Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ваше сердце бьется более 100.000 раз в день.

Еще   [X]

 0 

Сессия: Дневник преподавателя-взяточника (Данилевский Игорь)

Игорь Сокол – молодой преподаватель экономических дисциплин не самого престижного Волго-Камского вуза – ведет жизнь, характерную для представителей среднего класса. Его неофициальная зарплата превышает две тысячи долларов, он несколько раз в год ездит за границу, и плюс к этому судьба дарит ему множество других приятных бонусов. Но однажды происходит нечто настолько непредвиденное, что его налаженная карьера начинает стремительно катиться под откос, да и сама жизнь зависит теперь уже не только от него самого…

Год издания: 2010

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Сессия: Дневник преподавателя-взяточника» также читают:

Предпросмотр книги «Сессия: Дневник преподавателя-взяточника»

Сессия: Дневник преподавателя-взяточника

   Игорь Сокол – молодой преподаватель экономических дисциплин не самого престижного Волго-Камского вуза – ведет жизнь, характерную для представителей среднего класса. Его неофициальная зарплата превышает две тысячи долларов, он несколько раз в год ездит за границу, и плюс к этому судьба дарит ему множество других приятных бонусов. Но однажды происходит нечто настолько непредвиденное, что его налаженная карьера начинает стремительно катиться под откос, да и сама жизнь зависит теперь уже не только от него самого…


Игорь Данилевский СEССИЯ: Дневник преподавателя-взяточника

   «ЕСЛИ ДВА СОСЛОВИЯ СРЕДИ ЛЮДЕЙ
   ПРАВЕДНЫ, – И ЛЮДИ БУДУТ ПРАВЕДНЫ, А ЕСЛИ ОНИ НЕПРАВЕДНЫ, ТО НЕПРАВЕДНЫ И ЛЮДИ,
   – ЭТО ЭМИРЫ И УЧЁНЫЕ».
ИЗ СКАЗОК «ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ»

ЧАСТЬ I
МЁРТВЫЕ ДУШИ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: 18 МАЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

   Игорь Владиславович – это я: доцент кафедры маркетинга и управления Волго-Камского государственного университета тяжелой индустрии. Работаю в «индустриале» (или, как чаще говорят студенты, в «индАстриале») пять лет, из них четыре – успешно. Что означает слово «успешно», вскоре станет ясно и без моих разъяснений.
   – Да, конечно! – моя первая реакция на подобные обращения всегда одинакова. – А вы из какой группы?
   – Из ЭПП-один-ноль-пять!
   – Хорошо! (Это действительно хорошо. Группа знакомая, я вел у них два предмета. Ребята спокойные, покладистые; половина идет на красный диплом.) – Подходите сейчас в Д-четыреста шесть.
   Нумерация корпусов нашего университета весьма специфическая. Первый выходящий на одну из ключевых магистралей города восьмиэтажный железобетонник, в котором еще полтора года назад размещалась вся администрация, обозначен литерой «Г». К оборотной стороне этого монстра примыкает прячущийся во внутреннем дворике корпус «В», который через кишкообразный коридор соединяется с глубоко законспирированными внутри всего комплекса «А» и «Б»-корпусами. А вот неказистое четырехэтажное здание, располагающееся отдельно во всё том же внутреннем дворе и чем-то напоминающее морскую черепаху на фоне окружающих ее барракуд – это корпус «Д». В нем находится кафедра, на которой я имею удовольствие работать, и та самая аудитория «Д-четыреста шесть», в которой я больше всего люблю проводить свободные минуты. Д-406 – комната (точнее – клетушка-комнатушка: назвать как-то иначе эти крохотные помещения в нашем «флигеле» язык не поворачивается) в некотором смысле особенная. Для того, чтобы попасть в нее, нужно пройти по коридору мимо всех остальных комнатёнок, а затем повернуть налево в тупик, столь же короткий по сравнению с коридором, как хвост у ротвейлера. В нем и находится эта обособленная от прочего гудящего в едином образовательном порыве мира территория – рядом, через стенку, только вечно закрытый хозяйственный блок.
   Через минуту дверь распахивается, и на пороге с воркующим «Здравствуйте!» оказывается Людмила Синельникова – одна из самых эффектных девушек своей группы. И одновременно – едва ли не самая большая моя любовь. По крайней мере – в этом университете.
   – А-а, Людмила, это вы! – не скрывая радости, восклицаю я. – Здравствуйте еще раз. Как вы узнали мой номер?
   – Секрет! – улыбается она.
   Синельникова подходит к преподавательскому столу, за которым я сейчас гордо восседаю в элегантном оттенка кофе с молоком костюме. Большие глаза, цвет которых соответствует фамилии, смотрят на меня озорно и даже задиристо. Рисунок губ словно украден с фото Синди Кроуфорд. Каштановые волосы собраны в пучок. При ее округлом лице это, как мне кажется, ей не слишком идет, но у каждого может быть свое мнение по вопросам красоты. «Упакована» отнюдь не гламурно, хотя при ее внешности это было бы естественно: под белым плащом – простое облегающее платье светло-бежевого цвета, черная сумка – неплохая, но явно не от «Prada» или «Louis Vuitton», туфли… я не очень разбираюсь в женской обуви, но, по-моему, соответствующие по уровню платью и сумке. «Я у мамы на выданье», – говорит ее облик, причем у мамы не богатой и даже не состоятельной. Но на выданье все же не за быдлана с деньгами, иначе к четвертому курсу при ее-то шарме это уже давно можно было бы сделать. Да и вряд ли девушку, посещающую все лекции и всегда сидящую при этом на первом ряду, устроит быдлан. Ей нужен кто-то поинтеллигентнее. Например – такой, как я. Сам улыбаюсь от этой мысли, но тут же возвращаю себя с небес на землю: она из группы экономистов и пришла наверняка ради какого-нибудь гуманитарного предмета, стандартная цена которому за «Отл.» в зачетке колеблется от шестисот (и это в 2009 году!) у совершенно неуважающей себя «метёлки» с их родной профилирующей кафедры до тысячи с небольшим. За такие деньги ни одна относительно нормальная, то бишь без перманентного триппера, студентка не будет спать с тем, кто ей поможет получить желаемую пятерку или, на худой конец, четверку. Если, конечно, он не похож на Рикки Мартина или Диму Билана. Но я, увы, не похож, хотя без ложной скромности могу сказать, что, по крайней мере, у себя в вузе среди молодых и не очень преподавателей мужского пола я один из самых привлекательных. Черты лица «американского президента», как мне говорят знакомые, и темно-русая шевелюра, которой мог бы позавидовать Эйнштейн, есть не у каждого.
   – Игорь Владиславович, я пришла к вам по поводу «Финансов и кредита»! – чарующим голосом говорит мне моя Звезда.
   «Ну, так и есть!» – усмехаюсь я про себя. – «Облом! Как жаль, что я в свое время выбрал не техническую, а гуманитарную аспирантуру в родном нефте-химе: сейчас вместо трех штук за тройку и восьми за пятерку можно было бы склеивать пачками таких вот красоток».
   – У нас дифзачёт в этом семестре, а по другим предметам учить очень много нужно. Я ходила, но она автоматы не ставит…
   – …А кто у вас ведет? – прищуриваюсь я.
   – Пирогова, вы же ее знаете!
   «Как не знать эту подрубающую своими ценами остальных экономистов клюшку: четыреста – три, пятьсот – четыре, шестьсот – пять… Сама по себе тётка ничего, вменяемая, но демпингушница…»
   – Да, естественно. Вас, наверное, и четверка устроит – стипендия же, самое главное, будет…
   – Конечно-конечно! – машет руками Мила. – Просто учить неохота, а отдавать ей…
   – …пятисотку?
   – Ага, тоже как-то не очень – все-таки я ходила на все занятия. Да она к тому же еще и не от каждого берет.
   – Почему? Раньше у нее почти всегда была «пакетная» система для любых групп: всем сестрам по серьгам.
   – Ну, не знаю – сейчас так. Зачетку спокойно испортить может.
   – Ясно…
   «Наверное, всё дело в твоей привлекательной внешности, моя голубка. У Пироговой дочь обладает таким лицом, что просится на картинку журнала “Здоровье” с подписью “У вас родятся похожие дети, если будете употреблять спиртное во время беременности!”»
   С этими сентиментально-скабрезными мыслями я достаю из сумки чистый лист А-четвертого формата и не слишком крупными цифрами вырисовываю на нем число «300».
   – Так устроит?
   – Ой, спасибо! – радостно стрекочет моя любимица.
   – Пока не за что, – улыбаюсь я, тут же зарисовывая цифры «клубами дыма».
   Она расстегивает молнию сумки – не самой, как уже говорилось, понтовой, достает коричневатого цвета кошелек и несколькими секундами спустя протягивает мне три купюры с видом Большого театра.
   – Угу! – я удовлетворенно киваю, быстро пряча сотки во внутреннем кармане пиджака. Хорошо, надо сказать, отработано у меня это движение руки – от соприкосновения с шелестящей формой благодарности, а иногда еще и с трепетно держащими эту форму наманикюренными пальцами клиентки (клиенты у меня бывают редко) до гладкой поверхности пиджачной подкладки. Но это не только результат большого опыта, но и дань необходимости: дверь не закрыта – в любой момент кто-нибудь может зайти или хотя бы заглянуть. А уж если дело происходит в коридоре, то надо быть скорым вдвойне.
   – Я теперь знаю ваш сотовый. После того, как встречусь с Пироговой – позвоню. В какое время она, кстати, должна быть в универе на этой неделе? Сегодня-завтра-послезавтра?
   – Насчет сегодня-завтра не знаю, Игорь Владиславович. У наших групп зачет будет в среду.
   – Понятно. Ну, что ж – ладно, Людмила! Решим мы этот ваш вопрос, не переживайте! – При этих словах я улыбаюсь шире, чем гуимплен. Эдакая дурацкая форма сублимации взамен того, что не имеешь возможности соблазнить такую девочку. Но намекнешь – уйдет; скажет, что будет учить сама, да еще и может обидеться. А портить с ней хорошие отношения, пусть и сугубо в пределах правил приличия, совсем не хочется.
   – Ладно, Игорь Владиславович! Я тогда побежала. Спасибо, до свидания!
   – До свидания!
   «Спортсменка, комсомолка и просто красавица», повернувшись, стремительно направляется к выходу, а я смотрю ей вслед, как персонаж Демьяненко или Мкртчяна. Ассоциации с «Кавказской пленницей» у меня неслучайны – Синельникова, как и Варлей, не очень высокого роста и с широкими бедрами. Но последнее мне в ней только нравится: не люблю худышек. Видимо, потому, что сам не худой, хотя и толстяком меня тоже не назовешь. И вновь – в какой уж раз! – жалею, что я – не кандидат технических или физико-математических наук…
* * *
   Едва за моей несостоявшейся любовью закрывается дверь, как раздается новый звонок. И опять номер мне незнаком.
   – Да?
   – Игорь Владиславович, здравствуйте, это Азат Салахов из ЭПЛ-1-04. Помните такого?
   Такого я действительно помню. Очень хороший, я бы даже сказал – несовременный парень. Только вот беда – голубой… Во всяком случае, если судить по выражению его глаз, с которым он смотрел на меня два года назад во время лекций, и тону его голоса, когда он обращался ко мне с какими-нибудь вопросами после занятий.
   – Конечно, Азат. Вы хотели по поводу какого-то предмета поговорить?
   – Да.
   – Ну, ладно, подходите в Д-406.
   Через несколько минут в комнату заскакивает рослый, крупного телосложения «студень» с рыжими, как у героя известного мультфильма, волосами, держа под мышкой кожаную папку светло-коричневого цвета.
   – Здравствуйте, Игорь Владиславович!
   – Здравствуйте, Азат. Вы какой предмет имели в виду?
   – Я посчёт математики. Не за себя, а за своего друга. Ему даже допуск не ставят.
   «Так!… Гипотеза вновь косвенно подтверждается. Остались ли еще в наше время “быдловизации всей страны” достаточно интеллигентные парнишки, не имеющие как минимум латентной гомосексуальности? И ещё почему, интересно, сейчас все те, кто намного моложе меня (а мне тридцать четыре), – вместо “насчёт” говорят “посчёт”?»
   – Математика? А кто именно ее ведет?
   – Азбаров.
   – Гм-м… Впервые о нем слышу.
   – Такой лет пятидесяти, с темными волосами, серьезный все время ходит, – дает мало о чём говорящую характеристику загадочному Азбарову мой бывший студент.
   – Понятно, – улыбаюсь я, – но мне все равно как-то проблематично браться за ваш заказ, Азат. – Я ведь его совсем не знаю.
   – Но вы же и тогда, когда вели у нас, брались за заказы посчёт тех, кого не знали, – резонно возражает мне Салахов.
   – Да, но тогда были наши, факультетские кафедры. А тут математика: это сложно. Ну, ладно – давайте посмотрим. Получится – получится, не получится – значит, нет.
   – Конечно! – вспыхивает багрянцем юный «голубь» – то ли исключительно от радости, что сможет помочь своему другу, то ли, плюс к этому, от неостывших чувств ко мне.
   – Сколько у него? – спрашиваю я.
   – Нисколько! – выпаливает рыжий-честный-влюбленный.
   – Как это? Чтобы на «вышке» – и нисколько? А откуда же у некоторых доцентш там «БМВ» нестарой модели?
   – У их потока он ни от кого не взял. И вообще о нем ничего такого не слышно.
   – М-да… – (Чувствуется, что дело будет трудным.) – От вас тогда, дорогой вы мой, требуется вот что… – я чуть сдвигаю на столе, чтобы удобнее было писать, неубранный после Синельниковой лист бумаги, и вывожу «3000».
   – Хорошо! У меня все с собой, Игорь Владиславович. Минуту!…
   …Пока он копошится в своей кожаной папке, моя рука автоматически добавляет порцию «клубов дыма» на поверхности бумаги.
   – Вот, возьмите, пожалуйста! – Салахов протягивает мне три свежие, как только что из Центробанка, зеленые купюры.
   – Да, порядок, – так же быстро, но не без изящества, как и в случае с Синельниковой, прячу я деньги в глубине внутреннего кармана. – Как у него фамилия, у вашего друга?
   – Авхадеев. Арслан.
   – А группа?
   – ДПМ-3-04.
   – У вас теперь билайновский номер, Азат? Раньше вроде «Волинком» был, как и у меня.
   – Да! С друзьями по нему удобнее общаться, – поясняет он, и на его лице снова появляется румянец.
   – Ну, ладно, хорошо. Когда он бывает в университете, этот Азбаров?
   – По вторникам всегда бывает с десяти до часа. Вроде и сегодня у него что-то есть, но я точно не в курсе.
   – Отлично. Я тогда схожу сегодня. Если что-то будет – перезвоню или пошлю эсэмэс.
   – Ага! Буду на связи. И еще, Игорь Владиславович… – Салахов мнется с ноги на ногу. Стесняется, однако!…
   – Что, Азат? – почти ласково осведомляюсь я.
   «Что же ты еще хочешь спросить, милый? Уж не пригласить ли меня куда-нибудь?»
   – Есть еще один мой друг. Ему тоже нужен зачет по математике. У Калимуллина.
   «Бог ты мой! Ну, прямо служили три товарища! Точнее, учились».
   – Калимуллина я тоже не знаю, Азат, – говорю, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Какой он из себя?
   – Старик уже совсем, лет семьдесят точно есть, маленького роста, ходит еле-еле – семенит, можно сказать.
   «Ух, какое слово-то ты ввернул, приятель! Сразу видно, начитанный. Ты его, это слово, вставил потому, что вообще литературную лексику хорошо знаешь, или потому, что оно у тебя с понятием «мужское семя» ассоциируется?»
   – Ну, теперь придется записать. Двоих могу и забыть… – Я достаю из сумки блокнот с видом Парижа и прикрепленной к нему ручкой «Chateau de Puilaurens». Ручка – трофей индивидуального тура в район Южной Франции, где, как орлиные гнезда, разбросаны по Пиренеям катарские замки (почти все, кому говоришь о них, считают своим долгом схохмить – «Татарские?»). – Фамилию и номер группы его скажите, Азат.
   – Таганов Антон, ТСП-2-05.
   Довольно небрежно – не потому, что понтуюсь, а потому, что всегда пишу, как зверь лапой – чиркаю фамилии и группы двух друзей-партнеров моего бывшего студента вместе с фамилиями их преподавателей. В принципе я все подобные вещи запоминаю, но мало ли что? Случись, не дай Бог, какая-нибудь стрессовая ситуация, и тогда любая не самая важная информация вполне может вылететь из головы, а похожих названий групп и фамилий у нас (и не только у нас) в универе выше крыши.
   – Ладно, Азат! – я с шумом захлопываю блокнот и убираю его обратно в сумку. – Попробуем. Ничего не обещаю, но попытка – не пытка. Да, и еще… – я делаю красноречивый жест пальцами.
   – Да-да, конечно, вот – возьмите, Игорь Владиславович! – Салахов достает из кармана рубашки и протягивает мне еще три зарисовки памятников Ярославу Мудрому.
   – Ага! – довольно киваю я, убирая «Мудрых» в положенное им пристанище для мелких доходов. – В общем, созвонимся или спишемся, Азат. Начну сегодня.
   – Хорошо, Игорь Владиславович, спасибо большое. – Салахов улыбается так, словно услышал что-то особенно приятное. С чего бы? Может быть, слово «спишемся», то есть «напишем друг другу эсэмэски в случае необходимости», у него ассоциировалось с выражением «будем спать вместе»? Нет, это я что-то уже сам накручиваю лишнего. Просто парень воодушевлен тем, что сможет выглядеть молодцом перед своими бой-френдами. И плюс к этому просто рад меня видеть…
* * *
   …Я уже собираюсь уходить, но раздается новый звонок:
   – Игорь Владиславович, здравствуйте! Это Лейсан Валиуллина из ВПП-1-04, вечерница. Помните меня?
   «Да как же тебя не помнить? Будучи далеко не отличницей, сидела вечно на первой парте в мини-юбке или укороченном платье с совсем даже неукороченным вырезом на груди, и в рот мне смотрела. Но я твои достоинства, цыпочка, так и не скрестил со своими, потому что ты, хоть и не страшная, до уровня моих эстетических запросов все-таки не дотягиваешь».
   – Конечно, помню, Лейсан! – бодро отвечаю я. – У вас какие-то проблемы с зачетами или экзаменами?
   – Ой, и не какие-то, а большие проблемы, Игорь Владиславович! И только вы можете мне помочь!
   «Конечно; исключительно я! Ты, наверное, еще десятерым молодым “преподам” то же самое говоришь!»
   – Ладно, тогда подходите сейчас в Д-406. Только быстро!
   – Лечу, лечу, Игорь Владиславович!

   Через минуту она действительно «влетает» в мою любимую комнатку – эту тихую гавань, предназначенную самой планировкой здания для «отстаивания» бурного студенческого потока. При взгляде на нее я второй раз за последние полчаса жалею себя из-за того, что мне так катастрофически не везет. В каждой из групп, где я веду, есть какая-нибудь Резеда, или Гузель, или Алсу, которая мне офигенно нравится. Наш город, этот поволжский Вавилон, просто напичкан совершенно сногшибательными особами. Не зря к нам, как писали в газетах, несколько раз приезжал инкогнито Александр Серов. Как и в древнем мегаполисе, здесь происходит постоянное смешение рас и народов, и не приходится удивляться, что в итоге на постоянной основе рождаются такие экземпляры женского пола, по которым просто плачут Голливуд и все подиумы мира, вместе взятые. Хотя очень часто экстрасимпатичными бывают и чистые татарки. Только в нашем универе полным-полно девиц, которых за их мордашки было бы не зазорно снимать в любом, даже самом крутом сериале. Но, как назло, или им от меня ничего не нужно, потому что при таких внешних данных на свои зачетки они плевать хотели, или у меня в силу гуманитарной специфики моих предметов просто недостаточно ресурсов, чтобы склонить их к тому, для чего над ними так старалась природа. Вместо этого приходится иметь дело вот с такими – ни то, ни сё, – мадемуазелями, часть из которых, наверное, были бы не прочь расплатиться со мной за услуги в соответствии со своими биологическими возможностями, но вот незадача – они мне и сами на хрен ни нужны. Принцип «Если иметь, то королев» или хотя бы принцесс, мне кажется, придумали знающие толк в жизни люди.
   – Ой, Игорь Владиславович, здрасте еще раз! Я так бежала, так бежала! – Она изображает, наверное, самую куртуазную, на какую только способна, улыбку.
   – Здрасте еще раз!
   «А твои чары все-таки на меня не действуют, дорогуша! Со стройными ногами и жгуче-черными локонами, но пресным, как лепешка, лицом не в моем ты вкусе».
   – В общем, у нас «Горнодобывающие установки» Шарафеев ведет. С ним несколько человек договорились давно, а от других он сейчас ни-ни. Ему на той неделе накидали восемнадцать штук прямо на зачете – по три, короче, с шестерых. Он такой засмеялся: «Ха-ха-ха! Нет, не возьму!», и выгнал этих, которые ему дали. Щас, считай, проблема сдать ему. А у вас чё сегодня – зачет тут был?
   «Правду ей сказать, что ли? Нет! На фига ей подробности».
   – Ага, точно!
   – Я-ясно! – «понимающе» улыбается она. Вскоре я за две штуки принял от нее заказ.
   Она, конечно, исходя из собственного опыта обучения у меня в позапрошлом году, подумала, что никакого зачета не было. Просто две-три старосты, пока страждущие из их групп толпились кто в основном коридоре, кто за дверью в «тупике», зашли ко мне со всеми зачетками, и эти доказательства родителям серьезного отношения их детей к учебе я за двадцать минут блестяще расписал. Вся подготовительная работа, имеющая целью выявить «желания потребителей», была проведена намного раньше. Сегодня состоялся лишь процесс официального удовлетворения этих желаний (за небольшое вознаграждение, переданное на прошлой неделе). Вот что она подумала. Несомненно, всё бы так и было, если б не одно «но».
* * *
   Это «Но» заключалось в изменившемся ко мне отношении со стороны моего непосредственного шефа. Виталий Владимирович Бочков, доктор экономических наук и крупный по масштабам Волго-Камска бизнесмен, был назначен заведующим нашей кафедрой год назад, когда с поличным поймали предыдущую заведующую. Сабира Рафисовна Дулканова умудрилась пройти по всему университету и кинуть меченые купюры сразу двум другим преподавателям в обмен на «хоры» студентке одной из подведомственных нашей кафедре групп, после чего всех троих и повязали. У студентки той, как оказалось, был зуб и на саму Дулканову, и на ее ближайшую подругу Левемаскарову, о чем Дулканова, на свое несчастье, не знала, а девушка та была особа чувствительная, если не сказать – нервная. Сабира Рафисовна своим приближенным не раз говорила, что у нее в вузе «всё схвачено», чем еще раз подтвердила известную мудрость о непредсказуемости развития Вселенной вообще и бренного человеческого мира в частности. Иначе говоря, того, что никогда нельзя быть уверенным в своей полной неуязвимости. Дулканова, конечно, была по-своему права. Её, несмотря на заработанный условный срок, снова назначили заведующей кафедрой (впрочем, бразды правления из своих рук она и не выпускала). И все было бы ничего, если б не фактор внезапных флуктуаций в природе и обществе. Она не знала или не придавала значения тому, что на другой экономической кафедре нашего института (которую, не мудрствуя лукаво, все именовали просто «Кафедрой экономики») тихо и незаметно работал на четверть ставки и душил студентов на экзаменах, не давая им по привычке купить нужную оценку, депутат и бизнесмен Виталий Владимирович Бочков. Аккурат через два месяца после скандала с Дулкановой он защитился в Москве, спустя три месяца получил из ВАКа «корку» доктора, а еще через месяц его на заседании кафедры представляли ректор и декан факультета. Я до сих пор помню этот день во всех деталях. Картинка стоит перед глазами так ясно, словно действие происходит прямо сейчас.

   На то заседание я пробираюсь, в соответствии с фамилией нового шефа, бочком и со скрипом. Опоздав на пару минут к установленному часу, успеваю заметить, что вроде бы все, кроме Дулкановой, в сборе. Продравшись к единственному свободному стулу, я тут же оккупирую его, но, благодаря пакету с подарками, который шуршит, как еж в кустах, устраиваю при этом такую аранжировку выступлению ректора, что на секунду он даже прерывается, и все разом смотрят на меня. Я виновато опускаю голову, и ректор продолжает:
   – Вы должны знать, коллеги, что в назначении Виталия Владимировича никакой тайной подоплеки, никакой интриги нет. БЫЛ ДОКАЗАННЫЙ ФАКТ ВЗЯТКИ, и…
   «Ого! – чуть не вырывается у меня. Пол-года назад я уже слышал эту фразу. От самого Бочкова. Балетов, председатель диссертационного совета, в котором я планировал защищать докторскую, назвал мне имя – «Виталий Владимирович Бочков» – и рекомендовал его недавно созданный журнал, в котором печатались статьи по экономике, юриспруденции и социологии. «А туда можно приткнуть и философию? Журнал-то вроде специализирующийся на конкретике!» – спросил я тогда у Балетова. «Конечно. У них официальная плата – триста рублей за страницу, и под шапкой социологии они публикуют все, что угодно. Сходите, познакомьтесь. Там секретарь Венерочка – спросите у нее, когда он будет. Он – человек занятой: депутат, бизнесмен, – но у себя в офисе бывает регулярно». И я отправился во владения загадочного господина Бочкова, благо офис его находился в пяти минутах езды на трамвае, аккурат рядом с линией. Я вспомнил, как ко мне много раз подходили студенты из потока «03», прося помочь, потому что в преддверии получения диплома они не ожидали, что какой-то «мистер Икс» Бочков будет их немилосердно щемить. Но в то время я уже был достаточно обеспеченным по местным меркам человеком, чтобы браться за заработки, суммарно не превышающие двадцать тысяч. Да и судя по тому, что о нем рассказывали, это был не тот случай, когда можно подойти и так по-доброму сказать: «Мы с вами коллеги, я с дружественной кафедры – поставьте, пожалуйста».
   Секретаря Венеру действительно хотелось называть «Венерочкой» – картинно красивая улыбка и контральтовый смех создавали такую ауру притягательности, которую нечасто встретишь. Сразу было видно, что у девчонки не просто приятная внешность, но и еще, что называется, «светлая душа». Осведомившись о порядке прохождения публикации, если принести статейку где-нибудь через неделю, я спросил, на месте ли ее шеф.
   – Виталий Владимирович у себя, только что освободился, можете к нему зайти!
   Пройдя по небольшому коридору, выполненному в манере «а ля обком», я открыл дверь, ведущую в начальственные покои.
   Кабинет оказался впечатляющим и по размерам, и по дизайну. Особенно привлекал живописный портрет Александра Третьего, висевший почти прямо напротив входа. В дальнем правом углу сидел мужчина солидной комплекции лет сорока пяти, с артистической бородкой, и внимательно смотрел на меня.
   – Здравствуйте, Виталий Владимирович! – стушевавшись, негромко произнес я. – Можно к вам?
   – Проходите, проходите! Здравствуйте! – он вальяжно взмахнул рукой и указал на один из стульев, стоявших перед его внушительных размеров столом. Я пересек разделяющие нас метров десять паркетного пространства и, устроившись на указанном мне месте, непроизвольно посмотрел на занимавших весь левый угол стола огромных фэншуевских жаб.
   – У вас, Виталий Владимирович, отличные аппартаменты!
   – От других, – ответил он. Я хохотнул: кто-то еще помнит рекламу «Хопёр-инвеста, Отличной компании!». Хозяин аппартаментов оценил мою реакцию и улыбнулся, пригладив начинающие седеть темно-русые волосы.
   – Меня зовут Игорь Сокол, Виталий Владимирович. Я с кафедры маркетинга нашего общего индустриального университета. Мне Михаил Борисович Балетов рассказал о вас. Может быть, и он вам про меня что-то говорил…
   – Говорил, – кивнул Бочков, приставляя указательный к виску, как Марлон Брандо в «Крестном отце». – То, что вы выходите на докторскую, и вам нужно набрать необходимое количество статей в перечне ВАКа.
   – Да, – подтвердил я. – Сейчас ведь минимум семь статей требуется, а у меня пока только одна в чистом виде. Ну, есть и еще, но это только если Балетов зачтет шесть мелких публикаций за три полноценных. Итого мне нужно как минимум три нормальных, чисто философских, а не смешанных с какой-нибудь там педагогикой, статьи. Вообще – досадно! Еще недавно люди по четырем спокойно защищались, а сейчас это такой вопрос!..
   – …Это вопрос вопросов, – прервал меня хозяин кабинета. – У нас журнал, как вы знаете, совсем недавно появился.
   – Знаю.
   – И мы подали заявку. Есть очень высокая вероятность того, что он станет ВАКовским…
   – …Но ваш журнал ведь станет ВАКовским, наверное, только по экономике и праву, но не по философии, – на этот раз прерываю я Бочкова.
   – Конечно, – согласился он. – Но вам ведь не помешает и общее количество статей набрать приличное, а работаете вы не только в философском, но и в политологическом жанре, насколько я знаю…
   «Неплохая осведомленность… Балетов, наверное, успел ему сообщить про мою защищенную в Казани кандидатскую. Конечно, в контексте рассказа о банкете, который я с помощью матери устроил членам совета, и который они, как мне потом говорили, еще очень долго вспоминали. Значит, вспоминают до сих пор…»
   – Всё верно, Виталий Владимирович!
   – Вот. Если вы хотите, то – пожалуйста, в неограниченных объемах. Журнал в вашем распоряжении, – улыбнулся он снова.
   – Спасибо.
   – Не за что. Вы говорите, на кафедре маркетинга работаете?
   – Точно. А вы, насколько я знаю, на кафедре экономики «Анализ хозяйственной деятельности» ведете до сих пор?
   – Да, я его не забрасываю – он мне нравится. Жизненный такой курс. Вообще, положение с вашими студентами меня просто поражает: они не знают элементарных вещей…
   – …Элементарных в какой плоскости? – изобразил весёлость я. – В плоскости экономики предприятия – калькуляция, себестоимость и так далее, или плоскости экономтеории?
   – Да и там, и там, но особенно в плане экономтеории. Мне бы было очень интересно узнать, кто у них вел данный предмет. У меня большие претензии к этому человеку.
   При этих словах я съежился, как лисёнок в курятнике, услышавший скрип открывающейся двери.
   – М-м-м… Если вы говорите об экономических группах потока «ноль-три», две тыщи третьего года поступления, то этот человек перед вами…
   – Ну, тогда, значит, к вам, – нисколько не изменился в лице от некоторой пикантности ситуации Бочков.
   – Виталий Владимирович! – вновь обрёл я дар речи. – Но ведь им ничего не надо! Даже хорошим или вполне нормальным из них! Действительно учатся максимум трое из группы в тридцать человек – остальным нужны только бабки и тусовки. Они меня даже сами благодарят: «Спасибо за то, что не мучаете!». А многие где-нибудь да работают – сейчас ведь, сами знаете, никто не смотрит, какой у тебя диплом – красный, синий или зеленый. Главное – стаж! Вот они его и накапливают потихоньку, и учиться им совершенно некогда. Это помимо того, что еще и неохота.
   – Я с вами почти согласен, – кивнул он. – Но все-таки мы не можем, не имеем права запускать учебный процесс до такой степени, чтобы они не отличали ВНП от ВВП.
   – Конечно, – почти искренне произнес я. – Есть такие вещи, которые каждый человек с высшим образованием должен себе представлять. Но вот что касается микроэкономики, – там ведь столько никому не нужных в жизни абстракций! И в «макро» они есть, конечно. Но согласитесь, что если по окончании вуза они не будут знать, что «предельная прибыль» у маржиналистов – это вовсе не значит максимально возможная прибыль, никакой трагедии не случится, а вот если они не научатся отличать дебет от кредита – это будет действительно «Да!» На бухучет, правда, они-то как раз ходят. Вообще, я считаю, что самые главные дисциплины, которые они должны освоить под нашим чутким руководством – это экономика предприятия, бухучет и ваш анализ хозяйственной деятельности. Все остальное – всякие маркетинги, менеджменты – можно изучить и самим; книг и учебников завались – было бы желание! На концептуальном уровне там всё просто или очень просто, а на уровне практики – это уж как они сами потянут. Вы ведь понимаете, что действительно классным менеджером или успешным предпринимателем нельзя стать – им надо родиться!
   – Понимаю, – снова кивнул мне Бочков. – Я же говорю: я с вами почти согласен. Только нужно все-таки немного настойчивей относиться к закладыванию в них фундамента. Вообще, у вас, конечно, много чего нужно менять. Например, есть на вашем факультете группы пиарщиков или что-то в этом роде…
   – Есть такие!
   – Декан ваш, Махмутов, их наоткрывал, да еще и совет свой по политологии выбил, – Бочков презрительно скривил губы. – Была бы моя воля, я бы все эти группы в полном составе закрыл. Специалисты по связям с общественностью в индустриальном университете – ну, это смешно! Просто смешно.
   – Согласен, – поддакнул я. В такой ситуации явно было лучше согласиться, хотя и объективно мой визави был, конечно, прав.
   – А как там у вас сейчас ситуация на кафедре? – несколько сменил тему он. Его желтоватого цвета глаза посмотрели на меня предельно внимательно.
   – Вы имеете в виду – с Дулкановой? После того, как ее арестовали и отпустили?
   – Да.
   – Хм-м… Была попытка со стороны Махмутова организовать кампанию в ее поддержку. Он на ученом совете предложил что-то вроде того – «Давайте поддержим нашу дорогую Сабиру Рафисовну и защитим ее от гнусных наветов и измышлений», но совет не стал этого делать. Суд она должна пройти в ближайшее время. Правда, с другой стороны, раньше ее окружение ходило как в воду опущенное. Сейчас же я бы сказал, что оно приободрилось. А что – вы хотите стать нашим заведующим? – обнажил я зубы в улыбке. – Конечно! Вы ведь доктор экономических наук. Скоро, я не сомневаюсь, подтверждение из ВАКа получите, – имеете полное право. Но у нее связи очень хорошие. Видите, ее и сейчас оставили на месте…
   – …Прохоров, – назвал фамилию нашего ректора хозяин кабинета, – вертится меж двух огней, пытается угодить и тем, и этим. Но ведь ему можно и сказать: ну, что – неужели так все измельчало? Не осталось людей, способных заменить скомпрометировавших себя сотрудников, да еще и с совершенно непрофильной ученой степенью? Ведь по закону должен быть объявлен конкурс на замещение должности, а любой ее потенциальный конкурент, не будь дурак, даст статью в газету, где в самом конце крупным шрифтом будет поставлен вопрос: «Вы что, уважаемая? У вас вообще совести нет? С ДОКАЗАННЫМ ФАКТОМ ВЗЯТКИ вы снова лезете к старой кормушке? Не наелись еще?»
   – Да, конечно, – кивнул я, понимая, кто даст эту статью в первую очередь.
   – Поэтому у Прохорова положение незавидное, – Бочков вновь скривил губу так, как будто съел что-то кислое.

   Весь этот разговор в доли секунды прокручивается в моей памяти при словах ректора о «доказанном факте». А у господина Бочкова, похоже, недюжинный дар внушения. Или это ректор такой восприимчивый к чужим словам? Любопытно. Вообще-то наш «верховный» таким не кажется…
   – …И в этой ситуации у руководства вуза не было другого выхода, кроме как рекомендовать ученому совету, заседание которого состоится в следующую среду, кандидатуру Виталия Владимировича Бочкова на должность заведующего вашей кафедрой, – строгим и уверенным тоном произносит ректор. – Камиль Мирзарифович продолжит дальше.
   Со своего места поднимается декан факультета:
   – Коллеги, я бы хотел сейчас предоставить слово самому Виталию Владимировичу, чтобы он мог рассказать о себе и, главное, о своей программе.
   Я оборачиваюсь вслед за остальными. Бочков сидит (точнее, только что сидел) позади всех, слева от входа – так, что когда я ворвался на кафедру, я его даже и не заметил. Сейчас я имею удовольствие наблюдать его распрямившимся во весь рост и заложившим руки за спину, что всегда является признаком субъективно ощущаемого человеком превосходства. Я вижу, что, вопреки тому, что я о нем подумал, когда мы разговаривали в офисе, он довольно высокий товарищ, а не какой-то сутулый и погрязший в жировых складках полукарлик, хотя и жир, и сутулость в его фигуре присутствуют в весьма приличном объеме.
   – Я закончил юрфак ВКГУ, а затем аспирантуру института коммерции. Месяц назад получил подтверждение из ВАКа о присвоении мне ученой степени доктора экономических наук. При этом председатель совета, где я защищался, на первой стадии нашего знакомства гонял меня по всем дисциплинам, чтобы понять – я сам стал несколько лет назад кандидатом экономических наук или просто эту корку купил. Почему я иду к вам? Существует мнение, что в финансовом университете готовят специалистов лучше, чем у нас, на два порядка. Не секрет, что в самое ближайшее время вся образовательная система столкнется с демографическим кризисом. Впервые на все имеющиеся сейчас вузы не будет хватать студентов. Мы как преподаватели, а я в данном случае говорю и о себе тоже, поскольку веду на параллельной кафедре курс анализа хозяйственной деятельности, знаем, чем это закончится для нас – сокращениями. В свое время я занимался строительным бизнесом, поставил его на ноги – теперь он требует только контроля. Я, как уже говорил, читаю соответствующую дисциплину, и поэтому хорошо представляю, где, что и как у меня могут украсть…
   При этих словах он улыбается, давая всем понять, что юмор ему не чужд.
   – …А в свободное от нечастых депутатских собраний время я вполне мог бы заняться административной деятельностью в вузе, и, используя свои не только теоретические, но и практические знания, поднять образовательную подготовку наших студентов на более высокий уровень, нежели тот, который существует сейчас. В частности, передо мной руководством поставлена задача подготовить кафедру к аттестации, которая, как вы все знаете, будет через полтора года. Я почти исключительно на собственные деньги издаю экономический и не только журнал, и могу с уверенностью сказать, что есть очень высокие шансы, что он со следующего года станет ВАКовским. Если вы посмотрите его внимательно, а я принес с собой несколько его выпусков, то вы обнаружите в нем работы и ваших коллег…
   «…Обо мне говорит!», – не без тайной радости думаю я. – «Пустяк, а приятно!»
   – …Если ко мне есть вопросы, я готов на них ответить.
   В нашей тесноватой, как и все помещения Д-корпуса, комнате воцаряется молчание. Его нарушает излишне тонкий по среднестатистическим меркам мужской физиологии голос Сергея Петровича Мигунова:
   – Скажите, а зачем вам, человеку, как мы поняли, весьма успешному, приходить на должность, требующую постоянной кропотливой работы? Отвечать за подготовку кафедры в такой непростой, как вы сами и говорили, обстановке? Что это – альтруизм? Амбиции?
   «Конечно, Мигунов, математик по образованию, с присущим точникам логически четким мышлением задал самый главный вопрос, из серии «не в бровь, а в глаз», который крутится сейчас в голове каждого», – думаю я. – «Но зачем он рискует? Такие вопросы никому не нравятся, и это наверняка ударит по бизнесу, который Мигунов имеет уже два года. Если бы работал, как раньше, за одну зарплату, тогда еще ладно, а сейчас, при его стотысячных оборотах на студенческой массе, вылезать на амбразуру? Зря, зря! Может, хочет человек себя местным Соросом чувствовать – тебе-то что?!»
   Реакция Бочкова – не просто быстрая, а мгновенная:
   – Во-первых, – начинает он сразу громко и почти патетично, – каждый имеет право на реализацию таких своих потребностей, которые не связаны с сиюминутными интересами, а нацелены на реализацию, я бы сказал, интеллектуально-творческого потенциала. А, во-вторых, даже если это и амбиции, если они идут на пользу университету, на пользу учебному и научному процессам… (Патетические нотки в его голосе достигают своей кульминации) – … я приветствую такие амбиции!
   По реакции присутствующих видно, что ответ понравился всем, а Мигунова он просто «уел».
   – Но мы вас здесь хотя бы иногда видеть будем? – своим высоким, с хрипотцой, голосом спрашивает Мандиева.
   Мандиева – зам Дулкановой по учебно-методической работе и ее близкая подруга. Подобно тому, как некоторые женщины, называющие себя феминистками, гордятся своей независимостью, Мандиева гордится своей неподкупностью – по сути, мифической, конечно. Просто ее муж – прораб на стройке, и благодаря этой должности сумел набашлять столько, что хватило на коттедж. Потом они вдвоем решили его продать, купить квартиру и нехилую разницу положить на счет в банке. Это и является материальным базисом того, что она получает гораздо большее удовольствие от процесса пытки студентов, вынужденных запоминать слово в слово ее лекции, чем от процесса сбора с них хотя бы по пятисотке «за то, чтобы не мучиться», как это делают многие. Хотя по ее мелкому ехидному смеху и поросячьим глазкам, конечно, видно, что она совсем не прочь взять что-нибудь с народа, кроме бисквитных тортиков, но не все знают про ее надежно обеспеченный материально тыл, умело маскируемый совершенно колхозными нарядами – платьями и кофтами, которые, наверное, носили еще в эпоху коллективизации, и многие из тех, кто привыкли покупать оценки в самый последний момент, на этом обжигаются. Говорят, что каждый человек похож на какое-нибудь животное. Мандиева, если кого-то и может напоминать, то только раздувшуюся до неприличия свинью. Если бы можно было безболезненно выпустить из нее весь жир и превратить его в дизельное топливо, этого бы хватило, чтобы отапливать ее бывший коттедж в течение месяца. Потому и ее странную смесь высокого тембра и хрипотцы я лично воспринимаю не иначе как хрюканье матерой свиноматки.
   – Вы не просто иногда будете меня здесь видеть. Я еще успею вам надоесть, уверяю вас, – скривив губу, отвечает ей Бочков.
   Тут свой голос подает Ягирова. Неформально она – «Номер два» в нашем зверинце. Не потому что ходит в подругах у Дулкановой (скорее, наоборот), а потому, что ее покойный ныне супруг был долгое время заведующим одной из кафедр. Еще эта истеричка пенсионного возраста выполняет какие-то работы по оценке интеллектуальной собственности для регионального Правительства (и как она, интересно, может их выполнять, если у нее самой в голове интеллектуальной собственности не хватает?), работает на нашей кафедре с момента ее основания, и тэ дэ, и тэ пэ.
   – А каким образом вы собираетесь существенно улучшить научную работу?
   – Я открыл одиннадцать советов по экономике в разных вузах, и не только у нас в Волго-Камске… – начинает Бочков.
   – …Ого! – перебивает его громким возгласом Жданов – обладатель фамилии, прославленной в наши дни сериалом «Не родись красивой», бывший бизнесмен и один из самых гнилых типов, которых мне приходилось видеть в жизни. Но, как это часто бывает с гнилыми типами, одновременно он – товарищ с бесспорно высоким коэффициентом интеллекта, что заметно без всяких тестов, и на редкость добротным желчным юмором. Не в силах сдержать себя, он и на этот раз подает ехидную реплику. – Что, уже на поток дело поставлено?
   Бочков сжимает скулы, играет несколько раз желваками и на секунду поворачивает голову в противоположную от Жданова сторону. Невербальный сигнал – «Как вы мне все надоели – мухи, шавки! Чего на слона тявкаете?» – послан.
   – И сделаю то же самое здесь. Тем более, что в преддверии аттестации нам это совсем даже не помешает.
   – А как именно вы собираетесь это сделать в непрофильном, в общем-то, вузе? – задает, что весьма удивительно, резонный вопрос Ягирова. Но Бочков вновь не теряется ни на секунду.
   – Практика показывает, что данное предприятие – это во многом инициатива одного заинтересованного лица. Вот, пожалуйста, пример перед вами! – с этими словами он плавным жестом руки показывает на Махмутова. – Уважаемый мной человек, который смог открыть в техническом унииверситете совет по политологии и специальности пиара и юриспруденции…
   При этих словах Бочкова я тут же вспоминаю наш с ним первый и пока единственный разговор в его офисе. Знал бы Махмутов, что именно там о его детищах говорилось! Я прилагаю некоторое усилие, чтобы сдержать смех.
   – …Так что данный аспект лежит лишь в организационной плоскости.
   Допрос с пристрастием продолжается еще минут пять. Но вот наш декан – видимо, уставший выслушивать выпендреж ближайших помощниц Дулкановой и дам, имеющих независимое положение в силу семейственных связей, вновь поднимается с места и, как истинный демократ, отрубает:
   – Так, коллеги: я думаю, достаточно вопросов! У меня к вам будет только одна настоятельная просьба: во избежание возможных пересудов и недомолвок голосование по кандидатуре Виталия Владимировича провести в открытом режиме. Кто за данное предложение, прошу голосовать…
   Именно в таких случаях говорят: «Наступила гробовая тишина». Когда кто-то поглядывает на соседей, выжидая, пока не взметнется вверх чья-нибудь пятерня и можно будет безбоязненно присоединиться, а кто-то увлеченно рассматривает складки на собственной одежде или трещины на давно не подвергавшихся ремонту стенах. Впрочем, это продолжается совсем недолго. Потому что я поднимаю руку. Вслед за мной это делают все. Махмутов и Прохоров смотрят на меня с удивлением.
   – Хорошо, – взглянув на меня еще раз, удовлетворенно произносит Махмутов. – А теперь – кто за предложение избрать Бочкова Виталия Владимировича заведующим кафедрой маркетинга и управления?
   На этот раз ситуация повторяется, только в ускоренном темпе. Ни я, ни остальные время уже не тянут.
   – Спасибо, коллеги! – Махмутов сначала окидывает всех нас взглядом, потом на секунду поворачивается к ректору. – Мы с Юрием Анатольевичем на этом заканчиваем и покидаем вас на сегодня, а Виталию Владимировичу вы еще можете задать свои вопросы, если у кого-то они остались…

   Через десять минут Бочков, избавившийся от осаждавших его любителей пообщаться с руководством, уже одетый в демисезонную куртку, быстрым темпом направляется вниз по лестнице. Мне даже приходится ускорить шаг, чтобы успеть его догнать.
   – Поздравляю вас, Виталий Владимирович! Здравствуйте, кстати: я чё-то как-то пролетел мимо вас вначале, не заметил совсем!
   – Привет! – протягивает он для пожатия свою пухлую ладонь. – Ну, что скажешь?
   «Упс!» – думаю. – Уже “Привет!”, а не “Здравствуйте!” Это хороший знак!»
   – Как впечатление? – задаю я, в общем-то, излишний вопрос.
   – Ага!
   – Вы просто сразили всех наповал!
   – Ну, значит, начало есть, а конец будет, – уверенно произносит Бочков.
   «Да уж! Никто и не сомневается!»
   – Принес вот новую статью два дня назад Венере, – обороняю я как бы между прочим тактически важную сейчас фразу. Надо создать у него иллюзию, будто я собираюсь регулярно платить по шесть тысяч в его журнал. – Там речь идет о новейшем – на самом деле новейшем – направлении в экономических исследованиях: применении физических понятий к анализу фондовых рынков, инфляции и тому подобное. Мне кажется, что еще несколько таких публикаций, и меня вполне можно будет считать главным эконофизиком в городе.
   – Может, мы кафедру под тебя создадим? – добродушно смеется мой свежеиспеченный босс. На секунду я медлю с ответом, потому что мы проходим через вертушку на вахте.
   – Да, такую с именной табличкой и секретаршей обязательно!
   Он издает гортанное «ха-ха». Через пару секунд мы оказываемся во внутреннем дворе университета. Бочков делает еще шагов пятнадцать по направлению к виднеющемуся впереди В-корпусу и останавливается. Лицо его неожиданно делается зверским.
   – Ты же понимаешь, что вести себя с людьми нужно жестко. А эти подъ…бки, бл…дь, которые были, они им еще аукнутся. Тем более, если нанять службу безопасности и вытащить всю их подноготную, на х…й, уже через три дня станет известно, кто у кого сосёт и кто кому в какой позе даёт! И тогда они и особенно вот этот – он кивает в сторону выходящего на улицу Мигунова, – поймут, какие вопросы можно задавать, а какие нет.
   …На секунду у меня отваливается челюсть. Я, конечно, не против мата и сальностей в разумных пределах, но, во-первых, не в обстановке, когда недалеко от тебя устраивают перекур и то и дело шныряют из корпуса в корпус студенты (а сейчас это именно так и есть) – для вуза это как-то нетипично, и, во-вторых, меня пугает его внезапно обнаружившаяся братковская мстительность. Однако я чувствую, что если сейчас не скажу чего-нибудь в том же духе, то сразу утрачу его расположение:
   – Да я сам, как услышал, думаю – ё…аный в рот, зачем он это говорит!..
   …По довольной улыбке Бочкова, больше напоминающей на этот раз оскал, я понимаю, что выбрал верное выражение для текущего момента.
   – Вообще-то он мужик неплохой, Виталий Владимирович, – продолжаю я. – Просто не понимаю, с чего он вдруг на вас попёр…
   Тут я делаю небольшую паузу, дожидаясь, когда с нами поравняется сам Мигунов.
   – Ну, что – всё-таки, значит, можно надеяться на плодотворное сотрудничество? – почти не прерывая движения, спрашивает Сергей Петрович в своем обычном слегка ироничном стиле. Если бы он узнал, как отольётся ему этот стиль.
   – Безусловно! – не вызывающим сомнения тоном отвечает Бочков. – Всё впереди!
   – Ну, будем надеяться! – улыбаясь, говорит Мигунов.
   – Будем надеяться! – несется ему вслед такой же бодрый месседж Бочкова. «Надежда обычно умирает последней, но на этот раз она умрет первой», – мелькает у меня в голове.
   – А что вы думаете насчет Ягировой, Виталий Владимирович? Она меня ненавидит, и вам она тоже работать спокойно не даст. Вы слышали, как она вас пытала? Это все потому, что у нее муж покойный, бывший завкафедрой, – уважаемый человек. Если вы будете ее прижимать, она может и напрямую на ректора выйти.
   Задав этот вопрос, я немного поеживаюсь, предчувствуя продолжение кровожадных речей своего новообретенного шефа. И он вновь не обманывает моих ожиданий.
   – Пускай выходит, пускай пи…дой трясет, – её мы со всеми причитающимися почестями после аттестации на заслуженный отдых проводим, – говорит он тем же тоном, которым полчаса назад рассказывал о перспективах развития научной работы в университете.
   – А она сложа руки сидеть не станет. Особенно в момент аттестации. Обязательно подойдет к проверяющим так, что вы об этом не узнаете, и накапает на меня – типа, протестируйте такие-то группы. Там результаты не очень будут, честно вам скажу.
   – Я сам направлю эту комиссию куда надо, – отмахивается Бочков. – Скажу, что нужно сходить вот к этим и этим – самым заслуженным, самым уважаемым нашим преподавателям. Да х…йня вопрос!..

   Мы разговариваем еще минут десять. Из них пять – в присутствии нашей коллеги с кафедры Натальи Ивановны Вазановой. Мой шеф быстро разочаровывается в ее видении образовательного процесса и интеллектуальных возможностях, вскоре делая намек, что лучше бы ей испариться. На самом деле Вазанова неглупа, но в этот раз отчего-то сама затупила и тем самым подписала себе карьерный приговор. Когда она исчезает из поля зрения, я решаю объяснить Бочкову, кто есть кто у нас в коллективе.
   – Собирался сказать вам, Виталий Владимирович… – начинаю было я. Но тут у Бочкова звонит мобильный. Он вынимает его из кармана пиджака, смотрит на дисплей и скороговоркой произносит: «Прохоров». Я киваю в знак понимания того, что он должен отвлечься от нашего разговора.
   – Да!… – говорит Бочков в трубку. – Хорошо, я уже на улице стою…. Жду!».
   Он отключается, а через несколько секунд в дверном проходе нашего корпуса возникает фигура ректора. Еще спустя примерно такое же время он подходит к нам, поправляя старомодные роговые очки и стряхивая лишь ему заметные пылинки с черного, как смоль, костюма.
   Я несмело протягиваю Прохорову ладонь и внимательно всматриваюсь в его строгие черты лица, как у хрестоматийного конструктора советского оборонного завода. От рукопожатия он не отказывается, чем вызывает у меня прилив симпатии. Все-таки он мне очень импонирует, наш Юрий Анатольевич – за понимание им общей ситуации. Не сомневаюсь, что до него не единожды доходили слухи о моей бурной деятельности. А, может быть, и не только слухи, но и пояснительные записки, которые некоторые сволочи подбрасывают в развешанные по всему институту ящики с надписями «Ваши жалобы и предложения ректору». Три с лишним года назад, в сентябре две тысячи шестого, эти проклятые ящики только появились, и, надо сказать, появились они потому, что в июне повязали доцента с кафедры химии, а в августе торжественно вывели в наручниках одного товарища, переведенного к нам Дулкановой с кафедры физкультуры (Ха-ха! Нашла кузницу кадров!), за «способствование поступлению в вуз». И уже в сентябре ректор на собрании трудового коллектива заявил, что больше не хочет оправдываться перед УБЭПом и прокуратурой, а хочет иметь упреждающую информацию. Он во всеуслышание (и, я думаю, почти искренне – знающие люди мне говорили, что он в бытность свою профессором от студентов точно ничего не брал) сказал, что «мы со взятками боролись и будем бороться». Реакцией на это были каменные выражения на лицах профессорско-преподавательского состава, вся сверхсерьезность которых была призвана изо всех сил сдерживать способные появиться улыбки. Все, да и сам Прохоров, заведомо понимают, что, во-первых, если посадить или хотя бы просто отстранить от работы девяносто процентов преподавателей, то подготовка кадров для стратегически важных отраслей промышленности на этом будет завершена. А, во-вторых, все прекрасно осознают, что не могут жить нормально на ту зарплату, которую государство им выплачивает с девяносто второго года. Существовать – да, но и то не всегда: до недавних времен и это было проблематично.
   Правда, во время того же собрания ректор почему-то сказал и явную чепуху. Недобрым словом помянув ушедшего от нас в места не столь отдаленные химика Горелого (фамилия того явно подвела), он громко произнес в микрофон:
   – Вот, смотрите! Из-за каких-то четырех тысяч – и три года поселения! Ну, неужели нельзя было, как сотрудникам кафедры информатики или иняза, организовать еще весной курсы и заработать тем самым гораздо большие деньги?!
   Наверное, физикам и математикам, компьютерщикам и «англичанам» действительно имеет смысл организовывать такого рода курсы, но что делать при этом почти всем остальным – ассистентам и доцентам кафедр с названиями «Детали машин», «Сопротивление материалов» или «Теоретические основы теплотехники»? Да и четыре тысячи – это на самом деле вовсе не четыре тысячи. А только с одного человека… И даже не за пятерку…

   Всё это моментально проносится у меня в голове. Но ректор руку все-таки пожимает, что, несомненно, хороший знак.
   – Виталий Владимирович! – обращаюсь я к Бочкову. – Можно мне отвлечь Юрия Анатольевича совсем ненадолго, прежде чем вы с ним пойдете?
   Бочков великодушно кивает. Я, отчасти из неподдельного чувства благодарности Прохорову за либеральное к себе отношение, отчасти – из-за желания «подлизнуть» – не без этого, конечно, – говорю ему почти торжественно и витиевато:
   – Юрий Анатольевич! Я недавно выписал себе из отличного издательства в Москве уникальную книгу. Автор – Опарин, «Физические основы бестопливной энергетики». Там – про то, что противником абсолютизации второго закона термодинамики был сам Циолковский, а уж у него-то был нюх на открытия! Про то, что существовали аппараты, работавшие вопреки этому закону, которым присуждались первые места на конкурсах и премии, а потом отбирались обратно. Вы не откажетесь, если я и для вас сделаю аналогичный заказ?
   – Не откажусь, – говорит ректор серьезным тоном. Бочков при этом недобро усмехается, очевидно, усматривая в происходящем сплошной подхалимаж.
   – Тогда отлично! – я даже мысленно подпрыгиваю на месте. – Понимаете, я ведь сам-то занимаюсь не философией, а системными исследованиями. Есть такой закон рекордной универсальности – закон Ципфа-Парето. Описывает абсолютно разные вещи. В его формуле показатель степени для распределения богатства и гравитационной плотности звездных систем один и тот же. А Роджер Пенроуз – это известный математик – утверждает, что в процессе мышления напрямую задействована гравитация. Вот я и подумал: если Циолковский писал, что гравитация способна блокировать действие второго закона, делая энтропию нулевой, то, значит, Пенроуз скорее всего прав, ведь мышление как раз безэнтропийно. И обеспечивается это гравитацией. А закон Парето это косвенно подтверждает…
   – ….Ладно-ладно! – почти одновременно прерывают меня Бочков и ректор. Последний при этом с улыбкой произносит напоследок:
   – Можете принести эту книгу, я почитаю.
   Прохоров и мой непосредственный начальник на всех парах начинают мчаться к В-корпусу. «Потом договорим!» – на ходу машет мне рукой Бочков. «До свидания!» – выпаливаю я вслед им обоим. Ответа не получаю, но меня это нисколько не расстраивает. Мне уже оказано внимание, и я этому рад.

   Последовавшая за презентацией нового шефа летняя сессия оказалась настолько успешной, что я смог на заработанное три раза слетать в Европу, – причем не в какие-нибудь дешевые, хоть и красивые, страны типа Чехии, а в дорогие вроде Португалии и Франции, – и один раз из этих трех еще вывезти туда свою избранницу. Лафа повторилась и в зимнюю сессию «Две тысячи девять». Жизнь мне казалась прекрасной как никогда. И вот после всего этого я начинаю видеть шефа только в плохом настроении. Он разговаривает со мной медленно и негромко при его холерическом темпераменте; почти без мата, обилие которого у него является признаком если не доверия, то хотя бы того, что он считает нужным демонстрировать это самое доверие. А недавно он начал обращаться ко мне на «вы». Мои отношения с ним не просто испортились – самих отношений-то практически не осталось, и я гадал, чем это могло быть вызвано. Тем, что к нему приходили трое моих задолжников, которые принципиально отказывались мне платить, а сами сдать не могли ввиду отсутствия необходимого объема оперативной памяти в голове? Вряд ли: он и раньше понимал, и даже знал наверняка, что у меня мало кто получает зачет или экзамен бесплатно. Не потому, что я такой ужасный монстр, а потому, что самим нашим учащимся тинейджерам так проще – отдал немного «мани», и никаких проблем. Так или иначе, но его настроение ничего хорошего мне не сулило. Оно означало лишь то, что он не позволит мне на этот раз просто так, запросто собрать со студентов деньги, пообещав им беспроблемную сдачу. Тем более, в условиях, когда нас строго обязали принимать экзамены не поодиночке, а парами, это грозило тем, что в комиссию со мной будет назначена какая-нибудь Ягирова, которая уже однажды чуть не испортила мне малину. И рядовая, казалось бы, формальность (обычно никто друг к другу на экзамены не ходит, а просто подписывает, не глядя, ведомости, а если нет того, кто к тебе назначен, всегда можно подписать у кого-нибудь другого) могла обернуться реальным присутствием человека, который будет топить всех моих липовых отличников и отличниц направо и налево. Что и вынудило меня опять заняться ремеслом, которое, как мне казалось, я уже безвозвратно оставил в прошлом – рейдерством на различных кафедрах нашего отнюдь не маленького вуза в интересах заинтересованных студенческих лиц.
   В подтверждение моих подозрений ближайший помощник Бочкова – Руслан Трофимов, который отвечает на кафедре за распределение учебной нагрузки, в том числе и за график взаимного присутствия на сессии, теперь, в самый канун хлебной жатвы, тоже начал мне «выкать». Хотя до этого, конечно, был со мной только на «ты» и при встрече улыбался первым. Держит нос по ветру, одним словом. Шеф на «вы» – значит, и он тоже.
   Поэтому мне и нельзя сейчас рассчитывать на сбор денежных средств с голодающего студенческого населения. По крайней мере, только на него. Надо поработать и по частным заказам: пришел – захватил внимание нужного человека – поставил оценку страждущему балбесу. В общем, побыть какое-то время вузовским пиратом.
   Заперев аудиторию Д-406, я прохожу по коридору четвертого этажа, то и дело слыша с разных сторон «Здрасте!» Я даже не пытаюсь определить, кто именно со мной здоровается – просто отвечаю всем аналогично «на автомате». Спускаюсь на первый этаж, но прежде, чем сдать ключ на вахту и отправиться по своим враждебно-захватническим делам, заскакиваю в сортир.
   В туалете и нашего, и всех остальных корпусов по сравнению с вузовскими уборными времен моей юности непривычно чистые стены. В том смысле, что на них практически нет надписей, как раньше – стишков или «разводок» типа «Посмотри налево», «Посмотри направо». Иногда эти письмена оказывались весьма изобретательными. Я до сих пор помню вид начертанной в кабинке поэмы «Садко», из которой мне врезался в память кусок про то, что «Садко разделся догола, и с корабля – бултых! Мелькнула жопа с яйцами, и океан затих». Впрочем, зачем сейчас это, если появилось новое могучее средство – Интернет? Где можно вдоволь испражняться на стенах электронных – форумах, чатах и гостевых книгах – и даже создавать сайты единомышленников. Простор для творчества: от прозаического «Ах…еть аццки иблись мы с этими далбаёпками в суботу» до фундаментального «PIDAROV.NET».
   Я справляю свои дела и иду на вахту. Сдав ключ, прохожу вертушку и, распахнув дверь, оказываюсь в моем, надо сказать, почти любимом внутреннем дворике. Чем-то он мне нравится, а чем именно, я даже толком объяснить себе не могу – не знаю. Некое приятное ощущение; какая-то душещипательная атмосфера, энергетика. Я не курю (пробовал – не понравилось – бросил), и поэтому, не теряя времени даром, сворачиваю налево, чтобы окольной тропой, идущей между деревьев, оказаться через минуту в Е-корпусе. В нём располагается кафедра экономики – первая из тех, на которую я получил заказ. И не от кого-нибудь, а от своей обожаемой Синельниковой Людмилы.
* * *
   Корпус «Е» – самый молодой из всех прочих в нашем вузе: ему еще нет и трех лет, в то время как университету недавно исполнилось пятьдесят. Он же – и самый презентабельный внешне, ультрамодный, одним словом – продвинутый. Как только здание было достроено, встал вопрос дележки мест, так как почти все начальство переехало туда. Вслед за руководством потянулась и кафедра экономики, до этого ютившаяся в нашем корпусе. В конечном итоге все гуманитарные кафедры остались у нас, и только экономисты отличились, выбив себе чуть ли не половину третьего этажа. Туда-то, на третий этаж, я и направляюсь. Едва я начинаю подниматься по лестнице, как почти в ту же секунду вижу сбегающую мне навстречу Наталью Александровну Пушистикову – начальницу отдела учебно-производственной практики. Наталья Александровна – воплощение образа бизнес-вумен, адаптированного к условиям высшего учебного заведения. Короткая стрижка и неизменные брюки плюс аксессуары по последней моде и дежурная голливудская улыбка являются её визитной карточкой все три года, которые я её знаю.
   – Ой, Игорь Владиславович, здравствуйте, дорогой вы мой! – голосит она, улыбаясь так, как будто увидела не меня, а как минимум проректора.
   – Здравствуйте, дорогая Наталья Александровна! Счастлив видеть вас, ибо! – в тон ей, радостно, как жених будущей тёще, отвечаю я.
   – Ибо, ибо! – издает дробный смешок Пушистикова, давая понять, что про главного героя «Двенадцати стульев» она тоже помнит.
   Мы по традиции расцеловываемся. Пушистикова делает это с удовольствием – по крайней мере, внешне. Есть такой тип бабёнок – несмотря на возраст за шестьдесят, жутко охочих до мужиков, и климакс им нипочём. По этой причине свои тайные желания они непроизвольно переносят на всех лиц мужского пола, особенно существенно моложе себя.
   – Как ваши дела, Наталья Александровна? – интересуюсь я. В основном из вежливости, но отчасти и потому, что мне иногда приходится обращаться к ней из-за своих дипломников: подыскать им какое-нибудь предприятие, если они не могут найти его сами.
   – Всё хорошо, а как ваши, Игорь Владиславович?
   – Тоже неплохо, – вылетает из моих уст беззастенчивое лукавство. В действительности из-за перемены отношения ко мне Бочкова у меня почти полгода депрессивное состояние. Даже та квартира, которую я снимаю за семь тысяч в месяц специально для увеселительных встреч (не водить же к себе домой кого попало?!), сейчас простаивает.
   – Но вид у вас не очень, – подмечает Пушистикова. – Бывали и лучше времена, да?
   – Это верно, Наталья Александровна. На самом деле у меня – наркотическая ломка из-за того, что я не могу никуда поехать. Очень люблю путешествовать, а вот ситуация пока не позволяет. Вы, например, бывали в Петре?
   – В Петре? Нет, а что это?
   – Это город в Иордании. Он выдолблен в скалах. Там Спилберг третью часть «Индианы Джонса» снимал. Вы же ездите в Египет! Неужели вам не предлагали взять дополнительные экскурсии?
   – Нет, ну, вы знаете – я люблю полежать на солнышке, окунуться в бассейн. Я так устаю на работе, что мне нужен полный релакс, Игорь Владиславович!
   Она смеется, а я, стараясь не выдать иронии, улыбаюсь. Воистину правы были древние: каждому – своё…
   – А вот вы всё-таки слетайте туда! Потратьте один день. Я уверяю вас – вы не пожалеете. Такого места, как там, нет больше нигде в мире. Это просто сказка какая-то…
   – Правда?
   – Абсолютно.
   – Ну, хорошо, Игорь Владиславович, – я подумаю.
   – Обязательно подумайте, Наталья Александровна!
   – Всего доброго!
   – Всего доброго!
   Одарив друг друга самыми доброжелательными улыбками, мы расходимся. Пушистикова спускается на первый этаж, а я продолжаю подниматься наверх – туда, куда меня ведёт полученная предоплата.
   Первым делом смотрю висящее перед входом в преподавательскую расписание: сегодня у Пироговой есть еще занятия в послеобеденное время. Это внушает оптимизм. Я открываю дверь и делаю пару шагов по направлению к пристально смотрящей на меня симпатичной лаборантке:
   – Здравствуйте! Ирина Алексеевна в институте сейчас, не подскажете?
   – Здравствуйте. А вот она, здесь! – взгляд девушки указывает на полированный – похоже, что совсем новенький – шкаф, за которым слышится звон чайной ложки.
   – Кто это меня спрашивает? – выглядывает Пирогова собственной персоной.
   – Игорь Сокол, Ирина Алексеевна. Здравствуйте, – как можно приветливей говорю я.
   – А-а, добрый день, добрый день, – кивает она. – Сейчас, одну минуту: я с едой закончу…
   – Конечно, ради Бога! – машу я рукой. Вскоре она выходит мне навстречу. Катя Пушкарева из сериала, ни дать, ни взять: что одежда, что физия. Лицо, конечно, не очень похожее, но не менее страшное, рождающее мысли о регулярных запоях его обладательницы.
   – Что вы хотели? – не слишком любезным, но и не сказать, чтобы недовольным тоном спрашивает она. Я принимаю вид чеширского кота, когда от меня остается одна улыбка.
   – Есть одна большая просьба к вам, Ирина Алексеевна. В одной из ваших групп, ЭПП-1-05, учится Синельникова Людмила…
   – …Вроде бы есть такая!
   – Она ходила на все ваши занятия, но у нее сейчас некоторые проблемы, которые не позволяют ей готовиться к сессии в полном объеме. Вы не могли бы поставить ей зачет? Как-нибудь уж…
   – …У них дифференцированный зачет, – брюзжит Пирогова. – Вы какую оценку хотите? Тройку или выше?
   – Желательно, конечно, четверку, Ирина Алексеевна, – со скорбными интонациями в голосе говорю я. – У нее нет плохих оценок. Девушка очень старательная…
   – Уфф!… – Пирогова сердито выдыхает с таким видом, будто я у нее уже очень давно занял половину «штуки», сто раз обещал отдать, но вновь отказал в возврате. Впрочем, в каком-то смысле это почти так и есть: я с некоторой вероятностью (не больше сорока процентов, ибо с вероятностью шестьдесят из ста как минимум Синельникова сдаст зачет сама) делаю ее беднее на ту же самую сумму. – Ну, только в виде исключения!
   – Безусловно, Ирина Алексеевна! – ликуя в душе, охотно подтверждаю я.
   – Ну, ладно – она чуть поджимает губы, – поставим мы вашей Синельниковой. Но только скажите ей, что в следующем семестре ей еще экзамен у меня предстоит сдавать – пусть на чужую помощь не рассчитывает, а готовится сама! – она делает ударение на последнем слове.
   – Обязательно скажу, Ирина Алексеевна! Да она всегда всё учит, так что можно даже в этом не сомневаться! – радушию и оптимизму, с которым я это говорю, нет границ.
   – Хорошо.
   По голосу Пироговой, конечно, чувствуется, что ее «хорошо» – примерно то же, что и «навязался ты мне на мою шею, ну да черт с тобой!», но мне это глубоко фиолетово. Она подходит к своему столу, находит среди возвышающегося на нем вороха бумаг рабочий журнал с уже изрядно заляпанной обложкой, листает и обнаруживает в нем нужную страницу. Недовольно посмотрев на нужную строчку, вырисовывает в ней «4», обводит цифру кружком и поднимает на меня глаза:
   – У вас еще есть ко мне вопросы?
   – Нет-нет, Ирина Алексеевна! Всё, спасибо большое и всего вам доброго…
   – …До свидания, – упреждая мою аналогичную фразу, говорит она. Я отвечаю ей эхом и, пока она не успела передумать, оперативно ретируюсь из кабинета.
   «Первый гол забит, один-ноль в мою пользу», – мысленно подвожу я первые итоги. – Но самая сложная (она же – самая прибыльная) часть задания впереди. Так что расслабляться еще рано.
   С этими мыслями я поднимаюсь на четвертый этаж, где располагается кафедра высшей математики.
* * *
   Вовсе не обязательно хорошо знать человека, чтобы понять, получится ли у тебя контакт с ним или нет. Иногда достаточно один раз его увидеть или даже услышать его голос. Я не знаю ни как выглядит Азбаров, ни какой из себя Калимуллин, если не считать схематичного описания, данного мне Азатом Салаховым. Но оно совершенно неинформативно. Главное ведь в нашем рейдерском деле – психология, определенные черты в характере человека, за которые можно зацепиться. В данном случае цепляться особенно не за что и приходится идти наощупь. Благо, задаток позволяет.
   Открыв дверь кафедры, я пытаюсь сначала нащупать взглядом моих немногочисленных знакомых, которых можно, если что, попросить об одолжении – «перетереть» с иксом-Азбаровым и игреком-Калимуллиным. Как назло, ни одного «кореша» не видно, а в довольно просторном помещении кафедры сидят только брюнетистая лаборантка и седовласый старичок – судя по его скрюченной фигуре – невысокого роста, и я решаю, что согласно теории вероятностей и математической статистике, этот дедушка и есть Калимуллин. Я два раза говорю «здравствуйте» – отдельно лаборантке и дедушке – и затем спрашиваю, нарочито обращаясь именно к лаборантке:
   – Простите, а Калимуллин Ирек Хафизович (имя-отчество вычитано мной на кафедральном стенде в коридоре) еще в институте? По расписанию у него сегодня занятия уже кончились…
   – Что вы хотели? – вместо девчонки отвечает мне старик.
   «Йес, овкоз!»
   – Ох, здравствуйте! – еще раз говорю я. Старик в ответ только еле качает головой. – У меня к вам есть один маленький вопрос, Ирек Хафизович!
   – Какой? – без тени улыбки кряхтит Калимуллин.
   «Как говорил Остап Бендер при встрече с Коробейниковым: «А старичок-то – типичная сволочь!» – думаю я и тут же мысленно себя одергиваю. Я стал слишком циничен. Может, старик вовсе и не сволочь, любящая издеваться над абитурой, пользуясь тем, что ему от жизни уже ничего не надо, а просто болеющий за свое дело ветеран, которому не нравится всеобщий бардак в стране, и он считает своим долгом хотя бы на вверенному ему посту блюсти должный порядок.
   – Ирек Хафизович, у вас в группе ТСП-2-05 учится Таганов Антон. Нельзя ли узнать, как у него ситуация с успеваемостью?
   Калимуллин в раздумье собирает складки на лбу.
   – Не знаю, не помню.
   – Посмотрите, пожалуйста.
   – А что именно вы хотели?
   – Я хотел вас попросить помочь ему с зачетом по вашему предмету.
   Калимуллин кисло усмехается, от чего морщин на его лице – по крайней мере, мне так кажется, – при их и без того достойном количестве становится еще больше. Затем достает из облезлого кожаного портфеля журнал и довольно быстро находит в нем нужную графу.
   – У вашего Таганова… – он прерывается на пару секунд, чтобы прокашляться, – больше половины пропусков. Не сдано одно расчетное задание. Вы пришли попросить поставить ему зачет? – вытаращивается он на меня.
   – Вообще-то да, – невесело говорю я, понимая, что мне собирается сказать этот дедок.
   – Я не могу этого сделать. Извините. – Калимуллин захлопывает журнал и прикрывает его ладонью. – Он очень неаккуратный студент. Были бы у него хотя бы все расчетки выполнены, тогда еще можно было бы о чем-то говорить.
   Калимуллин утыкается взглядом в стол. Довольно странно, но меня это сейчас даже радует: видеть его пристально смотрящие белесые глаза – удовольствие ниже среднего.
   – Ну, что ж – понятно, спасибо. Всего хорошего вам, Ирек Хафизович.
   – Всего хорошего, – кряхтит он вновь.

   Я киваю на прощание лаборантке и выхожу в коридор. Найдя в расписании фамилию Азбарова, с удовлетворением отмечаю, что и он сейчас должен быть в университете, причем не где-нибудь, а совсем рядом, в Е-416. Я достаю мобильник: на часах девять тридцать пять, а, значит, занятие скоро должно подойти к концу, если уже не закончилось. Выхожу к главной лестнице Е-корпуса, напротив которой и находятся все аудитории с номером шестнадцать. В коридоре уже слышится гул, который быстро нарастает. Затем дверь четыреста шестнадцатой распахивается и высвобождает поток студенческих тел. Через минуту аудитория свободна, и я вижу, как нужный мне «объект А.» уже направляется к выходу, вертя в левой руке ключ от кабинета.
   Азбаров выглядит как типичный сухарь и мужик с низкой потенцией – о последнем, согласно восточной физиогномике, свидетельствует перманентно поджатая нижняя губа. Строгое выражение почти неподвижного лица и острый взгляд узких, типично монголоидных глаз не предвещают мне успеха. По крайней мере, легкого.
   – Здравствуйте, Ильдар Рифкатович!
   – Здравствуйте. – Монотонный голос моего «объекта» кажется, не способен выражать какие-либо эмоции.
   – Меня зовут Игорь Владиславович Сокол, я с кафедры маркетинга…
   – Очень приятно, – все тем же бесстрастным голосом отвечает «объект».
   – У вас сейчас найдется пара минут, чтобы поговорить?
   – Да.
   «Идеальная модель для создания интеллектуального робота…».
   – У меня к вам будет большая просьба. В вашей группе ДПМ-3-04 учится Авхадеев Арслан. У него сейчас внимание от учебы отвлечено на некоторые семейные проблемы. Вы не могли бы ему тройку поставить, чтобы он хотя бы с зачетами не мучился?
   – А вы кто ему будете? – спрашивает меня эта белковая вычислительная машина.
   – Я – его знакомый.
   Возникает пауза. Она длится несколько больше того времени, которое обычно требуется моим объектам разработки, чтобы принять решение. Но торопить ни одного из них нельзя. Тем более такого. У него сейчас, наверное, происходит перезагрузка.
   – Этого студента я припоминаю. Он – редкий разгильдяй, чтобы не сказать более народно…
   Я улыбаюсь, демонстрируя, что оценил юмор этого киборга.
   – Поэтому пускай приходит и сдает сам, как положено.
   «Фак! “А это, похоже, облом”, – подумал Штирлиц».
   – Что, совсем уж ничего нельзя для него сделать? – без надежды в голосе на всякий случай спрашиваю я.
   – Пускай приходит, – повторил запрограммированный ответ робот.
   – Ну, ладно, Ильдар Рифкатович. Всего вам доброго.
   Говоря заключительную фразу, я даже не смотрю на него и лишь краем глаза замечаю ответный кивок. Я выхожу из аудитории, делаю несколько шагов и останавливаюсь, чтобы дождаться Азбарова и подсмотреть, в какую сторону он пойдет. Азбаров запер дверь и направился вниз – очевидно, на вахту. Черт, что же тут придумать? Возвращать деньги уж больно неохота!
   Тут я вижу поднявшегося по лестнице и свернувшего в сторону от меня Ленара Халфина, тридцативосьмилетнего зама заведующего кафедрой математики, который фактически и есть ее настоящий заведующий. Человек сам себе выделил двадцать пять групп. Если считать, что в каждой группе в среднем по двадцать пять человек, плюс-минус пять у дневников и вечерников, и с каждого собрать хотя бы по тысяче, выходит шестьсот двадцать пять штук за сессию – каждые полтора года можно покупать по однокомнатной. Даже если окучивать каждого третьего или каждого пятого, все равно с учетом не самого улётного прейскуранта «три за тройку, пять за пятерку» получается так же. В общем, товарищ Халфин – один из многочисленных «Кореек» нашего вуза. Я быстро нагоняю его и жму руку:
   – Ленар, привет! Подскажи мне, пожалуйста, как найти подход к Азбарову?
   – Не знаю, – вертит он головой. Видно, что его мой вопрос не удивил, но и не заинтересовал.
   – Он что – действительно такой серьезный, каким кажется?
   – Серьезный, – сначала утвердительно кивает он, а потом с усмешкой добавляет:
   – Да у нас все серьезные!
   – В общем, ты помочь мне с ним не можешь? – продолжаю я бомбардировку. – А то вопрос тут есть один. В накладе не будешь, если что.
   – Это всё понятно, – меланхолично изрекает Халфин. – Но не могу, извини. – С этими словами он отпирает дверь какого-то хозяйственного помещения и, выразительно посматривая на меня, демонстрирует намерение исчезнуть в темном чреве открывшейся комнаты.
   – Ладно, попробую как-нибудь сам, – говорю ему. – Пока!
   – Пока! – отвечает он и спешно поворачивается. На лице у него читается явное облегчение от того, что я решил больше не прикапываться со своей просьбой.
   Я выхожу из коридора на центральную площадку, не очень представляя, что мне делать дальше с «голубым» заказом. В этот момент звонит мобильник. Вынимаю его из сумки и смотрю на дисплей: Айсылу Мавлеева, староста менеджерской группы заочников потока «08».
   – Игорь Владиславович, здравствуйте! Вы сейчас говорить можете?
   – Здравствуйте! Да, вполне, Айсылу.
   – Я хотела к вам подойти. У меня долг есть один с того семестра. Вы где сейчас?
   – В «Е»-корпусе, на четвертом этаже.
   – Ой, а я в «Г» на первом. Я сейчас подойду к вам, хорошо?
   Корпуса «Е» и «Г» расположены напротив друг друга. Преодолеть разделяющее их расстояние совсем недолго, и я соглашаюсь подождать.
   Минуты через полторы на лестнице снизу раздается цокание каблучков. Видно, что моя собеседница торопится изо всех сил. Пока между нами еще несколько метров, успеваю ее рассмотреть. Как всегда, элегантна: черные туфли и брюки в сочетании с алой блузкой и того же оттенка клатчем. Длинные волосы, перевязанные в стиле «конский хвост», четко выписанный рисунок тонких губ и удлиненный овал розово-фарфорового личика делают эту студентку одной из наиболее симпатичных особ последнего времени. Почти Дженнифер Коннели времён «Игр разума».
   – Здрасте, Игорь Владиславович, еще раз!
   – Здрасте еще раз, Айгуль! Что вы хотели?
   – Я хотела поговорить с вами посчёт математики…
   – Да? – смеюсь я. – Надо же – какое совпадение! Я с вами тоже!
   – В смысле? – непонимающе глядит на меня она.
   – У вас или ваших знакомых случайно Азбаров не вел этот предмет?
   – Нет, у нас Газизуллин…
   «Условная судимость в сельхозинституте, потом переход в наш вуз, и теперь сверхаккуратная работа через посредника» – тут же проносится у меня в голове досье на упомянутого товарища.
   – …Но про Азбарова я слышала.
   – А что вы про него слышали? – заинтересовываюсь я.
   – Как-то парню одной моей знакомой надо было поставить у него трояк, чтобы не отчислили…
   – …Ага-ага!
   – Ну, короче, ничего не получилось, и этот парень подошел к Газизуллину, чтобы он поставил вместо него. Тот согласился. Пацан сидит, уже деньги ему отсчитывает, и тут сзади подходит Азбаров, хлопает его по плечу…
   – Ничего себе! Здорово! – не выдержав, прерываю я ее своим возгласом.
   – Точно! И говорит: «Пошли, сдавать мне будешь!»
   – В смысле – ему деньги отдавать?
   – Нет – он заставил его экзамен сдавать!
   – Ну, и дела… – бормочу я.
   – Да, вот так! – она кивает в знак согласия, что ситуация из серии «И такое тоже бывает».
   – А много этот парень вашей подруги Газизуллину отсчитывал?
   – Шесть тысяч.
   – Это за что?
   – За тройку, – отвечает мне спокойно Мавлеева.
   – За тройку?? – не верю я своим ушам, зная, что в прошлую сессию с кафедры выперли Чурбанова, у которого было четыре с половиной за пятерку. Причем – через специализирующегося на посреднических делах бывшего студента.
   – Конечно! – говорит она с таким видом, что, дескать, нечему тут удивляться. Мне становится обидно за нашу гуманитарную братию.
   – Ясно… – я все еще не могу прийти в себя от шока. – А вы сами по поводу Газизуллина хотели поговорить, Айгуль, чтобы планку его сбить?
   – Ага!
   Мысленно оценив возможные плюсы – хорошие комиссионные или, не исключено, секс, и возможные минусы – вероятность неудачи, я все-таки решаю даже не связываться с ее просьбой. Обидно, конечно, но, обжегшись дважды, я подрастерял былой энтузиазм. Тем более, мне еще предстоит принимать экзамен в ее группе на следующий год – если у меня будет сильное желание замутить с ней что-нибудь, то возможности для этого появятся.
   – Я его совершенно не знаю, Айгуль. Кафедра сложная, а вопросы можно решать, только если хорошо знаешь человека.
   – Поня-ятно, – явно разочарованно протягивает Мавлеева. – Ну, ладно тогда, Игорь Владиславович. Вы уж извините – я пойду, сегодня дел много.
   – Конечно-конечно, Айгуль… – мысленно кляня фортуну, говорю я ей.

   «М-да, с этим заказом придется завязывать. Два-один не в мою пользу, а с учетом разницы забитых и пропущенных мячей, то бишь полученных и упущенных сумм, общий счет и того хуже. Нам такой футбол не нужен! Теперь… Валиуллина сказала, что этот … как его там?… Шарафеев будет сегодня с пяти и во вторник с двух. Его мы ждать не станем – кафедра горнодобывающих установок откладывается до завтра. Сейчас надо отбить эсэмэску Салахову и – домой…».
* * *
   На выходе из здания встречаю Абрама Рувимовича Голощёкина. Абрам Рувимович – фигура колоритная при всем при том, что почти никакой фигуры в буквальном понимании этого слова в нем нет: рост без всякого преувеличения (или «преуменьшения») метр пятьдесят с кепкой, что делает его запоминающимся, но отнюдь не привлекательным в глазах женского пола, до которого он большой охотник. Шестидесятилетний коренастый крепыш с проплешиной на голове и типично этническим носом, он, как царь в сказке «Конек-горбунок», наверняка пошел бы на все, что угодно, лишь бы омолодиться – точнее, стать привлекательней внешне (молодость в смысле количества бросаемых палок за ночь или день ему не особо нужна – с этим у него, по слухам, до сих пор все в порядке).
   – Здрасте, Абрам Рувимович!
   – Приветствую! – говорит он мне, поживая руку. – Как докторская? Продвигается?
   Это у него любимая песня при встречах со мной. «Как диссертация?», «Когда защита?», и тэ пэ.
   – Продвигается, Абрам Рувимович. Только совсем не так быстро, как хотелось бы.
   – А чего так? – традиционно интересуется он. Хоть я и понимаю, что заинтересованность он, конечно, изображает, поговорить с ним в силу живости его ума всегда интересно. Да и в некоторых случаях он действительно может оказать дельную услугу. Поэтому я в какой уже раз охотно поддерживаю начинаемую им словесную игру.
   – Ну, вы же знаете: если бы ВАК не требовал теперь семь статей в своем перечне, я бы хоть через месяц на защиту вышел.
   – А, может, помощь нужна?
   – Да уже вряд ли, – развожу руками я. – Нужны только профильные журналы. Спасибо вам за то, что в столичное издание мои заметки помогли в свое время пристроить, но сейчас уже так нельзя. А вы как – всё аспиранток готовите? – Задав этот вопрос, я даже не пытаюсь сдержать улыбку.
   – Готовим, всё готовим, – повторяет он мои слова и тоже, не став делать серьезную мину, разражается отрывистым «хе-хе-хе!».
   – Хорошо же вы устроились, Абрам Рувимович! Завкафедрой – раз, секретарь в котирующемся журнале – два, своя фирма – три, аспирантки – четыре. Мне бы тоже так хотелось!
   – Вот, давай скорей защищайся – и будешь!
   – Фирма-то мне своя не очень нужна, конечно. А вот всё остальное – это очень даже неплохо было бы. Особенно последнее…
   – Неплохо, неплохо! – подмигивает он. – Ты же понимаешь: главное для девчонки – то, что она лечь должна…
   Я даже несколько удивлен такой откровенностью с его стороны – мог бы и не говорить, и так всем известны принципы его работы с молодежью! Хотя, впрочем, почему только его?…
   – Полностью с вами согласен, Абрам Рувимович, – говорю я, хотя на самом деле согласен не полностью. Мне представляется, что в этом деле, как и в моем, то бишь в финансовом партнерстве со студентами, самое главное – добровольность, а не стопроцентная принудиловка. – Но вы мне скажите, пожалуйста, если можете: вы сколько получаете в общей сложности от всех ваших постов?
   – Тридцать!
   – А сколько у нас проректоры получают?
   – Не знаю. Тыщ пятьдесят где-то. Ну, и тринадцатая зарплата такая же. Может, еще какие-то деньги обламываются.
   – Мало. По сравнению с родным для нас обоих нефте-химическим институтом. Я там недавно вас на доске почета увидел. Самых известных и многого добившихся в жизни выпускников.
   – А! Да, есть я у них! – с нарочитой небрежностью говорит Голощекин. – Ну, нефте-химический – это же вообще клондайк!
   – Я слышал, что там у ректора только премия по итогам года пять миллионов, у проректоров – три. Неужели правда?
   – Угу! – кивает он.
   – Но ведь это же почти годовая зарплата президента США! У ректора, я имею в виду. А это только премия…
   – …Ну, чё ж, – пожимает плечами мой визави. – Красиво жить, как говорится, не запретишь…
   – …Я понимаю, но почему там все молчат-то? У них же остальные, если не считать заведующих кафедрами и прочей верхушки, копейки получают.
   «Конечно, они эти копейки компенсируют по полной программе, – проносится у меня завистливая мысль. – Но ведь могли бы иметь хорошие деньги и на законных основаниях!»
   – А чё ты скажешь? И кому? Ну, уволят тебя потом – дальше что?
   – Но ведь благодаря этому всё и держится!
   – …Ну, ты это: философию не разводи! В книжках своих пиши, если хочешь, а у меня и так дел полно, – со смешком произносит Голощекин.
   – Вот как раз и собираюсь сделать нечто подобное, – на полном серьезе говорю я. – Меня на одну конференцию пригласили – видать, прочитали мои тезисы и впечатлились, поэтому решили дать слово на пленарном собрании, а не просто на заседании секции. В следующий вторник я туда пойду.
   – Вот, и иди! Давай, пока!
   – Абрам Рувимович! – вставляю я, пока он не убежал. – А вы уверены, что это только мы делаем наши дела, которых у нас всегда, как вы говорите, «полно»?
   – Чё-то я не понял тебя…
   – Ну, есть же известные и не очень факты. Например, то, что в восемьсот девяносто восьмом году никому не известный автор Робертсон опубликовал повесть о лайнере «Титан», который имел такое-то водоизмещение, столько-то пассажиров на борту и холодной апрельской ночью нарвался на айсберг. И всё почти точь в точь совпало.
   – Это одно совпадение на миллион случаев, – отмахивается от моих слов Голощекин.
   – Сразу по многим параметрам? А вы знаете про писателя Чиела, который в восемьсот девяносто шестом году сочинил новеллу о беспрецедентно жестокой банде, которая разгуливает по Европе и «мочит» всех, кто мешает прогрессу человечества? – продолжаю я цитировать ему любимых авторов юности, Повеля и Бержье.
   – Нет. А что тут особенного? – Голощекин обнажает зубы в ироничной улыбке. – Такой футуристической литературы, наверное, много было.
   – Может быть. Но вы знаете, как в новелле называлась эта банда?
   – Нет!
   – «СС».
   Его лицо на долю секунды становится деревянным. Видно, что он слышит про это впервые. Впрочем, обычная бравада к нему возвращается очень быстро.
   – Да ты чё? Серьезно?
   – Абсолютно, – говорю я. – Исторический факт.
   Я, конечно, не уверен, что этот факт – исторический: даже Интернет по соответствующим запросам выдает ссылку только на отрывок из повеле-бержьевской книги, а эти ребята могли и навыдумывать. Но мне нравится, что впечатление на Голощекина мое упоминание произвело сильное.
   – Кстати! – вдруг вспоминаю я просьбу на днях обратившейся ко мне дамы с кафедры делопроизводства, с которой я регулярно здороваюсь, но имя которой до сих пор не могу запомнить. – К вам подходила эта женщина… как ее звать-то, я уж забыл…
   – Да тоже не помню, – машет рукой Голощекин, – какая-то татарская фамилия! «Заху…хватуллина» или чё-то в этом роде…
   Я по-разному отношусь к татарам (в зависимости от степени развитости в них националистических позывов), но почти всегда хорошо – к татаркам (и, наверное, не стоит второй раз объяснять, почему). Справедливости ради нужно сказать, что у них действительно много фамилий, которые по звучанию мало чем отличаются от смоделированного Голощекиным варианта. И, несмотря на всю мою офигенных масштабов «толерантность», в этот момент я прыскаю в кулак.
   – Может быть! Но что вы ей сказали насчет ее племянника? Можно там решить вопрос с зачетом или нет?
   – Я ей сказал – пусть идет в армию! Да задолбали они, эти татары, со своими родственниками. Как сделать что-то надо, так хер пробьешься через них. Татары – это, блин, мафия!
   Мне становится искренне жаль ту тихую интеллигентную даму – такого резкого ответа она не заслужила, но в то же время я не выдерживаю и комизма слов Голощекина, начиная хохотать во всё горло.
   – Ладно, я пошел! Дерзай! – говорит мне напоследок мой неполиткорректный собеседник.
   Мы пожимаем друг другу руки, и он юркает в дверь Е-корпуса. Я спускаюсь по лестнице, и, нащупав ногами асфальт, поднимаю глаза в небо. Не показывали бы, что ли, американские сериалы? Когда смотришь на все эти Калифорнии и Майями-Бич, невольно думаешь: где мы, етить твою мать, живём? Уже конец мая, а третий день подряд восемь градусов и небо мышиного цвета. На улице ни одного студента. Хорошо хоть дождя сегодня нет. Будет ли завтра нормальная погода? Если верить «Яндексу», то да. Я набираю полную грудь сырого воздуха, неторопливо выдыхаю и мне от чего-то становится очень хорошо на душе, хотя внешняя ситуация к этому совсем даже не располагает. Будущая сессия пока в глубоком тумане, да еще, как назло, с утра старшая лаборантка на кафедре Кейсана подкинула работу – якобы срочную. Вроде как уже к сегодняшнему дню мне надо было сделать рабочую программу для открывающейся на кафедре экономики новой специальности у магистров, а служебная записка с требованием разработать сей опус дается на ознакомление тоже сегодня. Как, собственно, и всегда. Если что-то нужно, то это исключительно срочно и желательно прямо сейчас.

ДЕНЬ ВТОРОЙ: 19 МАЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

   Я по привычке чуть опаздываю на заседание кафедры и, как обычно, с трудом нахожу свободное место в одном из задних рядов двести восьмой аудитории. Почти все, за исключением нескольких человек, уже в сборе. Бочков мрачен и с отсутствующим видом слушает доклад Светы Жезлаковой – смахивающей на Тину Канделаки моей ровесницы, которую, будь она не такой худышкой, можно было бы раскрутить хотя бы на однократное перепихивание – об особенностях применения недавно введенной в институте балльно-рейтинговой системы.
   – Так, коллеги! – вздыхая, оживает он, когда доклад Жезлаковой заканчивается. – Есть вопросы к Светлане Михайловне? Нет. Тогда, пожалуйста, вам слово, Захира Бараковна.
   Со своего места на первом ряду встает Мандиева и начинает вещать – точнее, похрюкивать – про необходимость заполнения журнала выполнения аудиторной нагрузки, скорейшей доработки учебно-методических комплексов по читаемым дисциплинам и сдачи в редакционно-издательский отдел всех запланированных по графику пособий. Я, в свою очередь, начинаю медленно, но верно засыпать.
   – Спасибо, Захира Бараковна, – наконец, благодарит ее Бочков. – Я хотел бы обратить внимание коллег на то, что все УМК должны быть готовы не позже, чем к двадцатому июня. После этого срока я буду подавать наверх сведения о должниках с последующем лишением их причитающихся надбавок…
   «Бочков уже третий раз акцентирует внимание на этих несчастных УМК… И зачем ему надо так всех подгонять?.. Аттестация через год, установленный по всему университету официальный срок их доработки – до двадцатого октября. Хочет выпендриться перед ученым советом, что ли? Гордо заявить, что кафедра в полном составе готова?..»
   – …И напоследок, уважаемые коллеги, у меня для вас неприятное известие.
   Бубнёж в разных углах аудитории моментально смолкает.
   – Вчера в нашем вузе представителями УБЭПа были задержаны с поличным трое человек: два выступавших посредниками студента и один – завкафедрой. Я надеюсь, что среди нас таких нет, и советую вам еще раз вспомнить о том, что, как бы не была неудовлетворительна жизнь преподавателя в плане зарплаты, забывать о возможной ответственности никогда не стоит. Все свободны.
   Наши начинают расходиться. Я в числе первых покидаю помещение и направляю стопы в Г-корпус, чтобы, подышав по дороге свежим воздухом, перекусить и заодно спросить у знакомых девчонок из деканатов, кого это вчера повязали.
   На проходной В-корпуса встречаю Инессу Алексеевну Савельеву. Инесса Алексеевна работает на нашей кафедре чуть меньше меня самого. Ей далеко за пятьдесят, но если уж в ком-то есть такое качество, как сексапильность, оно обычно сохраняется очень долго. Вот и в случае с Савельевой та же тенденция налицо: несмотря на возраст, она регулярно получает предложения от разных мужиков в нашем институте (и наверняка за его пределами тоже) о совместном отдыхе в Крыму или хотя бы в ближайшем санатории.
   – Здравствуйте, Инесса Алексеевна!
   – Здравствуйте, Игорь Владиславович! А вы чё не приходили в прошлую пятницу на кафедру? Мы очень хорошо отметили день рождения Захиры Бараковны, зря вас не было. Вообще Бочков наш всё делает прямо по учебнику: сплачивает коллектив, всеми попойками руководит лично…
   – …Я не любитель таких компашек, Инесса Алексеевна!
   – Да вы вообще не появляетесь на наших мероприятиях! А зря, зря. Не хотите прийти послушать, как вам там косточки перемывают?
   – Ягирова с Мандиевой, что ли?
   – Не только, Игорь Владиславович! Не только.
   – Честно говоря, не очень.
   – Ну, не хотите – как хотите! – Савельева лукаво улыбается и, помахав мне ладошкой, заворачивает в ведущий к столовой коридор.
   «Может быть, она и права, – мелькает у меня мысль. – Хотя нет: если уж и нормализовывать контакт с шефом, то не таким способом».
   …Едва я подхожу к буфету на третьем этаже, как из комнаты редакции журнала «Вопросы машиностроения», что напротив, навстречу мне выходит Лариса Марковна Щербинова, отвечающая за патентную проверку поступающих на публикацию статей. Щербинова – на редкость доброжелательная и располагающая к себе женщина и, что нечасто встречается при её отчестве, всегда носящая на груди освященный в церкви крестик.
   – Здравствуйте, Лариса Марковна! – радушно приветствую я ее. – Как у вас дела? Море работы?
   – Здравствуйте, Игорь Владиславович! Да уж, как без этого! – с грустью отвечает она. – Сегодня, правда, мы интенсивно не трудимся. Дела приостановлены ненадолго, до завтрашнего дня.
   – А кто вам помешал?
   – Как – вы не знаете о проблемах Абрама Рувимовича? – Щербинова смотрит на меня почти как на инопланетного пришельца.
   На секунду у меня возникает легкий шок.
   – Так это его вчера взяли? – выдыхаю я.
   – Его, его, – кивает Щербинова.
   – А сумма там, интересно, какая была? Тысяч двадцать, наверное?
   – Да, где-то так.
   – М-да-а… Жаль его, конечно. Что, наверное, особенно обидно, так это то, что на других технических кафедрах есть люди, которые регулярно по несколько сотен за сессию имеют, и ничего.
   – Что вы говорите? Несколько сотен? – такое впечатление, что искренне изумляется моя собеседница. – Кошмар какой!
   – Ну-у, кошмар-не кошмар – не могу сдержать усмешки я. – Такие у них предметы. Сложные – их не каждый может осилить. Тут уж ты или понимаешь, или – извини! Вообще – удивительно: вы же помните, как в прошлом году в наручниках вывели его бывшую аспирантку, которую он только-только защитил и на кафедру «вышки» пристроил? При ней тоже двадцать тысяч нашли. Почти мистика какая-то! Я тогда, как человек суеверный, испугался – подумал, что раз он и мне помогал, со мной тоже может какая-нибудь неприятность приключиться. Я даже перестал с ним на какое-то время общаться – так, только руку пожму и бегу быстрее от него. По-моему, он на меня за это даже обиделся. Потом, конечно, всё нормализовалось – мы стали разговаривать, как и прежде. А сейчас опять эти иррациональные страхи полезли.
   – Ой, Игорь Владиславович, я не хочу об этом ничего слышать! – впервые за разговор улыбается мне Щербинова. Улыбается, конечно, потому, что и сама про меня что-нибудь да знает. – Я уж пойду, вы меня извините!
   – Конечно-конечно, Лариса Марковна – как говорится, не смею вас задерживать! Увидите Абрама Рувимовича – передайте, что я ему очень сочувствую!
   – Хорошо, обязательно! – смешливая улыбка вновь появляется на ее лице. Щербинова машет мне рукой и исчезает в дверном проеме, выходящем на центральную лестницу.
   «Ничего себе! Ну, и подзалетел Голощёкин: мало того, что сам, так еще и студентов за собой увлек. Так, конечно, не он один работал и работает, но все равно неприятнейшая ситуация. А самое главное – только вчера ведь с ним разговаривал, а сегодня – такое! Даже не сегодня, а через несколько часов – взяли-то его вчера! Вот какова богиня Мойра: шустрый, как веник, умнейший мужик чего-то там предполагает, а она располагает…»
   Я захожу в буфет и, пользуясь преподавательской привилегией, беру вне очереди два яблочных сока с треугольником и занимаю место за столом. Треугольник – строго равнобедренный, как рисунок в школьном учебнике геометрии и простой, как все гениальное, мини-шедевр татарской кухни, – уже сотни лет как продают и в Москве, и в других городах, но не все в той же Москве знают, что его существованием любители запеченной с луком и мясом картошки обязаны татарским кулинарам. Впрочем, узбекам и другим тюркоязычным товарищам, думаю я, поглощая первый поблескивающий запеченной корочкой угол, российское население обязано еще больше. Шаурма – любимое блюдо наших людей с низкими доходами, каковых в Эр-Фэ абсолютное большинство. Сейчас я, пренебрегающий открывшимися под боком всякими «элитными» точками и жующий в буфете свой «эчпечмак», как называют треугольник сами татары, уподобляюсь с точки зрения любителей понтов огромной массе лузеров, алкашей и просто бомжей. Но ничего не могу с собой поделать: мне нравится сей продукт, и я успокаиваю себя мыслью о том, что в наших краях полно людей не-лузеров, которые тоже с удовольствием едят треугольники, как в Америке многим миллионерам нравится еда из «Макдональдса». Впрочем, одергиваю я себя, сравнение некорректно: в любых «Макдональдсах», от Казани и Мамадыша до Амстердама и Парижа, мясо почему-то имеет совершенно одинаковый и крайне неприятный привкус какой-то тухлятины. По сравнению с ним вкус шаурмы и, тем более, треугольника будет, как дым отечества, и сладок, и приятен. Кстати, надо будет сходить в Институт экономики и менеджмента, что на Большевистской: может, они меня и в этот раз, как три года назад, пошлют в район лекции почитать? Как-то раз, три дня ночуя в деревенском доме по договору вуза, я наелся там разных пирогов на славу!
   Утолив чувство голода еще одной порцией мучного, я выхожу из застекленного отсека буфета в центральный коридор и смотрю на дисплей мобильника: два двадцать пять. Шарафеев уже почти полчаса как должен принимать зачет.
* * *
   Спустившись на второй этаж и пройдя по длинным «пищеводам» А– и Б-корпусов (в роли пищи этим железобетонным чудовищам, конечно же, выступаем все мы, кто здесь учится или работает), я в конце концов оказываюсь у аудитории Б-223. Она относится к кафедре горнодобывающих установок, и Шарафеев, как можно надеяться, сейчас там. Осторожно приоткрываю изрядно раздолбанную у основания – не иначе как пинками недовольных учащихся – дверь, и попадаю в забитую скрючившимися студентами клетушку, вдобавок еще и перегороженную массивным шкафом. За ним слышится шевеление, и с полным основанием можно предположить, что производитель этих шумовых эффектов – Шарафеев. А вот и он сам – почти двухметровый жердь в очках – выглядывает, как будто из амбразуры, опасаясь, очевидно, за чистоту эксперимента. То есть зачета.
   – Здравствуйте, Марат Фарукович, – говорю я, испытывая некоторый внутренний дискомфорт: этот «Марат Фарукович» выглядит моложе меня, хотя на самом деле он старше. За те пять лет, что я с ним шапошно знаком, он нисколько не изменился: не поправился ни на килограмм и на лбу не появилось ни одной морщины.
   – Здравствуйте! – отвечает он довольно настороженно.
   – Можно вас на секунду?
   – Проходите.
   Я протискиваюсь через узкий проход между мебелью и стенной перегородкой и вижу перед собой заваленный ватманом с чертежами стол.
   – У меня к вам одно очень деликатное дело, Марат Фарукович. В той группе, которая сейчас у вас сдает, есть такая Лейсан Валиуллина. У нее расчетка не сделана, но на занятия она ходила. Вы не могли бы ей как-нибудь зачет поставить?
   Шарафеев секунду колеблется, потом говорит:
   – Без выполненного задания я ей формально поставить не могу, поэтому мы сделаем так… – Он подходит к шкафу и достает с одной из полок по виду типичный реферат в полиэтиленовой обложке. Но, приглядевшись к титульному листу, я вижу, что это не совсем реферат, а как раз чья-то выполненная и уже «завизированная», с датой и росписью внизу, расчётка. Шарафеев открывает обложку, вырывает «титульник» с корнем и протягивает папку мне.
   – Пускай она впишет сюда свои данные, и тогда я ей всё зачту.
   – Спасибо огромное, Марат Фарукович! – расплываюсь я в улыбке. – Теперь я ваш должник – обращайтесь, если что. Кафедра маркетинга – помните, наверное?!
   – Да-да, не за что! – торопливо отвечает он.
   – Ну, не буду вам мешать проводить зачет – и так уже, наверное, прилично отвлек…
   – Нет, ничего страшного!
   – До свидания!
   – До свидания!
   Мы пожимаем друг другу руки, и я, довольный столь быстрой победой, тихонько удаляюсь, стараясь не спугнуть ни благосклонную фортуну, ни «сдувающих» со шпор студентов. Добравшись до лестницы, я набираю номер Валиуллиной:
   – Да-а?!
   – Лейсан, здравствуйте, вы сейчас где находитесь?
   – Здравствуйте! Я тут со своими стою.
   – Правда? Чё-то я вас не заметил. Хотя тут, в коридоре, конечно, очень много всякого народа. Подходите к Б-203, я сейчас там буду – объясню, что надо делать.
   Через минуту она припархивает. В глазах – выражение щенячей нежности и преданности.
   – Так, Лейсан! – говорю ей зачем-то строгим тоном. – Он сказал, что от вас требуется всего лишь вот что… – я достаю из сумки отданный Шарафеевым образец расчетного задания. – Сюда вы вставите титульный лист со своей фамилией и номером группы. И, собственно, на этом всё.
   – Всё? – она не может поверить в свою удачу.
   – Да.
   – Вы просто спасли меня, Игорь Владиславович! – щебечет она. – Я верила в вас и знала, что вы мне поможете!
   – Ну-ну, ладно вам! – я добродушно отмахиваюсь, предполагая, что девчонка напрашивается на замену отданных ранее денег сексом, которого мне от нее как-то не очень хочется. Чисто по-человечески она мне, правда, импонирует, но как самка – увы… – Сделаете, занесете ему – только напомните на всякий случай, что вы от меня. До свидания. Желаю удачи.
   – Спасибо! Вам тоже удачи, Игорь Владиславович! Всего вам доброго!
   Валиуллина наконец-то перестает таращиться на меня полными тепла и неги глазами, разворачивается и убегает обратно к одногруппникам. Надеюсь, эта мадемуазеля не собирается переделывать титульник на глазах своих друзей и подруг, а всего лишь оставила у них какой-нибудь пакет или куртку…
* * *
   Я возвращаюсь в Д-корпус, чтобы, собрав всю волю в кулак, до упора напичкать записями этот проклятый журнал проведенных занятий – почти героизм с моей стороны. Впрочем, героизм вынужденный, так как далеко не в кайф еще раз выслушивать ехидное хрюкание некоторых особей женского пола относительно того, что, дескать, «есть у нас те, кто даже и не начинал журнал заполнять…». Но едва я успеваю пройти вертушку при входе, как навстречу мне попадается заместитель декана факультета по учебной работе Зинаида Максимовна Сучанских. Зинаида Максимовна здоровается со мной с мрачно-сосредоточенным видом. Одно время я учился вместе с ее старшим сыном, и на этой почве у нас долгое время существовали демонстративно доброжелательные отношения. Но последние полгода Зинаида Максимовна, как мне кажется, совсем неспроста сдержанно раскланивается со мной, хотя раньше мы с ней стабильно расцеловывались. По моим смутным, но настойчиво стучащимся в подкорке подозрениям она уже совсем не прочь повставлять мне какие-нибудь шпильки в колеса. И всё потому, что за последний семестр благодаря приходу Бочкова моя средняя зарплата, если сложить все официальные и неофициальные доходы, превысила шестьдесят тысяч в месяц, что больше, чем у наших проректоров и, я подозреваю, теперь уже больше, чем у ее сына. Гриша Сучанских, будучи студентом, имел прозвище «Гриша-сучок», и не столько из-за фамилии, сколько из-за особенностей внешности, унаследованных, как я понял уже гораздо позже, с приходом на работу в «индастриал», от своей матери. После окончания профильного экономического вуза он ушел в коммерцию и дослужился до поста финансового директора какой-то крупной конторы, но я-то точно знаю, что зарплату, превышающую полтинник, в Волго-Камске не получают даже управляющие игровыми клубами. Разве что банкиры и еще некоторые счастливцы. А если посчитать плюс к этому количество моих трудозатрат за последние пол-года, когда я всего два раза в неделю приходил на три поточных лекции, потому что всю практику вполне официально вели ассистенты, то получается, что по сравнению с топ-менеджерами большинства коммерческих фирм моя зарплата была еще выше. Топ-менеджеры, хоть и номинально, но должны были присутствовать на работе полный трудовой день, в то время, как я пять дней из семи мог делать всё, что хотел.
   – Игорь Владиславович, – говорит мне Сучанских с характерными для нее бархатными интонациями. – Вы еще не сделали программы для магистров?
   – Нет, Зинаида Максимовна, – признаюсь я. – Вчера, правда, почти подготовил одну из них, по истории и методологии экономической теории, но это дисциплина легкая и в принципе мне знакомая. А вот что делать с программой по современным проблемам экономики, я пока ума не приложу. В госстандарте по ним указано такое, что просто вообще…
   – …Ну, вам придется срочно решать этот вопрос, Игорь Владиславович, потому что наша Марина Галеевна Аскерова завтра вечером должна уезжать в Москву…
   – …Завтра? – моему изумлению нет предела. – Но меня никто не предупреждал об этом, и вообще само задание я получил только вчера. Нет, Кейсана, конечно, сказала мне, что всё вроде как нужно уже сегодня, но вы же понимаете, что это звучит несерьезно. И к тому же у нас всегда так говорят, по любому поводу…
   – …В данном случае повод исключительный. В министерстве ее уже ждут. Если в четверг программы не будут представлены москвичам, потом у нас начнется разбор полетов, кто и почему сорвал лицензирование специальности, и крайнего найдут очень быстро. Не доводите до этого, Игорь Владиславович, прошу вас.
   – Ладно, понял, Зинаида Максимовна. Спасибо за информацию, а то бы я и дальше не слишком торопился…
   – …Торопиться надо изо всех сил! У Марины Галеевны есть ваш телефон; она вам сегодня позвонит, и вы с ней договоритесь, где и когда вы встретитесь.
   Сучанских сворачивает в направлении деканата, а я в этот момент думаю о том, как несправедлив к ней был все последние шесть месяцев. Если бы она хотела меня подставить, она бы, конечно, сейчас ничего мне не сказала.
   Я смотрю ей вслед и не могу отделаться от мысли, что маленький рост, неказистая внешность и располагающий певучий голос настолько часто скрывают под собой гремучую смесь железной хватки и тайных плотских желаний, что поневоле задаешься вопросом, почему так происходит. Если верить бывшим коллегам Зинаиды Максимовны, своих трех сыновей она в детстве держала в ежовых рукавицах и нередко лупила их ремнем, а на работе в то же самое время крутила роман с каким-то местным красавцем-мужчиной, за которым бегали еще очень многие институтские леди, но ей удавалось настолько опережать в данном вопросе своих конкуренток, что несколько женщин с другой кафедры даже собирались ее за это подкараулить и избить. Подумать только, что в советском институте могли кипеть такие поистине шекспировские страсти! «Ладно, – спохватываюсь я, – хватит глазеть! Если сказали – торопиться, значит, это мы и будем делать».
* * *
   Я выхожу на улицу, чертыхаясь про себя в предвкушении бессонной ночи. Довольно резво топаю до остановки, сажусь в полупустой троллейбус и, комфортно расположившись в одиночку на заднем сиденье, по какой-то причине вновь вспоминаю о Шекспире. Шекспир – это, конечно, как сказал бы посещавший Волго-Камск Максим Горький, «глыба», «матерый человечище». На самом деле многовековое вранье о нем не прекратилось до наших дней и, я думаю, не прекратится уже никогда. А всё потому, что были и есть, как целомудренно говорят в таких случаях, «грёбаные» искусствоведы, которые защитили свои диссертации по его биографии, выдуманной ими самими. И этих светил науки не смущало, что у купца Шекспира собственные дети почему-то были неграмотными… Во всем мире существуют общепризнанные методы определения авторства текстов – по количеству используемых слов, особенностям выстраивания фраз и тому подобным вещам. Криптографы, работавшие не где-нибудь, а в самом Агентстве национальной безопасности США, с почти стопроцентной вероятностью установили, что за псевдонимом «Шекспир» прятался сэр Фрэнсис Бэкон, философ и по совместительству лорд-канцлер Англии. Только у него словарный запас текстов равнялся тридцати трем тысячам (у нашего Александра Сергеевича он тянул лишь на двадцать тысяч), а в первых изданиях «шекспировских» трагедий в витиеватых заглавных буквах различимо имя «Фрэнсис». Но сейчас, трясясь на ухабах дороги, считаюшейся одной из главных трасс города, я вспоминаю Шекспира-Бэкона отнюдь не из-за того, что он был крупнейшим драматургом и мыслителем своего времени. Я вспоминаю его потому, что одновременно он был еще и крупнейшим взяточником. Его даже хотели посадить, и лишь почти чудо спасло его от тюрьмы. Шекспир-Бэкон был философом – и я философ. Он был хорошим знатоком человеческих душ, что заметно в его сочинениях – и я неплохой, иначе я бы уже давно провалился на своей работе, как это произошло со многими другими моими сослуживцами. Наконец, он был великим взяточником – и я взяточник, хоть и не великий. Но кому из нас не хотелось бы сравняться с Шекспиром, не правда ли?…

ДЕНЬ ТРЕТИЙ: 20 МАЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

   Остатки дня, вечер и ночь я просидел над составлением столь замечательной программы, которая должна была понравиться москвичам непременно. Обязательные пункты, указанные в стандарте, свидетельствовали о таком владении материалом министерскими чиновниками, которое приводило в состояние благоговения и негодования одновременно: «теоретико-игровые модели олигополии», «оптимальные макроэкономические траектории как решения уравнения Эйлера», «основное арбитражное уравнение финансового рынка», «уравнение для стохастической динамики госдолга и его марковские свойства»…. У меня уже в какой раз за свою многолетнюю практику возникли серьезные подозрения, что госстандарты и проверочные тесты составляются в министерстве науки и образования бывшими троечниками. На этот раз троечники перепутали названия дисциплин: этот курс у магистров должен был называться не «Современные проблемы экономической науки», а «Математические методы в экономике». Но, как бы там ни было, к восьми утра работа в основном была закончена, и я, обессиленный, свалился на диван, чтобы вздремнуть хотя бы несколько часов. Но жизнь вновь подтвердила действенность законов Мерфи. Не уверен, что у Мерфи есть такой закон, касающийся именно сна, но, даже если и нет, его нетрудно слепить по аналогии с другими его творениями. В восемь тридцать раздается звонок мобильного. Усилием воли разлипаю веки и протягиваю руку к тумбочке. На дисплее высвечивается имя: РуслТроф. Меньше всего, если не считать Бочкова, мне бы сейчас хотелось слышать этого урода.
   – Да, Руслан! – говорю я Трофимову по старинке, не надеясь на взаимность. Вряд ли он станет обращаться ко мне, как в былые времена, только по имени. Так и есть:
   – Игорь Владиславович! Ничего, что я вас беспокою? Шефу звонила Зинаида Максимовна; говорит, что человек сегодня в Москву уезжает, а программы как не было, так и нет. Шеф потребовал узнать у вас, чё за х…йня?
   «Вот сучонок! Лизоблюд поганый!»
   – А я тебе скажу, Руслан Алексеевич, чё за х…йня! – стараясь не выходить из себя, проговариваю я каждую фразу как можно спокойнее. – Во-первых, мне Зинаида Максимовна только вчера сообщила, что доцентша с ее кафедры едет сегодня вечером, а Кейсана в понедельник, когда задание передавала, не обмолвилась насчет этого ни словом. А, во-вторых, я уже с этой Мариной Галеевной, которая едет к москвичам, вчера беседовал, и сегодня она программы получит.
   – А подписи на них будут? – спрашивает Трофимов.
   «Черт! Я второпях-то об этих подписях и забыл, а нужные люди целый день на работе сидеть не станут. Особенно их завкафедрой Мищенко. Тот, наверное, как обычно, уже до одиннадцати сбежит».
   – Им что, обязательно с подписями эти бумаги нужны? Это же пока рабочий проект… – довольно тупо пытаюсь создать видимость отмазки я.
   – Конечно, Игорь Владиславович! Вы об этом не подумали?
   – Хорошо, сейчас еду. Шеф ко скольки будет?
   – Сказал, что в девять точно, но быстро уйдёт.
   – Ладно, понятно. Всё.
   Я отключаюсь и, швырнув на одеяло брусок «Моторолы-К1» (я не меняю довольно херовую «Моторолу» на «Нокиа» только потому, что финны не додумались выпустить одну из своих моделей в виде радующего глаз золотого слитка), поднимаюсь с дивана.
* * *
   На часах всего лишь девять тридцать, но Бочкова уже нет на месте. «Был, ждал аспиранта, но тот не пришел, и поэтому он уехал», – поясняет Кейсана. «И что – ничего не сказал насчет меня?» – удивленно спрашиваю я. «Ничего», – качает она головой.
   Наша старшая лаборантка похожа на прилично располневшую рыжеватую Дюймовочку: за счет своего роста и невинных глаз она производит впечатление школьницы. Её нельзя назвать глупой, но у нее какие-то проблемы с речью, и прежде чем что-либо сказать, она почти всегда на секунду «подвисает», как система Windows Vista, загруженная на комп с оперативкой в пятьсот двенадцать мегабайт. Зная эту особенность Кейсаны, я надеюсь, что сейчас она вдруг выдаст вдогонку что-то обнадеживающее. Но ничего подобного не происходит. В этот момент на душе у меня становится противно. Надо же быть таким козлом! Плевать, что у Бочкова сегодня именины: уж он-то знает, что его подпись нужна в первую очередь – без нее не получишь остальные! Выйдя в коридор, набираю его номер.
   – Да! – раздается в трубке недовольный голос.
   – Виталий Владимирович, здравствуйте, это я. Разрешите поздравить вас с днем рождения! Я, правда, даже не знаю, что вам пожелать – у вас уже все есть: деньги, статус, имя. Может, вы мне сами подскажете, чего бы вы хотели?
   Пауза. Затем жесткий голос Бочкова снова прорезается в трубке, и даже не видя своего босса воочию, я понимаю, что сейчас он не говорит, а цедит сквозь зубы:
   – Ты поздравляй, а дальше видно будет.
   – Ну… – не ожидав столь холодной реакции, я на доли секунды теряюсь. – Желаю вам стать теперь уже депутатом Госдумы. Нет, лучше федеральным министром по строительству. У вас получится, я в этом не сомневаюсь.
   На другом конце слышится хмыкание.
   – Ну, ладно. Чё ты хотел?
   – Вы сейчас где находитесь? Мне ваша подпись очень нужна. Скажите, куда мне подъехать.
   – Никуда подъезжать не нужно. Обратись к Кейсане, она все сделает.
   Я уже догадываюсь, что он имеет в виду, но, поскольку для меня самого это впервые, на всякий случай переспрашиваю:
   – Что? Она точно сама все вместо вас сделает?
   – Говорю же – да! Мы живем в двадцать первом веке.
   – Ладно, хорошо!…
   В трубке раздаются гудки. Я возвращаюсь в построенный специально для наших лаборанток «предбанник» двести восьмой аудитории. Кейсана взирает на меня с таким выражением, будто заранее знает, о чем именно я ее сейчас собираюсь попросить.
   – Кейсан! Я тут с Виталием Владимировичем только что общался. Он сказал, что ты можешь поставить то, что надо, за него…
   Протягиваю ей заключительные листы обеих программ, где должны быть подписи всех ответственных лиц. Мои собственные автографы уже везде красуются первыми.
   – Да! – кивает она. – Понятно. Но при вас я делать не буду.
   – Не доверяешь? – сардонически усмехаюсь я.
   – Доверяю, но все равно не буду делать, если не выйдете.
   Мне сейчас не хочется выяснять, просит ли она выйти в аналогичной ситуации Трофимова или Мандиеву – слишком уж все висит на волоске по срокам. Я ухожу в коридор и прогуливаюсь по нему в течение четырех-пяти минут. Потом делаю обратный круг и, переступив порог предбанника, сразу вижу на столе при входе подписанные «Бочковым» листы.
   – Образец у тебя какой-то неудачный! – со смешком говорю я. – Обычно он все-таки немного по-другому расписывается.
   Кейсана не отвечает и, едва улыбнувшись, продолжает выстукивать на клавиатуре какой-то текст.
   – Ладно, спасибо.
   – Пожалуйста…

   …Сложив в сумку драгоценные бумаги, бегу к замдекана Лене Ярошевич, потом к Мищенко и, наконец, к проректору по учебно-методической работе Дуранову. Слава Богу, все оказываются на своих местах. К трем часам дня я выполняю вверенную мне миссию и, казалось бы, с чувством выполненного долга теперь имею право расслабиться. Право – да, но оснований – нет. Сегодняшний утренний диалог с Бочковым окончательно показал, что шевелиться нужно немедленно. Или я найду какой-нибудь способ нормализовать с ним отношения, или провести успешно сессию он мне не даст. Вопрос состоит только в том, как их нормализовывать. После непродолжительных раздумий решаю нагло припереться на день рождения к своему дорогому шефу без приглашения, проверив поговорку о незванном госте. Если он будет разговаривать со мной так же, как сегодня утром по телефону, я уйду. Но если он примет подарки, а еще лучше – выразит неподдельное удовольствие от факта их получения, тогда будет отличный шанс прорваться.
* * *
   Войдя в офис около половины пятого, я не обнаруживаю секретаршу Бочкова Венеру в своей комнате. При входе сидит незнакомая мне и ничем не примечательная внешне особа лет двадцати пяти, сотрудники принадлежащего Бочкову консалтингового центра буднично трудятся в застекленном отсеке напротив. На мою удачу почти в ту же секунду Венера выходит из прилегающего к входной двери кабинета. По обстановке, открывшейся моему взгляду, складывается впечатление, что Венера там или готовила закуски для стола, или ела сама, или делала и то, и другое. Так или иначе, она пребывает в хорошем расположении духа.
   – А-а, здрасте, – кивает она мне тем не менее без энтузиазма. Становится очевидным, что Бочков и ей рассказал про меня нечто такое, от чего у нее отпала охота здороваться со мной так же радушно, как она это делала раньше.
   – Здравствуй, Венера, – по традиции с дружеской интонацией говорю я. – Виталий Владимирович у себя, наверное, да? Он один?
   – Он у себя, но с ним несколько человек. Трофимов в том числе, – выдаёт она справку.
   – Я пройду к нему?
   – Пожалуйста. Один он сегодня точно не будет, – произносит она уже дружелюбней, улыбнувшись.
   Миновав знакомый небольшой коридор, я осторожно открываю дверь.
   За покрытым белой скатертью столом, заставленным тарелками с фруктами и закусками в сопровождении почетного караула из бутылок, сидят трое. Сам Бочков, в белом джемпере на голое тело, расположился на стуле сбоку от дальнего края стола. Напротив него, у другого края, примостился Трофимов, а место ближе других ко входу занял абсолютно незнакомый мне товарищ с типично восточной внешностью и бросающимся в глаза чрезмерно удлиненным носом. Не без интереса отмечаю про себя, что мужик этот сильно смахивает на какого-нибудь киношного «авторитета».
   – Заходи, Игорь! – весело выкрикивает Бочков.
   Просто поразительно! Как будто не он лишь несколько часов назад говорил со мной так, словно я для него – злейший враг. Может, он уже хорошо датый?
   – Здравствуйте еще раз, Виталий Владимирович! Я сейчас, только куртку повешу… – закопошился я перед входом.
   – Ты чё пьешь? – все так же, как ни в чем не бывало, спрашивает меня мой неожиданно радушный шеф.
   Я не люблю водку и пиво (хотя последнего сейчас на столе нет, но тем не менее), а употребляю только вино и коньяк либо что-то, максимально к ним приближенное. Но сейчас считаю нужным по-гусарски оборонить:
   – Всё, что горит!
   – Вот ни х…я себе! – Бочков окидывает взглядом присутствующих. – Ну, ты все-таки выбирай, что будешь: водку, коньяк, джин-тоник…
   – …Тогда джин-тоник.
   – Отлично. Мы тут тоже все его пьем.
   Бочков достает новый бокал и, пока я окончательно привожу себя в порядок, наполняет его чайного цвета «Гордонсом».
   – Виталий Владимирович, – говорю я. – Разрешите мне вас сначала поздравить!
   – Ну, давай! – он встает из за-стола.
   Я достаю из пакета, который приволок с собой, колоду карт. На ее обложке красуется глиняный мужичок с нереально большим эрегированным членом.
   – Карты привезены из Испании, но вообще-то они перуанские, – поясняю я. – Там целая колода с похожими фигурками. Это у инков продается так, как у нас – матрешки на Арбате.
   Как и в случае с водкой, я опять наполовину вру. На самом деле карты и привезены из страны, искусство которой изображают. Думаю, что я – единственный человек в Волго-Камске, который был в Перу (не считая, конечно, работников близлежащего вертолетного завода – эти вообще везде были). Но моим «коллегам», включая, естественно, и самого ВВБ, о факте моего вояжа туда знать совсем необязательно.
   – Ага, ага! – как-то по-детски обрадовано восклицает Бочков. – Это как раз он, да?
   Не знаю, что имеет в виду мой дорогой босс, но без лишних раздумий я говорю «Да», подтверждая его мысли, к чему бы они не относились.
   – Теперь – осторожно! – С этими словами я вытаскиваю чуть изогнутый, украшенный замысловатым орнаментом нож. – Передавать из рук в руки нельзя, Виталий Владимирович, поэтому я кладу его на стол. Берите!
   Бочков аккуратно поддевает его за прикрепленную к ножнам цепочку и чуть приоткрывает острое лезвие, немедленно вспыхивающее отраженным от люстры светом.
   – Он тоже куплен в Испании, но это, признаюсь, китайская вещичка в чистом виде. Однако вещичка полезная. Щелкните здесь, – я указываю на выступающую из рукояти панель.
   Бочков неожиданно робко проводит по ней большим пальцем, но безрезультатно.
   – Еще раз! – настаиваю я.
   Попытка повторяется, но опять с тем же итогом.
   – Сильнее!
   Мой достопочтенный шеф, наконец, прилагает нужное усилие, из-под выступа появляется синий огонек пламени, что приводит Бочкова в состояние умиления. Зажигалка внутри декоративного ножа и впрямь смотрится эффектно.
   – Ага! – с довольным видом убирает он холодное оружие в сторону. – И что-то еще?
   – И, наконец, вот это. – Я вынимаю из пакета совершенно ковбойскую шляпу, по какой-то непонятной причине продававшейся в Португалии. – Примерьте-ка, Виталий Владимирович!
   Бочков натягивает подарок на свою широковатую, напоминающую тыкву черепушку, но шляпа сидит идеально – так, что я не удерживаюсь от восклицания:
   – Виталий Владимирович! Да вы прям техасский шериф – только бляху еще на грудь нацепить!
   Бочков расплывается в улыбке, неизвестный мне тип внимательно, изучающее смотрит то на презенты, то на меня, а Трофимов с посеревшим под цвет его несменяемого костюма лицом, кажется, сейчас начнет писать кровавым кипятком от зависти.
   – Ясненько, спасибо! – Бочков берет у меня ставший пустым пакет и быстро, но бережно перекладывает в него обратно полученные вещицы. Мы пожимаем друг другу руки.
   – С днем рождения вас, Виталий Владимирович! Здоровья и успехов во всех начинаниях!
   – Спасибо, спасибо! – еще раз говорит Бочков и, открыв дверь стоящего неподалеку шкафа, прячет пакет в его недрах. В этот момент в кабинет входит рослый седоватый мужик лет шестидесяти.
   – О-о-о! – возгласом приветствует его Бочков. – Борис Викторович, не забыл, не забыл – пришел все-таки!
   – Витя, дорогой, привет! – мужик подходит к Бочкову и обнимает его, похлопывая по спине. – Поздравляю тебя, желаю, чтобы….
   Я едва заметно морщусь и, как буддийский монах в состоянии медитации, отключаюсь ненадолго, чтобы не слушать слюнявые заверения в вечной дружбе. Я выработал эту технику уже довольно давно: ты видишь, что вокруг происходит, но почти не слышишь ту муть, которую несут окружающие.
   – …Ну, давай за стол! – приглашает мужика Бочков после того, как получил от того две коробки с какими-то материальными подтверждениями истинно товарищеских отношений. Кажется, в одной из них – элитное вино, а в другой – непонятно что: то ли я так старательно не слушал всю эту хрень, то ли мужик ничего и не комментировал, предоставив Бочкову распаковать коробку в более приватной обстановке. В этот момент дверь снова открывается, и входит крепкий парень, которого я краем глаза заметил еще при входе в офис. Он смахивает на какого-нибудь шофера или грузчика, но судя по тому, как доброжелательно Бочков говорит ему «Сан Саныч, присоединяйся!», становится ясно, что, во-первых, он не из обслуживающего персонала, и, во-вторых, все поздравления и подарки Бочкову он сегодня уже высказал и презентовал.
   Хозяин торжества разливает новым членам компании джин, предварительно заручившись их согласием. Все поднимают бокалы, и наш старикан, пригладив редкие седые волосы, начинает говорить тост. Я мысленно желаю самому себе как можно быстрее отсюда свалить, ибо моя миссия уже выполнена, причем небезуспешно, и вновь на секунду-другую отключаюсь. Все чокаются, отпивают содержимое крепко сжатых в руках резервуаров бодрости; затем Бочков и оказавшийся не по годам энергичным старпер начинают разговор «за жизнь». Остальные лишь прислушиваются, жуя бутерброды с красной икрой, и не вставляют ни слова. Мужик, видать, важная шишка. Мне поначалу его диалог с шефом не слишком интересен, но вот со стороны Бочкова мелькает фраза про кризис, на которую следует ответ старпера «А у нас в банке кризиса нет!», вызывающий смех хозяина кабинета. Это уже что-то. Прислушавшись к продолжению их беседы, я понимаю, что мужик не из какого-нибудь банка, а из национального, то бишь надзирающей за коммерческими структурами государственной конторы. Несколькими минутами спустя становится ясно, что раньше старикан долгое время работал каким-то начальником в таможне, и у него от этой работы остались самые тёплые воспоминания.
   – Ну, не надо доводить, чтобы с тобой как с Дорогановым стало, – по какому-то поводу говорит этот старикан.
   – Да уж, – соглашается Бочков.
   Я допил свой бокал, и, поскольку уже шестнадцать часов ничего не ел из-за дурацких магистерских программ, чувствую, как меня начинает медленно, но верно развозить. Однако в общем и целом мой мозг, конечно, еще вполне дееспособен, и я быстро вспоминаю, где я уже слышал эту фамилию. Дороганов – начальник таможенного комитета в одном из российских правительств, против которого месяц назад возбудили уголовное дело. Об этом сообщали в новостях.
   – Еще? – спрашивает у меня Бочков.
   Я киваю, шеф наполняет мой бокал до краев, и меня, что интересно, уже не смущает свой почти пустой желудок. Салатики и бутербродики при моем брюхе не в состоянии заменить мне привычной горы картошки с гуляшом, но выпить ровно столько, чтобы почти полностью не воспринимать ненужный мне окружающий трёп – это для меня сейчас самая желанная вещь. А ржать в нужные моменты вместе со всеми я и так смогу.
   Где-то минут через сорок мужик прощается и уходит. К этому времени я успеваю прикончить четвертый бокал. Бочков пересаживается на его место, оказываясь теперь рядом со мной и напротив Трофимова; заговорщическим взглядом окидывает нас обоих и сообщает:
   – У этого товарища отличный бизнес был когда-то. Он до сих пор за счет этого припеваючи живет. Ну, сами просеките: вместо того, чтобы растаможивать машины как машины, их можно оформить как металлолом, а ему – соответствующее вознаграждение. И всем хорошо.
   – Ясно, – говорю я. – А вы тут с ним упоминали Дороганова: против него за что дело открыли?
   – У него в свое время свой склад был на таможне… – Бочков на секунду прерывается, отхлебывая джин, – он тогда ничего не боялся. А свой склад – для вас, молодежь, чтобы знали, – это пятьдесят миллионов долларов в месяц.
   – Ни хера себе! – выпаливаем мы одновременно с Трофимовым. Я в этот момент прикидываю, что все хваленые гонорары американских звезд шоу-бизнеса – ничто по сравнению с доходами не только наших признанных олигархов, но и целой кучи не самых крутых чиновников, о которых никто ничего не пишет. Ради интереса решаю спросить у шефа вдогонку:
   – А что: разве сейчас другие люди свои склады там не держат?
   – Ну, к Дороганову там еще вопросы были, – неопределенно отвечает Бочков. – А он, наш товарищ, который ушел, молодец. И добра нажил, и врагов нет.
   – Как они там работали – это же сказка, – подает голос длинноносый, которого я мысленно окрестил «абреком». – Просто вовремя чемоданчик наверх, в Москву, не забывай посылать, и всё будет нормально.
   – Да, – кивает Бочков.
   – А сколько надо было посылать? – вновь интересуюсь я.
   – Если по совести, то ты должен отдавать пятьдесят процентов. За то, что работаешь на этой территории, – поясняет мой шеф.
   «Предложить ему то же самое, что ли? – думаю я. – Но с чем тогда я сам останусь? Чёрт, если бы не Пирогова с экономики и не наш Мигунов, без проблем можно было бы так сделать. Но эти двое всё портят. Чё же теперь – оставлять себе триста-четыреста рублей за пятерку в преддверии аттестации? Как комиссия проверит моих гавриков по двум дисциплинам, так и попрёт меня начальство за «недопустимо низкий уровень подготовки». Нет, так не пойдет – надо придумать что-то другое. Бочков, конечно, если сейчас и намекает, тоже хорош: все люди, о которых я знаю (а я знаю практически обо всех), работают сами на свой страх и риск и ни с каким руководством не делятся. Что, в общем, справедливо: случись что – отвечать придется им и только им. Никакой завкафедрой или декан за них заступаться не будет».
   – В принципе это всё от нашего тотального пох…изма идет, – говорю я. – Кстати, есть анекдот про пох…изм. Классический. Рассказать?
   – Давай! – дает отмашку Бочков.
   – Ленин, значит, собрал матросов и говорит им: «Так, идёте свергать царя. Те побежали к Зимнему. Навстречу им выходит царь и спрашивает: «Чё надо?». Они ему говорят: «Тебя, батюшка, пришли свергать». Царь спокойно так отвечает: «А на х…й?» Матросы репы чешут: «А действительно – на х…й?» Хоп, обратно побежали. У Ленина спрашивают: «Слушай, мы вот тут к царю пришли; сказали, что свергать его будем, а он нам говорит: «А на х…й?»
   Я смотрю в первую очередь на Бочкова, наблюдая за его реакцией, но вижу, что и все остальные слушают меня очень внимательно.
   – Ленин такой… – в целях придания красочности своему рассказу я начинаю изображать Ленина, щиплющего бороденку и потом машушего рукой. – «А х…ли?!»
   После «А х…ли?!» раздается дружный смех. Я доволен – история удалась.
   – Вот еще анекдот, только другой совсем – про секс по-татарски, – говорит «абрек». – Прихожу домой, вижу голую жену в кровати. Снимаю рубашку и брюки – раз. Снимаю носки и майку – два. Выключаю свет и ложусь спать – три. Ураза, бл…дь!
   На этот раз хохот, включая и мой собственный, потрясает потолок. Соединение траха и мусульманских праздников в области национального юмора – это что-то новенькое. Если учесть, что никто из наших прагматичных татар в религию всерьез не верит, концовка с уразой звучит просто офигенно смешно. Классный анекдот, надо будет запомнить!
   – А это у тебя какой секс изображен, Виталий Владимирович? – спрашивает Бочкова «абрек», показывая на стоящую в левом углу кабинета фотографию. Картинка и впрямь довольно странная. Бочков с распухшим лицом кроваво-красного цвета и закатившимися глазами возлежит в расстегнутом халате на обшитой деревянными рейками скамьи какой-то сауны.
   – По-русски, – говорит шеф. – Ну, еще бы: меня тогда девка своими сиськами всего обмассировала. Поэтому я так и выгляжу.
   – Лучше таким макаром у нас здесь, чем в каком-нибудь Таиланде, – вставляю реплику я. – Там не девки, а какие-то обезьяны! Самая стрёмная наша… – я чуть было по-пьяни не сбалтываю – «татарка», но вовремя спохватываюсь – …тёлка из деревни – это вполне симпатичная тайка. По крайней мере, у меня от Паттайи именно такие впечатления остались.
   – Нет, разные есть, – несогласно вертит головой Бочков. – Вот когда мы ездили с одним друганом туда – нам очень даже ничего повстречались. Что интересно…
   Бочков окидывает взглядом присутствующих. По всему видно, что он сейчас хочет поработать на публику.
   – …Я у одной, которая была самой первой, спросил: «Ты ничего против не имеешь, если мы тебя вдвоем отдерем?» Она говорит: «Без проблем, я еще и подруг своих приведу». Я тогда спрашиваю: «А мама твоя выясняет у тебя, встречаешься ли ты вот так с иностранцами?» Она мне знаете, чё отвечает? «Нет, меня мама только спрашивает: ты покушала?»
   Длинноносый хохочет вслед за Бочковым. Мы с Трофимовым и на редкость молчаливым «Сан Санычем» улыбаемся.
   – Представляете?! – давится от собственного рассказа шеф. – «Ты покушала?». Ну, правильно: кормят, е…ут – чё еще надо?!
   Я решаю дополнить обрисованную Бочковым картину:
   – Да у нас сейчас ситуация мало чем отличается от Таиланда. Я вот когда рассказываю на лекциях про систему единого налога на вмененный доход, говорю, что есть в ней один коэффициент, который определяется на местном уровне. У нас в Волго-Камске, ребята, он для рекламы зависит от номера зоны – не путать с исправительно-трудовыми учреждениями. А зона номер два – это территория, находящаяся в пределах улиц Аломатского, Элдашева и Южной трассы, в просторечии – «Южки». Как только я скажу – «Южки», все начинают гоготать, особенно девчонки.
   – Ну, конечно, – лыбится Бочков, – они же там всё знают: места, расценки…
   – Но самый прикол был, когда мы с тобой, Виталий Владимирович, в Бразилию на карнавал летали… – намечает интригующее развитие сексуальной темы абрек.
   Услышав сочетание слов «Бразилия» и «карнавал», моя рука, уже почти доставившая бутерброд с красной икрой по назначению, на несколько секунд зависает в воздухе, а я непроизвольно прерываю воспоминания длинноносого:
   – Вы летали туда, Виталий Владимирович? Как я вам завидую: одна только базовая стоимость – десять тысяч долларов…
   – …Тогда еще четыре тысячи было, – отвечает мне Бочков.
   – В общем, – продолжает абрек, посматривая теперь не столько на своего делового партнера, сколько на нас с Трофимовым, – пошли мы на площадь вечером. Подбегают к нам девчонки такие – рост минимум метр семьдесят, сиськи из бюстгалтеров как мячи выскакивают. Начинают тереться о нас, хоровод вокруг водить, щипать за все места. Мы ржём, они ржут. Потом как налетели, так и убежали – только ляжки в темноте засверкали. В итоге прихожу я в номер – бумажника нет.
   – А вас не предупреждали, что там такие вещи практикуются? – изрядно захмелев от пятого бокала, задаю не самый удачный вопрос я.
   – Да предупреждали! – машет рукой Бочков.
   – …Предупреждали, – говорит абрек. – Дело-то не в этом, а в том, что когда тебя такая девка вот такими – он описывает руками круг в воздухе – сиськами всего оботрет и ручонками общипет, ты забываешь обо всем, на х…й. Хорошо ещё, денег немного было – где-то долларов тридцать.
   «Тридцать долларов и просто самому отдать можно за такое развлечение», – думаю я. – Хотя, с другой стороны, там, наверное, тридцать долларов развлекуха по полной программе стоит. Тем более в эпоху карнавала».
   – Мне в прошлом году дипломница предлагала похожее удовольствие, – вступает в разговор Трофимов. – Так, чтобы не просто потереться, а еще и кончить. Я отказался – сейчас вот жалею: надо было кончить!
   Он ухмыляется, поглядывая своими глубоко посаженными хорьковыми глазами на Бочкова и его друзей и игнорируя при этом меня. «Врешь ты, уродец мелкий!» – мысленно шлю я ему пламенный ответ. – «Никто тебе ничего не предлагал. Кому ты нужен со своей рожей карьериста? А если бы предлагал, то уж ты бы точно не отказался».
   – У тебя и жена, и ребенок имеется, или только жена? – спрашиваю я его.
   – Ребенок есть, – отвечает он, едва смотря в мою сторону.
   – А где работает супруга?
   – В строительстве – где еще!
   В этот момент в мое не до конца замутненное алкоголем сознание ударяет молния. «В строительстве»? Так это значит, что его вторая половина – бесплатный информатор в компании конкурента Бочкова? Шеф поэтому его так приблизил к себе, а не только из-за профильно-экономической ученой степени? А Мандиева? Ведь она не экономист по диплому, подкалывала Бочкова на первом заседании кафедры, когда его представлял ректор, но Бочков почему-то ничего ей за это не сделал, и даже наоборот – приблизил к себе. Неужели тоже из-за того, что ее муж – прораб? Не удивлюсь, если выяснится, что и муж Светы Жезлаковой, бизнесмен, занимается именно строительными делами.
   – Ты ребенка-то в новый детский сад устроил? – спрашивает его Бочков.
   – Устроил. Пришлось, правда, пообещать директрисе за это элсидишный телевизор. Причем сначала она мне говорила, что у них мест вообще нет. Я ей предлагал денежку – отказывается. Тогда я говорю: а, может, вам укрепление материальной базы детского сада не помешает? Она, уё…ина такая, не может просто сама сказать: дай мне столько-то, и всё. Нет, ей надо делать вид, что она честная и благородная, а потом все-таки расколоться: «Ну, если у детского сада будет новый телевизор, то в следующем месяце, может быть, одно место у нас найдется». Не в этом месяце, а в следующем!
   – Не только у нас так всё делается, – говорю я. – В любой типично восточной стране – в какой-нибудь Саудовской Аравии, например, – прийти к чиновнику с пустыми руками, – это значит высказать неуважение к нему. Вылетаешь, как пробка из бутылки, из его кабинета, и больше ни с одним вопросом к нему не обратишься.
   – Не знаем, в Саудовской Аравии не были, – ехидничает Трофимов, вновь поглядывая исключительно на Бочкова.
   – Да нет, это правильно, – изрекает шеф.
   – И никого не отошьешь, всем надо дать, – подает голос длинноносый.
   – Если у тебя нет независимого положения, – отвечает ему Бочков. – Вот я, например, в своём университете любого на х…й могу послать…
   – …Так уж и любого! – улыбаюсь я.
   – Да!
   – А если вам позвонят, например, от прокурора или откуда-нибудь повыше?
   – Неважно. Вот ко мне как-то Иванов, проректор, – поясняет Бочков своим соратникам по бизнесу, – девочку одну прислал. Эта девочка приходит ко мне и говорит: Иванов велел поставить. Я ей предложил пиз…овать отсюда. Потом меня Иванов вызывает к себе и спрашивает: «Почему вы отказали?» А я ему говорю: «Она мне сказала, что вы велели мне ей поставить. Это все равно, что я ей прикажу пойти и вам дать». Иванов такой: «Вот дура!» Я ему: «То-то и оно».
   Я употребил почти без закуски уже пятый бокал, но в этот момент мое сознание уже вторично за последние две минуты проясняется, как стеклышко. Кого Иванов, интересно, послал? Наверняка свою секретаршу Леру Фомичёву, ведь он массовым лоббизмом никогда не занимался. Кто бы это ни был, несмотря на то, что девчонка, конечно, сама дура, факт отказа Бочковым проректору по учебной работе примечателен. Такие вещи никогда не проходят бесследно. Хоть протеже и сама была неправа, осадок всё равно останется. И при случае это можно будет использовать… Похоже, для Иванова неважнецкие отношения с заведующими нашей кафедрой становятся традицией!
   – А как ты с остальными там ладишь, Виталий Владимирович? – любопытствует длинноносый «авторитет». – Вот с Фахрисламовым, например?
   Фамилия гендиректора «Камскпроммаша», спонсора нашего университета, заставляет меня напрячься уже третий раз подряд.
   – Да нормально, – Бочков тычет вилкой в маринованных маслят. – А чё нам с ним пока делить?
   – Он у вас ведь там еще занятия ведет, да?
   – Угу, – буркает мой шеф, прожевывая грибную порцию.
   – А как он их ведёт-то? Он же вообще! – абрек щелкает ладонью по уху так, как обычно дети изображают лопоухость Чебурашки.
   – Да, он такой! – Бочков несколько раз согласно качает головой. – Но знаешь, как он лекции читает? Он просто им говорит: «Ребята! Если вы к нам пойдете, вы будете получать вот столько бабла!» Они: «О-о-о, б…я!» «А если вы будете еще делать то-то и то-то, у вас тогда будет столько бабок, что ваще, на х…й!» Они: «А-а-а, б…я!» И лекции проходят на «Ура!».
   – Понятно! – хмыкает абрек.
   Беседа с обсуждением отношений на службе и тонкостях контакта с противоположным полом, вероятно, могла бы продолжаться еще очень долго, но, к счастью, Бочков объявляет, что ему еще сегодня нужно побывать по приглашению у кого-то в гостях раз, и в сауне два. Мы доедаем последние оставшиеся на столе икорно-колбасные бутерброды (к соленым огурцам, кажется, так никто и не притронулся), благодарим хозяина за угощение и начинаем снимать с вешалки куртки. В возникшей легкой сутолоке я слышу, как Трофимов, косясь на меня, шепотом спрашивает у Бочкова:
   – Виталий Владимирович! Это как понимать?
   Вот козлик! Это ведь он про мое неожиданное и успешное присутствие. Ублюдок мелкий! Ревнует, однако!
   – Без комментариев, – так же тихо отвечает ему Бочков.
   «Можешь не комментировать, – думаю я. – Мне важно только то, как ты теперь отнесешься к моим шалостям с денежными средствами студентов. Все остальное меня не волнует».
   Трофимов, не прощаясь, быстро проходит мимо меня, исчезая в дверном проеме. Длинноносый Абрек и тихий Сан Саныч (он так и промолчал целый час с лишним) выходят на перекур. Мы с Бочковым как лица без вредных привычек остаемся одни. Я долго жму ему руку, а он лыбится так, как будто я его лучший друг.
   – Виталий Владимирович! Хочу вам завтра план цикла из пяти статей по эконофизике продемонстрировать. Если я приду часов в одиннадцать, это как – нормально? Вы ещё не убежите?
   – Нормально, – кивает он. – Я завтра буду до обеда…
   …Входит Венера, начинает забирать тарелки с недоеденными угощениями, но, задев провод зарядного устройства, роняет мобильный шефа на пол. Я возвращаю телефон на место между вазами с фруктами; Венера и её хозяин, улыбаясь, говорят мне «Спасибо!», а я благодарю их стандартным «Всё было очень вкусно!». Прощаюсь с обоими и, окрыленный, вылетаю из кабинета, как орёл. Или, скорее, как сокол.

   …На железнодородный вокзал к Марине Аскеровой я еду в таком шикарном настроении, которого у меня не было уже полгода, то есть с того момента, как я впервые заметил перемену отношения к себе со стороны Бочкова. Раскачиваясь из стороны в сторону в теплом, насыщенном парами бензина автобусе, вспоминаю народную мудрость о поведении в трудных ситуациях. Вспоминаю и говорю себе, что она, эта мудрость, тысячу раз верна. Никогда не надо опускать руки. Только тогда ты сможешь переломить кажущуюся безвыходной ситуацию в свою пользу.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ: 21 МАЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

   Стремительно поднявшись на второй этаж своего почти любимого Д-корпуса, я замечаю произошедшую необычную перемену. Вместо привычной покрашенной в белый цвет кондовой фанерной двери кабинета заведующего нашей кафедрой красуется железная дверь темно-коричневого оттенка с пленочным покрытием косяка «под дерево». Дверь чуть приоткрыта, и видно, что, кроме Бочкова, стоящего сейчас ко мне спиной, внутри никого нет. Петли работают почти бесшумно; я тихо проскальзываю в кабинет и первое, что бросается в глаза – интерьер тоже заметно обновлен.
   – Отличный вид, Виталий Владимирович! Здравствуйте!
   Он оборачивается и мы, улыбаясь, пожимаем друг другу руки.
   – Садись! – говорит мне шеф.
   Я не без удобства размещаюсь на одном из новых офисных стульев, которыми он заменил стоявшие еще при Дулкановой советские деревяшки.
   – Мне понравились твои вчерашние подарки, Игорь! – начинает разговор мой начальник.
   – Да ну, что вы, Виталий Владимирович! Это были только презенты, – «ничтоже сумняшись», играю в скромнягу я. – До сих пор не уверен, что они соответствуют вашему уровню. Хотя, признаюсь, – старался, старался…
   – …Игорь! – неожиданно серьезным тоном произносит Бочков. – Мы все-таки не первый день знакомы, поэтому я решил с тобой поговорить.
   «Оба-на! Это становится интересным!»
   – Я вас внимательно слушаю, Виталий Владимирович. Это без иронии – на самом деле внимательно.
   – Ну, и чудненько. Ты знаешь, что мне на тебя жалуются каждый день?
   Я, конечно, догадываюсь, но для начала можно и прикинуться шлангом.
   – Кто?
   – Коллеги твои с кафедры очень любят тебя. Практически каждый зашел ко мне и сказал кое-что…
   – Коль скоро вы мне говорите мне об этом, Виталий Владимирович, я уже могу предположить, на что именно они жалуются…
   – Вот именно. Есть такие, которые вообще чуть ли не каждый раз мне про тебя напоминают. «А вы знаете, что он то-то? А вы знаете, что он делает так-то и так-то?»
   – Нетрудно предположить, кто это вещает! Мандиева и Ягирова!
   – Ну, вот ты и сам всё понимаешь. Но меня напрягло не это. Я же тебе ни в прошлую, ни в позапрошлую сессии ничего не высказывал, верно? Наоборот, я всех отваживал, говорил: «Да, может быть, он ошибается. Но он работает, у него регулярно публикации в журналах выходят. А у вас они есть?» Они – «Хм!» – и затыкаются. А вывело меня из себя совсем другое…
   – Что?
   – Какие аргументы ты использовал для того, чтобы получить то, что ты хотел, с некоторых групп в прошлом семестре.
   «Та-ак! Донесли все-таки! Вот суки! Но кому же это крыса-староста, всего лишь одна из пяти, проболталась, что я ей сказал о своих эксклюзивных отношениях с Бочковым, и что мы с ним будем плотно работать вместе, даже если проверка выявит, что отличники не могут ответить ни на один тест?».
   – Виноват, Виталий Владимирович. Но в то время мне что-то показалось, что я не сильно грешу против истины…
   – Может, ты бы и не грешил, если бы поставил меня в известность и что-то отщепнул мне потом.
   «Началось! И сколько же тебе отщепнуть, мой дорогой начальник?»
   – Ты хороший парень, слов нет, но беспрерывно выслушивать на тебя жалобы просто так мне уже надоело. А с учетом того, какие козыри ты использовал, тем более. Ты сам-то не считаешь, что ты мне должен?
   – Считаю, Виталий Владимирович.
   – Если по совести, ты мне должен пятьдесят процентов.
   Я едва не охаю. Конечно, пятьдесят процентов – обычная ставка для посредников в таких делах, но посредников, которые хоть чуть-чуть, но рискуют – вроде парней, собирающих деньги для сотрудников высокодоходных кафедр. А здесь человек просто хочет получать бабло, ни хера при этом не делая.
   – Те деньги уже кончились, Виталий Владимирович, – на всякий случай говорю я.
   – Пускай кончились. Я говорю прежде всего про нынешний период.
   – Ну, ладно. Тогда сколько ставить?
   – Вообще, я считаю – брать надо редко, но много. У тебя это получается часто. Но всё равно ставить надо солидно. Чё ж иначе – ты себя не уважаешь?
   – А вы знаете, что здесь так не принято? На вашей родной в недалеком прошлом кафедре есть дама, у которой до сих пор шестьсот пятерка, и у нее сейчас идет курс параллельно с моим. В две тыщи четвертом, когда я только-только начал работать, у нее было пятьсот, сейчас, в две тыщи девятом, у нее шестьсот. Вы представляете? А на нашей кафедре есть человек, у которого как было пятьсот, так и есть…
   – Мигунов, что ли?
   На секунду я замыкаюсь. Мигунов объективно – хороший мужик, и не очень-то хочется его закладывать. Но раз уж Бочков сам знает о нём… К тому же откровенный мигуновский демпинг меня просто достал. Я бы уже давно сделал цены в полтора раза выше, как на кафедрах философии, социологии и даже вшивой культурологии, если бы не он со своими предметами, идущими в том же семестре, что и мои.
   – А вы неплохо осведомлены. Да. Правда, еще в прошлом году это у него была пятерка, а сейчас это как бы тройка. То есть он со всех дневников собирает по пятьсот, с вечерников по четыреста, а дальше сам смотрит, кто как занимался, и в зависимости от этого дифференцирует. Пускай это, по сути, гарантированная тройка, но это пятьсот, а не тысяча пятьсот, например.
   – И сколько ты хочешь в итоге поставить?
   – Я не знаю. Вы мне скажите! По сути, конечно, если в две тысячи четвертом пятерка по нашей гуманитаристике стоила пятьсот стандартно, то сейчас, после всех этих повышений, после такой инфляции она меньше двух штук никак не должна стоить.
   – Правильно!
   – Но стоит же, вот в чем дело! Из-за некоторых товарищей.
   – Ну, если ты хочешь, я могу на экзамен к Мигунову прийти. Посижу у него, и всё, что он соберёт, он отдаст обратно.
   – Да, но это будет потом. А на данный момент народ знает, что у него пятьсот, у мадам с кафедры экономики шестьсот, а у меня две тысячи, что ли, будет? Они сразу, даже не думая, пойдут в УБЭП.
   – Тогда сколько ты поставишь?
   – Я думаю, надо ставить где-то около тысячи восьмисот. Не ровно тысячу восемьсот, потому что если будет так, то они завопят – «В три раза больше, чем у той-то!». Знаете, как магазинах делают цены – не семь тысяч, а шесть девятьсот девяносто девять.
   – Ты хочешь тысячу семьсот девяносто девять сделать, что ли? – со смешком интересуется Бочков.
   – Нет – тысячу шестьсот пятьдесят, – говорю я. – Немного меньше, чем психологически важная цифра «тысяча восемьсот», и на триста пятьдесят меньше, чем психологически проигрышные две штуки.
   – Ну, хорошо, давай так. Кстати, Игорь! На тебя лежат два заявления в нашем районном УБЭПе. Ты, вообще, рисковый парень. Во-первых, это всё до поры до времени…
   Я улыбаюсь.
   – Да-да-да! Ты знаешь, почему ты всё еще здесь сидишь, а не в другом месте?
   – Почему?
   – Потому что руководство заключило с ментами негласный договор. Наши у них сначала спросили: неужели нельзя трепать вуз не каждый год, чтобы по телевизору это все видели и слышали? Менты им ответили: «А что мы можем сделать? У вас такие студенты. Они приходят и пишут!» Поэтому сейчас каждый раз, когда встает подобный вопрос, их люди созваниваются с нашими, и наши говорят, кого можно кушать, а кого нельзя.
   Объяснение Бочкова кажется мне весьма шатким. Если бы менты действительно спрашивали, можно ли им взять Дулканову, им бы на это отмашки не дали. Хотя вообще-то… если в тот момент ректора, на которого имеет выход кто-то из друзей Дулкановой, не было, а его функции исполнял Иванов, он бы вполне мог это сделать – Дулканову он всегда не переваривал. Тогда, может, и то, что говорит мой начальничек, – правда.
   – А, во-вторых, – продолжает Бочков, – ты ведь своими низкими ценами и отсюда – сплошными проставлениями без всяких знаний подставляешь вуз. Через год – аттестация. Твои студенты ничего не смогут толком написать на тестировании, и тогда университет в десять раз больше денег отдаст.
   Я молчу. С одной стороны, меня как-то мало волнуют подобные проблемы университета – контора у нас богатая; с другой, – я понимаю, что в бочковских словах есть резон, и я, по-видимому, неправильно сделал, что до сих пор не перешел на схему, по которой работают очень многие и даже наш Мигунов теперь, хотя еще год назад он «башлял» по моей системе. Надо действительно собирать со всех по минимуму, хотя бы по пятьсот, а дальше – пускай учат сами.
   – Ты вот как проводил экзамен в прошлую сессию? У тебя есть какие-нибудь формальные доказательства того, что у них пятерки не просто так поставлены?
   – Конечно, – говорю я. – До сих пор храню. Нас ведь уже давно обязали принимать экзамен сначала в письменной форме, поэтому все билеты, которые я им раздаю, у них заранее написаны, и подписи их имеются.
   – Ну, хорошо – написаны. А они выучены ими, эти билеты?
   – Не знаю. Когда что-то пишешь, машинально хоть чуть-чуть запоминаешь. Но думаю, что не больше.
   – Вот пускай они выучат. Я тогда сообщу твоим коллегам, что ради снятия всех имеющихся вопросов я сам лично приду к тебе на экзамен…
   – …Вы тогда уж и Трофимова с собой захватите, чтобы вторые подписи было кому ставить!..
   – …Но ты сделай так, чтобы мы с Трофимовым не только сами могли к тебе прийти, а еще и позвать кого-нибудь. И сказать – вот видите, всё нормально.
   – Устроим, Виталий Владимирович. Но все-таки проблема демпинга остается. Вы ведь, например, с этой дамой с кафедры экономики ничего сделать не можете – она вне вашей компетенции.
   – Ошибаешься. Я могу пригласить сюда куратора нашего университета из УБЭПа, поговорить с ним по душам, и они эту даму слопают. На ближайшие полгода им хватит. Они могут работать только так. Потому что иначе брать надо всех.
   В этот момент в кабинет входит парень, присутствовавший вчера на дне рождения у Бочкова. Молчун, которого ВВБ называл «Сан Санычем».
   – Ладно, Игорь. Мне сейчас надо другими делами надо заниматься. Но мы с тобой к этому вопросу еще вернемся.
   Я встаю, подхожу к своему боссу и крепко жму ему руку, долго потрясая ее, как генсек КПСС лидеру братской компартии. И впервые за последние несколько месяцев улыбаюсь ему совершенно легко и непринужденно, больше не думая с тревогой о том, что же это могло испортить его отношение ко мне и каковы будут перспективы грядущей сессии. Теперь с перспективами все ясно и схвачено надежно, как никогда.
   – Хорошо. Спасибо, Виталий Владимирович! Всего вам!
   Он не отвечает, но мою пятерню жмет так же крепко. Я подхожу к «Сан Санычу» и протягиваю теперь ладонь ему:
   – Счастливо!
   Как и в случае с Бочковым, ответом мне является смесь крепкого рукопожатия и молчания. Я выхожу из кабинета и чувствую спиной, насколько пристально оба смотрят мне вслед – даже мурашки по коже забегали. Но ничего: главное уже сделано.
* * *
   Взяв ключ от четыреста шестой на вахте и поднявшись на четвертый этаж, я начинаю строчить эсэмэски старостам. В коридоре сутолока, разные группы толпятся в ожидании очереди на зачет, и меня кто-нибудь может толкнуть, не слишком удачно повернувшись. Но сейчас я в такой эйфории, что уверен – со мной ничего плохого не случится: ни в большом, ни в малом. Тем более не стоит бояться того, что кто-то нечаянно выбьет у меня из рук телефон.
   Я с комфортом размещаюсь в своей любимой аудитории. Удивительно, но она опять пуста – вероятно, это происходит из-за человеческой лени: все стремятся взять ключи от четыреста второй или четыреста третьей, до которых два шага от лестницы. В ожидании ответных эсэмэсок я зажмуриваю глаза и неторопливо потягиваюсь: кажется, всё складывается, как положено. Внезапно раздается трель звонка. Я на смотрю на высвечивающееся на экране имя: ЛюдСинь. Данное китайское сокращение обозначает мою любовь Синельникову. Меня охватывают двойственные чувства: с одной стороны, сладкая истома, с другой – страх, что Пирогова могла и не поставить ей зачет.
   – Здравствуйте, Людмила! – говорю я мягким голосом в трубку.
   – Здравствуйте, Игорь Владиславович! – звонкий, журчащий ручеек ее тембра заставляет мое сердце сжаться. – Вас можно сейчас увидеть?
   – Вам всегда можно! Я там же, где и в прошлый раз.
   – В Д-406?
   – Именно.
   – Я сейчас буду! Подождите меня, пожалуйста, не уходите!
   – Да я и не собираюсь!
   – Хорошо! – В трубке раздаются гудки.
   Вскоре распахивается дверь. Я вижу незнакомое лицо какого-то студента. Он тупо смотрит на меня, потом, ничего не говоря, отваливает обратно. Через минуту ситуация повторяется, только на этот раз заглядывают какие-то две девчушки. На третий раз в аудиторию на полном ходу влетает Синельникова. Одета, как и в понедельник, только прическа изменена на «конский хвост».
   – Ох, здравствуйте, Игорь Владиславович! Как я торопилась! – ее милая улыбка начинает растапливать мое сердце.
   – Здравствуйте, дорогая! Присаживайтесь, – я указываю ей на стул рядом со своим. – Что у вас случилось? Что-то с Пироговой?
   – Нет-нет, с Пироговой все нормально. – Она занимает предложенное место и слегка поправляет волосы на голове. – У меня проблемы с электротехникой.
   – Да вы что? У вас, такой умницы и красавицы, проблемы?
   – Ага.
   – А в чем они заключаются?
   – Сама я могу не сдать – там слишком сложно. У нас ведет Эшпай. Раньше, как все говорили, на нее можно было выйти через Николину – она у нее практику часто ведет, и вообще они подруги. А сейчас Николина всем отказывает. Может, кто-то с ней и договорился, но это совсем немного человек, и никто не знает, кому это удалось. Скорее всего, это парни – она с ними обычно тю-тю-тю, сю-сю-сю.
   – А напрямую к Эшпай подойти не пробовали?
   – Напрямую она не берет. Ее как-то поймали прямо на зачете с деньгами. Правда, ничего не было – дело сразу закрыли, оставили работать – у нее там связи какие-то. Но после этого напрямую к ней уже никак.
   – Ясно. А порядок цен у нее какой? Как у всех или выше?
   – Выше. Тройка четыре, пятерка девять.
   – Поня-ятно, поня-ятно – растягиваю слова я, уже предвкушая удачу. Потом подхожу к двери, запираю замок и убираю ключ в карман пиджака. Любой лоботряс, дернув закрытую дверь и заглянув краем глаза в пустую скважину, должен убедить себя, что в комнате никто не заперся изнутри. – Вам ведь надо не меньше четверки, Людмила, верно?
   – Я иду на красный диплом, Игорь Владиславович! – улыбается мне Синельникова. – Стипендия уж, само собой, тоже нужна.
   Я смотрю ей прямо в глаза. Попытаюсь не спугнуть.
   – Хорошо, Людмила. Я помогу вам. Только мне от вас не нужно никаких денег.
   Она опускает глаза и молчит, начиная понимать, куда я клоню. Лицо ее становится пунцовым.
   – Я могу сделать для вас все, что угодно, если вы… ну, скажем так, дадите мне твердое обещание встретиться со мной.
   Она вновь молчит секунду-другую, затем поднимает на меня глаза.
   – Хорошо, Игорь Владиславович. Только если вы мне тоже дадите обещание, что никому не скажете об этом.
   – Что вы такое говорите, Людмила! – восклицаю я. – Неужели вы всерьез думаете, что я буду болтать об этом направо-налево?
   – Ну, нет в принципе, – она смущенно улыбается. – Просто уж на всякий случай сказала.
   Я решаю, что пора переходить в наступление по всем фронтам.
   – Людмила! А давайте…. Встретимся…. Прямо сейчас.
   Она вновь вспыхивает багрянцем.
   – Что, прямо здесь?
   – Да. Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять?
   Она хихикает, на секунду отводит взгляд куда-то в сторону, затем поворачивается на своем стуле ко мне всем корпусом. Ее коленки теперь вплотную примыкают к моим, а приличная по размерам грудь заметно вздымается.
   – Ну, хорошо. Только вы, Игорь Владиславович, никому не говорите. У меня парень есть. Он часто заходит за мной в университет. Если наши узнают, они ему сразу же…
   – Успокойтесь, Людмила, милая! – мои интимные полутона в голосе удивляют артистичностью даже меня самого. – Здесь мальчиков нет. И я обещал вам…
   С этими словами я распрямляюсь перед ней в полный рост, и мои оттопыривающиеся брюки оказываются прямо напротив ее лица. Я чуть наклоняю ее голову ближе к себе. Ее нос на мгновение упирается в прячущееся в одежде вздыбленное окончание моего лучшего друга. Она вздрагивает, на секунду замирает, но потом своими едва сохраняющими следы старого маникюра пальцами начинает расстегивать мне молнию на брюках. Высвободив мое богатство, она вновь на несколько мгновений останавливается, рассматривает его, будто решая, как лучше к нему подступиться. Дотрагивается языком до фиолетового купола, на долю секунды вызывая у меня подозрение, что сейчас будет демонстрироваться техника «девочка облизывает эскимо», которую, признаться, я не очень люблю. Но нет, всё нормально. В следующую секунду она заглатывает мое сокровище наполовину и начинает ритмично двигать ртом вдоль его древа. Достаточно быстро и умело, надо сказать. Я, раздумывая по ходу дела о том, на что еще ради карьеры готовы девушки, имеющие постоянных парней, кладу правую руку ей на голову и глубоко зарываю пальцы в густые каштановые волосы:
   – Чуть медленнее, Людмила!
   Она едва заметно вздрагивает и, на мгновение вскинув ресницы, выполняет мою просьбу. Я балдею. Сегодня у меня идеальный день. Внезапно из моей лежащей на столе «Моторолы» раздается мелодия вызова, установленная для деловых контактов, но сейчас самый большой грех – торопиться. Я медленно поднимаю раскладушку, чья позолота мешает рассмотреть в окне имя абонента, откидываю пальцем панель и, не всматриваясь в надпись на дисплее, вальяжным движением подношу телефон к уху. Чувствую себя Биллом Клинтоном.
   – Да?
   – Игорь Владиславович, это я, Лейсан! – верещит знакомым и кажущимся мне сейчас довольно противным голосом моя клиентка Валиуллина.
   – Что случилось, Лейсан? – спрашиваю я, приглаживая по голове Синельникову, которая в эту секунду явно ослабила свою хватку. «Продолжай, продолжай!» – подбадриваю я её.
   – Он поставил мне «два»! – почти кричит Валиуллина в трубку.
   У меня возникает предательское ощущение, что сейчас у меня, в такой-то момент, пропадет эрекция. Чтобы поддержать самообладание, я обхватываю Синельникову за шею и начинаю глубже, чем обычно, насаживать ее на себя.
   – Куда поставил? – от неожиданности и пикантности ситуации задаю я идиотский вопрос.
   – В ведомость! Прямо в ведомость! – хнычет на другом конце Валиуллина.
   – Я скоро буду и подойду к нему. Не уходите! – командую я и полностью отключаю мобильник, чтобы больше никто меня не беспокоил в столь ответственный час.
   Людмила тем временем начинает приближать меня к пику блаженства. «Отлично!» – шепчу я. Впрочем, эти мои заверения в том, что я сейчас ловлю немыслимый кайф (хотя так оно и есть), предназначены не столько для нее, сколько для себя самого. Я восстанавливаю равновесие после звонка Валиуллиной и делаю это весьма успешно. Ну, что такого произошло? Ничего! В крайнем случае верну ей эти несчастные две тысячи, невелика потеря!
   Наконец, я извергаю в Синельникову струю. Проглотив млечные потоки, она смотрит на меня своими васильковыми глазами и ждет, что я ей скажу. Я наклоняюсь и целую ее в губы. Поцелуй получается жарким, как это должно быть, и протяжным.
   – Я вас обожаю, Людмила! И всегда обожал, с самой первой лекции!
   Ее реакция не заставляет себя ждать:
   – Вы мне тоже очень нравитесь, Игорь Владиславович. И тоже с первой лекции. – Заметив мою улыбку, она добавляет:
   – Честно.
   «Кукушка хвалит Сокола за то, что хвалит он кукушку, – мысленно переиначиваю я школьную басню. – Но ничего. Ведь, в конце концов, так всё и делается в нашем мире».
   Я убираю неэстетично съежившийся член в трусы, застегиваю ширинку. Затем опускаюсь на стул, и мы с Синельниковой какое-то время испытующе смотрим друг на друга. Смотрим, не говоря ни слова. Я не хочу никуда идти. Я уже мысленно плюнул на полученные в понедельник две тысячи, и единственное мое желание – чтобы мой лучший друг как можно скорей ожил, и мы бы еще раз всё повторили. Или продолжили как-нибудь иначе. Пауза затягивается, и я решаю разбавить необходимое для восстановления сил время каким-нибудь трепом. Сначала мы болтаем о всякой ерунде вроде той, что в последнее время менты стали внезапно останавливать на улицах не только парней, но и девчонок, требуя предъявить мобильник для сканирования, и не дай Бог, если в этот момент телефона с собой не будет; потом переходим к нормальным темам.
   – Людмила, вас родители куда-нибудь уже собираются определить в смысле места будущей работы?
   – Нет, какой там! – она машет рукой.
   – А сейчас вы где работаете?
   – Мерчендайзером, – говорит она со смехом. – В промоакциях участвую.
   – Это отстой!
   – Конечно. Но вот мои девчонки знакомые работали в салонах сотовой связи, и там немногим лучше.
   – Такого, мне кажется, быть не может, – замечаю я.
   – Еще как может! Вот одна работала сначала в «Евросети», засиживалась там до вечера, а их за все, что можно, депремировали. Например, утром приходит менеджер-контролер, видит, что тут ценники криво стоят, там еще что-то, записывает, и потом всем двадцать процентов обрубают. Это уборщица на самом деле оставила, но контролеру и всем вышестоящим пофиг. Подружка уволилась и пошла к конкурентам евриков, в «Радист». А там вообще на коленях ползать заставляли…
   – Да вы что? – ахаю я.
   – Серьезно! На тренингах. Задание такое: надо упасть на колени и умолять что-то сделать. Она спросила – типа, на каком основании вы меня заставляете это вытворять, а ей сказали: «Ты – продавец, значит – должна уметь сыграть любую роль, уметь склонять на свою сторону клиента любым способом». Вот так.
   Историй занятнее я не слышал уже давно: впечатление сравнимо с некоторыми зарубежными городами. И было бы из-за чего проходить через такое! Из-за работы в банке, с окладом в несколько тысяч у.е. – это еще как-то можно понять, хотя и не принять, но в салоне сотовой связи?… М-да! После такого трахнуться с преподавателем – это, конечно, уже совсем легко. Как выпить стакан воды, согласно рецепту мадам Коллонтай.
   – Вы меня потрясли до глубины души, Людмил!
   – Честно, Игорь Владиславович! Моя подружка потом сказала, что лучше уж она будет в промо-акциях участвовать, чем во всяких сектах работать.
   – У меня довольно много знакомых, занимающихся бизнесом, которым бывают нужны свежие кадры. Если что, я вам скажу.
   – Ладно, спасибо.
   – Пока не за что. Честно говоря, я бы сам вас с удовольствием взял к себе – секретарем, например. Пошли бы ко мне?
   – Пошла бы! А чего вы свою фирму не откроете?
   – Уже открывал как-то. С друзьями, правда. Не пошло – только переругались и перессорились все из-за денег. Теперь вот не разговариваем друг с другом.
   – А одному открыть?
   – А зачем мне, с другой стороны? У меня и здесь бизнес неплохо поставлен.
   – Это да! – смеется она.
   – Не каждый бизнесмен в Волго-Камске имеет такие деньги, которые я имею. Он, конечно, напрямую под статьей, как я, не ходит, но там свои риски есть. Да и работать надо постоянно, контролировать процесс. Я же прихожу всего лишь на шесть часов в неделю и могу уехать куда угодно отдыхать в любое время, кроме сессии.
   – Хорошо, конечно, тоже!
   – Людмила! А вы куда за границу ездили?
   – Никуда!
   – Даже в Египет?
   – Ага.
   – А что так?
   – Ну-у… Деньги нужны.
   – Не знаю, как сейчас, но еще не так давно Египет стоил сущие копейки. За пятьсот долларов прекрасный отель в Хургаде. Все включено: еда от пуза, море, солнце. Уж такую сумму при желании всегда можно скопить.
   – Наверное, – пожимает плечами она. Мне в этот момент начинает казаться, что зря я сказал ей про эти пятьсот долларов. Наверняка она сейчас думает что-то вроде «Если бы вас, преподов, не надо было кормить, я бы поехала». Поэтому я отчасти из-за желания загладить неловкость, отчасти искренне говорю:
   – А, может, вывезти вас как-нибудь, Людмила? Можно было бы пожить недельку или в Египте, или в Турции. Что сказать вашему парню по поводу отлучки, не соображу – вам виднее. Что-нибудь уж придумаете…
   Она смущенно улыбается, поправляя волосы:
   – Ну, не знаю, Игорь Владиславович. Можно, наверное.
   Её слова в сочетании с улыбкой вызывают во мне необоримое желание пофантазировать. За секунду я представляю себе всю картину в целом: как моя палица вновь готова к бою, и как, почувствовав это, я шепчу Синельниковой на ушко:
   – Людмила, я хочу вас еще!
   – Что, прямо сейчас? – будто бы смеется она, вызывая у меня ощущение чертовски приятного дежа вю.
   – Прямо сейчас! Только на этот раз я хочу вас… в общем, обычно.
   Я думаю в этот момент о стиле «догги». С такой пышной задницей, как у Синельниковой, я хочу ее именно так, но сообщать об этом пока не тороплюсь. Она, наконец, осознает, что я говорю серьезно, и поджимает губы:
   – Ну, хорошо. А у вас есть что-нибудь, Игорь Владиславович? Я сегодня никак не защищена.
   – Конечно, – киваю я, тут же расстегивая сумку и доставая бумажный пакетик с фотографией какой-то обнаженной и довольно симпатичной телки. – Мы только отойдем вон туда, – я показываю рукой на стену, разделяющую два окна с видом во двор нашего института. – Чтобы чуть подальше от двери было, ага?
   Я раскрываю пакет и, поднявшись со стула, начинаю доставать из него презерватив, а Синельникова тем временем осторожно расстегивает мне молнию на брюках. Потом она аккуратно своими тонкими пальчиками раскатывает резину по моему орудию, и мы идем с ней к противоположной стене – туда, где из окон можно наблюдать, как студенты и преподаватели направляются из корпуса «В» в наш корпус, а навстречу им стремится аналогичный поток. Она хочет уже прислониться спиной к этой стене, как я ей говорю:
   – Нет, Людмила! Повернитесь, пожалуйста, ко мне! На сто восемьдесят градусов!
   Она смотрит на меня несколько удивленно. Потом поворачивается, опирается левой рукой о стену, правой – о выступ подоконника, и прогибается как можно сильнее. Я задираю ей платье, плавно спускаю колготки и почти рывком – белые (или чёрные?) ажурные трусики. Секунду-другую мы притираемся друг к другу, затем я резко вхожу в нее и мы начинаем сотрясаться в совместном ритме. Мы оба волнуемся и даже нервничаем – в дверь в любой момент могут постучать, – но чем дальше, тем больше я перестаю мысленно отвлекаться на это, а через полминуты уже не обращаю на такого рода возможность почти никакого внимания. Наверняка Людмилу данная ситуация беспокоит больше моего. Похоже, ей еще, помимо прочего, становится не слишком удобно держаться так, как она устроилась изначально – давление на кисти получается разным, и я вижу, как она теперь опирается только о стену. Ее голова сотрясается, ежесекундно создавая тот эффект, к которому я и стремился, когда приказал ей подойти именно сюда: здание В-корпуса с входящими и выходящими из него людьми пляшет то вверх, то вниз, в быстром темпе сменяясь видом прыгающего конского хвоста на ее голове. Мне всегда казалось, что этот тип прически придает женщинам дополнительную изюминку сексуальности, а сейчас он усиливает мои ощущения в разы. Именно это я и хотел увидеть – то, как институт и женская головка, подобно куклам в руках кукловода, дергаются в том темпе и в том виде, который задаю им я. Я управляю процессами, имеющими для меня значение, и делаю это так, как мне заблагорассудится.
   Мы кончаем с ней почти одновременно. Она, начав стонать, закусывает губу, чтобы ее, не дай бог, не было слышно в коридоре, а я усиливаю и без того неслабый темп, чтобы излиться как можно скорее. Через минуту мы отваливаемся друг от друга, как плохо склеенные половинки вазы, в разные стороны. Она, натянув трусы, но все еще в спущенных колготках и в задранном платье, садится за парту в правом крыле аудитории, я бухаюсь на такую же парту, но только в левом ряду. В отличие от нее, я сижу на скамье с голой задницей, а мой друг, как флюгер, указывает в ее сторону. Надо бы подсесть к ней поближе, поцеловать или погладить ее, так или иначе без лишних слов отблагодарив за оказанное удовольствие. Но я пока этого не делаю. Все-таки она студентка, а я – ее преподаватель. Формально нас разделяет дистанция, иерархия. Я решаю сделать это позже.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →