Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У акул иммунитет к раку.

Еще   [X]

 0 

Кир Великий. Первый монарх (Лэмб Гарольд)

Оригинальное беллетризованное жизнеописание самого загадочного исторического персонажа, первого монарха на земле основателя империи Ахеменидов.

Год издания: 2005

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Кир Великий. Первый монарх» также читают:

Предпросмотр книги «Кир Великий. Первый монарх»

Кир Великий. Первый монарх

   Оригинальное беллетризованное жизнеописание самого загадочного исторического персонажа, первого монарха на земле основателя империи Ахеменидов.
   В книге отражены все основные исторические события далекой эпохи, мастерски воссоздана атмосфера VI века до Рождества Христова, когда загадочное племя персов, изолированное в горной местности Южного Ирана, достигло превосходства над всем цивилизованным миром, потратив на это чуть больше 30 лет.


Гарольд Лэмб Кир Великий. Первый монарх

Предисловие

   Кир, или, в английском варианте, Сайрус – очень привычное имя для жителей Америки. Во времена наших дедов оно, возможно, было самым распространенным мужским именем, хотя пришло к нам от почти неизвестного царя Востока, жившего на заре истории. Тем не менее это имя окружают знакомые образы и понятия: надпись на стене, незыблемые законы Мидии и Персии, мудрые маги Востока. Общеизвестными стали и другие детали времени Кира – богатство Креза, дельфийский оракул и сомнительная Вавилонская башня.
   Во всем этом нет ничего загадочного, поскольку наши предки часто читали Ветхий Завет, а малоизвестному Киру, провозглашенному царем мидян и персов, отведено на этих страницах весьма заметное место. Так, в начале Книги Ездры написано: «Так говорит Кир, царь Персидский: все царства земли дал мне Господь, Бог небесный; и он повелел мне построить Ему дом в Иерусалиме, что в Иудее». Слова «все царства земли» кажутся преувеличением. Однако в начале другой части Ветхого Завета, Книги Есфирь, рассказ об этих землях продолжается: «И было во дни Артаксеркса, – этот Артаксеркс царствовал над ста двадцатью семью областями от Индии и до Эфиопии».
   На этот раз древние пророки рассказывают правду об известном им человеке, жившем в том мире, который они понимали, – мире, простиравшемся от Инда до верховий Нила. Но из всех загадок древней истории этот человек, Кир, остается, возможно, самой непостижимой загадкой. Тайна неизвестного народа хеттов в конце концов была раскрыта, а исчезнувшая минойская цивилизация приобрела тот вид, в котором она существовала на берегах великого Средиземного моря. Что произошло после Кира Ахеменида, со всеми подробностями изложено в летописях, но там ничего не говорится о нем самом. Он появляется ниоткуда, хотя после себя оставляет первое упорядоченное государство, охватывающее весь мир. С собой он приносит новую идею – если не идеал – и каким-то образом поворачивает течение истории, чтобы положить конец древнему миру халдейского Ура, фараонов, Ашшура и Вавилона. Почему и как он это сделал, каков был его замысел? Какими средствами он располагал и кто ему помог их использовать? И прежде всего, каким человеком он был в действительности? Опираясь на исторические факты, мы не можем ответить на эти вопросы, но все-таки ответы должны быть даны. И найти их мы можем лишь одним способом.
   Мы можем вернуться назад и исследовать его время, не обращая внимания при поисках на все, что произошло с тех пор. Нам следует искать лишь то, что существовало тогда, от покрывал на кроватях до стульчиков из слоновой кости и асфальта, скрепляющего каменные ступени, ведущие к известняковым жертвенникам и хранителям вечного огня. От этих жертвенников мы можем отправиться туда, где разводили чистокровных жеребцов, и к входу во владения, окруженные не стенами, а горами. При этом мы представим себе, что бродим по небольшому имению Кира и ищем других его обитателей.
   Это будет происходить в начале VI века до н, э., когда фараоном Саисского Египта был Нехо, чьи колесницы за семь лет до этого, у Кархемиша, были обращены в беспорядочное бегство Навуходоносором, царем земель, царем Вавилона. Перед этим в Иудее, у Армагеддона, Иосая проиграл сражение тому же фараону, и теперь Навуходоносор возвращался в Вавилонию, ведя с собой плененного царя иудейского и его народ.
   На востоке, в горах, правил мидянин Киаксар. Далеко стояли горы от войн, бушевавших на обширных равнинах, одних обращавших в бегство, других уводивших в плен от родного очага.
   В тех далеких горах родился Кир Ахеменид.

Часть первая
ПОСЕЛЕНИЕ В ГОРАХ

МАЛЬЧИКИ У ВОРОТ

   Поскольку мать мальчика умерла вскоре после его появления на свет, семья собралась и решила, что это место приносит несчастье, а поэтому им следовало поискать новые пастбища. Однако его отец Камбис подумал и сказал:
   – Такое решение не может принять одна семья; совет Трех племен должен ответить: да или нет. А сейчас, я говорю, мы останемся здесь. В этой долине хорошо лошадям и хорошо людям. Да что там, она просто сущий рай.
   Камбис, или Канбуджия, мелкий царек персов, был человеком упрямым. Их долина располагалась высоко, у самой линии снегов, и за исключением летних дней в ней почти всегда было довольно холодно. Однако с северо-запада ее защищали горные вершины, и стремительный поток неизменно нес через нее свои воды и эхо голоса Анахиты. Когда Камбис приказал воздвигнуть на противоположной стороне реки пару жертвенников, пламя священного Атара ярко взметнулось в темноте. Кроме того, Камбис считал, что помимо доброго покровительства воды и огня эта занятая персами долина дает естественную защиту от врагов. Караванные торговцы стали называть ее Парсагарды – лагерь персов. Едва ли это поселение можно было назвать городом.
   Таким образом, мальчик Кир в первую очередь узнал уединение этой долины. Он рос среди горцев, не сомневавшихся в своем превосходстве над жителями лежавшей ниже равнины. Это на самом деле спорное суждение разделяли все люди с гор. Затем, в возрасте пяти или шести лет, когда мальчики с низины продолжали лепить игрушки из глины, которую они добывали в высохших руслах рек, он приучился ездить верхом. Вместе со своими двоюродными братьями и сестрами он взбирался на спину неоседланной лошади; дети держались за гриву или цеплялись друг за друга. Они сразу увидели, что пешком передвигаются лишь пленники да старики. Непрестанная верховая езда приучила их совершать довольно долгие путешествия и во всех смыслах свысока смотреть на тех, кто ходит по земле пешком. Гирканец Эмба, ухаживавший за его лошадью, сказал Киру, что он ездит как царек, как сам Камбис.
   Кир потряс перед глазами раба кулачком. На серебряном браслете висел кусочек прозрачного камня с вырезанным на нем изображением расправленных крыльев над очертаниями трехглавого демона Ази-Дахаки, самого главного из всех злых существ.
   – Эмба, по этому знаку я сын великого царя.
   Почему ты говоришь о царьке?
   Гирканец вытер руки о кожаные штаны, изучил царскую печать и покачал головой:
   – Потому что видел еще и мидянина, правящего в далеких землях народами, которые говорят на разных языках. Вот он – великий царь. А твой отец правит одной страной, одним народом и одним языком. Так разве он не царек?
   Впечатленный познаниями гирканца, мальчик попросил Камбиса рассказать об этом всю правду. Теребя короткую седую бороду, Камбис задумался. Затем он улыбнулся:
   – Правду? Да ведь в наших племенах меня считают великим царем, а чужестранцы – царьком. У каждого правда своя.
   – А сам ты что думаешь?
   На этот раз отец хранил молчание так долго, что Киру пришлось перевести дыхание.
   – Я, Камбис, владею землей Парсы, с ее добрыми лошадьми и добрыми людьми, потому что мне ее пожаловали великие боги. Да помогут они мне, Камбису, ее сохранить.
   Сказал так, будто говорил сам с собой, и в тот раз его слова удовлетворили Кира. Через несколько лет он уже не так одобрительно относился к ответу отца, разве что считал его чистой правдой.
   Говорить правду было важнее всего. Так учили юного Пастуха. Те мальчики, которые не достигли еще возраста, когда начинают носить меч, внимали своим учителям у царских ворот. При первых признаках дня, будь то красные солнечные лучи или серая пелена дождя, они собирались у черных ступеней. По обе стороны от широкой лестницы для охраны своих ворот Камбис намеревался воздвигнуть каменные фигуры духов. Но он отложил эту работу, сказав, что для выбора наилучшей пары покровителей ему потребуется длительное время. Даже копьеносцы и охотники не дежурили у лестницы. Только конюхи вроде Эмбы сидели на корточках, готовые принять поводья, если какие-нибудь знатные гости приедут к Камбису и спешатся у ступеней. Посетители проходили несколько сот шагов по выложенной обожженным кирпичом дороге, проложенной в райской тени платанов. Затем чаще всего они обнаруживали царя на широком крыльце дома распекающим садовников. Элегантные гости из Двуречья улыбались, замечая деревянные бревна, поддерживающие портик. Камбис раздраженно бросал, что живет не в храме и не нуждается в полированных каменных колоннах. Однако на самом деле он просто не хотел ждать, пока полированные камни поднимут к его только что построенному райскому жилищу в Парсагардах.
   Поскольку мальчики из школы у ворот совершенно не знали письменности, они волей-неволей доверяли словам учителей. Если бы в речь учителей прокралась ложь, мысли учеников приняли бы неверное направление. Точно так же, не умея писать ни клином на глиняных дощечках, ни черной тушью на папирусе, они должны были сохранять все услышанное в своей памяти, как просеянное зерно в сухом ларе. Они сидели на голых скамьях и слушали поэтов, произносивших нараспев легенды их родного Ирана, древней отчизны Арианвей, раскинувшейся далеко на север и восток. Киру никогда не позволяли забывать, что он был арийцем, всадником и завоевателем. Он слушал гимны солнцу и семи звездам, охранявшим северное небо, впитывал мудрость врачевания растущими травами и мудрость цифр, должен был в уме решать численные задачи и отвечать на хитроумные загадки. (Что скрывает горные вершины, исчезает, сбегая в долины, и снова исчезает, помогая накормить людей и животных? Конечно, это снег, он тает, превращается в потоки и питает растущие хлеба!) Старшие юноши, уже носившие меч, проливали свет на всю эту учебу.
   – Действительно важно, – говорили они, – хорошо ездить верхом, метко стрелять и говорить правду.
   Мать Кира умерла молодой, и у него не было родных братьев, но было довольно много единокровных и двоюродных братьев, оттачивавших на нем свое остроумие. Юноши, почти воины, также смотрели на него косо, особенно сыновья вождей других племен, у которых не было причин относиться к знатному мальчику из Парсагард бережнее, чем к своим соплеменникам.
   После обеда школьники направлялись на луг, чтобы практиковаться в верховой езде, в плавании в стремительном потоке, в обращении с луком и стрелами. Не считая плавания в бурлящей воде, Кир во всем уступал другим и слышал язвительные замечания наблюдавших за ним юношей. Однажды вечером старшие мальчики посоветовались между собой и, к его удовольствию, предложили ему пойти с ними посмотреть на танец с мечами. У огня они сначала разделись до пояса и хлебнули напитка хаома, затем запели хором, а когда заиграли флейты и ритмично забили барабаны, принялись прыгать друг на друга, размахивая сверкающими клинками и громко ударяя щитом по щиту. Это было скорее сражение, чем танец, и, когда острое железо касалось плоти, появлялась кровь. Но ни один фехтовальщик не уступал другому, и никто не показывал страха перед ранами. У молодежи танец с мечами был ритуалом. Он пришел из тех древних времен, когда арийцы были кочевым народом – странствовали верхом, жили в шатрах и собирались вокруг костров. Семилетний Кир вряд ли представлял себе историю своего народа, но танцы под барабанный бой его волновали. Под конец высокий юноша Митрадат, сын вождя маспиев, подошел к нему и спросил:
   – Страшно было?
   – Нет.
   У Митрадата была манера встряхивать золотистой гривой. Взяв Кира за руку, он поднял царский браслет к свету.
   – Ты носишь изображение Ази-Дахаки. А приходилось ли тебе видеть три злых лика этого бога?
   Нет? А я их видел, в темноте, на расстоянии вытянутой руки, когда Ази-Дахака прятался. Не побоишься отправиться в путь один, чтобы посмотреть на него?
   Кир обдумал вопрос, словно искал ответ на загадку. Хотя он чувствовал страх, но знал, что должен согласиться испытать храбрость. Не говоря ни слова, он кивнул.
   – Ладно, – сказал Митрадат, – тогда мы покажем тебе путь к логову. Когда дойдешь до конца дорожки, нужно будет ждать, пока темнота не рассеется, иначе не увидишь ни трех ликов Ази-Дахаки, ни обвивших их змей.
   Само собой разумеется, они взяли лошадей, маспий поскакал впереди, мальчик за ним, а еще один юноша позади. Прежде чем взнуздывать своего пони, Кир приказал мальчику-слуге придержать Гора, мастифа, спавшего по ночам у его двери. Они отъехали от полыхавшего костра, направились в сторону от реки и спускались через заросли до тех пор, пока Кир не смог различить в ярком свете звезд своих сопровождающих. Однако вскоре они въехали в туман, и попутчики шепотом велели ему не говорить в полный голос. Кир почувствовал в ночном воздухе запах соли и понял, что они приближались к бессточному озеру, окруженному камышом. В этом месте Митрадат принялся что-то высматривать, а приблизившись к двум камням, побелевшим от соли, он сделал знак Киру спешиться и принял поводья его пони.
   Наклонясь к уху мальчика, Митрадат шепотом сказал, что он должен пойти по тропинке через камыш, пока не дойдет до высокого камня с тремя головами. У этого камня он должен был встать на колени, вытянуть вперед руки и не издавать ни звука. Если он все сделает правильно, без ошибок, то услышит, как дьявол идет в свое логово, и услышит голос Ази-Дахаки.
   Когда оставшиеся двое повернули с лошадьми назад, Кир протиснулся через камышовые заросли к тому месту, где начиналась тропинка. Он не мог определить, в каком направлении шел, поскольку со всех сторон висел густой туман. Временами соляная корка вокруг слабо поблескивала. Когда его осторожные ноги ломали корку, он чувствовал, как холодная жидкость просачивалась в обувь; зловоние заполнило его нос, и он вспомнил, что дыхание Ази-Дахаки ядовито. Кир почувствовал, как от страха у него кровь стынет в жилах.
   Когда его вытянутые руки коснулись темного камня, поднимавшегося выше его роста, он еле сдержал готовый вырваться крик. У большого камня было три головы, склонившиеся вперед. Кир упал на колени, и его руки увязли в липкой холодной тине. Заросли камыша вокруг казались гигантскими, и ему подумалось, что если бы он сбился с пути, то мог упасть в пучину стоячей воды, откуда нельзя было бы ни выбежать, ни выплыть.
   Так он ждал и уже начал замерзать, когда тишину нарушил какой-то звук. Что-то двигалось сзади него по тропинке к камню – что-то живое, поскольку оно издавало пыхтение и сопение. Трясущимися пальцами мальчик, схватил браслет на запястье.
   – Я Кир, – прошептал он, – сын великого царя, Ахеменид, из арийского народа. – Он часто так шептал, когда чувствовал страх.
   У зверя, приблизившегося к его пяткам, было не две ноги, а больше; они тяжело переступали по топи, покрытой соляной коркой. Зверь громко сопел и обнюхивал мальчика сзади. Кир сдержал готовый вырваться крик и засмеялся – это мастиф Гор принялся его пихать. Сильная охотничья собака вырвалась у мальчика-слуги и проследила путь хозяина до черного камня у топи. Гор вздохнул, осмотрелся и улегся на ложе из сломанных камышей. Вскоре пес заснул. Кир перестал бояться, поскольку знал, что собака почует приближение любого злого дэва. И в самом деле, почти сразу Гор поднял голову. В камышах за пеленой тумана раздался какой-то звук. Кир внимательно прислушивался, но наблюдал за смутными очертаниями мастифа. Гор медленно повернул голову, глубоко втянул воздух носом и снова опустил голову на лапы. Что бы ни двигалось там, совсем неподалеку от них, Гор это опознал или не нашел в нем ничего стоящего его негодования.
   Движение прекратилось, и пронзительный голос прокричал:
   – О, человек! Какой дар положишь ты к ногам трехглавого Ази-Дахаки, стража тьмы подземной? Клади свой дар и молись, дабы сохранить свою жизнь.
   Слушая, Кир наблюдал за Гором. Мастиф лежал спокойно. Никакого дара у Кира не было, и он подумал, что пес спас его от серьезного беспокойства.
   Когда от прикосновений первых лучей восходящего солнца туман начал рассеиваться, Кир двинулся в обратный путь через камыш. На краю топи его ждал Митрадат со своим другом и тремя взнузданными лошадьми. Юноши внимательно посмотрели на мальчика с собакой, и Митрадат спросил, видел ли Кир три лика дэва и слышал ли голос.
   Прежде чем ответить, Кир обдумал вопрос.
   – Нет, – сказал он. – Я видел стоящий камень и слышал твой голос.
   – Мой? – Митрадат казался удивленным. – Почему ты так считаешь?
   – А кто еще, Митрадат, знал, где меня найти, где я должен был ждать до рассвета?
   Голова Митрадата гневно вскинулась, и без лишних слов он поскакал восвояси. Впоследствии он предупреждал своих товарищей:
   – Остерегайтесь Кира Ахеменида, когда он начинает думать!
   После этого случая сын вождя маспиев часто высказывался против Кира, но больше не пытался его надуть. Раздражение, которое они чувствовали друг к другу, переросло во вражду.
   Чтобы укрыться от недоброго отношения молодых воинов, Кир искал убежище. Переплывая быструю реку, он достигал далекого берега и карабкался по скалам узкого ущелья к пещере. Из расположенной почти на вершине низкой пещеры открывался вид на аллею в Парсагардах и даже лишенную растительности гору с двумя алтарями. Спрятавшись в пещере, Кир мог следить за тем, что происходило вокруг дворца, и за церемониями, совершавшимися при разжигании огня у жертвенников Атара. Лежащему в скалах Киру удавалось услышать взывающий к нему голос Анахиты.
   Прекрасная богиня вершин, как он знал, обитала в истоках горных рек и редко показывалась людям на глаза. Временами, забавляясь, она выпрыгивала из пены водопада и частенько разбрасывала водяные брызги, вспыхивающие ослепительно яркими красками на сильном солнечном свете. Кир ловил ее голос в шепоте и смехе воды, доносившихся снизу из ущелья. Звуки мелодично отражались от стен пещеры, и по этой причине он посвятил ее Анахите. Благочестивые арийцы всегда старались не загрязнять текущую воду. В десять лет Кир дал обет служения прекрасной богине. Возможно, он спутал ее со своей молодой матерью, о которой знал лишь, что ее похоронили в склепе рядом с пещерой Анахиты. Но, ударяясь о речные валуны и кружась в стремнинах, он воображал, что его поддерживают руки богини. И не боялся быстрой реки.
   – Он слишком большой выдумщик, – заметил Митрадат. – У всех у нас есть свои мнения, но Кир пытается воплотить в жизнь мечту.

СТРЕЛА НА ТРОПЕ

   Эту породу лошадей разводили на самых дальних персидских пастбищах. Они были не так устойчивы, как лохматые пони пожилых людей. Гораздо более тяжелые, с длинным туловищем и удивительно быстрыми ногами, они использовались в армии, поскольку не боялись людей, а в сражениях рвали врагов зубами и били копытами. На открытом пространстве они двигались равномерно, по очереди выбрасывая вперед ноги то со стороны руки с поводьями, то со стороны руки с оружием. Но все-таки Киру было нелегко усидеть на нисайце. Однажды вечером, когда он с группой молодежи преследовал леопарда, случилось самое неудачное его падение. Леопард мчался от них через кустарник под обрывом, пытаясь, очевидно, найти расщелину в скалах. В зарослях леопард был неуловим, ни разу не предоставил возможности метнуть в него дротик, и Кир пытался его догнать. Его нисаец с треском проскочил через колючие кусты и оказался над несущимся вперед зверем. Наклонясь, чтобы ударить его дротиком, Кир сполз с чепрака, потерял равновесие и рухнул головой вперед.
   Контуженный от удара и пораненный, он какое-то мгновение смотрел в оскаленную морду зверя. Затем перепуганный леопард скачками бросился прочь. Когда его спутники попрыгали с лошадей и поспешили на помощь, Кир уже смеялся, вспоминая страх во взгляде свирепого животного. Все его раны оказались лишь царапинами от колючек, полученными при падении.
   – Нет, – заверил он столпившихся вокруг охотников, – эти леопарды не причиняют вреда моей семье. Мой предок Ахемен носил на плечах голову и шкуру леопарда.
   – А у моей семьи защитник – лев, – возразил другой юноша, – но для меня это не повод, чтобы падать на львов. Твой зверь сбежал.
   Кир поднялся и осмотрел возвышавшийся над ними известняковый утес.
   – Я знаю, где его логово, – заявил он.
   Поскольку спутники отказывались ему верить, он повел их вверх по скалам, предложив оставить лошадей внизу. Свернув в глубокую расщелину, он оказался в темноте перед гладким камнем, почти перекрывавшим путь. Там не было и следа леопарда, но на самой скале, на уровне глаз, была картинка – рисунок, изображающий бегущих зверей и воинов на конях. Остальные подошли ближе и тоже стали ее рассматривать; на вырезанном на камне рисунке, по всей видимости, изображалась не охота. Дикие животные бежали не от всадников, а вместе с ними.
   – Что это такое? – спросил кто-то.
   – Слушайте меня, – нараспев, на манер поэта произнес Кир. – Во времена наших самых первых предков, когда люди перестали быть животными, научились использовать огонь и управлять водой, их царем был Каимарс, давший людям законы. Но с мрачного севера вторглись демоны и убили сына Каимарса. Тогда Каимарс опоясался мечом, призвал всех воинов, и они выступили по северной дороге, чтобы отомстить за его сына. Говорят, что все встретившиеся им львы, пантеры и леопарды присоединились к ним. Благожелательные звери отправились вместе с ними на войну и помогли нашим первым предкам побороть демонов и отплатить за смерть царского сына.
   Всем слушателям была известна эта поэтическая легенда, но они находились под впечатлением исчезновения преследуемого леопарда и рисунка, вырезанного на камне в тихой расщелине. Они не знали, что Кир велел его сделать двум каменотесам из Парсагард. У бродячих арийцев существовал старинный обычай оставлять рисунки, изображающие их поступки или деяния богов – особенно воинственного бога Митры, – в пещерах или на утесах, где они могли выдержать испытание временем. Когда маспий Митрадат услышал об эпизоде с леопардом, он гневно воскликнул:
   – Если последуете за Пастухом, он поведет вас только в Кангдиз!
   Так как Кангдизом называлась несуществующая страна, мифический замок духов, обитавших на вершинах, Митрадат имел в виду, что Кир поведет своих сторонников на бесполезные поиски.
   В тот же лунный месяц, когда происходила охота на леопарда, Кир вывел из игры своего насмешника Митрадата. Это случилось на узкой тропе, ведущей от поля для стрельбы из лука, служившего также для верховой езды, потому что персы всегда тренировались в стрельбе верхом на лошадях – пускали стрелы по мишеням, скача мимо них галопом. Так вот, когда Кир, утомившись за тяжелый день, шел от этого поля, неся свой могучий скифский лук с натянутой тетивой, он услышал приближающиеся шаги нисайского боевого коня, поднял голову и увидел Митрадата, мчавшегося верхом по тропе.
   К этому времени маспийский принц дал клятву воина, поэтому был опоясан двуручным мечом, а к руке, державшей поводья, был прикреплен круглый щит. Узнав Кира, он грубо крикнул:
   – Прочь с дороги, мальчишка!
   Видя, что Кир по-прежнему стоял на тропе, Митрадат поднял охотничий дротик и ударами колен направил коня вперед. Из-за человека нисайский боевой конь никогда не сворачивал в сторону.
   Кира охватил гнев, и все его мускулы напряглись. Не раздумывая, он вытянул из колчана стрелу, изо всех сил натянул лук и пустил стрелу. Она ударила точно над лопаткой лошади и под щитом Митрадата. Одним прыжком Кир увернулся от летевшего вперед коня. Маспий соскользнул с седла, упал на землю и остался лежать, испуская стоны.
   Одно движение, и стрела с бронзовым наконечником повалила на землю любившего гордо встряхивать головой маспия, словно раненого кабана. Гнев Кира сменился пылким ликованием. Митрадат лежал беспомощный, со стрелой, застрявшей глубоко в бедре. На тропе не было свидетелей стычки, кроме одной девушки из рода Ахеменидов, придерживавшей кувшин с водой на темной головке. Кир знал, что ее звали Кассандана, и она часто задерживалась, позабыв о работе, посмотреть на воинов, тренировавшихся на поле. Он крикнул Кассандане привести рабов, чтобы отнести Митрадата в дом, затем, отбросив лук, поймал поводья норовистого скакуна. Ему удалось вскочить на спину лошади.
   – Кир, – заклинала его девушка, – скачи к воротам твоего отца, скорей, скорей!
   Однако Кир поступил совершенно иначе. Пустив коня в галоп от ущелья-въезда в Парсагарды, он направил его через равнину к ближайшему поселению маспиев. Радость уже его покинула, и ее место заняла сильная тревога – как бы кровавая вражда не вспыхнула между племенами. Рассказ о ранении Митрадата неминуемо достигнет всех воинов-маспиев, и он решил быть первым, кто расскажет об этом. Молодой Пастух имел недостаток – он действовал не задумываясь. Достигнув поселения к вечеру, в час загона стада, он направил нисайца сквозь облако пыли, поднятое животными, к каменному дому в роще, где жила знать. На пороге дома он отказался принять воду и хлеб, сказав, что прежде должен сообщить нечто важное.
   – Я приехал сюда, – заявил он хозяевам дома, – поскольку стрела, пущенная моей рукой, попала в Митрадата, сына вашего вождя. У меня не было причин его ранить, если не считать, что он пытался наехать на меня. Но судьями в этом деле должны быть вы.
   Безоружный, весь покрытый пылью, в круглой войлочной шапочке, кафтане, перехваченном поясом мальчика, одетый в кожаные штаны и мягкие сапоги для верховой езды, Кир рассказал слушателям о встрече на тропинке, тщательно подбирая выражения, чтобы им стало ясно, как это случилось. После этого благородные маспии провели совещание и объявили, что дело не подлежит их суду; его должны были решить кави, вожди. Перед отъездом Кир осторожно отхлебнул глоток воды и откусил кусочек хлеба, предложенный женщинами.
   Митрадат не умер от раны, но стрела покалечила его бедро так, что он не мог сидеть верхом на боевой лошади и вступить в асваран – кавалерийский отряд. С тех пор он не расставался с палкой, без нее ходьба причиняла ему сильную боль. За это повреждение кави маспиев не стали требовать компенсацию от семьи Камбиса.
   – Ты действовал в гневе, – впоследствии подвел итог для сына Камбис. – Лишь после ты проявил находчивость, поскакав прямо к сородичам Митрадата. Теперь Митрадат может искать случая тебя убить. Хотя я не верю, – задумчиво добавил Камбис, – что он это сделает. Твоим наказанием будет рубец, который у тебя останется.
   – Что за рубец?
   – На твоей памяти.
   Хотя в то время Кир редко думал об этом, он все-таки понял, что его снисходительный отец предсказал верно. Его неосторожность принесла беду так же быстро, как удар грома следует за молнией. Той осенью, после праздника урожая, хотя Кир и не достиг положенного возраста, отец велел ему дать клятву воина. У двух жертвенников ему вручили ритуальное оружие асварана: длинный острый меч из железа, двойной пояс и железный шлем. Пока служители отмывали его руки в речной воде, он не сводил глаз со священников у алтарей. Одетые в белые одежды священники молча смотрели в небо, ожидая какого-либо знака, который можно было посчитать благоприятным для царского сына. Они ждали появления среди звездных гроздей кометы или проблеска Золотого тельца. А Кир тем временем думал, что меч, конечно, древнее оружие арийцев, но гораздо менее эффективное, чем копье или новые скифские луки. Затем он вспомнил, как на соляном болоте всю ночь прождал появления Ази-Дахаки, а услышал лишь голос Митрадата.
   Странная это была судьба, удалившая сильного Митрадата из отряда асваран вопреки его стремлению, а его, Кира Ахеменида, сделавшая воином против желания. Тоскливо посмотрел он через ущелье на очертания утеса, где нашел убежище в пещере Анахиты. Действительно ли невидимые боги вершат судьбы людей? Кир в это не верил. Судьба зависела от его ума и рук, а на железный меч, которым он владел не слишком хорошо, Кир не надеялся.
   Когда на тропе, ведущей к конюшням, он снова встретил калеку Митрадата, у Кира на поясе висел меч. Маспийский принц, прихрамывая, опирался на плечо девушки Кассанданы, но, увидев Кира, отнял руку и попытался идти самостоятельно. Кир отступил с тропинки в сторону. Глаза Митрадата вспыхнули тихой ненавистью, и он не промолвил ни слова приветствия царскому сыну. Когда они прошли мимо, Кассандана повернула аккуратную головку и быстро взглянула вслед Киру.

   Когда Киру пошел пятнадцатый год, его отцу потребовалось доставить в подарок мидийскому двору табун лошадей, и, прежде чем отправиться в путешествие, Камбис объявил своим хранителям закона и главам кланов, что молодой Пастух является его наследником, как сын от первой жены. После чего Кир опустился на колени, вложил руки между заскорузлых рук отца и поклялся рукой и сердцем служить царской славе, хранить царский мир и никогда не поднимать руку против Камбиса, царя Аншана. Так называли они свои пастбища, простиравшиеся от Парсагард до пограничных камней всемогущей Мидии. Издревле у персов существовал закон, по которому перед отъездом из своих земель царь должен был назвать своего преемника – с тем чтобы в случае его гибели в путешествии персидская знать не воевала между собой из-за наследства. Хранители закона следили за его исполнением, и, как они говорили, благодаря ему Три племени жили в мире со времен Ахемена до Камбиса. Хотя Кир желал бы знать, сколько вождей на самом деле желали носить странную корону из уложенных кольцами перьев с гребнем в виде серебряных крыльев, увенчанную солнцем с золотыми лучами.
   Правда, когда на вершинах вокруг Парсагард зажигались сигнальные огни, почти все вожди, ликуя, собирались сюда. Этот знак созывал весь асваран вооружиться и направиться на север в Мидию, чтобы принять участие в войне на стороне мидян. Те, кто командовал на таких войнах, становились кшатрами, или военачальниками. Остальные возвращались с добычей, чтобы украсить своих жен и свои дома, заплатив третью часть в царскую казну. Конечно, некоторые не возвращались домой; о подвигах погибших рассказывали на всех семейных собраниях и прославляли их как героев.
   Камбис, отказавшийся от должности военачальника, сухо говорил, что гораздо полезнее быть живым землепашцем, чем мертвым героем.
   Гирканец Эмба с этим никак не мог согласиться.
   – Великий царь Мидии, – заметил он, – которого прозвали Копьеметателем, привез из богатых земель много добычи; даже его слуги пахнут душистыми мазями, а потолок в его дворце обшит самым лучшим золотом. Гораздо приятнее и выгоднее бить мух для Копьеметателя, чем ухаживать за лошадьми у твоих ворот.
   Никто не бил мух и не отгонял их от низкого столика, когда в отсутствие отца Кир садился в царское кресло из слоновой кости. Ласточки и черные дрозды слетались поклевать крошки на каменном полу рядом со столами, установленными во внутреннем дворике, который служил и приемным залом и где с восточной стороны высился мраморный резной трон. Эти птицы повсюду оставляли помет; закон персов запрещал причинять им вред. А дородный Камбис, постоянно находившийся в движении, приказал слугам носить за собой стул из слоновой кости, чтобы в любом месте он мог сесть и приступить к судебному разбирательству.
   Прежде чем подавать еду на стол, слуги ждали, пока Кир совершит ритуал Ахеменидов. Вскинув руки, он обращал голову к небу и произносил:
   – Мы приветствуем духов прирученных животных и лечащих нас диких трав; мы приветствуем свой народ, мужчин и женщин, где бы они ни были, имеющих справедливые намерения и чистую совесть. – Затем, подняв бирюзовую чашу, он продолжал:
   – Мы жертвуем тому, кто создал всех нас, дал нам свет огня и солнца, сделал так, чтобы ключи били, дороги вели к речным бродам, а стремительные потоки стекали с гор ради благоденствия человека. – С этими словами он проливал воду на каменный пол, словно на сырую землю.
   Обычно в конце трапезы, когда появлялись вкусные медовые пироги, засахаренные фрукты и сыр, начинала петь флейта и поднимался пожилой поэт. Раскинув руки и поклонившись, он говорил нараспев:
   – Слушай меня, Кир, сын царя Ахеменида!
   Желая польстить хозяевам, эти бродячие поэты всегда пели о жизни и подвигах Ахемена. Кир отчаянно скучал, слушая о подвигах своего ставшего легендарным предка. Ахемен побеждал всех врагов при помощи благородного скакуна и смертоносного меча. Он даже срубил все три головы Ази-Дахаки. Некоторые поэты утверждали, что одним ударом, а иные говорили, будто он взмахнул мечом трижды. Но Кир знал, что Зло не умерщвлено; оно ждет совсем рядом, выдыхая ядовитые пары, когда опускается тьма. Он думал об Ахемене, пока не решил, что герой этих битв не более чем память о времени, когда кочующие персы нашли огромных нисайских коней и длинные железные мечи, выкованные кузнецами где-то в северных горах. Сев на этих коней и вооружившись этими мечами, древние персы стали побеждать врагов в сражениях. Первый Кир, прародитель Пастуха, еще претендовал на прекрасные фруктовые сады побережья Соленого моря гирканцев на севере. Эта земля, как тотчас же заметил Эмба, теперь находилась в центре обширных владений Мидии.
   – А я заберу ее обратно! – вскричал Кир, высказывавшийся откровенно в присутствии своего конюха. – Разве это не земля моего прадеда?
   – Собака тоже лает на дикого буйвола.
   С тех пор как Кир стал наследником Камбиса, радости в его жизни поубавилось. От утреннего пробуждения и до отхода ко сну ему требовалось участвовать в церемониях. Он превратился в тень Камбиса, и голоса у него было не больше, чем у тени. Если пастух появлялся на пороге с жалобой на мастифа из Парсагард, убийцу овец, Кир выслушивал жалобу, но решали дело судейские – хранители закона. Если Кир хотел дать сикль серебра садовнику, у которого урожай погиб от мороза, хранитель казны возражал, поскольку должен был получить указания Камбиса на выдачу сикля. Хотя этот хранитель просто укладывал слитки, как и другие подношения, во славу царя, в сундуки, стоявшие вокруг галереи открытого зала для трапез. Закрывал он эти сундуки лишь на ночь, а учет поступлений и расходов вел в голове. Кир попытался возразить, что серебро, хранившееся в сундуках, не приносит пользы. На что хранитель резко заметил, что оно хранится в казне по закону персов.
   Кир был обязан запомнить все непреложные законы персов и мидян, которые никогда не были записаны. Насколько он смог узнать, на памяти старейших людей эти законы ни разу не менялись. На самом деле, казалось, они превратились в собственность пожилых людей и использовались для обуздания молодежи. Когда обычай становился достаточно старым, его делали законом. Однажды в ярости он призвал к себе нескольких хранителей закона и велел изменить закон. Пораженные хранители схватились за бороды.
   – Никому, – вскричали они, – не дозволено изменять законы персов и мидян!
   Уже несколько поколений выросло, с тех пор как эти законы были записаны клинописью на глиняных табличках, но лишь немногие, не считая хранителей закона, могли их прочитать.

   А в скором времени волнения Кира усилились из-за девушки Кассанданы. Казалось, он случайно сталкивался с ней, когда она несла в подарок хромому Митрадату фрукты или еще что-то. Ему не приходило в голову, что она подстраивает эти встречи нарочно. Просто он считал странным такое внимание к маспию со стороны этой молчаливой девушки и подозревал существование между ними особых отношений. Кассандана принадлежала к знатному ахеменидскому роду, приходилась Киру троюродной сестрой, а ее отец владел одним из самых обширных вишневых садов вверх по реке. Согласно родовому закону, мужчины из семьи Ахеменидов брали в жены только женщин своего рода, иногда даже более близких родственниц, чем троюродные сестры. Постепенно он начал наблюдать за девушкой с рассыпанными по плечам темными волосами. Коротко подстриженные волосы Кира были рыжеватыми, как у льва.
   Однажды он выбрался на дальний берег реки, чтобы посмотреть на ее дом. Стоял теплый день начала лета, время сбора вишен, и Кир обрадовался, набредя на водопад над озерцом с водоворотами – место, несомненно часто посещаемое его хранительницей, богиней Анахитой. Брызги летели во все стороны, почти долетая до противоположного берега. С надеждой переведя взгляд в ту сторону, он заметил там смеющуюся девушку. Порывы ветра закручивали белую тунику вокруг ее тела, и он узнал Кассандану, поднявшую повыше корзину с вишнями, предлагая ему угоститься. За шумом воды ее голоса не было слышно. Она поддразнивала его, поскольку река мешала ему получить угощение. Так она, видимо, думала.
   Кир бросил на землю копье, отстегнул плащ, выскользнул из штанов и сапог. Он нырнул в водоворот и почувствовал удар о камни. Он поборол течение и вынырнул у валунов ниже по течению. Девушка поставила корзинку и побежала. Когда он приблизился, она метнулась в сторону, в глубь дикой рощицы. Сандалии соскользнули с ее маленьких ног, и она споткнулась в сумраке под деревьями. Кир поймал ее и потянул на землю.
   Длинные волосы рассыпались по ее лицу, словно вуаль. Его гнев уступил место бурному ликованию. Когда его руки ощутили тепло ее гладкого тела, Кассандана принялась тихо плакать. Он быстро овладел ею, в полной мере насладившись ее телом.
   Когда Кир отпустил Кассандану, она осталась лежать неподвижно и что-то искала глазами в небе над его лицом. Затем прошептала:
   – Я боюсь. Здесь был кто-то еще, кроме тебя.
   Прежде чем уйти, Кассандана подарила ему брошь, придерживавшую у горла ее хитон. На серебряной пряжке осталась капля крови из ее груди. Встретив ее на следующий день, Кир подарил ей круглую пряжку с пояса с изображением крыльев – знаком Ахеменидов. Это доставило удовольствие Кассандане, и она сказала, что теперь, обменявшись подарками, они связаны между собой. После этого она почему-то перестала бояться.
   Когда она приходила во дворец на праздники с родственницей, на ее груди красовалась ярко начищенная пряжка Кира. Он чувствовал прилив гордости оттого, что эта стройная и умная девушка принадлежит ему. Однажды вечером, прежде чем Камбис у обеденного стола принес жертву из чаши, Кир поймал ее за руку, вывел вперед из ряда женщин и призвал всех Ахеменидов стать свидетелями, что он берет Кассандану, дочь Фарнаспа, в жены. Девушка тут же упала на колени перед удивленным Камбисом, и тот какое-то время молча гладил ее темную головку. Наконец царь Ахеменидов, поцеловав ее в лоб, признал невесткой и подал ей кубок, из которого она и Кир сделали по маленькому глотку. Но той же ночью он позвал Кира к себе в опочивальню. Он потер морщинистый лоб, потеребил бороду и сказал:
   – Ладно, она красива, как настоящая дочь Ахеменидов, и родит тебе прекрасных сыновей. – Он вздохнул. – Такой же была для меня твоя мать, Кир. Клянусь семью звездами, я до сих пор вспоминаю тепло ее бедер. – Затем он нахмурился. – Ну вот, будем считать, ты перебесился, а теперь должен думать и советоваться со мной по поводу второй жены. Сам я подумывал об одной принцессе из Мидии.
   На это Кир ничего не ответил. Ему не нужна был другая женщина и меньше всего надменная мидянка.
   Итак, Кассандана заплела свои прекрасные волосы и стала носить пряжку с крыльями на лбу, в диадеме замужней женщины. Она скромно опускала темные глаза, когда другие мужчины поглядывали в ее сторону, и не говорила больше с Митрадатом; он стал смотреть на нее с той же ненавистью, которую испытывал к ее мужу. Придя в покои Кира с двумя молчаливыми служанками из каспиев, она принесла с робой массу расшитой ткани и серебряных украшений в резных сандаловых сундуках, а ее отец подарил Киру милю земли с садами вдоль реки. Она грациозно опустилась на колени перед огнем в комнате, показав тем самым, что этот очаг стал теперь ее домом. И во всех отношениях она вела себя превосходно.
   – Теперь, – сказала она Киру, – я не боюсь той, другой женщины.
   Кир ответил, как отвечали все мужья с того дня, как освободились от животной невежественности:
   – Нет никакой другой женщины.
   Он лишь мечтал по ночам, когда в тишине оживал голос реки, о богине Анахите. Теперь же этот образ из сна слился с Кассанданой, живой женщиной, лежавшей с ним рядом. Разве не увидел он свою невесту, в день их первого объятия через брызги водопада богини? Разве не было это благожелательным знаком от Анахиты?
   Свои мысли по этому поводу Кассандана держала при себе, если только они не касались Кира практически. Однажды она отметила, что он скакал по своим землям один, не сопровождаемый другими вождями. Это было совершенно правильно. Кир брал с собой Эмбу, чтобы смотрел за лошадьми, скифа Вольку, назначившего себя его телохранителем. У других вождей были свои дела, как правило, подготовка асварана или дальние экспедиции для участия в войнах, которые вела Мидия.
   – Все же, Кир, – заметила молодая жена, – нигде нет таких дружеских отношений, как среди воинов. Я имею в виду персидскую знать. Вожди других племен этим пользуются, а ты – нет.
   – Они вполне доброжелательны ко мне.
   – Только не Митрадат. Другие потакают тебе, поскольку Камбис докучает им налогами. Но твой отец может умереть. Вот наступит этот день, и что ты станешь делать, чтобы сохранить преданность других? Помни, что на войне ты себе славы пока не добыл.
   – Других? Каких других?
   Кассандана ласково посмотрела на него и подняла палец:
   – Во-первых, конечно, маспиев и марафиев, которые вместе с твоим составляют Три племени. Затем, во-вторых, как тебе известно лучше меня, семи других племен, к которым относятся германии из Соленой пустыни, разбойники марды, осмелившиеся назвать свое поселение Городом персов, – нет, я слышала, как греческие купцы называли его Персеполем, – и кочевой народ даев. Ты надеешься подчинить себе все десять племен?
   Кир не думал об этом, и беспокойство жены его позабавило. Он посмеялся над ней, сказав, что очистит казну Парсагард и все раздаст вождям. Но Кассандана не нашла это забавным.
   – Серебро доставляет удовольствие каждому вождю, – задумчиво признала она, – хотя вожди персидских племен всегда говорят, что дорожат славой больше, чем казной. Есть единственный способ получить доход и славу одновременно – завоевать дальние страны и покорить их народы. – Казалось, она это втолковывала огню в очаге. – Со времен наших предков, – продолжала она, – царская слава приходит от завоеваний.
   В первый раз Кассандана произнесла древний оборот – «царская слава». Ее воспевали поэты в своих песнях об Ахемене. Веселости Кира как не бывало, он рассердился на ее настойчивость.
   – Не имею понятия, что я буду делать, когда умрет Камбис, – отрывисто произнес он. – Узнаю, когда придет этот день.
   На самом деле ему не удавалось строить планы и проводить их в жизнь. При необходимости он действовал инстинктивно. У него не было мысли жениться на Кассандане, пока он не взял ее за руку. Когда она родила ему сына, то перестала беспокоиться о товарищах Кира. Ребенок должен был перенять ее будущие замыслы. Его назвали Камбис, в честь царственного деда.

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ МАГА

   Эта встреча произошла, потому что Кир любил исследовать пещеры. Он без устали бродил вдоль русел рек и ручьев, поднимаясь в горы до самых высоких голых вершин. При этом он задерживался в пещерах, прятавшихся за соснами на таких высотах, где ветер останавливал рост деревьев, а охотники показывались редко, разве что преследуя горного козла. Здесь, рядом с питаемыми снегами потоками, он заметил за валунами отверстия. Они показались ему довольно естественными, пока Кир не заполз в одно из них и не оказался в пещере, стены которой были стесаны каменным кайлом. Пол был черен от угля, оставленного многочисленными кострами, а в углах валялись охапки камышей как остатки постелей. В нескольких из этих скрытых пещер Кир подобрал кремневые наконечники для копья. В некую прошлую эпоху, решил он, в этих пещерах прятались люди, постаравшиеся замаскировать вход. В Парсагардах никто не слышал о потайных пещерах. Но, рассказывая о своем открытии жене, Кир заметил, что молодые служанки-каспийки сосредоточенно прислушивались, пока он не закончил.
   Если бы даже каспии знали тайну пещер, они бы все равно ничего ему не сказали.
   Каспии были невежественными и слабыми людьми, первоначально обитавшими на огромном плоскогорье. В детстве Кир называл их «пожилым народом», а иногда – «земляным народом». Они копались в земле, как сурки, сажая семена, собирая урожай, делая из влажной глины горшки и даже складывая дома из сырцовых кирпичей, высушенных под горячим солнцем. Камбис пытался их убедить обжигать кирпичи на огне, ведь обожженные кирпичи выдерживали паводки и дожди, а сырцовые таяли при каждом сильном повышении уровня воды в реке. Он также заставлял их строить запруды из ивовых прутьев и камней, чтобы запасать воду на время засухи.
   Каспии говорили на языке, не похожем на цивилизованные языки, у них, казалось, не было героических легенд, и в этом они также отличались от своих завоевателей-арийцев. Они были искусны скорее в воровстве, чем в сражениях и умении обращаться с благородным оружием; если на них нападали, они бежали из своих поселений в низинах, исчезая где-то в нагорных лесах. Поэтому, когда Кир обнаружил потайные пещеры, он решил, что наткнулся на убежище каспиев. Хотя эти пещеры не посещались людьми давно.
   Обычно хозяева-персы мало общались с туземным населением, разве что какой-нибудь воин или охотник хотел позабавиться на ячменном поле с молоденькой деревенской девушкой. Огромная пропасть разделяла благородного арийца и низкого каспия. Иранцы, как стали называться арийцы с Персидского нагсрья, ездили на нисайских скакунах; у туземцев были лохматые пони, тяжести они носили на своих спинах; их кузнецы делали из драгоценных металлов, железа и бронзы оружие и лошадиную упряжь, а иранцы создавали более искусные вещи из мягких металлов, серебра и блестящей меди. Что касается одомашнивания животных, то победители разводили благородных молочных коров и другой рогатый скот, в то время как покоренные местные жители держали овец и черных коз, а их женщины ткали теплую одежду из длинной черной шерсти. Своих божеств каспии скрывали и для жертвоприношений уходили в леса. Хотя каспии не проникали в Парсагарды иначе как в качестве домашних рабов, Кир заметил, что их численность в грязных деревнях, где они жили, возрастает. Он сказал об этом Камбису, и тот лишь ответил, что это хорошо. Почему, спросил Кир, для немногих иранцев хорошо властвовать над многочисленными каспиями?
   Тогда его отец в своей оракульской манере прищурился и произнес загадку:
   – Благодаря каким пяти вещам мы, иранцы, живем?
   Кир мог назвать более пяти вещей, но знал, что отец ожидал ответа не на предположение Кира, а на собственные мысли. Он вспомнил ответ из школьных уроков:
   – Это – посевы зерна, инструменты для посева, вода, помогающая росту, прирученные животные, способствующие ему, и человеческий труд, собирающий урожай.
   Камбис кивнул:
   – Теперь задумайся. Из всех этих пяти вещей мы не обладаем ни одним, кроме семян, которые я припас, а каспии обладают всеми. Ты прекрасно знаешь, что они живут за счет земли, а мы живем за счет них, но что, ты думаешь, из этого вытекает? Они нас ненавидят и боятся. Я не могу изменить их отношение к нам, но, если они размножатся, у них будут многочисленные семьи, много рабочих рук и полные животы, тогда они будут меньше нас ненавидеть.
   Кир вспомнил мудрое высказывание отца в то утро, когда они с Волькой отправились охотиться на горного козла. Скиф высмотрел одного выше линии лесов и захотел сбить его стрелой. Лишь скиф мог попытаться сделать такое, но и никто, кроме скифа, не смог бы добиться в этом успеха. Они ехали на деревенских пони, укрываясь за деревьями и наблюдая за утесом над головой. В таком месте могли обитать дэвы, эхом передразнивающие голоса людей, и оттого-то жители Парсагард редко осмеливались приближаться к священным вершинам. Вольку, родившегося в степях, не пугали горные божества. Вдруг сопровождавшие их мастифы, почуяв какой-то запах, выскочили вперед пони и быстро скрылись из виду.
   Мастифы могли взять след пантеры, хотя им нужно было преследовать козла. Сжав копье, Кир пустил своего пони галопом за собаками и обнаружил бегущего от них пожилого каспия, одетого в шкуры. Он успел как раз вовремя, чтобы отогнать черенком копья огромных собак, уже хватавших за ноги старика с белыми волосами патриарха, выбивавшимися из-под головной повязки. В руках он держал сверток из ткани. Кир велел ему развязать сверток, чтобы посмотреть, не украл ли он что-нибудь. Но там оказались свежеиспеченные ячменные лепешки, гранаты и белый сыр. Киру показалось странным, что деревенский старик принес на голую вершину горы дневной запас пищи – неужели съесть собирался? Взглянув вверх, он заметил отверстие пещеры и еще одного мужчину, но не каспия, наблюдавшего за ним.
   – Я рад, что собаки не растерзали моего друга! – крикнул незнакомец. – Хочешь разделить со мной ужин?
   Он был не старше Кира, без оружия, с обветренным, загорелым лицом. Волосяной веревкой подпоясал он серое платье, а на ногах носил не сапоги со шнуровкой для верховой езды, а сандалии. Говорил он на мягком восточном диалекте. Ни одно блестящее украшение не выдавало его ранг или сан. Спешившись, Кир понес узелок к нему наверх и заметил, что собаки, обнюхав незнакомца, перестали обращать на него внимание. Любопытный Ахеменид поинтересовался, как его зовут, какого он рода-племени и куда держит путь. Старый каспий, видимо, подал знак молодому человеку, и тот ответил, что у него больше нет ни семьи, ни племени и он хочет отдохнуть от странствий.
   – Скажи правду! – воскликнул Кир. – Ты – беглец из восточных земель, нашел приют у деревенских жителей, и они тайно тебя кормят.
   В серых глазах незнакомца промелькнул гнев. Затем он грустно улыбнулся:
   – Бывает, в правду поверить труднее, чем в удачную ложь. Молодой охотник, правда заключается в том, что у мага больше нет ни рода, ни племени. – В задумчивости он расстелил ткань на земле и разделил еду на две части. У входа в пещеру стоял глиняный кувшин с водой и чаша. Этот маг, как он себя назвал, не мог бежать издалека, поскольку его худые руки и ноги были чисты. – Наверное, я беглец от смерти. Я пришел к этому убежищу, поскольку жители деревни в долине сказали: здесь я могу найти что искал.
   Его речь чем-то напоминала речь поэта, хотя поэты всегда ищут ворота царского дворца.
   – Что же ты нашел? – спросил Кир.
   – Покой Ахеменидов, – объяснил маг, наливая чистой воды в чашу.
   Очевидно, незнакомец не понимал, что говорит с царским сыном.
   – Ты думаешь, я поверю, будто деревенские жители что-то знают о моем… об Ахеменидах, раздор у них царит или покой?
   – Видимо, знают. У них есть настоящее сказание. В нем говорится…
   И маг вкратце пересказал, что орды арийцев с огнем и мечом прошли через все земли каспиев и отправились дальше. Однако в стране царя Ахеменида захватчики угомонились и стали жить мирно, поскольку там властитель всем гарантировал порядок и спокойствие.
   – Ты, носящий ахеменидские крылья, – с вызовом воскликнул он, – неужели не слышал о беженцах, спешащих сюда от Голубых гор и спасающихся от умирания земли в Шушане?
   Затем он извинился за резкий вопрос – почти как человек благородного происхождения, с манерами – и попросил Кира присесть и, даже если он не разделял его мысли, разделить с ним ужин. Кир хотел принять приглашение, но все-таки отказался, не желая связывать себя с беглецом, преломив с ним хлеб. В этом самозваном маге, не носившем пояс для меча, Кир чувствовал тайную гордость.
   Сделав прощальный жест, он пошел вслед за Волькой, продолжавшим выслеживать своего козла. Он оглянулся и обнаружил, что незнакомец вместе с деревенским патриархом уже приступил к ужину. Серая вершина высилась над ними, словно бастион под движущимися облаками.
   Киру пришло на ум, что этот маг, несмотря на его поэтическую историю, поостерегся подойти к воротам Парсагард.

ГОРОД СМЕРТИ

   Другой беженец не стал сторониться ворот, а явился к дверям Кира. Носильщики за его спиной снимали с каравана ослов тюки с товарами и складывали на землю. Человек сказал, что он хабиру, или иудей, и беженец лишь в том смысле, что его царь находится в плену на берегах рек вавилонских, которые на самом деле обычные каналы и совершенно не похожи на чистую, быструю реку Парсагард. Этот бородатый иудейский купец носил в ухе серебряное кольцо как знак полупленения. Он подарил Кассандане немного душистой мирры, а затем развернул рулон великолепной пурпурной шерсти, сказав, что этот царский пурпур, поднятый из глубин великого моря, наилучшим образом подходит для царственной ахеменидской госпожи. Тут же Кассандана страстно захотела получить редкую ткань, хотя и стоившую по два сикля за локоть, но Киру ткань не понравилась, и вместо нее он выбрал жене парные браслеты из мягкого золота с изображением крылатых грифонов. Вот, сказал он, настоящие украшения, это не одежда, которую может надеть всякий.
   Когда они закончили дела и иудей, как было принято у купцов, рассказал новости из чужих краев, он отправился бродить по границам Парсагард, словно что-то искал и никак не мог найти.
   – Там нет стен! – воскликнул он, сидя за столом Ахеменидов за ужином.
   Оказалось, до этого дня он никогда не видел город без стен – везде были стены, даже в опустошенной Ниневии или в могучем Вавилоне, где бастионы Имгур-Бел и Нимитти-Бел были построены Навуходоносором в самом городе. Тоном молитвы иудей добавил:
   – Да защитит Яхве обитателей этого места. Кир не знал ни одного бога по имени Яхве, но иудей, как чужестранец, мог поклоняться неизвестному им божеству.
   – Даже в Шушане, по дороге сюда, – задумчиво добавил иудей, – стену крепости укрепляют крепким обожженным кирпичом.
   Кир вспомнил о словах, произнесенных о Шушане другим путником, магом: «Там бьется в судорогах умирающая земля». Сам Кир видел это давно, когда с компанией мальчиков по пути на нисайские пастбища свернул в сторону, чтобы обследовать развалины славной когда-то цитадели Элама, находившейся между горами и равниной. Он видел, как сорняки душат возделанные поля, порубленные леса превращаются в дрова, а потоки воды из разрушенных дамб размывают горячую голую землю. Лисы выбегали из обгоревших остовов зданий. В усадьбах великих царей Элама укрывались разбойники с большой дороги. И причина смерти этой населенной земли была начертана на каменной дощечке, установленной над распахнутыми воротами. Бродячий писец прочел надпись на дощечке, и Кир закрепил ее в своей памяти.
   «Я, Ашшурбанипал, великий царь всех земель, забрал резную мебель из этих комнат; я забрал лошадей и мулов в украшенной золотом упряжи из конюшен. Огнем я уничтожил бронзовые башенки храма; я унес в Ассирию эламского бога со всеми его сокровищами. Я унес статуи тридцати двух царей и могучих каменных быков, охранявших ворота. Таким образом, опустошил я эту землю и умертвил тех, кто обитал на ней. Я открыл их могилы солнцу и унес кости тех, кто не чтил Ашшура и Иштар, моих повелителей, навсегда лишив призраков этих мертвецов покоя, подношений пищи и воды».
   Как свидетельствовала эта надпись, ассирийцы прошли через Элам. Это было не более трех поколений назад. А теперь Ниневия, город самого Ашшурбанипала, лежала опустошенной, открытой жару солнца.
   – Поэтому, как видишь, – закончил Кир свой рассказ, – эти величественные города стали великими пустынями, населенными призраками.
   Иудей покачал своей умащенной головой и вскинул руки:
   – Как велика премудрость прославленного сына Камбиса! Поистине память его – словно писаный свиток! Хотя эти шушанские призраки покупали у меня плуги-сеялки и расплачивались предписанием на получение серебра в доме Эгиби в Вавилоне.
   В конце вечера Кассандана начала разговор сразу, как только они вошли в спальные покои:
   – Если какие-то неизвестные люди перестраивают руины Шушана и достаточно богаты, чтобы иметь дело с банкирами, они должны платить дань Парсагардам.
   – Дань за что, прекраснейшая из жен? – лениво спросил Кир, раздумывая, что это за плуги, которые могут засеивать поля.
   – За защиту, разумеется. Не прикидывайся, мудрейший из мужей, будто не понимаешь. Новому городу требуется защита от разбойников и чужеземных завоевателей. Разве Сузы – или Шушан, как называл его купец, – не находится в пределах Аншана? И разве кто-нибудь может защитить его лучше, чем персидские конные лучники?
   Кир улыбнулся женскому доводу:
   – А если, как ты предлагаешь, я потребую дань, то как меня нужно называть после этого: разбойник или чужеземный завоеватель? Что подумает мой отец Камбис?
   Он не хотел, чтобы за женой всегда оставалось последнее слово.
   – Вместо этого, Кир, – сказала она, – ты должен думать о другом Камбисе, твоем сыне.
   В результате Пастух сам поскакал в Шушан. У него появилась привычка самостоятельно исследовать сомнительные вопросы. В числе нескольких сот асваранцев, служивших ему охраной, было несколько германиев, благородных воинов, уставших смотреть на висящие над очагом мечи и ждать, когда Мидия начнет новую войну. Длинная дорога вилась между гор и круто обрывалась, выходя через «ворота», или проход, на западную равнину. У этих естественных ворот промышляло племя грабителей, но, заметив персидские луки, эти волки разбежались, как испуганные козы. Германии не потратили на них ни одной стрелы. Когда асваранцы въехали с гор в горячие облака пыли, они, ругаясь, прикрыли лица шейными платками. Люди с гор всегда неохотно спускались в низины из-за царившей там жары.
   Вскоре дорога побежала вдоль порогов реки Шушан, и Кир заметил внизу среди бурой пустоши зелень возделанных полей. У города, возникшего на излучине, через реку перекинулся когда-то разрушенный, а ныне заново отстроенный каменный мост. Занимались, значит, призраки какой-то полезной работой. Увидев приближавшихся всадников, пастухи бросились загонять овец и коров в укрытие. Кир привел всадников к мосту, и лишь одни германии достали мечи, чтобы внушить беглецам уважение к себе. К тому моменту, когда персы натянули поводья под цитаделью, число убитых было невелико. Как и говорил иудей, вокруг руин, оставленных ассирийцами, высились новые стены. Мужчины со щитами и копьями появились на стене и у входа, где пока еще не были установлены ворота. Герои-германии обратили внимание, что щиты шушанцев были не из блестящего металла, а из кожи. Они предложили Киру прикрыть их стрелами его воинов, чтобы они смогли взять ворота штурмом и сделать проникновение в крепость безопасным. Сделав это, ветераны, конечно, должны были получить преимущественное право взять внутри крепости любую добычу или пленников.
   Однако Кир изучал плуг, брошенный на орошенном поле, откуда его хозяин бежал вместе со своим волом, судя по следам на земле. Этот плуг имел ящик, расположенный сверху вертикального столбика, и в нем находились семена. Полость в столбике позволяла семенам ссыпаться на перевернутую землю. Таким образом, один человек мог посеять свое зерно, двигаясь вдоль борозды. Это был совершенно новый вид плуга. Закончив его изучение, Кир предупредил своих всадников, что, прежде чем идти на штурм, им нужно объехать крепость вокруг и оценить силу защитников.
   Но до того как они приступили к осуществлению этого плана, у ворот появилась одинокая фигура мужчины. Он шел пешком, был одет в длинное, отделанное бахромой платье сановника, хотя и не носил ни короны, ни золотых символов его ранга, лишь медальку на груди, оказавшуюся образом Иншушинака – высшего божества эламитов, бога солнца и правосудия. Высоко держа голову, он приблизился быстрым шагом солдата и в знак уважения коснулся поводьев на скакуне Кира.
   – Мир, сын Камбиса, – на хорошем персидском языке сказал он. – Следующий раз пошли вперед гонца со своим именем, и я встречу тебя на мосту. Я Губару, властитель Шушана, приморских земель и Горьких вод.
   Как ни странно, этот Губару не назвал себя монархом или царем. Он пригласил Ахеменида спешиться и вместе с воинами посидеть в недостроенном дворце за скромным столом. Когда персы обменялись опасливыми взглядами, Губару быстро добавил, что, если гости предпочитают поесть на свежем воздухе, слуги все вынесут сюда. Кир решил, что этот государь обладает живым умом и может оказаться опасным хозяином. Поэтому он предложил Губару вывести всех вооруженных слуг, после чего персы могли бы пойти осмотреть крепость.
   – Мне любопытно, – заверил его Кир, – посмотреть на вашу работу, поскольку последний раз, когда я сюда приезжал, в этих стенах жили одни лишь лисы.
   Губару мгновение колебался, затем кивнул красивой головой и объявил, что желание такого выдающегося гостя для него закон. Вероятно, по-эламитски он распорядился, чтобы освободили дворец, и вооруженная охрана вышла на берег реки. Кир оставил половину своих воинов с беспокойными германиями сторожить ворота и коней. Остальные воины столпились за ним, настороженные, подозревая западню. В приемном зале, отделанном синей плиткой, все еще сырой от раствора, к своему удивлению, они обнаружили фонтан, разбрасывающий мелкие брызги, а около него – высокую девушку с бровями в форме темных луков, пол-лица которой скрывалось за покрывалом из великолепного полотна. Когда она преклонила перед Киром колена и поднялась, чтобы предложить поднос с лепешками и кубок с виноградным соком, он ощутил душистый аромат, источаемый ее стройным телом. Это открытое лицо напомнило ему Кассандану, смеющуюся за брызгами водопада Анахиты, и он счел это благоприятным предзнаменованием. Губару объяснил, что его дочь отказалась от удовольствий Вавилона ради дикости их родового Элама, который никогда раньше не видела.
   И правда, они были не слишком богаты, поскольку стенными колоннами служили обычные стволы пальм, установленные в вязком асфальте. Отхлебнув из кубка и передав его другим вождям, Кир похвалил удивительный струящийся фонтан и красоту эламитской принцессы; он решил, что Губару не обманывает и они могут не опасаться за себя, пока девушка находится в пределах досягаемости от их мечей. Губару рассказал, что изучал водяные сооружения, пока служил в армии Навуходоносора.
   Он также раскрыл тайну возрождения жизни на руинах Шушана. Когда ассирийцы выжгли их землю, некоторые выжившие эламиты бежали в страну Ахеменидов в восточные горы, а совсем немногие, в том числе семья Губару, бежали на запад, к могучим стенам Вавилона. После падения Ниневии гнев ассирийских завоевателей стал пылью на ветру, и их враждебность больше никому не угрожала. Поэтому Губару оставил свой пост у прославленного Навуходоносора и вернулся на свою опустошенную родину. Он пытался сделать так, чтобы земля снова приносила урожай.
   – В сходных обстоятельствах, – спросил он Кира, – если бы ваши великолепные Парсагарды лежали оскверненные в развалинах, разве вы не вернулись бы к могилам предков?
   Кир подумал, что в его поместье существует немного объектов для разрушения и ни один предок пока не оставил на берегу реки своей могилы. Но все же он понимал, что чувствовал эламит.
   – Конечно, – согласился он.
   Неожиданно прекрасная девушка Амитис нарушила приличествующее молчание, прошептав:
   – О сын великого царя, пощади нас! Ты видел нашу бедность.
   С наступлением вечера вожди собрались вокруг Кира, чтобы выбрать наиболее благоприятное место для лагеря. При свете дня, сидя на конях, они держали шушанцев в своей власти. Спящие, они могли пасть в темноте под ножами эламитов. Кир приказал им расположить палатки из обоза вокруг открытых ворот цитадели. Тогда, если их атакуют снаружи, они смогут отступить за стену, если нападут из дворца, они смогут вскочить на лошадей и ускакать наружу. Верховой охране он приказал брать с собой в обход мастифов. Губару он учтиво объяснил, что его грубые воины слишком многочисленны и им не стоит вторгаться в дворцовые покои. Владетель Шушана поблагодарил царственного Ахеменида за любезность и приказал слугам с кухни вынести приготовленную на скорую руку еду, в том числе жареную баранину, приправленную гвоздикой, и горы белого риса, подслащенного тушеными фруктами. Он знал, что у персов не было принято пить вино. Вежливо выждав паузу после еды, Губару со старейшинами и высшей знатью подошел осведомиться о причине визита Кира.
   Молодой ариец подумал, что эти эламиты напоминают купца-иудея: за учтивостью они прятали свои мысли. Не привыкший говорить дипломатично, он высказался откровенно: похвалив хорошую работу по восстановлению плодородия земли Элама, в конце концов являвшегося зависимой территорией государства Ахеменидов, он предложил им защиту Камбиса за выплату ежегодной дани.
   Эти эламиты скорее походили на хранителей закона, чем на вождей. Неожиданно Губару спросил, не хотел ли бы Кир доставить ему удовольствие и присылать ежегодно табун великолепных нисайских лошадей. Кир объяснил, что закон персов не позволяет отдавать коней этой породы в другие страны. Услышав эти слова, Губару улыбнулся в бороду:
   – Однако каждую весну Камбис сам отводит племенных кобыл и жеребцов ко двору царя Мидии. Вот это дань.
   – Мой царственный отец правит Аншаном в своем праве, – резко возразил Кир. – Он дарит белых лошадей просто в знак дружбы с Астиагом Копьеметателем.
   Он понял слова Губару как намек, что Элам должен платить дань не персам, а правителю Мидии.
   – И мы предложим знаки нашего дружеского расположения к благородным и победоносным Ахеменидам, – отозвался Губару. Из своего поясного кармана он достал небольшой черный камень и стал водить пальцам по клинописи на нем. – «Я, Навуходоносор, халдей, – читал он. – Мое правосудие простирается так далеко, как и солнечный свет; пусть все, кто слаб и угнетен, прибегнут к моему правосудию, говорю я». – И он мягко объяснил, что его воскресающее эламитское государство находится под покровительством могучей Вавилонии.
   После этого Кир пришел к заключению, что других доводов у него нет. Конечно, на следующий день он мог направить асваранцев, чтобы разграбили дома Шушана. Однако он помнил умоляющий шепот девушки и решил быть милосердным. Внезапно он рассмеялся, почувствовав духовный подъем:
   – Хорошо, будем друзьями, правитель Губару! Только подари мне на память один из твоих новых сеющих плугов.
   Впервые проницательный Губару удивился:
   – Клянусь солнцем Иншушинака! Слово Ахеменида прочнее закона, высеченного в камне. Кир, я услышал твой обет дружбы.
   На рассвете, когда персидские всадники собирали свой обоз, Губару уже приготовил для Кира плуг, а также несколько мешков восхитительного риса и специй. Как подарок Камбису, объяснил он. Затем он отвел Кира от его людей на мост, где шум стремительной реки приглушал слова. В этот момент владетель Шушана словно общался с бегущей водой, и черты его напряженного лица смягчились.
   – Пастух, – сказал он так тихо, что Киру пришлось напрячь слух, – я не пророк из Иудеи, не халдей, читающий судьбу по звездам. Моей душой владеет Элам. Я верно служил могущественному строителю и архитектору Навуходоносору, – пусть даруют ему боги долгие годы жизни! Однако семь демонов болезней мучают его. Когда услышишь, что Навуходоносор умер, – его голос понизился до шепота, – седлай быстрого коня, приезжай ко мне, и мы поговорим о великих вещах. – Он улыбнулся воде. – Можешь не бояться приезжать один.
   Так эламит Губару связал себя с Ахеменидами узами понимания.
   Персидские всадники рады были покинуть жару и пыль Шушана; они устали хлопать мух и чесаться от муравьиных укусов. Вернувшись в Парсагарды, Кир рассказал все, что произошло в этом городе, воскресающем от смертных мук, опустив лишь последние конфиденциальные слова Губару. После чего Кассандана стала лить слезы и кричать, что эламиты пустили пыль ему в глаза. Он не добился от них дани. Камбиса восхитил новый плуг, хотя он сказал, что будет трудно научить одного каспия делать ту работу, которую всегда делали двое.
   Поразмышляв о своей поездке, Кир решил, как только снова прорастет трава, отправиться с отцом к правящему мидийскому двору. Он испытывал потребность понять, что это значит – быть данником мидян. Но не озаботится тем, чтобы составить в уме ясный план. Если бы он подумал об этом хорошенько, мог бы избежать опасности.

ПЕСНЬ О РАЗГРАБЛЕНИИ НИНЕВИИ

   Экбатана, город царя, властвовавшего над многими другими царями, лежал далеко в сторону холодного севера. Его бастионы из нового серого камня возвышались над темными соснами у подножия одинокого заснеженного пика. Это название означало «место сбора», поскольку мидяне говорили, что их первый знаменитый предок впервые собрал вместе все племена кочевников-мидян в этом месте, под священной горой Эльвенд. По иному мнению, Экбатана (Хамадан) просто находилась в месте пересечения великих караванных путей с востока на запад от Гирканского моря к «воротам», ведущим вниз, на равнину, к Ниневии.
   Сами мидяне были иранцами и по крови родней {геном, говорили они) персам, все еще разделенным на племена. Мидяне и персы пользовались одним языком, но смотрели на мир по-разному, поскольку Мидийское царство уже три поколения завоевывало новые земли, в то время как персидские конные лучники не смогли добыть себе ничего, даже полуразрушенный Шушан. Таким образом, Мидия одерживала победы со времен Киаксара Увакшатры – воина, создавшего по ассирийской модели первую регулярную армию, примечательной особенностью которой было использование персидской кавалерии. Соответственно, мидяне называли Киаксара основателем их империи, хотя у них еще не было ясного понимания, что же такое империя. Гораздо легче было победить ассирийскую армию, чем скопировать устройство Ассирии.
   У Астиага Копьеметателя, старшего сына Киаксара, была серебряная пластина с описанием деяний трех знаменитых предков. Эту пластину проносили через зал для трапез и демонстрировали всем сидевшим за столом гостям, независимо от того, могли они прочитать запись или нет. Астиаг мог рассказать историю семьи, поскольку знал ее наизусть. Ему уже не приходило в голову, что, хотя его отец Киаксар всю жизнь сидел на лошади, сам он большую часть времени делил между столами для пира и женской половиной, где проживало несколько принцесс из соседних стран, в том числе Мандана, дочь знаменитого Навуходоносора. В таких условиях Астиаг считал себя царем, равным по славе Навуходоносору, и полагал, что мир между ними опирается на взаимное уважение, вытекающее из равновесия сил. Мидянин обладал непобедимым войском, в то время как халдей, в свою очередь, был мастером в искусстве построения непреодолимых укреплений. Истина заключалась в том, что недавно возвысившийся Астиаг страдал комплексом неполноценности, требующим лести для своего удовлетворения, а Навуходоносор трудился как одержимый, строя защитные заставы на дорогах и даже преграды на реках в форме дамб.
   Скитавшийся по дальним странам иудейский купец, продавший Губару сеялки, дошел до Мидии и пал ниц перед туфлями Астиага. Без всяких затруднений он пристроил царскую пурпурную ткань во дворце Экбатаны. Благородные мидяне никогда не торговались, поскольку не понимали торговли, хотя в гневе они могли завладеть всеми товарами купца, а самого его бросить охотничьим псам. Сообщая им дорожные новости, иудей заботливо описал неотделанный город Ахеменидов как просто какой-то райский сад. Имея способности к языкам, он подцепил иранское слово, означающее орошаемый быстрым потоком тенистый сад – фирудис, – и произносил его как рай. Слова фирудис-и-адам означали сад для уединения. Неизбежно получилось так, что купцы-иудеи, рассказывавшие о своих путешествиях по Вавилонии, упоминали о том, какой сад создал Яхве на востоке – рай для Адама. Из этого у их пророков возникла известная история. Но это было после великих перемен и прекращения умирания земли.

   Если придерживаться все еще последнего христианского календаря, Камбис и Кир отправились в Экбатану в год 563-й до рождения Христа. Это было за год до смерти Навуходоносора и за два года до освобождения из заточения царя Иудеи Иоахима, чем, однако, не закончилось его пленение.
   Никогда еще долина Парсагард не была так красива. Когда они въехали в ущелье, служившее северными воротами, Кир повернул лошадь, чтобы оглянуться на свежую зелень весенней травы, испещренную синими и алыми цветами.
   – Это как боль от раны, – сказал он, – покидать долину.
   – Если ты так чувствуешь, – быстро вставил Камбис, – то зачем же ее покидать? Должно быть, сейчас в тебе проснулся твой дух-хранитель, не говоря уже о том, что закон запрещает тебе выезжать за границу вместе со мной. Этой ночью – вспоминаю теперь – мне приснилось, что ядовитое дыхание Ази-Дахаки коснулось тебя и вызвало болезнь во время поездки.
   У Камбиса была манера вспоминать сны, когда ему требовалось получить подходящее предзнаменование. Кир очень хотел вернуться, но не желал втягиваться в разговор о предсказаниях.
   – А мне приснилось, – сказал он, смеясь, – что я осадил коня у ворот Экбатаны и огромная толпа пала ниц.
   – Ты погубишь себя, прежде чем это увидишь. Если не будешь обращать внимание на своего духахранителя, – мрачно добавил он, – один из трех демонов, следующих за тобой по пятам, положит конец твоей жизни.
   – Трех? Кто же эти трое? – Кир по-прежнему не отрывал глаз от долины.
   Камбис крепко сжал плечо сына, чтобы прервать его размышления.
   – Гнев. Неизвестная женщина. Слепая отвага. – Поскольку Кир не отвечал, отец задумчиво добавил:
   – А из этих троих последний хуже всех. Мудрый воин перед сражением осматривает свое оружие и принимает во внимание оружие врага. Глупец умирает быстро.
   После этого Кир ударил лошадь коленями и двинулся вперед. Действительно, в тот момент злые силы брали верх в его судьбе. Прервав путешествие на пастбище нисайских скакунов, они отобрали в качестве дани Астиагу двух белых жеребцов и двадцать племенных кобыл. Однако мидийские чиновники, поджидавшие их с писцами, взяли их отборное стадо, не учтя жеребят, которые должны были родиться. Кир обнаружил, что несколько скакунов нисайцев, которых они пригнали на север, были не более чем символической данью, требуемой мидянами от персов. Более горькое знание пришло к нему среди великолепия дворца Экбатаны, где он и его отец затерялись в толпе, спешившей увидеть великого царя. Он возмутился, когда его обеспокоенный отец заторопился надеть неуклюжую церемониальную корону из перьев и застегнуть безупречно белый полотняный плащ под торчащей клоками бородой. Кир и не подумал сменить свои сапоги для верховой езды или украшенную кисточкой шапку. Даже Волька, его охранник-скиф, прежде чем направиться в зал Астиага, украсил руки золотыми браслетами, чтобы продемонстрировать добытые им трофеи.
   При входе в зал стражи в медных шлемах и чешуйчатых посеребренных доспехах не отводили скрещенные копья, пока управляющий с жезлом, увенчанным львиной головой, не поспешил приветствовать царственных Ахеменидов. Даже после этого стражи заставили Вольку снять лук и колчан с боевыми стрелами, что он выполнил очень неохотно.
   Огромный зал гудел, будто псарня в час кормления мастифов. Приглашенные, кто стоя, кто примостившись на скамье, жевали мясо или сосали сладости, и все шумно переговаривались на непонятных языках. Фимиам и дым от очагов, где готовилась еда, покрывали пеленой множество пурпурных платьев, поблескивавших серебром и сверкавших драгоценными камнями. Высоко над этим столпотворением на белом мраморном троне царил Астиаг, его широкое лицо бледным пятном выделялось между остриженной острой бородкой и синей с золотом тиарой. Он сидел один на возвышении перед стоявшими в кружок мидянами, чьи украшения говорили о рангах и должностях. Поскольку Кир в изумлении рассматривал Астиага, управляющий, который вел их на места, толкнул его локтем.
   – Не глазеть! – И шепнул, движением высокой шляпы показав вверх:
   – Императорские жены!
   Выше и позади трона тянулась галерея, украшенная резной слоновой костью. Кир не смог обнаружить никаких признаков присутствовавших там женщин, но они, очевидно, находились в глубине галереи и оттуда наблюдали за пиром. У царских ног поэт пытался перекричать стоявший в зале гул. Заметив Камбиса по подпрыгивавшей короне из перьев, Астиаг громким ревом потребовал тишины и встал, чтобы прокричать приветствие.
   – Узрите родственника моего, что царствует в Аншане! – Его быстрый взгляд отыскал Кира. – Узрите его царственного сына!
   К удивлению Кира, на этом приветствие закончилось. Управляющий, размахивая жезлом, проложил путь в толпе приглашенных к столику рядом с поэтом, под самым троном Астиага, стоявшим на помосте. Там он усадил Камбиса. Кир был препровожден к скамье, находившейся на расстоянии пяти копий от помоста. Орудуя жезлом, распорядитель освободил для него место между аморитским вождем, пропахшим верблюжьим запахом, и тихим халдеем, который, чтобы придать себе большее достоинство, нацепил поверх висевшей на шее цепи с золотыми талисманами завитую фальшивую бороду. Голос неутомимого поэта зазвучал снова:
   –., кровь на улицах Ниневии доходила до колен лошадям победоносного мидийского воинства… шестьдесят тысяч и несметное число сотен были пленены на глазах торжествующего владыки Мидии. Кто бы смог сосчитать всю дань в виде украшенных золотом колесниц, мулов, коров, ослов? Раздававшиеся рыдания были подобны флейтам для могущественного царя Мидии, царя многих и многих земель…
   Шум пира заглушал его слова. Эта песнь о разграблении Ниневии напомнила Киру победную дощечку, оставленную монархом Ниневии Ашшурбанипалом на развалинах Шушана. Поскольку постыдное обращение с отцом раздражало его, Кир пытался сохранять спокойствие и быть обходительным с новыми товарищами по столу.
   – А эту женщину из камня тоже отобрали у ассирийцев? – спросил он.
   Наискосок от Астиага, у стены, стоял плоский красноватый камень с женской фигурой в облачении и короне, сидящей под звездами с копьем в руке на рычащем льве. Неопрятный аморит глянул через плечо и, прежде чем ответить, вежливо выплюнул неразжеванное мясо.
   – Эту? Нет, это, должно быть, богиня власти, раз может ездить на льве.
   – Иштар, – поправил халдей сквозь бороду, – на самом деле владеет оградительной и разрушительной силой. Кроме того, она защитница нашей царицы Манданы, которая привезла с собой эту великую богиню Вавилонии.
   – Я слышал, ее называют великой блудницей Вавилонии, – заметил аморит, копаясь унизанными перстнями пальцами в блюде с инжиром.
   Халдей тихо рассмеялся, словно заржала испуганная лошадь:
   – Как следует подумай, прежде чем дурно говорить об Иштар, чьей звездой является Венера и чьей любви добивались многие боги. Однажды эламиты осмелились унести ее статую как трофей, и смерть бросилась за ними по пятам. У нее есть много имен, потому что она присутствует во многих странах. Женщины хранят ее секреты, и, может быть, она их защищает, а мужчин может уничтожать. – Повернув к Киру темные глаза, он понизил голос:
   – Быстро съешь что-нибудь, принц Аншана. Царь Астиаг дважды посмотрел в твою сторону.
   Возбужденный Кир не имел желания пробовать пищу, наваленную перед ним, хотя Волька нетерпеливо дышал ему в ухо. Он быстро схватил ногу дрофы и через плечо передал Вольке. Затем он услышал голос царя:
   – Неужели наша еда так неприятна тебе, Кир, или ты опасаешься яда?
   В наступившей тишине Астиаг, нахмурясь, неотрывно смотрел на него. Камбис встревоженно поднялся на ноги. Отказываться есть за столом было более чем оскорбительно. Могло показаться, что Кир не желает быть гостем Астиага. Но даже в этот момент он не мог себя заставить приняться за еду. Сослаться на болезнь было бы ложью. Пока он пытался придумать какое-либо извинение, чья-то рука схватила его за кисть и подтолкнула в сторону блюда. Это один из вооруженных стражников отошел от стены, чтобы убедить его таким способом.
   Все произошло в мгновение ока. Вспылив, Кир гневно отбросил руку стражника. Тут же Волька крепко схватил обидчика и изо всех сил отшвырнул в сторону. Медный щит с лязгом упал на каменный пол. Двое солдат, отделившись от стены, погрузили свои копья в спину безоружного скифа, и тот судорожно дернулся. Вскочив со скамьи, Кир вытащил меч и поразил убийц Вольки поверх щитов. Они упали, и каменный пол окрасился кровью. Еще одна группа стражников-мидян поспешила к Киру; построив стену из своих длинных щитов, они окружили его и своим весом стали теснить в угол. Обезумев от ярости, он пролил кровь, нарушив царский мир, и ему не оставалось ничего другого, как торопливо рубить поднятые копья своих противников. Астиаг молча наблюдал за происходящим.
   Вдруг по залу разнесся мелодичный женский голос:
   – Слушайте меня, Мандану, – это теперь мой сын. Опустите копья, не причиняйте вреда юному Ахемениду, сыну моему.
   Говорившая оставалась невидимой, укрытая в глубине галереи. Однако ей повиновались, будто сам Астиаг отдал приказание. Кир не осознавал своей участи, но понимал, что его беда как-то связана с мечом. Бросив оружие, он сделал знак мидянам унести Вольку. Прежде чем они дошли до двери, скиф испустил дух. Кир посмотрел на него и, не оглядываясь, побрел дальше по коридорам в поисках выхода. Он услышал раздавшиеся за ним мягкие шаги и, быстро обернувшись, обнаружил одетого в халат евнуха, который, пыхтя и теряя туфли, старался его догнать.
   – Повелитель Кир, – прошептал дородный евнух, – великое зло ты совершил. Хотя сердце царицы, твоей матери, благосклонно к тебе – да, она велит тебе спрятаться и ждать до темноты, когда закроют ворота. Идем в надежное место!
   После чего этот слуга Манданы скользнул вперед и поманил Кира за собой.

МИЛОСТЬ ВЕЛИКОЙ БОГИНИ

   До этого момента Кир был защищен в своей горной цитадели, будто ребенок в материнском лоне. Он мог ездить куда хотел, и никто не причинял ему вреда. Теперь же его кожа зудела, словно сам здешний воздух был для нее вреден, а фраваши требовал спешить к конюшням и вместе с Эмбой скакать под защиту парсагардского рая. Но вместо этого Кир побежал за шумно пыхтевшим евнухом, зная, что в окружении врагов можно полагаться лишь на свою голову. Так, став беглецом, он навсегда распрощался со своим детством.
   Евнух провел его через дверь в сад, затененный виноградными побегами. В конце его высился частокол с каменной калиткой и высеченным на ней изображением царя Астиага верхом на коне, поражающего копьем льва. Значение этой резьбы не сразу дошло до Кира. Оглянувшись, евнух поспешил к калитке в частоколе. Она была закрыта, но он вытянул стержень, придерживавший узкую сетку, и жестом пригласил Кира пролезть в образовавшееся отверстие.
   – Никто не станет искать тебя здесь. – Он показал назад на серую стену дворца за садом и террасу наверху, прикрытую от солнца навесом. – Покои Манданы, – пролепетал он, – охраняются острым оружием. Она велела тебе подняться к ней, когда засветят все звезды. Если тебе хватит смелости добраться до Манданы, ты окажешься в безопасности.
   Когда Кир ступил за частокол, евнух царицы закрыл за ним сетку, поспешно вставив на место штырь. Он глянул на юного Ахеменида со смешинками в темных глазах и скрылся в винограднике. Сначала Кир заметил отпечатки копыт на земле, затем обратил внимание на дикорастущие деревья. Только он подумал укрыться в можжевеловых кустах, как мимо него промчалась пара антилоп. Подбрасывая вверх голову, за ними проследовал дикий осел. Кир, хорошо знакомый с поведением животных в горах, понял, что частокол огораживает не сад, а парк для охоты. Астиаг предпочитает охотиться на отловленных зверей на территории своего дворца. Не успел Кир растянуться под завесой ветвей можжевельника, как в поле его зрения показался взрослый лев. Приблизившись к калитке, он принялся обнюхивать землю под ней.
   Хотя за поясом у Кира уже не было оружия, он не беспокоился о льве, ходившем у калитки. Дикий буйвол или кабан мог броситься на человека, но их здесь не могло быть, потому что их очень трудно поймать живьем. Раненый лев, конечно, мог его атаковать, но этого-царя зверей, как его звали городские жители, больше интересовала дверь, чем запертый вместе с ним человек. Через некоторое время лев по кругу отошел в сторону и вытянулся на земле, повернув голову в сторону сетки. Кир тоже лежал неподвижно, ожидая, когда солнце опустится за снежную гряду. Во внешнем саду появились стражники. Они прогуливались парами с копьями на плече, останавливаясь, чтобы заглянуть в парк, и до Кира доносился их смех. Ему внезапно пришло в голову, что эти мидяне знали, где он лежал. И если это так, значит, евнух открыл им место, где он прятался. Несомненно, обитатели дворца получали удовольствие от своей забавы. В то же время, если его появления будут ждать, ему будет чрезвычайно трудно миновать караул, даже в темноте.
   Размышляя таким образом о своем положении, Кир не переставал горевать о смерти Вольки, своего телохранителя. Он знал, что не должен был следовать примеру умирающего; ему надо было, не вынимая меча из ножен, потребовать для стражей Астиага наказания за убийство своего слуги. Он действовал не подумав, но теперь, взвесив все спокойно, осознал, что этот на вид благожелательно настроенный евнух сделал его возвращение во дворец почти невозможным. Кир не имел ни малейшего представления о царственной госпоже из Вавилонии и не пытался гадать, что за женщина может быть Мандана и почему она внезапно ему помогла.
   Вместо этого он начал строить планы, как проскользнуть мимо часовых в саду. И наилучший способ, который он смог придумать, – заставить их искать что-нибудь другое. Когда последние отблески угасли на небе и засияли все звездные гроздья, Кир дождался, пока двое стражей подошли поближе и заглянули через сетку. Тогда Кир тоже подошел к калитке, вытащил штырь, державший сетку, и быстро отступил в сторону. Лев тут же скользнул через брешь.
   Когда он зарычал на людей, оказавшихся у него на пути, они закричали и побежали. Судя по поднявшейся суматохе, лев должен был носиться по саду в поисках выхода. Кир подошел к стене дворца – изучать незнакомую территорию в темноте было бессмысленно. Нащупав неровности на нижних рядах каменной кладки, плохо уложенной в растворе, он ухватился за них и, просовывая ноги в щели, быстро полез вверх. Под ним заметались факелы, и по всему саду началась охота на льва. Над ним, из-за перил террасы, показались женские головки. Поскольку они не были прикрыты покрывалами, он понял, что это рабыни. Когда он дотянулся до перил, они громко закричали и бросились бежать с террасы.
   Кир поспешил за ними, стараясь не терять их из виду. Девушки помчались через качавшиеся занавески. Яркий свет комнаты его ослепил. Пламя множества светильников, развешанных по затянутым белым шелком стенам, освещало прямую фигуру женщины, неподвижно сидевшей на гипсовом троне, поставив ноги на оскалившиеся головы двух мраморных львов. На первый взгляд эта фигура казалась скульптурой богини. Глаза под дугами бровей могли бы оказаться темно-желтыми опалами, но были живые.
   Девушки-рабыни припали к земле вокруг нее, держась на почтительном расстоянии. Из темноты за стенами дворца донесся громкий рык льва, и Кир понял, что лев ранен и скоро будет убит.
   Глаза женщины несколько расширились, и он услышал ее низкий голос:
   – Железо поразило моего слугу, не причинившего людям вреда. – Разгневанный взгляд вернулся к Киру. – Ступай, тебе нужно почиститься!
   Тут же две служанки-рабыни поднялись, взяли Кира за руки и мягко увлекли его к углублению в углу комнаты, где рядом с висящими одеждами из полотна он увидел наполненный водой наклонный бассейн. Вода была не проточной, а неподвижно стояла в золотой лохани. Девушки быстро стянули с него мантию и, отмыв грязь и кровь с обнаженных рук и ног, протерли кожу, зачерпывая попеременно душистый размельченный кедр и благовония. Затем они вычесали можжевеловые колючки из волос. Двигались они грациозно, лаская тонкими мягкими руками его тело, Они весело улыбались, и напряжение его оставило. Несомненно, Мандана хорошо выдрессировала своих рабынь. Поскольку женщина на троне говорила об убитом льве как о своем слуге – а лев на самом деле был животным великой богини Иштар, – Кир узнал голос царицы Манданы.
   Когда Кир вернулся в белую комнату, его ноги, ступая по мягкому ковру, не издавали ни звука. Лампы погасли, а слабое сияние от занавесок слегка окрашивало плывшие в воздухе кольца фимиама. Сладкий запах заполнил его ноздри. Мандана сидела, как и прежде, укутанная покрывалом, точнее, шарфом с бахромой, который укрывал ее голову, нижнюю половину лица и падал с плеч вдоль тела. Гетры, также с бахромой, закрывали ее колени. Кир отметил красоту этой женщины, но мог лишь строить предположения об ее возрасте и не понимал ее намерений в отношении себя. Мандана очень хорошо соответствовала всей этой сцене.
   Его молчаливое изумление, видимо, ее забавляло.
   – Кир, сын мой, – воскликнула она, – не знаю, почему я взяла тебя под защиту в зале для пиров! Наверное, потому, что ты был так уязвим в своей глупой отваге. А другого сына у меня нет. А еще теперь нас связал символ – в смерти льва в момент твоего появления я вижу знак от твоей божественной матери, Великой богини. – Мандана замолчала, задумавшись. Теперь она не пыталась выдать себя за богиню. – Хотелось бы думать, что понимаю значение знака. Разумеется, божество присутствует здесь, наблюдает за нашими отношениями, и, может быть, сила для твоей защиты была передана нам обоим.
   Эти слова просто поразили Кира, не понимавшего, почему Мандана ничего не говорит о враждебности ее повелителя и мужа Астиага. Конечно, у нее, по политическим мотивам выданной замуж вавилонским двором, могли быть совершенно иные интересы. При тусклом освещении было трудно разглядеть ее глаза, к тому же фимиам щипал ему горло. Мандана производила впечатление верующей, размышлявшей о знамении, полученном при жертвоприношении. Кир вспомнил, что еще не поблагодарил ее.
   – С рождения я был лишен матери, – заверил он. – Поэтому от всего сердца я выражаю тебе, самой прославленной царице мидийской, свое глубокое почтение за твою доброжелательность.
   Ему показалось, что она коротко засмеялась. Действительно, его замечание было неучтивым. Мандана наклонила голову, и шарф соскользнул с белоснежного лица.
   – Юный Ахеменид, осмеливался ли ты раньше покидать свои горы и стада боевых коней? Ездил ли в Шушан? Несчастное место. Я думаю, ты будешь долго путешествовать, увидишь большие города; кроме этого о твоей судьбе могу лишь сказать, что она будет очень необычной. И я рада, что у меня такой сын. – Она наклонилась и прикоснулась к его запястью. – Ты носишь лишь один этот талисман – крылья сверху, снизу Зло? Нет, дай посмотреть. Детская безделушка, скажу тебе. Какой силой может небо наделить крылья и какая сила может подчинить себе Зло, укоренившееся глубоко в земле?
   Браслет действительно был просто семейным символом, и Анахита, богиня-хранительница его долины, показывалась лишь в холодных водах рек. Вьющиеся волосы Манданы задели лицо Кира. Было очень темно.
   – Госпожа, – робко произнес он, – я видел много зла, высохшую и опустошенную землю, мор, голод.
   – И только-то, Кир, сын мой? – Мандана снова, находясь совсем рядом с ним, казалось, витала своими мыслями далеко. – Есть лишь одна госпожа, Великая богиня, больше известная женщинам, чем мужчинам, поскольку из мужчин служить у ее алтаря могут одни кастраты. Ты вряд ли относишься к их числу. У других мужчин она часто берет кровь, как жертву, и отбирает их семя, создавая новую жизнь. На самом деле ясно, что плодородие находится в ее распоряжении, поскольку, когда Иштар (так ее называют в Вавилонии) спускается в араллу – огромный нижний мир, где правит Нергал, источник Зла, – то наверху горит под солнцем земля, чахнет урожай, не хватает воды, и поверхность земли умирает, как ты видел сам.
   Теперь Мандана казалась полностью погруженной в свои мысли; ее мелодичный голос говорил и говорил, повествуя о прекрасной Иштар, которая одна осмелилась сойти через семь врат ада к трону Нергала, целую вечность ждущего смерти земли и торжества сил Зла. У каждой из семи дверей привратники противились ее проходу, но прекрасная госпожа подкупала каждого стража и проходила дальше.
   – Значит, она смела, – пробормотал Кир.
   – Нет, она сообразительна. Первому свирепому стражу она протягивала свою усыпанную драгоценностями корону, второму отдавала серьги, третьему – жемчужное ожерелье…
   Кир почувствовал, что кровь в его жилах ускорила свой бег, ведь Мандана, продолжая рассказ, стала сопровождать его действиями. Ее темные волосы упали на обнаженную белую шею, а когда она бросила на ковер жемчуга, шарф соскользнул с головы.
   – Перед четвертым стражем она расстегивала сбрую, тяжелую от золота, пятому отдавала браслеты с рук и ног. – Продемонстрировав гибкость, Мандана склонилась к ногам. – Шестому она предлагала пояс с драгоценными камнями. Затем седьмому отдавала ткань с бедер.
   Шарф упал с ее тела, и она поднялась на носках, прижавшись теплым телом к Киру. Сжав ее в объятиях, он поразился, до чего же невысокой она оказалась.
   Уже поздней ночью Мандана натянула шарф на плечи и облачилась сама, не вызывая служанок.
   За руку она вывела его на террасу, погруженную во тьму. Кир был не в состоянии двигаться самостоятельно. Он осмелился заговорить, но ему не пришло на ум ничего, кроме глупого вопроса:
   – Что происходит с… с Госпожой, когда она наконец добирается к трону Нергала?
   Не выпуская его руки, Мандана вздохнула:
   – Кир, сын мой, тебе так много хочется узнать, даже когда ты держишь в объятиях женщину. Что же, если тебе нужно – когда Иштар наконец приходит обнаженной к Нергалу, его царица, сидящая рядом, вопит от ревности и своими чарами, при помощи магии, как свору собак, спускает на Иштар все болезни и напасти. И Госпожа оказывается заточена в аду, пока боги наверху не заметят, что засуха и мор охватили всю землю. Они посылают вниз кувшин магической воды, чтобы она пролилась на Госпожу, и выбирают среди смертных жертву, чтобы освободить ее, вернуть на землю и восстановить на земле зелень и плодородие.
   В этот момент Кир не понял, сочинила ли стоявшая рядом женщина эту историю. Позднее он пришел к выводу, что царица из Вавилона говорила ему все так, как ее учили. Она верила, что Иштар нужна была человеческая жизнь, и в те мгновения, возможно, знала, чья именно.
   Мандана отпустила его руку и заговорила снова. Сонливость в ее голосе пропала.
   – Кир, поскольку мой разум прояснился, я поняла наконец смысл знамения, посланного с убийством льва. Ты будешь далеко путешествовать и много страдать, пока царская слава не упадет на тебя. Тогда ты вернешься ко мне через эту террасу.
   У отца Кира была манера способствовать появлению предзнаменований, благоприятных для осуществления его желаний. Но Мандана верила в свое знамение. Да он и сам бы с радостью вернулся в этот дворец к Мандане, если бы она была здесь одна, а отец и Астиаг не стояли у него на пути.
   – Да, – сказал он. – Я вернусь.
   Мандана кивнула, будто сама в это верила.
   – Но сейчас, – сообщила она, – тебе требуется выбраться отсюда живым, а не как льву, которого ты выпустил. Ахеменид, – решительно вскричала она, – пробуждайся от сна! Возьми вот это.
   Откуда-то из темноты Мандана вытянула кинжал в ножнах; его рукоятка, в форме львицы с женской головой, была сделана из золота, насколько Кир мог судить по мягкости металла. Хотя эта вещь была не слишком полезна как оружие, Мандана велела носить ее за поясом, поскольку этот подарок означал защиту любящей царицы индийской.
   – Теперь, сын мой, отправляйся к человеку, который наверняка выведет тебя отсюда. Потому что он, Гарпаг, – это кавикшатра, командующий всеми солдатами, и его приказам подчиняются все, кроме царя. Не пытайся обмануть Гарпага. Легче и гораздо проще закрутить хвост дикому буйволу. – Поскольку Кир молчал, она прижалась лбом к его шее и вздохнула:
   – Иди и мечтай о своем славном возвращении, и я буду достаточно безрассудна, чтобы мечтать о том же.

КИР ПРОЕЗЖАЕТ БАШНЮ

   Когда Мандана толкнула Кира во тьму, он пребывал в изумлении – его тело торжествовало, а мысли путались. Служанка взяла его за руку и потянула вниз по узкой лестнице, которая привела к тлеющему светильнику. Над ним клевал носом евнух. Из темноты вышел коренастый мужчина и изучил Кира внимательным взглядом из-под косматых бровей. На нем была грубая кожаная туника и тяжелое золотое ожерелье, а широкое бледное лицо выглядело усталым. Молча он сделал знак евнуху, который, подхватив лампу, поспешил в сад. Сам же воин приладил на голову шлем и расправил расшитый плащ на широких плечах. Шейный платок Кира он натянул ему на подбородок. Шагая впереди, невозмутимый воин, по всей видимости, тот самый Гарпаг, заслонял Кира от чужих глаз, пока они не вышли во двор, где, запряженные в колесницу, дремали белые мулы. Кучер очнулся от сна и подобрал поводья. По виду звезд Кир смог определить, что приближался час рассвета. Благодаря прохладному ветерку его голова снова заработала, и он остановился. В горах они не использовали неповоротливые колесницы, да и мулов тоже.
   – А куда, – спросил он, – повезет меня это сооружение на колесах?
   От такого вопроса у воина нос словно еще больше загнулся вниз к спутанной бороде, и он гневно выговорил:
   – Куда она пожелает. – И его большой палец с перстнем коснулся золотой рукоятки кинжала, которую Кир продолжал сжимать.
   Тогда Ахеменид засунул кинжал за пояс и тоже показал раздражение, повысив голос, будто ударил мечом по щиту.
   – Господин Гарпаг, или ты созовешь сюда еще воинов и возьмешь меня в плен, или я поеду тем путем, который выберу сам. С тех пор как мы с отцом въехали в ворота твоего царя, с нами обращались как с охотничьими псами, которых кормят по царскому приказу. Я пленник?
   – Нет. – В первый раз Гарпаг посмотрел молодому человеку прямо в глаза. – Кир, принц Аншана, ты можешь поехать к отцу, который сейчас в тревоге жует бороду, и он поспешит забрать тебя домой. Или можешь пойти к Астиагу в час его пробуждения и повиниться, что пролил кровь в его зале и вломился в покои его жен. Да, можешь отправиться любым из этих двух путей. Астиаг, конечно, похлопает тебя по согнутой спине и объявит тебе, наследнику аншанских лошадей, о своем прощении. – Затем, Кир, он позаботится, чтобы твоя душа страдала, потому что ты совершил преступление более серьезное, чем убийство или прелюбодеяние. Ты глупо оскорбил его достоинство и величие двора Экбатаны.
   Ярость, сдерживаемая Киром, вырвалась наружу.
   – Величие Экбатаны – это присказка для дураков, пена, выплеснутая из чаши с пивом, пустое место. Разве можно достоинством прикрыть страх, как твой превосходный плащ скрывает твою грязь? Разве мужчины прячутся за могучими стенами, если не боятся нападения? У твоих ворот стоят стражи, нанятые за серебро в чужих странах. Астиагу не удастся заставить страдать мою душу, поскольку она уже полна отвращения.
   На какое-то время Гарпаг задумался, прикрыв глаза и наморщив лоб.
   – Твоя пылкая речь довольно честна, – нехотя признал он.
   – Тогда дай мне тысячу персов из асварана, и я затопчу твои полки копьеносцев, загоню весь царский двор за эти стены.
   От улыбки борода Гарпага дернулась.
   – Я тебя доставлю к тысяче персидских конных лучников.
   Изумленный Кир ждал объяснений, и Гарпаг не стал лукавить. Царица Мандана решила, что Кир не станет искать ни поддержки отца, ни милости в Мидии. Он не станет ни на один из этих путей, ведущих к безопасности, а будет искать третий, собственный. Но какой путь?
   – На мой взгляд, – добавил Гарпаг, – ты будешь в полной безопасности среди своих земляков; они, безусловно, встретят тебя радостно, в той манере, к которой ты привык, и устранят любого врага, который к тебе приблизится. Пока вроде бы все нормально. Хотя, ясное дело, господин Кир, ты не можешь сидеть в лагере у ворот Экбатаны, как сидел, – его темные глаза сверкнули, – у Шушана. Следовательно, этот особый полк бросится в бой. На самом деле этим утром он как раз собирается вооружаться.
   – И куда он направится?
   Гарпаг махнул головой на север:
   – В ту сторону. Через ущелье в снежных горах. Там, вдалеке от нашей цивилизации, за Соленым морем, бродит масса варварских племен. Напав на них, ты сможешь добыть огромную славу, поскольку никто в точности не будет знать, что произошло в такой дали, и приумножишь достоинство Астиага, царя Мидии, расширив границы его империи новым завоеванием. После, через год или около того, твое поведение в царском зале, охотничьем парке и гареме будет забыто, или, по крайней мере, его заслонят иные события. Согласен?
   Кир ясно слышал справа голос своего фраваши. В предложении Гарпага было что-то очень знакомое, царица сама говорила о его победоносном возвращении. Обсуждали ли эти двое вместе его судьбу? Если да, то это могло быть, лишь пока не наступила эта ночь.
   – Если сомневаешься в моей честности, – быстро вставил Гарпаг, – я сам отвезу тебя к лагерю персов, а мой сын присоединится к тебе при переходе через горы.
   Кир не задумался, почему Гарпаг это сказал. Размышления о таких сложных планах его утомляли. Упоминание о далеких горах взволновало его. Он не мог отступить из-за одних опасений.
   – Ну ладно, предводитель мидян, – отозвался Кир. – Я еду.
   Он запрыгнул в колесницу, и кучер дернул поводья. Они помчались от дворца вниз по склону, когда небо справа посерело. С левой стороны, со стороны Зла, солнечный луч коснулся заснеженной вершины величественного Эльвенда, окрасив ее в кроваво-красный цвет. Поглощенный воспоминаниями о тепле объятий Манданы, Кир не обратил внимания на этот зловещий знак. О другом предзнаменовании, явленном ему у наблюдательной башни, он также не задумался.
   Эта башня появилась в поле зрения у северных ворот. В Экбатане лишь мидянам дозволялось жить внутри городского ограждения; поселения других народов – города, лагери или караван-сараи – находились снаружи. Сама башня была построена во славу Астиага, сына Киаксара, хотя на самом деле ее скопировали с огромного зиккурата в Вавилоне, достававшего до неба и известного как Вавилонская башня. Само же название «Вавилон» означало «ворота богов». Первый этаж этой башни, выполненный из темного асфальта, составлял прочное основание; второй этаж имел блестящий белый цвет чистоты; третий, суживавшийся, этаж был красным, как кровь людская, на фоне неба он поднимался к оранжевому четвертому, темно-фиолетовому пятому и шестому, отлитому из чистого серебра. Последний этаж, золотая вершина, на башне Астиага еще не был возведен.
   В этот час на лесах вокруг башни не было видно ни одного работника. Только одна живая фигура стояла в стороне, по всей видимости странник, молившийся восходящему солнцу.
   Рядом с этим хранящим молчание мужчиной Гарпаг приказал остановить колесницу и, пока стражи на стене спешили открыть ворота для своего начальника, пристально его рассматривал. Кир не знал, что и подумать о разноцветном сооружении слева от него, спиралью поднимавшемся к небу.
   – Долго же приходится взбираться на эту башню, – заметил он.
   – Зато она напоминает всякому, кто приходит сюда, о славе царя Мидии, – рассеянно объяснил Гарпаг. – Когда венчающая башню золотая часть станет на место, будет создана Мидийская империя.
   При этих словах странник в серой одежде повернулся к ним, не опуская вскинутые вверх руки.
   – Когда вершина будет увенчана золотом, – крикнул он, – Мидийское царство развалится и перестанет существовать!
   – Ты так считаешь?
   – Так сказал Заратустра.
   Тогда Кир его узнал – молодого мага, искавшего убежища в пещере над Парсагардами. Гарпаг тут же кликнул солдат, и они прибежали от ворот, в страхе перед своим главным начальником пытаясь одновременно склонить головы и копья. Гарпаг велел им сорвать с мага одежду, привязать руки к хомуту, снятому с буйвола, и бичевать, пока его белое тело не покраснеет.
   – Этот Заратустра – пророк у черни, – объяснил он Киру, бросив на него быстрый взгляд. – Бунтарь, и к тому же упорный.
   Вспомнив, что маг был беглецом и не воспользовался гостеприимством дома Ахеменидов, Кир сдержал побуждение заговорить с ним. Но, увидев, как солдаты, желая понравиться начальнику, свирепо обращались с молодым человеком, Кир заметил:
   – Будь я на месте Астиага, вызвал бы этого странника к себе и спросил, что его заставляет бунтовать против моего правления.
   Когда на шею мага взвалили тяжелое ярмо, его темные глаза нашли Кира. Но маг ничего не сказал.
   – Ты не Астиаг, – произнес Гарпаг и знаком приказал ехать дальше через ворота.
   Это происшествие должно было насторожить Кира. Однако он продолжал ошибочно надеяться, что в горах, высоко над поселениями людей, он, сын царя, будет в безопасности. Он чувствовал, что в Мидии Астиага ложь использовали когда хотели, что Мандана, по каким-то женским причинам, пыталась навязать ему свои планы, а Гарпаг многое от него скрывал. Он не сложил вместе два события: расправу над телохранителем Волькой и удаление его самого от отца, из Экбатаны; его отправляли путешествовать по незнакомым вершинам и степям кочевников, «где никто никогда не узнает, что произошло».
   Подразумевалось, что из тех далеких краев Кир Ахеменид не вернется. Враждебность старого коварного Астиага приговорила его к смерти, как неподходящего наследника мягкого Камбиса. Астиаг предпочитал, чтобы Камбису наследовал беспомощный внук.
   Когда Кир влетел в лагерь конных лучников, все дурные предчувствия его оставили. Гул над вьючными животными, ржание гордых нисайских жеребцов подбодрили его, как дуновение горного ветерка. Персидские воины побежали к колеснице, крича:
   – Хвала всем богам, Пастух здесь!
   Самый первый из всех к колеснице примчался конюх Эмба и пал на колени, приложившись к ноге Кира. Уже сидевшие на конях мужчины подбрасывали вверх свои пики с флажками, и встреча превратилась в демонстрацию дружбы и доброжелательства.
   – Теперь-то веришь в мою честность? – крикнул Гарпаг. – На севере тебя ждет мой сын с проводниками. Да хранят вас обоих Иштар и Шамаш! – С этими словами, ловко использовав подходящий момент, он укатил в своей колеснице.
   И вот случилось так, что Кир по собственной воле снова повесил на пояс меч и отправился в путешествие и на войну, хотя и скромную, за Мидию. Он продолжал носить кинжал Манданы, поскольку многие воины им восхищались.
   Почти сразу же на дороге он получил хорошие известия. Гонец из Экбатаны, догнавший их полк, привез поздравления от царя Астиага и сообщение о рождении в Парсагардах второго сына Кира. Это случилось на тридцатом году его жизни. Жена назвала мальчика Бардья, что значило «плодородный». Кир не был в восторге от этого имени, но ничего не мог поделать.
   Когда зимние ветры закрыли перевалы позади продвигавшихся воинов, Кир перестал получать вести из городов. Он превратился в слепца, бредущего по незнакомой дороге. Не слышал он о смерти Навуходоносора, ничего не знал об освобождении из заточения в Вавилоне Иоакима, царя иудейского. Послание, которое Губару направил, как и обещал, чтобы предупредить Кира, нашло лишь Камбиса, копавшегося в саду. Поскольку смерть великого царя Вавилонии прибавила сил мидянину Астиагу, Губару немного подождал и послал землю и воду как знаки подчинения в Экбатану.
   В самом Вавилоне возник раздор между жрецами Мардука и отпрысками прежних царей. Иудейский пророк, некий Исайя, второй, носивший это имя, наблюдал за этой распрей. Исайя возвысил свой голос: «Рыдайте, ибо день Господа близок. Каждый обратится к народу своему, и каждый побежит в свою землю. И Вавилон, краса царства, гордость халдеев, будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра».
   Некоторые останавливались на улочках Вавилона послушать Исайю. Ведь говорил он с ними так, будто слова шли от Яхве, Господа. «Я подниму против них мидян. Луки их сразят юношей и не будут знать пощады». Исайя призывал слушателей посмотреть на север и обратить внимание на горы. «Большой шум на горах, как бы от царств и народов, собравшихся вместе. Господь Саваоф обозревает боевое войско».
   В действительности сила Астиага в горах росла и распространилась на Арарат, урартов, манна и скифов.
   Затем в Парсагардах заболел и умер Камбис, и только несмышленые внуки стояли у его ложа.

Часть вторая
КЛЯТВА КИРА

ПУТЬ АРИЙЦЕВ

   Горы служили народам укрытием – такой вывод сделал для себя Кир. Оказалось, что на далеком севере, в величественных Голубых горах, это так же справедливо, как и на плато вокруг мирных Парсагард. По-видимому, войны и эпидемии, а также переселения народов, словно большие реки, выбирали для себя обширные равнины, выходящие, как правило, к морю. Так же, кстати говоря, формировались цивилизации с их окруженными стенами городами и торговыми путями. А когда народы по различным причинам хотели избежать конфликтов низменностей, они искали для себя уединения поближе к вершинам и, если им удавалось найти удачное место, прекрасно там существовали.
   У Голубых гор Кир покинул пределы цивилизации. Эти горные цепи поднимались до таких высот, что издалека казались голубыми бастионами. Однако и в этой дикой местности, вовсе не имеющей дорог, он и его армия натолкнулись на знак Великой богини. Следуя по лощине на север, всадники проехали под скалой, на которой были высечены двигавшиеся в том же направлении фигурки. Некоторые из них, вероятно, были богами вершин, поскольку стояли на других, припавших к земле и изображавших горы. Процессия состояла из женщин с покрытыми головами и в длинных юбках. Они следовали за богиней в короне, восседавшей на льве. Кир распознал в новом обличье вавилонскую Иштар, хотя ее изображение несколько заросло лишайником. Ехавший рядом Вартан ничего не знал об этих богах, поскольку они принадлежали древнему народу, который исчез из этих мест, оставив после себя только название хатти, или хетты, а также развалины громадных каменных крепостей. Вартан был невысокого мнения о богах, позволивших своим верующим рассеяться, как пыль на ветру. Но, вероятно, допустил он, эти хеттские божества рассердились. Он понимал, что Великой богине трудно понравиться, а ее могущество простирается на все страны.
   – Даже повелитель Кир Ахеменид, – сказал он, – носит ее знак на своем кинжале.
   Вартан, сын Гарпага, присоединился к персидским всадникам в предгорье. Он оказался армянином, из чего следовало, что армией Мидии командовал армянин. Как и отец, Вартан скрывал свои мысли и выглядел слишком печальным, казалось, он не умеет смеяться и радоваться. Свой угрюмый вид он объяснял всесилием Матери Иштар.
   – Мужчины не знают ее тайн, только женщинам они известны. У женщин нет собственной страны, они не хранят верность одному царю. Когда покоряют их страну, убивают или уводят в рабство мужей, жены просто переносят свои горшки для стряпни и детей к очагам завоевателей и рожают новых детей. Возможно, они накладывают проклятья на новых мужей, стараются их отравить, но сами остаются жить. Я никогда не удивлялся, если в халдейском Уре встречал несущую воду молодую самаритянку, особенно симпатичную. Наверное, Великая богиня имеет к этому какое-то отношение. Я слышал, что за Белыми горами, в степях, сохранилось целое племя женщин, скачущих на лошадях вокруг могил мужей. Мне неизвестны факты, но я подозреваю, что Великая богиня не будет слишком милосердна к мужчине, если он ее оскорбит.
   Очевидно, сам Вартан не очень-то боялся этой богини. Армяне захватили Голубые горы лишь несколькими поколениями раньше и продолжали возводить каменные башни для жилья на своих землях. Угрюмые и отважные, они быстро передвигались пешком и носили довольно прочные доспехи из металла, правда, не пользовались луками. Несколько полков охотно последовали за Вартаном через плато, на котором жил древний народ, поклонявшийся отдельно стоявшей белой горе Урарту, или Арарат. От снежной вершины Арарата к облакам поднимался дымок, словно от сигнального костра, хотя ни один человек не мог его разжечь. Но армяне не испытывали желания выступать против курдов, живших по ту сторону Арарата, называя их варварами. Деревни там были настолько бедны, что возможная добыча не стоила усилий, которые нужно было затратить, чтобы ее собрать.
   Кир получил от Гарпага приказ расправляться со всеми разбойничьими бандами на дорогах, по которым он должен был пронести славные знамена мидян и персов далеко на север, до Травяного моря. Но Вартан не видел смысла нести царские знамена в новые земли, если в конце пути их не ждало богатство. Под богатством он понимал дорогое железо, золото или драгоценные камни, которые можно было выгодно продать варварам, жаждавшим таких украшений. Если этот долгий поход их не обогатит, доказывал он, его воинам лучше заняться севом озимого зерна в своих хозяйствах. Киру казалось, что эти армяне служили Астиагу скорее на словах, чем на деле; они признавали его власть, но не прилагали никаких усилий для ее укрепления. Он заинтересовался, почему же их вождь Гарпаг служил Астиагу.
   – Твой отец, – произнес Кир, – отдал мне приказ, и я постараюсь его исполнить, как смогу.
   Его собственные воины охотно продолжали путь на север, поскольку в конце первого лета их похода охота была удачной, олени попадались упитанные, и Кир старался, чтобы они двигались по возвышенным долинам с хорошими пастбищами. Он быстро понял, что для выполнения их задачи требовалось не размахивать оружием и испускать боевые кличи, а поддерживать определенное состояние лошадей и планировать питание воинов. При любом намеке на возможное столкновение с врагом опытные военачальники брали командование всадниками на себя, зная, что их молодому Пастуху недостает боевых навыков. Хотя в основном это было справедливо, Кир понимал, что не может этого допускать; он должен был руководить армией в любой ситуации или не руководить вовсе.
   Ожидаемый им конфликт с военачальниками и Вартаном случился в Низинной стране при переправе через реку.
   Отряд прошел водораздел Голубых гор, и реки потекли на север. Там, под соснами, протянулась Низинная страна – долина с единственной рекой, золотая от зрелых хлебов, испещренная серыми точками овечьих стад, кормившихся между деревнями. По другую сторону этой долины возносились к небу надменные горы с заснеженными вершинами.
   Завоеватели направились по спускавшейся вниз тропе, и она привела их к броду. Другой берег с оружием в руках охраняли местные жители. Это были здоровенные варвары, одетые в шкуры животных, вооруженные охотничьими копьями и не имевшие щитов. Кир заметил жавшихся позади женщин с ножами в руках. Это означало, что жители долины готовы отчаянно сопротивляться у реки, вероятно единственного рубежа их обороны. Ее быстрый поток кружил вокруг камней вдоль брода. Вартан сказал, что эти иберийские пастухи слишком глупы, чтобы их можно было напугать. Свою реку они называли Пастушьей, поскольку она кормила их стада.
   Военачальники-персы поднялись вверх, чтобы осмотреть реку и посоветоваться с армянскими вождями, как ее лучше форсировать. Придя к соглашению, они объяснили Киру, что армянские воины должны будут изобразить атаку через брод. В это время от войска отделятся марды и дай из числа конных лучников, быстро доскачут вверх по реке до другого брода и незаметно там переправятся. Затем, неожиданно показавшись на другом берегу, персы засыплют иберов стрелами, и под их прикрытием, прячась за железными щитами, армянские пехотинцы смогут стремительно перейти брод. Варвары, пойманные в ловушку между двумя группами нападающих, станут кружиться на месте и превратятся в легкую добычу для воинов.
   Кир нашел этот план осуществимым, но слишком кровавым. Ему нужно было действовать немедленно, чтобы предупредить начало его выполнения, поскольку обученные воины уже пришли в движение, готовясь к сражению.
   – Знамение! – крикнул он и, когда все посмотрели на него, продолжил:
   – Эта река носит мое имя, и она бросает мне вызов. Оставайтесь на местах!
   Все забеспокоились. Один из воинов, начальник мардов, гордившийся своим бесстрашием, нетерпеливо дернул поводья, и его конь, поменяв шаг, оступился. Этот эпизод привлек внимание Кира. Схватив нисайца за узду, он наклонился и, приподняв его копыто, как и ожидал, увидел на нем трещину от острого камня. Он приказал всаднику:
   – Ты, понукающий хромую лошадь, слезай!
   Воин засмеялся:
   – Нет, Кир, что же, мне драться пешим?
   Кир ухватился за эти слова:
   – Да, как и мне. Смотри! – Остальным же, в изумлении наблюдающим за этой сценой, он повторил:
   – Оставайтесь на месте. Это говорю я, Кир Ахеменид.
   Спустившись вниз к реке, он развязал пояс для меча, сбросил с плеч мантию. Спорить было некогда, наступило время действовать в одиночку. Явно безоружный, вытянув руки, он вбежал в поток, и вода впиталась в его одежду до пояса. Его фраваши подгонял его вперед, и он почувствовал уверенность в своих действиях. Кто-то еще плеснул водой у его локтя, и он увидел Вартана, боровшегося с течением, чтобы поспевать за ним. Им с трудом удавалось держаться на ногах, и Кир первым вышел на дальний берег, где толпились косматые иберы, сжимая свои копья. Очевидно, варвары не видели ничего опасного в двух невооруженных мужах, пришедших к ним, и, когда Кир сел на валун, они склонили лохматые головы, внимательно его рассматривая.
   – Послушайте меня, – настойчиво попросил он, – и пусть между нашими народами будет мир, пока мы обсудим, сможете ли вы разместить у себя войска царя Астиага.
   Поскольку иберы не понимали его речь, они ничего не отвечали, пока с ними не заговорил Вартан, стоявший рядом с Киром. Тогда народ Низинной страны собрался вокруг послушать. На другом берегу персидские и армянские воины волей-неволей застыли в ожидании. Таким образом, в надлежащий момент при помощи Вартана было достигнуто соглашение о перемирии; иберы согласились предоставить армии Кира продовольствие, а их лошадям – пастбища.
   – Было неверно, – заметил Кир, – атаковать этих людей, не поговорив с ними сначала. – Внезапно он рассмеялся:
   – Клянусь семью звездами, хранящими нас, нам повезло.
   Вартан с мрачным видом покачал темной головой:
   – Это тебе повезло! – Он коснулся блестящей рукоятки кинжала Манданы, торчащей из-за пояса Кира. – Подними его вверх и увидишь.
   Удивленный Ахеменид поднял руку с золотой фигуркой. По толпе варваров прокатился вздох, и они устремили к ней свои взгляды.
   – Они подчиняются знаку Великой богини, – сказал Вартан и улыбнулся.
   Рассерженный Кир вскочил, чтобы зашвырнуть кинжал в реку-тезку. Он не хотел, чтобы ему подчинялись лишь из-за того, что он носит за поясом подарок царицы. Затем он подумал, что кинжал помог ему благополучно перевести своих приверженцев через брод, и снова засунул его за пояс.
   Когда военачальники асварана переправились на его сторону, они тотчас высказали недовольство его переходом через реку в одиночку. Кир согласился, что в будущем, прежде чем действовать, ему нужно советоваться с ними. С этого часа он забрал в свои руки бразды принятия решения как на поле боя, так и на отдыхе и уже никогда их не выпускал.

НИЗИННАЯ СТРАНА

   Кир достал из обоза и преподнес иберийским вождям подарки – ярко раскрашенные гипсовые чаши для вина, которым они его угощали, и серебряные светильники, которыми освещался в тот вечер пир. Варвары играли на флейтах, их молодые люди нескладно плясали, подпрыгивая и размахивая громадными щитами. Это был настолько варварский народ, что он не задумываясь перешел от попыток расправиться с завоевателями к докучливому гостеприимству. Кир осмотрительно предупредил всех главных героев среди персидских воинов, что теперь они стали гостями жителей Низинной страны и, соответственно, должны держать оружие в ножнах. Чтобы сгладить ущерб, нанесенный гордости марда, обвиненного в незаботливом отношении к лошади, Кир наделил его властью следить за хорошим поведением всех персов.
   Сделать это было нетрудно. Эта земля была богата различными плодами, а водившиеся здесь кабаны и лоси позволяли охотникам приятно проводить время в горах. Кроме того, иберийские женщины были миловидны и имели гибкие, обладающие животной грацией тела. На гостеприимном пиру они окружили воинов, чтобы потрогать украшения на их полотняных рубашках. Несмотря на языковые трудности, иберийские женщины запросто приглашали воинов погостить в своих домах. Входя в дом, женщина вешала колчан своего гостя на дверь. Разоружение воина не предполагало нанесение ему какого-либо вреда, поскольку муж вежливо оставался снаружи, пока колчан висел на двери. И очень скоро Кир заметил, что наиболее симпатичные иберийские женщины стали появляться с браслетами его воинов на руках.
   С другой стороны, армяне не были столь же довольны. Они не жаждали поохотиться на кабана или лося, не интересовались иберийскими каменными лачугами на горных склонах, зато тосковали по собственным домам. Вартан размышлял в тишине, сидя у тлевшей жаровни в предоставленном ему доме.
   – Кир, – начал он после долгого молчания. – Я слышал, что персы говорят одну лишь правду, даже если этого не следует делать, а ты не только перс, но и представитель рода Ахеменидов, самого благородного из персидских кланов, не только Ахеменид, но и царский сын.
   Кир подтвердил сказанное и стал ждать продолжения. Его учили, что Ахемениды никогда не высказываются немедленно о том, что их мучает.
   – Теперь, если ты вернешься в Экбатану и скажешь, что завоевал для Астиага иберийскую землю, это будет ложью. Ведь ты не покорил их.
   – Нет, не покорил.
   – Тебе удалось расположить иберов к дружбе с Киром, а не с царем мидийским.
   – Точно.
   – Дозволено ли мне спросить, – на желтоватом лице Вартана морщины стали глубже, – почему?
   Кир не обратил внимания на сарказм в голосе собеседника.
   – Законы Мидии распространяются лишь до ее границ, и мне ясно, что эти границы остаются очень расплывчатыми. Хотя мы их перешли у священной горы Арарат. Теперь с внешней стороны границ существует иной закон, известный как царский закон. Если твой Астиаг когда-нибудь приедет сюда – или дальше, к этому Травяному морю, он будет выносить свои суждения со своего трона на основании одного лишь царского закона. Теперь я здесь один, но, как сын Камбиса, я должен судить по всем вопросам, встающим передо мной. Поэтому я буду принимать в этих варварских странах собственные решения, и, что бы я ни рассказал о них в Экбатане, все будет правдой. – Кир коснулся руки армянина. – Скажи, что тебя беспокоит?
   Зима, сказал Вартан, закрыв снегом горные перевалы, заточит их всех в Низинной стране. Его приверженцы не видят смысла превращаться в медведей и до весеннего таяния впадать в зимнюю спячку вместе с иберийскими дикарями. Кир очень хорошо понимал, что армян возмущает его приказ, запрещающий грабить жителей долины. К тому же они слишком многочисленны, чтобы иберы могли их кормить всю зиму.
   – Тогда веди их назад, пусть возвращаются к своим селениям и семьям, – решил он.
   Если у Вартана был замысел сделать эту замечательную долину своей, он не должен был соглашаться, считал Кир. Вартан просто снова впал в молчание, обхватив лежащее на коленях охотничье копье Кира, – они еще при первой встрече обменялись копьями в залог добрых отношений.
   – Кир, – сказал он через какое-то время, – ты или мечтательный глупец, или один из самых проницательных мужей. Если ты глупец, как я думаю, то мне придется позаботиться, чтобы тело твое должным образом забальзамировали и с почестями отправили в Парсагарды, где тебя будет ждать гробница Ахеменидов и полное забвение.
   Кир рассмеялся:
   – А если я мудрец?
   Вартан подумал, не отрывая глаз от тлеющих углей в жаровне.
   – Тогда я буду очень удивлен, – признался он. Наутро он собрал свои отряды, велел упаковать снаряжение и отправил их обратно через брод. Устремив взгляды в сторону родных очагов, они двинулись быстрым шагом. Они прошли, но сын Гарпага не последовал за ними. С ним рядом остались лишь его личный слуга и конюх да полдюжины лучников-скифов, державшихся отдельно во время всего похода.
   – Я останусь с тобой, – сообщил он Пастуху. – Разве не обменялись мы копьями в залог дружбы?
   – А эти скифы? – Кир не понимал, почему они участвуют в походе.
   Эти проводники, как объяснил Вартан, были посланы Астиагом, чтобы привести отряд в степи.
   – Как и ты, Кир, – задумчиво сообщил он, – я подчиняюсь приказам, но по-своему.
   Кир не знал, как это понимать. Скифы, выбранные Астиагом как проводники, казалось, ничем не отличались от своих сородичей-кочевников; они проводили время, ухаживая за своими лошадьми или начищая до блеска украшения на попонах. Время от времени они исчезали и пропадали целыми днями, вероятно охотились на взгорьях, но всегда находили дорогу к лагерю персов. Слуга Эмба сказал Киру, что они считают дни до появления в поле зрения их родного Травяного моря. Волька мог бы больше рассказать об этих охотниках, но его убили в зале Астиага.
   Зимой Кир не впал в спячку, как медведь, поскольку обнаружил в милой Низинной стране много интересного. Он не верил, что лишь по случайному совпадению эта река носила его имя. Пастушьей назвал эту реку какой-то проезжавший мимо ариец. Как он и подозревал, иберы подтвердили, что в давние времена через эту долину проходили арийцы, и местные жители смогли оправиться от их пребывания здесь лишь при жизни следующего поколения.
   Кир исследовал долину, пытаясь узнать причину ее процветания. Здесь не было рабов, чтобы пахать землю, которая, правда, вряд ли требовала вспахивания, чтобы давать урожай. Казалось, здесь совсем отсутствовали болезни. Кир сравнивал долину с землей эламитов, такой же теплой и плодородной, но до сих пор не избавившейся от шрамов, оставленных ассирийской армией, и нашел множество отличий. Здесь земля не умирала, а иберы делали вино и вели веселую жизнь. Кир понимал, как хорошо защищают их горы, он изредка подумывал сделать их, а также других горцев своими союзниками и привести под господство мидян и персов. Но даже в этих мечтах он не хотел, чтобы иберы, наслаждавшиеся всеми преимуществами, дарованными Создателем, лишились этого благоденствия. Он перечислял эти преимущества: тепло солнца, чистая вода, труд одомашненных животных и чрезвычайно плодородная почва.
   Вартан возмущался, что эти люди уступили первые этажи своих жилищ животным, сами спят на чердаках, и он не может заснуть, когда внизу свинья копается в грязи. К тому же он замечал, что у иберов нет ценных товаров – лишь кожа да немного меди, которую они не умеют обрабатывать; они не построили ни дороги для перевозок, ни города, ни храма. А о нетерпеливых женщинах Вартан говорил, что у них ума не больше чем у буйволиц.
   Вартан не хотел верить, что эти женщины служат Великой богине. Ни один мужчина не пропал, никого не похитили, чтобы принести в жертву. Быть может, женщины разглядывали кинжал Кира просто потому, что он сиял чистым золотом. Когда Вартан их спрашивал, где можно найти такое золото, они просто показывали на запад и говорили:
   – Там!

ЗОЛОТОЕ РУНО ВАРТАНА

   Они оказались в гигантской стране. Армия карабкалась по горам под самыми снежными вершинами, пока суша не спустилась на запад к берегу тихого синего моря. Побережье это называлось Колхидой, и его жители бежали от вооруженных всадников быстрее горных козлов, а те не могли их преследовать по кручам. Вместо этого они всматривались в незнакомую для них картину закатного огня на неподвижной воде.
   Здесь они столкнулись с двумя странностями. На отмелях стремительных потоков встречались прибитые колышками овечьи шкуры, словно ковры для переправы. По непонятной причине все шкуры были повернуты руном вверх. Кроме того, персы-асваранцы увидели первые корабли, крошечные деревянные суда, лениво двигавшиеся в дрожавшем воздухе, снабженные шестами, на которых болтались куски палаточной материи. Позднее, на берегу, когда воины убедили робких людей-козлов принести подношения – фрукты и злаки, – они обнаружили, что корабли принадлежат купцам, говорившим на неизвестном языке.
   Кир называл этих моряков «художниками по вазам», поскольку они обменивали на золото колхов аккуратно расписанные кувшины. У художников по вазам были смуглые, живые лица и курчавые бороды; они пахли кунжутным маслом и приходили торговать с оружием, выжидая удобного момента, чтобы одолеть колхидских торговцев, захватить их и увести рабами на своих весельных судах. При отсутствии ветра художники по вазам могли плыть на своих кораблях с помощью весел. Они были агрессивны, любили поспорить и, по-видимому, состояли в родстве с арийцами, поскольку называли себя ахейцами из городов Милета и Спарты. Спартанцы, наверное, в большей степени были воинами, чем торговцами. Когда Кир узнал, что в сражениях спартанцы не пользуются лошадьми, у него пропал к ним всякий интерес. Эти западные торговцы внушали ему отвращение – столько они прилагали усилий, чтобы жарко спорить о плате за свои вазы и прочие безделушки. После они развлекались за кувшином вина, споря между собой о неизвестных богинях и красавицах из их родных городов. Однако они обронили одно замечание, за которое Вартан ухватился.
   Эти бродячие торговцы говорили о «золотом руне». Когда Вартан попросил посмотреть это руно, они просто показали на нескольких колхов, которые на безопасном расстоянии трясли высушенную баранью шкуру над громадным бронзовым котлом. Понаблюдав за этим действием, Вартан вспомнил о мокрых шкурах, помещенных в стремительные потоки, и пришел к выводу, что колхи получали свое золото в основном собирая вымытые водой тяжелые песчинки в грубую шерсть овечьих шкур. Сделав это открытие, он страстно, до одержимости захотел вернуться на склоны гор и заняться получением в колхидских реках золотого руна.
   Эмба тоже просил Кира идти не на запад, а на восток. Высокий гирканец родился на берегу моря, которое он называл Гирканским. Эмба попробовал воду у побережья Колхиды и заявил, что в его море вода другая. Он клялся Киру, что на его родной берег из недр земных вышли неизвестные боги и обожгли землю огнем. С тех пор там горели костры, и их пламя никогда не гасло.
   Тогда Кир повел свои отряды на восток, надеясь отыскать истоки своей реки. По дороге Вартан срывал овечьи шкуры с рек, которые они пересекали. Но когда он расплавил золотые частички, вычесанные из просушенных шкур, то получил лишь небольшой слиток, который легко можно было нести в одной руке.
   – Что ты с ним сделаешь? – спросил Кир. Он развеселился, увидев, что тяжкий труд принес столь малое количество драгоценного метала.
   – Заплачу другим, чтобы получить больше золота, – отозвался Вартан.
   Оставшуюся часть лета экспедиция пробивалась через земли варварских племен, более свирепых, чем иберы, и более диких, чем колхи. Пока они продвигались навстречу солнцу, Киру потребовалось вся его сноровка, чтобы добывать воинам пищу, а нисайским скакунам – пастбища, но затем на их пути перестали встречаться люди, и число животных также резко сократилось. Когда они начали спуск к Гирканскому морю, на них обрушились сильнейшие ветры; они задыхались под пыльными бурями, а земля обращалась то в пахнувшую серой желтую пыль, то в черную лаву, на которой лошади скользили и падали. Далеко впереди ветер кружил и поднимал вверх дым, а ниже мерцали красные, негаснувшие огни. Асваранцы шли вперед неохотно, считая побережье входом в преисподнюю, где даже огни прокляты. Очевидно, они приближались к логову Ази-Дахаки. Эмба говорил правду.
   Когда трава на земле поблекла и исчезла совсем, Кир отдал приказ повернуть назад, чтобы сохранить жизнь дорогих для них коней.
   – Здесь нет ни одного доброго предзнаменования, – сказал он. – Лучше отведи меня к Травяному морю, и да станет оно удачным завершением нашего путешествия!
   Услышав эти слова, Вартан позвал скифов-проводников. Выслушав его распоряжение и не сказав ни слова, они повернули в ущелье, ведущее на север. После многих дней пути они начали карабкаться по горам, чьи вершины скрывались за облаками. Земля снова стала влажной, и через пелену облаков они увидели сверкающий снег. Лошади щипали мхи и лишайники. Когда облака отодвинулись дальше на север, скифы осадили своих лошадей и указали вперед. Там, далеко внизу, простиралась ровная зеленая линия, и это было не море, а земля.

   (Очевидно, экспедиция Кира пересекла южную цепь Кавказских гор, чтобы перезимовать в низкой долине современного Тбилиси, где протекает река, до сих пор называемая Курой. После западного перехода Кир достиг побережья Черного моря, вдоль которого существовали торговые поселения ионических греков. Поход персов на восток, несомненно, привел их к пустынному, пропитанному нефтью побережью тогда Гирканского, а теперь Каспийского моря неподалеку от современного Баку. Вырывавшаяся на поверхность нефть горела там много веков. Затем, направившись на север, Кир пересек самую высокую цепь Кавказа и вышел в степи, принадлежащие теперь России).

СКИФСКАЯ ГРОБНИЦА

   В одном лагере среди беспорядочно разбросанных кожаных ремней, глиняных мисок, между ярко-красных палаток зола продолжала дымиться. Кир подобрал точильный камень с украшенной золотом рукояткой и решил, что исчезнувшие обитатели этого места были кочевниками-скифами, поспешно бежавшими лишь несколько часов назад. Как всегда, пленные проводники не сказали ничего, кроме обычной своей приговорки, что через несколько дневных переходов они подойдут к царскому поселению, где жилища покрыты крышами.
   Кир принялся размышлять. Оставив позади последнюю горную реку, он не видел ни одного дома. Очевидно, все жители Травяного моря были кочевниками, оборонявшимися, переезжая на новое место со всем имуществом. Асваранцы находились в приподнятом настроении, поскольку никогда ранее им не встречались такие пастбища; трава поднималась до колен всадников, а через серую сетку тамариска пробивался клевер. По необъятным просторам травы, словно по воде медленно текущей реки, ветер гнал зыбь, а иногда пробегали антилопы. Мяса было в избытке, шкуры нисайцев стали гладкими и блестящими. Ехать по этому райскому месту, которому не было видно конца, было для асваранцев сплошным удовольствием.
   Когда однажды вечером Кир услышал, как его воины шутят по поводу этого нового рая, он смог определить причину своего беспокойства. Он больше не понимал, где находится. На родине, в горах, он никогда не испытывал недостатка в знакомых ориентирах. За последние дни даже остававшиеся позади снежные вершины Белых гор исчезли. Каждый вечер изучая узор семи звезд-хранительниц, с тех пор как они открылись на небе, Кир был совершенно уверен, что движется чуть к западу от северного направления. Предание гласило, что родина предков арийцев лежит далеко к востоку от направления на север. Как далеко? Проводники, естественно, не могли ответить. Природное чутье влекло Кира на восток, и эта же сторона подавала доброе предзнаменование, находясь по правую руку. Зачем скифы вели его на закат? Было видно, как охотно двигались они в том направлении, уверенные, что при желании в любую ночь легко исчезнут в Травяном море. А если они покинут Кира, то куда он поведет своих людей?
   – Зачем беспокоишься? – спросил Вартан, когда Кир заговорил об их маршруте. – Если повернешь назад, то никак не сможешь миновать Белые горы. И даже если это произойдет, мы упремся в одно из внутренних морей. Но раз уж ты об этом заговорил, я не вижу смысла продолжать путь. Мы, конечно, убедим Астиага, что проехали через все владения скифов на больших равнинах, и он будет счастлив присоединить Травяное море к своим землям.
   Что-то в этих словах усилило беспокойство Кира. Такое безразличие не было свойственно Вартану; но, возможно, армянин просто устал от монотонности их переходов, в то время как он, Кир, чувствовал ответственность военачальника за своих людей. В этот момент он понял, что, пока будет командовать армией, это беспокойство его не покинет.
   Вскоре после этого они попали в засаду.
   В час заката, когда асваранцы разгружали обоз во впадине у источника, Кир спешился и принялся искать укрытое место, чтобы привязать своего скакуна на ночь. Эмба и остальные слуги лениво следовали за ним. Внезапно вокруг засвистели стрелы. Одна из них, прорвав кожаную накидку Кира, больно обожгла ему кожу под рукой.
   Похоже, стреляли с заросшего дубами пригорка перед ними. От неожиданности персы закричали. Кир подобрал стрелу, которая пролила его кровь, и понял, что она упала в шаге перед ним. Поспешно вскочив на лошадь, он оглянулся – позади находились Эмба, один скиф и несколько германиев, готовившихся выехать к леску, где должны были скрываться вражеские лучники. Но задевшая Кира стрела должна была прилететь сзади.
   Кир удержал своих воинов от попыток сразиться с противником в сумерках. Той ночью, привязав бесценных своих коней, они выставили вокруг охранение.
   На незащищенные от ветра равнины никогда не спускался туман. С восходом солнца сумрак мгновенно покидал землю. При ясном свете Кир выслал два отряда воинов, как бы на охоту, налево и направо. Натянутые луки лежали наготове в колчанах у их бедер; один из отрядов возглавил сам Кир. Поднявшись на пригорок, персы быстро развернули строй и окружили лесок, чтобы не дать зверю уйти из своего логова.
   Но вместо зверей через заслон попытались прорваться три проворных всадника. Однако опытные нисайцы свернули на лету, как ястребы в воздухе, и догнали лохматых пони степных жителей. Одного выскочившего из засады всадника пронзила стрела, остальные были выбиты из седел и пойманы арканами. Они яростно отбивались ножами и даже кусались, пока их не связали. Пленники имели белую кожу, роста были невысокого, темная шерстяная одежда плотно охватывала руки и ноги, а из-под серебряных обручей ниспадали длинные волосы, мягкие, как у арийцев.
   Когда один из воинов вытащил стрелу из убитого скифа, он обнаружил у него женскую грудь. Оба пленника тоже оказались женщинами, они не произнесли ни слова, лишь пронзительно кричали, сопротивляясь. Кир осмотрел стрелы, оставшиеся в их колчанах, и установил, что они были украшены иначе, чем стрела, которая чуть его не убила. Женщины поступили безрассудно, продолжая всю ночь вести наблюдение из своего укрытия.
   Воинов интересовало, что за племя посылает жен воевать за своих мужей.
   – Возможно, – заметил Вартан, – у этих драчливых женщин нет мужей.
   Он слышал о племени, живущем в Травяном море, состоящем из женщин, которые нападают на вторгшихся к ним мужчин, убивают даже их лошадей, чтобы принести их кровь в жертву Великой богине. В свою очередь, проводники настойчиво утверждали, что женщины-лучницы принадлежали к древнему племени, враждовавшему с их народом, царскими скифами.
   Поразмышляв об этом происшествии, Кир вызвал к себе пленных девушек, предложил еду и питье, но они ни к чему не притронулись. Выражение их глаз напоминало загнанного оленя. Тогда, желая уйти с великой равнины, при помощи жестов он спросил, в каком направлении нужно идти, чтобы добраться до Белых гор. Они поняли вопрос, и одна из женщин показала в сторону, противоположную поднимавшемуся солнцу. После этого неожиданно проводники-скифы попросили его отпустить пленниц вместе с их лошадьми.
   Кир не послушался. Тем же утром он повел асваранцев точно на восход. Он сам возглавил отряд.
   – Это твой фраваши потребовал идти этим путем, – поинтересовался Вартан, – или повелитель Кир Ахеменид ищет других воительниц? – В такой манере армянин обращался к Киру, желая показать сарказм. – Ни пленницам, ни проводникам это не нравится.
   – Никогда не повредит, – рассеянно ответил Кир, – поступать не так, как хотят враги, а наоборот.
   Но все-таки он вел их навстречу беде. В полдень они заметили в степи необычный холм. Он имел круглую форму перевернутой чаши, вокруг которого стояли темные предметы, а с них взлетали крупные птицы с широкими крыльями. Вскоре оказалось, что эти предметы – вооруженные всадники, расставленные словно для охраны. Кир сначала объехал курган, затем приблизился и обнаружил зловещую картину: стражи были мертвецами, усаженными на трупах лошадей, в свою очередь закрепленных на столбах. На высушенных телах висели копья, щиты и колокольчики, звеневшие при каждом дуновении ветра.
   Должно быть, они уже годы стояли здесь на посту. Однако каждый воин сидел на своем скакуне со всем оружием, привязанном в нужных местах. Кир спросил себя, кто мог обслуживать мертвых стражей кургана и зачем. В этот момент Вартан возбужденно вскрикнул и позвал за собой Кира мимо слепых караульных на вершину покрытого травой величественного сооружения. Посмотрев вниз, они заметили, что трава на самом куполе отличалась от дикой растительности равнины, а вокруг большого земляного кургана располагались маленькие холмики.
   – Скифская гробница! – крикнул армянин. – Судя по ее размерам, здесь, под нами, покоится богатый и могущественный вождь.
   Оглядевшись, Кир не смог обнаружить в степи никаких признаков человека. Однако из опыта он знал, что по овражкам, прикрытым зарослями полыни и тамариска, могли передвигаться многочисленные степные жители. Поэтому, прежде чем съехать вниз, он поставил на вершине погребального кургана наблюдателей. К этому времени Вартан вместе с погонщиками и конюхами уже начал расчищать единственную серую гранитную плиту, заросшую травой и кустарником. Вартан сказал, что такие камни на этой равнине не встречаются, следовательно, скифы доставили ее сюда специально, чтобы закрыть вход в могилу. При помощи веревок и жердей каменную плиту удалось перевернуть, и работники принялись выкапывать землю в этом месте. Асваранцы столпились вокруг и с любопытством наблюдали за работой. Рожденные воинами не желали брать в руки лопаты.
   Вскоре землекопы наткнулись на дверь, сложенную из деревянных бревен. В этот момент стоявшие сверху часовые подняли тревогу. Повернув коня, Кир увидел воительниц, появившихся из-за кустарника; несколько сот женщин направили своих лохматых лошадок в сторону кургана, держа в руках луки и копья. Эти длинноволосые всадницы, возникшие ниоткуда, представляли собой удивительную картину, но Кир посчитал, что они не могли тягаться с его опытными воинами. Одна из женщин, выехав вперед, приблизилась на половину расстояния полета стрелы. Ее волосы сверкали золотом зрелой пшеницы, щит имел эмблему с изображением головы оленя, а стройное тело было затянуто в синий китайский шелк. На вид она была не старше Кира. Когда она что-то крикнула, он не смог ее понять и подозвал проводника-скифа, и тот кое-как объяснил им суть.
   Она предлагала царю захватчиков заключить с ней перемирие. Она назвала свое имя и положение: Томирис, дочь Гесира, царя сарматских скифов. Томирис утверждала, что эта земля принадлежала сарматам, а ее отец ждал в этой могиле, когда сможет вернуться к новой жизни.
   – Согласен на перемирие, – сказал скифу Кир. – Что еще она хочет?
   Тогда Томирис отбросила волосы назад и заговорила быстро, как стремительная река. Переводчик пробормотал, что она рассказывала историю своей жизни от лица матери-царицы, которая тоже ждала в кургане. По-видимому, ее отец Гесир правил всеми сарматами от Белых гор до пустыни Красных песков, пока не пришли царские скифы. Какое-то время сарматы сдерживали захватчиков. Затем эти скифы, пришедшие с востока, предложили заключить мир и отметить это событие пиром. Во время пира скифы убили Гесира, всех его военачальников и вождей. Так вероломство уничтожило всех сарматских героев. После этого жены забальзамировали их тела и похоронили подобающим образом. Женщины, оставшиеся в живых, следили за могилами, чтобы, когда наступит день новой жизни, их мужья могли вернуться к ним на землю.
   Кир вспомнил рассказ о племени, состоявшем из одних женщин, воевавших со всеми захватчиками, и поверил в его правдивость. Женщины поставили перед собой сложную, хотя и благородную-задачу, но он не думал, что юная Томирис смогла бы вести оборонительную войну против всех диких кочевников.
   Если бы он мог поговорить с сарматской принцессой без помех, последствия могли быть совсем иными. Подумав, он спросил, где находится родина сарматов.
   – За Красными песками, – крикнула Томирис, – за дорогой Хоары, под восходящим солнцем!
   – Тогда передай ей, – сказал Кир, – что она должна повести женщин туда. Ясно, что здесь они не продержатся долго без защиты мужей.
   Услышав эти слова, молодая воительница снова разразилась мелодичными звуками. Пока могилы не разрушены и не осквернены, она ни за что так не поступит. Только если дом опустеет, его охрана становится бесполезной. И, сверкая глазами, она подъехала ближе к Киру.
   – Ахеменид, – крикнула она, – это верно, что ты сильный, а я слабее! Здесь я не могу тебе противостоять. Но если ты разрушишь могилу отца, моя ненависть последует за тобой, будто тень твоего статного тела. Я узнаю, куда ты направляешься, и во сне придумаю, как нанести тебе огромный вред. Твоим врагам я стану другом, твоим друзьям – врагом. Никогда больше я не появлюсь тебе на глаза до дня, когда смогу держать твое тело в объятиях и смотреть, как твоя кровь и жизненная сила стекает на землю…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →