти все утро.
   – Сэр Мармион вовремя получит назад свои материалы, а мы с вами – возможность спланировать следующую схватку с бароном фон Шаттенбергом.
   Холмс находился в отличном расположении духа, и это навело меня на мысль, что он наконец придумал, как нам быть.
   – Я весьма доволен тем, что – разумеется, под большим секретом – сообщил мне инспектор Стрендж.
   Я не вполне понимал, о чем он толкует, но сидел тихо, ожидая дальнейших разъяснений.
   – Судя по всему, некоторые полицейские являются членами тайных обществ, цель которых – бороться с радикалами, подстрекающими к насилию и гражданским беспорядкам. Мне было сказано, что даже те в полиции, кто формально не состоит в подобных организациях, давно симпатизируют им и их общественной позиции – насаждать порядок твердой рукой чего бы то ни стоило.
   Холмс подошел к своему стулу и снова сел, по его лицу было видно, что он во власти противоречивых мыслей.
   – Хотя доказательств у меня нет, я уверен, что некоторые из вышеназванных организаций напрямую связаны с Братством. Это объясняет, почему его деятельность так долго оставалась невыявленной: мало кто из полицейских захочет пойти против своих товарищей, чего неизбежно потребовало бы расследование.
   – А что инспектор Стрендж говорит о размерах этой подрывной деятельности? – с недоверием спросил я, поскольку меня поразило, что столь масштабные явления удавалось так долго держать в секрете.
   – Он может лишь строить догадки и не хочет искать новые доказательства, поскольку выяснил, что большинство улик утеряно либо уничтожено. Возможные свидетели исчезли. Инспектор говорит, что полицейские, которые пытались взять след, все – за единственным исключением – плохо кончили. Отгадайте, кто это исключение.
   – Ваш информатор? – предположил я.
   Холмс кивнул:
   – Да, это сам инспектор Стрендж. Он не боится, что его устранят, так как отошел от дел четыре года назад.
   – А вы ему верите? – спросил я, заметив опасение в его хмуром взгляде.
   – Не следовало бы, но я все-таки верю. – Он покачался на пятках. – Полицейские в качестве наемных убийц. В Англии! – Эта мысль явно мучила его. – Подобного можно ожидать в Турции, на Сицилии или в России, но не здесь.
   – Что вы намерены делать? – спросил я, желая знать, какую роль отведут мне.
   – Стать осторожнее. Вам тоже стоит поостеречься. – Он сцепил руки в замок. – Если за нами следят полицейские, дело значительно усложняется.
   – Следят ли? – промолвил я. Мне стало не по себе от множества неприятных мыслей, теснившихся в голове.
   – В нас уже стреляли, – жестко ответил Холмс, указывая на маленькую царапину у себя на лице. – Кроме того, именно полицейский отослал прочь Сида Гастингса. Вспомните также извозчика-самозванца.
   – Но кто стоит за всем этим? Вы думаете, Братство?
   Я знал ответ еще до того, как услышал его.
   – Милый Гатри, – елейным голосом проговорил Холмс, – кто же еще решится на подобный риск в такое время?
   Мне не оставалось ничего другого, как согласиться, что я и сделал, низко опустив голову.
   – И что теперь?
   – Ничего хорошего, надо думать, – ответил Холмс. – Надеюсь, револьвер при вас? Я не хочу, чтобы вы выходили без него на улицу.
   – Раз так – не буду, – покорился я, в то же время убеждая себя, что мои тревоги порождены лишь разыгравшимся воображением, а вовсе не тем, что поведал Холмс. – Револьвер у меня в саквояже.
   – Вот и славно.
   – Заряжу его, если вы считаете, что так лучше, – продолжал я.
   – Конечно лучше. Зачем вам незаряженный револьвер? – поморщился он, зажимая переносицу между большим и указательным пальцами. – Прошу вас, не испытывайте мое терпение.
   – Я не собирался испытывать ваше терпение, сэр, – заверил я его. – Обычно вы не требуете, чтобы я брал заряженное оружие на дипломатические встречи вроде той, на которую мы собираемся.
   – Ах да! – спохватился патрон. – Простите. Конечно, вы правы, но сегодня мы сделаем исключение. На случай, если Братство имеет на нас какие-то виды.
   – Вы опасаетесь, что они опять что-то затевают? – осведомился я, невольно пораженный этим.
   – Сколь ни прискорбно, да, – ответил он. – Если вместе с Викерсом в Англию прибудет и Якоб Браатен, можете быть уверены: они захотят устранить любые… помехи со своего пути. Меня они считают чем-то вроде препятствия. – Холмс положил руку себе на грудь. – И вас тоже, – вкрадчиво добавил он.
   – Возможно, – промолвил я. – Но для чего им привлекать к себе внимание двойным убийством? Ведь полиция не…
   Холмс перебил меня:
   – Если полиция действительно замешана в этом, как полагает инспектор Стрендж, мы не должны надеяться на ее помощь, по крайней мере в той форме, в какой могли бы ее ожидать. – Он принялся вертеть в пальцах цепочку от часов, что являлось у него верным признаком волнения. – В Братстве понимают: если они хотят вернуться в Англию, им придется устранить или обезвредить меня. Не знай я о роли, которую во всем этом, возможно, играет полиция, я легковерно положился бы на нее. – Он понизил голос: – Вы не единожды сталкивались с Братством, Гатри, и знаете, на что они способны, однако все еще не верите в их беспощадность.
   Я подумал, прежде чем ответить.
   – Мне не хочется верить в чью бы то ни было бесчеловечность, – признался я наконец.
   – Я не могу винить вас за это, – сочувственно ответил Холмс. – Но вы должны вспомнить, как они поступали раньше, и осознать, что их намерения остались прежними.
   – Да, – вздохнул я. – Все это так сложно. Сэр Камерон и его жена. Барон фон Шаттенберг и его помощники. А в довершение всего – история мистера Керема. Но это совсем другое дело.
   Майкрофт Холмс поднял бровь:
   – Неужели? Не знаю, не знаю.
   Я вспомнил, что́ говорил Тьерс, и мне очень захотелось рассказать об этом Холмсу, но вместо того я произнес:
   – Неужели эти дела могут быть связаны?
   – Не знаю. Пока не знаю.
   Холмс оставил в покое часовую цепочку и принялся расхаживать по комнате.
   – Может, и не связаны. Но у меня опять разнылся палец.
   – Не очень-то научно, – съязвил я, надеясь, что он не обидится.
   – Не очень, – согласился он, опять подобрев, – но чертовски верно.
   – Да, сэр, – ответил я, понимая, что за долгие годы работы Майкрофт Холмс развил интуицию до совершенства. Я сдержался и не стал спрашивать его, где на черепе расположена шишка, отвечающая за такого рода способности.
   – А сейчас… – начал было он, но тут раздался звон дверного колокольчика, а затем в дверь забарабанили кулаком. – Что там такое?
   – Мистер Холмс! Мистер Холмс! – раздался голос с отчетливым иностранным акцентом.
   – Мистер Керем! – воскликнул Холмс, жестом веля мне открыть. – Возьмите свой револьвер, Гатри. Возможно, это ловушка.
   Он открыл передо мной дверь кабинета. Я побежал за револьвером, который до сих пор лежал в моем саквояже незаряженный, а затем бросился исполнять его распоряжение.
   Халиль Керем стоял на верхней ступеньке лестницы. Пальто его было распахнуто, костюм в беспорядке, волосы мокрые. Я посторонился, пропуская его внутрь.
   – Это слишком, – простонал он, вваливаясь в квартиру и еле держась на ногах.
   Я положил револьвер в карман и закрыл дверь.
   – Что слишком, мистер Керем? – спросил Холмс из-за двери кабинета.
   Вместо ответа турок разразился жуткими рыданиями, на какие не способен ни один англичанин или шотландец.
   – Полиция… Они нашли брата… Мистер Холмс… Он мертв. Мой брат мертв, – сквозь слезы проговорил он.
Из дневника Филипа Тьерса
   Когда я вернулся из психиатрической лечебницы, где передал бумаги сэру Мармиону из рук в руки, то обнаружил, что М. Х. заперся в кабинете с турецким господином, м-ром Керемом, который около часа назад узнал, что полиция нашла в одном из переулков Шордича[13] тело его пропавшего брата. Он не был опознан. Одежду с убитого сняли. На трупе остались явные следы пыток; на плече, кажется, есть татуировка. М-р Керем хочет узнать, та ли это самая татуировка, что была на плече брата, чтобы окончательно удостовериться в его гибели. Я принес в кабинет чай и бренди для М. Х., Г. и турка (хотя м-р Керем – приверженец ислама и не пьет).
   Сэр Мармион прислал М. Х. записку. Передам ее, когда появится возможность. Судя по всему, сейчас М. Х. полностью поглощен тем, что утешает м-ра Керема…
   Не забыть бы сказать М. Х., что по дороге в лечебницу и обратно за мной все время следили…

Глава седьмая

   Мистер Керем немного пришел в себя. Время от времени он вздрагивал, однако перестал рыдать, и я был чрезвычайно рад этому. Думаю, Холмс разделял мои чувства.
   – Я попрошу вас вернуться за нами, – сказал Холмс Гастингсу, когда мы остановились у подъезда лечебницы. – Не знаю, как долго мы там пробудем, но, думаю, у вас будет время, чтобы найти паб и перекусить мясным пирогом.
   – Спасибо, сэр, – ответил Гастингс. – Через полчаса я снова буду здесь. Вас это устроит?
   – Вполне, – кивнул Холмс, выходя из кэба и придерживая дверцу для нас с мистером Керемом.
   Мы очутились под сенью просторного колонного портика, служившего некоторой защитой от непогоды.
   – Я чувствую себя не в своей тарелке, – признался мне Холмс. – Ведь подобные случаи находятся скорее в компетенции моего брата.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →