Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Чарлз Дарвин (1809–1882) подсчитал: на одном акре английской почвы обитает 50 000 червей.

Еще   [X]

 0 

Смерть в баре (Марш Найо)

автор: Марш Найо

Встреча трех друзей – преуспевающего адвоката Уочмена, знаменитого актера Пэриша и известного художника Кьюбитта – закончилась самым неожиданным образом: адвокат погиб в баре курортного отеля, во время невинной игры в дартс. Под подозрением оказываются все гости отеля: от богемных приятелей жертвы до эксцентричной художницы и таинственного старика – чемпиона игры в дартс…

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Смерть в баре» также читают:

Предпросмотр книги «Смерть в баре»

Смерть в баре


   Встреча трех друзей – преуспевающего адвоката Уочмена, знаменитого актера Пэриша и известного художника Кьюбитта – закончилась самым неожиданным образом: адвокат погиб в баре курортного отеля, во время невинной игры в дартс. Под подозрением оказываются все гости отеля: от богемных приятелей жертвы до эксцентричной художницы и таинственного старика – чемпиона игры в дартс…


Найо Марш Прелюдия к убийству; Смерть в баре. Сборник

   Моим друзьям из Репертуарного общества Данидина
   Серия «Золотой век английского детектива»

   Ngaio Marsh

   OVERTURE TO DEATH DEATH AT THE BAR

   Перевод с английского
   И. А. Соломатиной («Прелюдия к убийству»),
   А. П. Кашина («Смерть в баре»)
   Серийное оформление В. Е. Половцева

   Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency

   © Ngaio Marsh Ltd, 1938, 1940

   Найо Марш (1895–1982) – ярчайшая звезда «золотого века» английского детектива, автор 32 романов и множества пьес. Не имя стоит в одном ряду с такими признанными классиками жанра, как Агата Кристи и Дороти Л. Сэйерс. За свои литературные достижения она была удостоена звания дамы– командора ордена Британской империи.

   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
   Люк Уочмен, адвокат.
   Себастьян Пэриш, его кузен.
   Норман Кьюбитт, художник.
   Абель Помрой, владелец «Плюмажа», Девон.
   Уилл Помрой, его сын.
   Миссис Ивс, экономка «Плюмажа».
   Ее милость Вайолет Дарра, графство Клер, Ирландия.
   Роберт Ледж, секретарь и казначей общества левого толка Кумби.
   Джордж Нарк, фермер из Оттеркомби.
   Децима Мур, девушка из Оксфорда и фермы «Кэрри Эдж».
   Доктор Шоу, полицейский хирург, Иллингтон.
   Николас Харпер, суперинтендант полиции, Иллингтон.
   Ричард Оутс, констебль из полицейского участка Иллингтон и Оттеркомби.
   Доктор Мордаун, коронер из Иллингтона.
   Родерик Аллейн, старший детектив-инспектор, Департамент криминальных расследований.
   Т. Р. Фокс, инспектор, Департамент криминальных расследований.
   Полковник Максвелл Брэммингтон, главный констебль.

Глава 1
«Плюмаж»

I
   Когда Люк Уочмен выехал на мост Оттербрук-бридж, заходящее солнце неожиданно ударило ему прямо в глаза. Казалось, через речку из аллеи на него хлынул поток расплавленного золота, отражавшегося в воде ослепительными сполохами. Молодой человек прикрыл ладонью глаза и глянул сквозь залитое солнечными лучами ветровое стекло на дорогу: где-то здесь должен быть поворот на Оттеркомби. Чтобы лучше видеть, он опустил боковое стекло и высунул голову в окно.
   Почувствовав, что еще немного – и его заветная мечта осуществится, Уочмен испытал ощущение, сходное с блаженством. Только сейчас, когда его путешествие приближалось к концу, он осознал, до какой степени ему хотелось вернуться в эти края. Между тем его машина, проехав еще немного по широкой аллее, свернула в другую – узкую и затененную, огибавшую многочисленные невысокие холмы. Здесь по обе стороны от дороги росли деревья и колючий кустарник, так что яркий солнечный свет больше Люка не беспокоил. Скорее тут царил полумрак; нависавшие низко над головой кроны образовывали своего рода тоннельный свод, а некоторые ветки даже касались ветрового стекла. Похоже, два автомобиля здесь вряд ли бы разъехались. Через некоторое время машина начала подпрыгивать на ухабах. Люк сбросил скорость и вдохнул полной грудью. От реки и напоенной влагой земли веяло прохладой.
   – Теперь все время вниз по холмам, – пробормотал он себе под нос и перенесся мыслями в Оттеркомби. Если разобраться, путешественнику следует въезжать в излюбленное место в час заката, когда рабочие после трудового дня расходятся по домам, небо начинает наливаться вечерней синевой, а кое-где уже зажигаются фонари и окна, в которые можно бросить мельком досужий взгляд. А еще именно в это время владелец «Плюмажа» Абель Помрой обычно выходит на подъездную дорожку и смотрит, не едут ли к нему гости.
   Обдумав все это, Уочмен задался вопросом, не обогнали ли его приятели, также направлявшиеся в «Плюмаж». Очень может быть, что кузен Себастьян Пэриш добрался до места раньше, поскольку знал побережье куда лучше Люка. Возможно, Норман Кьюбитт уже сидит за столом на веранде, нетерпеливо барабаня пальцами по безукоризненно накрахмаленной льняной скатерти. Как-никак это был уже второй отпуск, который они решили провести в Оттеркомби. Надо сказать, молодые люди представляли собой весьма любопытную и даже забавную троицу. Если попробовать описать их одиссею, то ее первая фраза: «Как-то раз стряпчий, актер и художник отправились в рыбацкую деревушку неподалеку от Девона», – могла бы послужить зачином для неплохого юмористического рассказа или даже небольшой повести. Но это к слову. А если серьезно, Кьюбитт и Пэриш устраивали его в качестве компаньонов куда больше, нежели члены высоколобого ученого братства, к которому по роду занятий принадлежал и он сам. Как ни крути, но изучение многочисленных законов и выступления в суде накладывали на членов адвокатского клана некую несмываемую печать, позволявшую чуть ли не с первого взгляда отличать их от иных представителей человеческого сообщества. Лично Уочмен полагал, что деятельность стряпчего отупляет душу и сказывается не лучшим образом не только на характере человека, но и на языке тела, а потому даже сейчас задавался вопросом, не покажется ли жителям Оттеркомби его манера вести разговор и держать себя искусственной или даже несколько вычурной.
   Когда машина перевалила через вершину холма и покатила вниз по склону, Уочмен неожиданно вспомнил Дециму Мур. Интересно, появляется ли она в Оттеркомби? И устраивают ли леваки из общества Кумби[3] здесь свои собрания по субботам? Помнится, год назад одно из таких сборищ завершилось жарким спором между ним и девушкой и, что самое главное, тогда они остались наедине. Честно говоря, Люк очень надеялся на продолжение беседы, поскольку обстановка для такого рода общения была здесь самая располагающая: неподалеку шумел прибой, а в воздухе пахло вереском и морскими водорослями. К тому же в прошлом году Децима, хотя и не без сопротивления и протестов, в конце очередного спора оказалась-таки в его объятиях.
   Последней вехой на его пути к побережью стала деревушка Дидлсток – краткая интерлюдия в виде кучки беленных известью и крытых тростником домиков. А минутой позже, когда он выбрался наконец из зарослей Оттеркомби-вудз на простор, ему показалось, что до его слуха донесся наконец шум моря.
   Преодолев на этом отрезке дороги небольшой занос, Уочмен вслушался в рокот мотора и, обозрев лежавший перед ним тракт, понизил передачу. Вспомнил, что аллея Оттеркомби пересекается с Дидлстокской аллеей, причем перекресток находится в крайне неудачном месте и скрывается за холмами и кустами живой изгороди, так что ехать здесь нужно с особой осторожностью. Короче, опасный перекресток, сказал себе Люк и, приближаясь к нему, нажал на всякий случай кнопку клаксона. Как оказалось, не зря, поскольку в следующую секунду ему пришлось изо всех сил жать на педаль тормоза и выкручивать руль. Автомобиль опять пошел юзом и въехал боком в живую изгородь, но хотя столкновения не произошло, в результате этого опасного маневра Люк сцепился правым передним бампером с задним левым бампером неожиданно вылетевшей из-за холма крохотной двухместной машинки.
   Уочмен опустил стекло и высунулся чуть ли не по пояс из окна своего авто.
   – Какого черта вы носитесь как оглашенный в таком опасном месте? – крикнул он.
   По счастью, водитель двухместной машинки тоже успел ударить по тормозам и теперь, отдуваясь, откинулся на спинку сиденья.
   – И выключите, к дьяволу, мотор! – гаркнул Уочмен, поскольку, как ему показалось, водитель крохотной машинки мог в любой момент снова дать газу, что только усугубило бы ситуацию.
   Подумав об этом, Люк распахнул дверцу, выбрался из салона и, подойдя к открытому авто, собственноручно перевел торчавший в замке зажигания ключ в нейтральное положение.
   Из-за нависавшего над дорогой холма и густых зарослей живой изгороди было довольно темно, и Люку не удалось как следует рассмотреть лицо незнакомца. Тем более последний носил широкополую шляпу и, когда Люк к нему шел, еще сильнее натянул ее на глаза. Похоже, поначалу он сам собирался вылезти из машины, но так как Люк подошел к нему, снова откинулся на спинку сиденья и, вольно или невольно прикрывая лицо, нервно вцепился рукой в переднее поле шляпы.
   – Послушайте, – начал Уочмен, – вы, должно быть, очень крутой парень, раз носитесь по грунтовым деревенским дорогам с такой скоростью, как если бы были… Кем, собственно?
   Незнакомец пробормотал нечто невразумительное.
   – Итак, кем вы себя считаете? – повторил вопрос Уочмен и добавил: – И почему не давите на клаксон?
   – Мне очень жаль, что все так случилось, – едва слышно пролепетал незнакомец, – но я ничего не видел и не слышал, пока, пока… – Тут звук его голоса окончательно растворился в воздухе.
   – Ладно. Ничего страшного вроде не произошло. Но ведь наши машины нужно как-то расцепить, не так ли? – произнес Уочмен. Поскольку незнакомец не сказал в ответ ни слова и по-прежнему сидел без движения, Люком вновь начало овладевать раздражение. – Может, не будете сидеть сиднем и все-таки поможете мне?
   – Ну конечно, разумеется, как же иначе?.. – протянул незнакомец с извиняющимися нотками в голосе. – Повторяю, мне очень жаль, что все так случилось. Это, без сомнения, моя вина, и вы тут совершенно ни при чем…
   Подобная демонстрация раскаяния смягчила сердце Уочмена.
   – Не стоит так огорчаться, – ответил он. – Как я уже сказал, ничего страшного не произошло. Давайте лучше посмотрим, в чем там проблема.
   Пока Уочмен обходил машину незнакомца, последний торопливо выбрался из салона с другой стороны и быстро прошел к багажнику. Так что когда Люк приблизился к нему, тот уже стоял у заднего бампера, наклонившись и рассматривая две сцепившихся металлических полосы.
   – Я могу чуть приподнять эту железяку, если вы сдадите назад на дюйм или два, – предложил незнакомец, схватив задний бампер сильными мозолистыми пальцами. – Только делать это надо одновременно.
   – Договорились, – согласился Уочмен и вернулся к своему автомобилю.
   Все прошло как по нотам, и они освободили сцепившиеся бамперы без большого труда. Уочмен просунул голову в окно и крикнул:
   – Все чисто!
   Незнакомец отпустил бампер своей машинки, после чего с рассеянным видом похлопал себя по карманам.
   – Желаете закурить? – спросил Уочмен и протянул незнакомцу портсигар.
   – Вы – сама доброта, – поблагодарил водитель двухместной машинки и добавил: – Пара хороших затяжек мне сейчас действительно не помешает… – Потом, чуть поколебавшись, взял у Люка сигарету.
   – Зажигалку?
   – Благодарю. К счастью, собственная имеется.
   Он чуть отвернулся в сторону и, прикуривая, низко опустил голову, одновременно прикрывая пламя зажигалки ладонями, как будто в аллее дул действительно сильный ветер.
   – Полагаю, вы тоже едете в Оттеркомби… Для того и свернули с Дидлстокской аллеи, не так ли? – поинтересовался Уочмен.
   В ответ незнакомец раздвинул губы в улыбке, обнажив полоску белоснежных зубов.
   – Что ж, такая задумка у меня и впрямь была… пока не столкнулся с вами.
   – Полагаю, вам не стоит из-за этого менять свои планы, – усмехнулся Уочмен. – Тем более вы носитесь с такой скоростью, что я в любом случае не буду наступать вам на пятки.
   – Это точно, – согласился незнакомец и двинулся к своему авто. – Но как бы то ни было, буду стараться держаться от вас подальше… Ну, будьте здоровы. Желаю хорошо провести вечер.
   – И вам того же.
   Возможности маленькой двухместной машинки вполне соответствовали амбициям ее хозяина. Сорвавшись с места, словно метеор, она в течение секунды преодолела лежавший впереди прямой участок трассы и скрылась из виду, будто провалившись под землю за следующим склоном холма. Через некоторое время тронулся с места и Уочмен, но ехал куда осторожнее сорвиголовы, с которым недавно сцепился бамперами. Поэтому, когда добрался до спуска, летевшая впереди него по крутому склону маленькая машинка виделась уже едва заметной букашкой. Тем не менее отдаленный звук сигнала Люк все-таки услышал и подумал, что незнакомец решил так над ним подшутить. Ведь это он советовал тому чаще давить на клаксон, не так ли?
II
   Дорога вела к побережью, устремляясь к резко выдававшемуся из береговой черты мысу Кумби-рок, который, казалось, нахально совал свой длинный нос прямо в канал. Темное же пятно на склоне холма представлялось своеобразной точкой, символизирующей конец путешествия. Но только подъехав к этому месту поближе, можно увидеть, что это пятно или символическая точка – въезд в тоннель, который, если разобраться, представлял собой единственный вход или, иначе говоря, ворота в Оттеркомби. Уочмен наблюдал за приближением темного провала в склоне холма, пока тот не заполнил целиком его поле зрения. В следующее мгновение он въехал в тоннель, миновав установленный здесь дорожный знак: «Оттеркомби. Внимание! Опасный поворот. Сбавьте скорость». Люк сделал, как было велено: сбросил скорость, в дополнение к этому включил фары – и сразу же оказался в тесном замкнутом пространстве, в котором эхом отдавались рокот двигателя его автомобиля и хруст гравия под колесами. В тоннеле запахло морскими водорослями и пропитанным влагой известняком, а впереди, словно забранный в черную рамку, высветился морской пейзаж, выдержанный в голубовато-синих тонах. Казалось, тоннель выводил прямо к волнам прибоя, но это была только иллюзия, поскольку дорога сразу же при выезде резко сворачивала влево. Поворот был очень крутой и опасный, так что Уочмену, чтобы вписаться в него, пришлось не только сбросить скорость до минимума, но и притормозить. Секундой позже, преодолев поворот и вырвавшись на простор, он покатил по гравийной дорожке к Оттеркомби, любуясь морскими видами.
   Очень может быть, что именно узкий темный тоннель и опасный поворот за ним сильно повлияли на популярность этого места и не сделали Оттеркомби очередным модным открытием для путешественников и отдыхающих, каким стали деревушки Кловелли или Полперро. Во всяком случае, дамы и разъездные торговцы уж точно опасались въезжать в темную дыру в склоне холма, особенно если учесть, что въезд был снабжен столь грозным предупреждающим знаком. Это не считая того, что большая машина в тоннеле просто-напросто не поместилась бы. Ну и помимо всего прочего, деревушка Оттеркомби не являлась таким уж живописным местом, представляя собой хаотичное собрание покосившихся от времени домиков, выбеленных не столько известью, сколько солнцем, морской солью и непогодой. Здесь не было романтических полуразвалившихся башен с привидениями, а на мысе Кумби-рок – таинственных глубоких пещер, где укрывались контрабандисты. Но тем не менее у Оттеркомби, как и у всякого уважающего себя прибрежного поселения, имелась собственная история, и, кстати сказать, довольно богатая. Тут и кораблекрушения случались, и грог какой-то особенный варили, а между таможенниками и обитателями Кумби-рока даже перестрелки происходили. Впрочем, все это уже отошло в прошлое – как и железные ворота, которыми когда-то запирался на ночь пресловутый оттеркомбский тоннель. Что же касается времен нынешних, то жители Оттеркомби, как и в старину, держались наособицу, чужаков, особенно туристов и разъездных торговцев, не жаловали, а слово «публичный» произносили только сквозь зубы. Говорят, подобные настроения были свойственны прежнему владельцу Оттеркомби – эксцентричному субъекту, презиравшему толпу и любившему уединение, что, разумеется, не могло не отразиться и на мировоззрении его арендаторов. Так что путешественнику, пожелай он задержаться в этих местах, оставалось одно – идти в гостиницу «Плюмаж», где всем заправляли Абель Помрой, сдававший внаем четыре гостевые комнаты, и миссис Ивс, занимавшаяся уборкой и готовившая завтраки, обеды и ужины. И если поселившийся в «Плюмаже» человек местному населению нравился, то с ним могли и в дартс вечером поиграть, и в открытое море на лодке выйти. В остальном же он был предоставлен самому себе – мог гулять вдоль кромки прибоя, удить со скалы рыбу или прокатиться в располагавшийся в трех милях Иллингтон, где имелись площадки для гольфа и трехзвездочный отель с неплохим баром. Вот, пожалуй, и все прелести Оттеркомби, а также ее окрестностей. По крайней мере, на первый взгляд.
   «Плюмаж» выходит фасадом на посыпанную гравием дорогу, тянущуюся от тоннеля, и представляет собой тщательно побеленное, прямоугольной формы здание. Его нельзя назвать монументальным или высоким, тем не менее выглядит оно достаточно солидно, возвышаясь над окружающими коттеджами и домиками. На углу «Плюмажа» дорога раздваивается, и одна ее часть превращается в подъездную дорожку гостиницы, одновременно образуя своего рода внешний дворик; другая же, вымощенная каменными плитами, названными «ступенями Оттеркомби», змеится вдоль деревни и скрывается в направлении маленькой гавани. А потому из окон по обеим сторонам здания можно наблюдать за прибытием гостей как со стороны тоннеля, так и со стороны моря. Там же, на углу дома, стоит скамейка, на которой теплыми вечерами имеет обыкновение посиживать Абель Помрой со своими приятелями. Время от времени Абель поднимается со скамейки, выходит на середину дороги и бросает взгляд в сторону тоннеля, с тем чтобы узнать, не едет ли кто. Вероятно, точно так же поступали его отец, дед и прадед.
   Так что Уочмен, подъезжая к гостинице, как и ожидал, увидел в вышеупомянутом месте старого Помроя, одетого в рубашку с короткими рукавами, и помигал ему фарами. Помрой вскинул в приветственном жесте руку. Когда же Уочмен нажал на клаксон, в освещенных дверях гостиницы замаячила высокая фигура, облаченная в слаксы и модный свитер. Это был кузен Себастьян Пэриш. Похоже, компаньоны все-таки прибыли сюда раньше его.
   Уочмен распахнул дверцу и выбрался из машины.
   – Здравствуйте, Помрой!
   – Здравствуйте, мистер Уочмен! И добро пожаловать. Мы все здесь чертовски рады видеть вас снова.
   – А я рад, что добрался наконец до вашей деревни! – воскликнул Уочмен и улыбнулся кузену. – Привет, Себ! Когда приехал?
   – Еще утром, старина, – отозвался кузен. – Мы вместе с сестрой Нормана переночевали в Эксетере.
   – А я – в Йовилле, – сказал Уочмен. – Кстати, а где Норман?
   – Малюет на пристани. Но солнце уже зашло, так что скоро будет… Собирается, знаешь ли, запечатлеть меня в Кумби-роке. Отличная идея! Представляешь, как я буду смотреться в алом свитере на фоне синего моря? Живописно – это как минимум!
   – Ну и дела, – покрутил головой Люк и широко улыбнулся.
   – Сейчас прикажу достать из машины ваши вещи, сэр, – сообщил старый Помрой и позвал: – Уилл!
   Из освещенных дверей «Плюмажа» появился высокий рыжеволосый субъект и, прищурившись, посмотрел на Уочмена. Секундой позже во взгляде парня проступило узнавание, но нельзя сказать, что оно сопровождалось радостным блеском в глазах.
   – Привет, Уилл.
   – Добрый вечер, мистер Уочмен.
   – Помоги гостю, сынок, – велел старый Помрой.
   Рыжеволосый парень подошел к машине, открыл багажник и стал доставать из него чемоданы Уочмена.
   – Как поживает ваша организация, Уилл? По-прежнему придерживаетесь левых взглядов? – начал расспрашивать Уочмен.
   – Точно так, – коротко ответил Уилл. – И наше движение с каждым днем набирает силу. – Потом, указав на багаж, спросил: – Это все?
   – Да, благодарю вас, – произнес Люк и повернулся к кузену. – Сейчас загоню машину в гараж, Себ, и присоединюсь к тебе в баре. Надеюсь, у Абеля есть в запасе сандвичи или что-то вроде этого?
   – Разумеется, сэр. И даже кое-что получше, – сообщил Абель. – Миссис Ивс специально для вас отложила свежевыловленного лобстера.
   – Клянусь святым Георгом, Абель, вы хозяин, каких мало. И да благословит Господь миссис Ивс.
   Уочмен завернул за угол и поехал к гаражу – переоборудованной из конюшни мрачноватой постройке, в чьих стенах нетрудно было представить разгоряченных скачкой взмыленных лошадей, которых трудолюбивые грумы обтирали соломой. Выключив мотор и услышав в наступившей вдруг тишине шелест лапок убегающей крысы, Уочмен огляделся и отметил про себя, что в помещении, помимо его собственного автомобиля, находятся еще четыре машины: «Остин» Нормана Кьюбитта, еще один «Остин», поменьше, невзрачный серенький «Моррис» и слегка помятая, но уже хорошо знакомая крохотная двухместная машинка.
   – Чтоб меня черти взяли! – воскликнул Люк, разглядывая двухместный болид. – И ты тут!
   Выйдя из гаража, он неспешной походкой двинулся к гостинице, с удовольствием вслушиваясь в звуки собственных шагов на этой земле и вдыхая острые запахи моря и горевшего на берегу плавника. Когда же поднимался по лестнице, из бара донеслись возбужденные голоса и приглушенные звуки втыкавшихся в пробковую мишень стрелок «дартс».
   – Два раза по двадцать, – громко произнес Уилл Помрой, после чего послышались приветственные клики, которые, впрочем, в следующее мгновение перекрыл громкий женский голос:
   – Отлично, мой дорогой! Мы победили!
   – Итак, она тоже здесь, – пробормотал Уочмен, намыливая в ванной комнате руки. – Но почему «мой дорогой»? И какие такие «мы» победили?
III
   Уочмен в компании с кузеном вкушали свежайшего лобстера в укромном частном баре для почетных гостей. Вообще-то в «Плюмаже» имелась просторная гостиная, но ею почти не пользовались. Что же касается общего и частного баров, то они вписывались друг в друга как палочки двух заглавных литер «L». Общий, если так можно выразиться, располагался в нижней короткой черточке первой литеры, а частный – в нижней черточке второй. Нечего и говорить, что оба бара и общая гостиная, находившаяся в промежутке между длинными верхними черточками упомянутых литер, были соединены короткими переходами и арками дверных проемов и представляли собой, по сути, единое помещение неправильной формы, где помимо гостиной и баров располагались также регистрационная конторка и уютный закуток с камином. Смежный с «народным», или общим, баром каминный закуток, казалось, насквозь пропитался неистребимым запахом сгоревшего плавника, которым камин топился вот уже триста лет, и обладал висевшей на стене большой пробковой мишенью для игры в дартс, собственноручно изготовленной Абелем Помроем. Если в дартс играли постояльцы, иначе говоря, чужаки, то местные жители обыкновенно ждали, когда они закончат, если же постояльца приглашали поиграть местные, это означало, что он переставал быть чужаком.
   Вечер середины лета выдался прохладным, по причине чего в комнате топили камин. Уочмен, покончив с едой, откинулся на спинку стула, вытянул ноги и достал из кармана портсигар. Потом посмотрел на своего кузена и ухмыльнулся. Себастьян Пэриш стоял у огня, в манере лондонского плейбоя картинно опираясь о каминную полку.
   – И все-таки, кто бы что ни говорил, мне нравится это место, – произнес наконец Уочмен. – Здесь замечательно, и сюда стоило вернуться, не так ли?
   Пэриш ответил ему экспрессивным актерским жестом и насыщенным бархатными модуляциями голосом добавил:
   – Воистину, это прекрасная земля! – Он покачал головой. – Подумать только, мы укрылись здесь от суеты и треволнений большого города. А главное – от фальши и искусственности. Господи, кто бы знал, как я ненавижу свою профессию!
   – Брось, Себ, – сказал Уочмен. – Ты просто создан для нее. Можно сказать, родился актером. Помнится, когда ты первый раз вышел на сцену, зал буквально взорвался рукоплесканиями. Даже твоя матушка не сомневается, что у тебя на этой стезе большое будущее.
   – Как бы то ни было, старина, здешние просторы и чистый воздух чертовски важны для меня.
   – Не сомневаюсь, – довольно сухо проговорил Уочмен, соглашаясь с ним. Порой кузен высказывался так, как если бы сыпал цитатами из интервью с самим собой. Но подобное манерничанье скорее удивляло, чем раздражало, и Люк утешался тем, что вечное стремление Себастьяна актерствовать никому не приносит зла – как и яркие модные тряпки, которые тот носил и считал единственно приемлемыми для современного молодого человека. Даже в Южном Девоне. Впрочем, он неплохо смотрелся в них, когда стоял с непокрытой головой на Кумби-рок и ветер играл с его красивой волнистой шевелюрой. Складывалось впечатление, что он ждал команду режиссера «камера!» – и, похоже, хотел, чтобы Норман запечатлел его на холсте именно в таком виде. Неожиданно ему пришло в голову, что Себастьян внутренне к чему-то готовится, и его слова о фальши и неискренности сценического искусства являются лишь своеобразным прологом к рассуждениям совсем на другую тему. Или он, Люк, совершенно не знает своего кузена. Впрочем, продолжения Уочмен так и не услышал, поскольку в этот момент дверь приоткрылась и в комнату заглянул худощавый молодой человек с растрепанными светлыми волосами.
   – Приветик! – вскричал Уочмен. – Наконец-то объявился наш великий художник.
   Норман Кьюбитт ухмыльнулся и, войдя в помещение, поставил на пол этюдник.
   – Привет, Люк! Как доехал?
   – Отлично. Ты что, уже начал работать?
   Кьюбитт протянул к огню руки, и Люк заметил у него на пальцах разноцветные пятна от красок.
   – Так, делаю кое-какие наброски для будущего портрета Себа, – сообщил он. – Полагаю, впрочем, что он уже тебе об этом сказал. Пока был свет, клал краску мастерком, пытаясь побыстрее намалевать пристань. Но когда солнце стало заходить, выяснилось, что вечером она выглядит несколько иначе, нежели я изобразил. Короче, натура прекрасная, но набросок показался мне ужасным.
   – Неужели ты можешь писать и в темноте? – спросил Уочмен с улыбкой.
   – Нет, когда свет ушел, я не писал, а общался с рыбаками. И выяснил, что в Кумби все жутко политизированы.
   – Совершенно верно, – вступил в разговор Пэриш. – Особенно Уилл Помрой и его левацкая группа.
   – Децима тоже очень активная в этом смысле особа, – произнес Кьюбитт. – Я даже предложил назвать их группу «децимбристы».
   – Слушайте, а где сейчас все деревенские? – осведомился Уочмен. – Когда я сюда поднимался, мне показалось, что кое-кто уже вовсю играет в дартс.
   – Про всех не знаю, но Абель сейчас травит в гараже крыс, – ответил Пэриш. – И многие отправились с ним, поскольку опасаются, что он может переборщить с синильной кислотой и надышаться ядовитыми парами.
   – Боже мой! – вскричал Уочмен. – Неужели этот старый дурень решил позабавиться с цианидом? Это в его-то возрасте!
   – Похоже на то. Кстати, а почему бы нам всем немного не выпить?
   – В самом деле, – согласился с ним Кьюбитт, прошел к стойке и огляделся. – Не пойму, куда все подевались? В «народном» баре ни души. Даже Уилла нет. Ладно, я сам притащу выпивку и запишу, кто что заказал. Итак, пива для начала?
   – Вне всякого сомнения, – откликнулся Пэриш.
   – Интересно, какой все-таки тип цианида раздобыл Абель? – неожиданно спросил Уочмен.
   – Какой тип, какой тип… – с отсутствующим видом протянул Пэриш. – Я сам привез ему эту отраву из Иллингтона. Насколько я помню, обычный крысиный яд у аптекаря кончился, но он поскреб по сусекам и нашел-таки для меня флакон с какой-то ядовитой бурдой. Кажется, он называл ее кислотой Шееле[4].
   – Ни фига себе!
   – Вспомнил, все точно! Эта жидкость называлась кислота Шееле, и никак иначе. Помнится, аптекарь еще говорил, что ее пары могут оказаться недостаточно действенными для крыс, и по этой причине даже кое-что к ней подмешал.
   – Что конкретно – во имя всех Борджиа на свете?!
   – Какую-то «прусскую кислоту», насколько я помню…
   – Насколько он помнит! Нет, как вам это нравится – насколько он помнит!
   – Ну что ты так раскричался? Аптекарь ясно сказал, что это кислота. Кажется, «прусская» или что-то в этом роде. Я ведь не специалист по ядам, откуда мне знать? Но он сто раз меня предупредил, чтобы я был с этим раствором поосторожнее, и велел при работе с ним обязательно носить респиратор. Кстати, я его тоже купил – за полкроны – на тот случай, если у Абеля этой штуки не окажется. Так что Абель и респиратор надел, и кожаные перчатки. Не беспокойся…
   – То, что ты рассказал, просто чудовищно!
   – Как это ни печально, дружище, но мне пришлось приобрести эту дрянь, – пробормотал Пэриш. – И в этой связи я чувствую себя не лучшим образом. Но что мне было делать? Абель меня буквально за горло взял – привези да привези. Ну я и привез. Не хотел обижать. Он хоть и глупый, но очень добрый старик…
   – Похоже, ты тоже особенно умом не блещешь, – рассердился Уочмен. – Да знаешь ли ты, что двадцать пять капель этой самой кислоты Шееле способны убить человека в течение нескольких минут? Или не двадцать пять, а даже меньше… Если мне не изменяет память, достаточно и семи, чтобы получить срок за попытку отравления. Да что там далеко за примером ходить… Я сам защищал студента-медика, который по ошибке дал больному двадцать минимальных доз. И в результате его обвинили в покушении на убийство. Правда, я его вытащил, но… Кстати, а как Абель этот раствор использует?
   – Все препираетесь? – осведомился Кьюбитт. – А я, между прочим, вам пиво принес.
   – Абель мне сказал, что собирается разлить раствор по маленьким баночкам и засунуть их в крысиные норы, – объяснил Пэриш. – И я уверен, Люк, что он относится с должным почтением к этой смертоносной субстанции. Даже пообещал после окончания работы заткнуть крысиную нору тряпками, а потом все убрать и как следует вымыть.
   – Если разобраться, этот чертов аптекарь вообще не имел права продавать тебе кислоту Шееле, не говоря уже о том ужасном снадобье, которое он намешал. По большому счету, за такие дела его следовало бы навсегда вычеркнуть из списка фармацевтов. Но уж коли он все-таки решился сбагрить тебе эту дрянь, то ему нужно было посильнее ее разбавить. По-моему, так было бы лучше для всех.
   – Господи, спаси и помилуй нас, грешных, – торопливо проговорил Кьюбитт и основательно приложился к кружке.
   – Интересно, что происходит с человеком, отравившимся «прусской кислотой»? – спросил Пэриш, не обращая на пиво никакого внимания.
   – У него начинаются конвульсии, потом он покрывается липким холодным потом, а потом умирает.
   – Может, заткнетесь наконец? – гаркнул Кьюбитт. – Сил уже нет слушать ваши кошмарные разговорчики.
   – Если так… Тогда твое здоровье, дорогой друг! – улыбаясь, произнес Пэриш, поднимая кружку с пивом.
   – Умеешь же ты, Себ, сказать людям приятное, – заметил с ухмылкой его кузен. – Te saluto!
   – Только не говори moriturus[5], – попросил Пэриш. – После всех наших разговоров о «прусской кислоте» это, знаешь ли, может навести на печальные мысли.
   – Ты ее купил, не я.
   – Честно говоря, когда покупал, даже внимания особого не обратил. Так, какая-то водичка во флаконе синего стекла – и ничего больше.
   – А на самом деле – гидроген цианида, – наставительно произнес Уочмен, который, как всякий адвокат, любил точные, исчерпывающие определения и формулировки. – Иными словами, водный раствор синильной кислоты. Он и впрямь внешне очень похож на воду. И во флаконе ничем от нее не отличается.
   – Как я уже говорил, – сказал Пэриш, – аптекарь сто раз предупреждал об осторожности, так что не стоит его очень уж ругать. Кстати, неожиданно вспомнил, что однажды играл роль человека, принявшего цианид. «Глупая ошибка» – так, кажется, эта вещь называлась. Неплохая драма, надо сказать. Хотя старая и немного наивная. Ну так вот: там я умер через несколько секунд.
   – Хоть на этот раз драматург не соврал, – с удовлетворением заключил Уочмен. – Это действительно средство почти мгновенного действия. Сильнейший яд! И так уж вышло, что у меня находилось в работе несколько дел, связанных именно с этой отравой. К примеру, некая особа женского пола…
   – Замолчите, ради Христа. Оба! – чуть ли не с ненавистью перебил его Норман Кьюбитт. – Может, хватит рассуждать на эту тему? У меня уже и без того иофобия, то есть боязнь ядов и отравлений, развилась.
   – Правда, Норман? – осведомился Пэриш. – Это очень интересно. Можешь проследить ее истоки?
   – Думаю, могу. – Кьюбитт пригладил волосы, а затем с отсутствующим видом уставился на свою испачканную красками руку. – Дело в том, дорогой Себ, – произнес он с иронией в голосе, словно насмехаясь над собой, – что минуту назад ты назвал истинную причину моей фобии, упомянув по воле случая пьесу «Глупая ошибка». Она действительно старая и немного наивная, как ты совершенно верно заметил, но, когда мне было семь лет от роду, я так не думал. Наоборот, считал ее восхитительной и… очень страшной. Так что мои страхи родом из детства. Все по Фрейду.
   – Интересно, как эта вещица попала тебе в руки? В семь-то лет?
   – Мой великовозрастный старший брат, между нами, не великого ума человек, в один прекрасный день возомнил себя актером и режиссером в одном лице и поставил ее на любительской сцене. Сам он, понятное дело, играл главного героя, а мне, семилетнему сопляку, доверил роль совсем маленького мальчика, который, насколько я помню, по ходу действия постоянно хныкал и задавал один и тот же вопрос: «Папа, почему мамочка такая бледная?» И чуть позже: «Она что – ушла от нас, да? И куда?»
   – Мы, когда заново ставили «Глупую ошибку», роль малыша и эти вопросы выбросили, – заметил Пэриш. – Уж больно глупым нам все это показалось.
   – И правильно сделали. Но в пьесе, как ты знаешь, главная интрига заключалась в том, что папа при посредстве домоправительницы отравил маму, а потом отравился сам. Я на протяжении многих лет помнил реплики всех персонажей чуть ли не дословно и сотрясался от ужаса, когда они по ночам эхом отзывались у меня в ушах. Более того, эта вещь так меня напугала, что я постоянно мыл за всеми посуду. Опасался, что наша экономка мисс Тобин подбросит отраву кому-нибудь из домашних в чай или кофе. Более того, пил кофе или чай лишь после того, как мисс Тобин подносила свою чашку к губам. Такие дела… И хотя с тех пор прошло много лет, я всякий раз вздрагиваю, слыша слова «яд» или «отрава». Это не говоря уж о том, что по десять раз читаю наклейки и ярлычки на флаконах с лекарствами, а потом еще заглядываю в медицинский словарь. Странно, не правда ли?
   – А в словарь-то зачем лазаешь? – спросил Пэриш, подмигнув Уочмену.
   – Как зачем? Чтобы убедиться, что лекарство не содержит ядовитых веществ. Что тут непонятного? – удивился Кьюбитт.
   Уочмен с любопытством посмотрел на приятеля.
   – Похоже, у тебя действительно какой-то психосоматический синдром, – решил он. – Но я, честно говоря, в таких вещах плохо разбираюсь.
   – А надо бы, – заметил Пэриш. – Ты, к примеру, если порежешь палец, белее стенки становишься. Сам же говорил, что однажды, когда у тебя брали кровь на анализ, даже в обморок упал. Что это, если не фобия? И ничем она от проблемы Нормана не отличается.
   – Не совсем так, – возразил Уочмен. – Многие люди боятся вида собственной крови. А вот патологическая боязнь отравления встречается довольно редко. Но мне интересно другое: зачем Норман все это нам рассказал? Неужели детские страхи до сих пор так сильно на него действуют, что он не может позволить мне закончить историю об отравлении цианидом?
   Кьюбитт одним глотком допил пиво, поставил кружку на стол и проворчал:
   – Черт с тобой. Рассказывай свою кошмарную историю. Я потерплю.
   – Ну и хорошо… А дело заключалось в том, что я присутствовал при вскрытии той самой особы женского пола, о которой упомянул выше. Ну так вот: когда ей взрезали брюшную полость, я тоже упал в обморок. Но не от вида крови, а от воздействия паров цианида. И патологоанатом сказал мне тогда, что у меня ярко выраженная идиосинкразия на это вещество. Между прочим, после этого я сильно болел. Едва ноги не протянул.
   Кьюбитт взял со стола пустую кружку и направился к двери.
   – Пойду приму душ и переоденусь. А потом, если хотите, поиграю с вами в дартс.
   – Отлично, старина, – улыбнулся Пэриш. – Сегодня мы надерем местным задницы!
   – По крайней мере, приложим к этому максимум усилий, – произнес Кьюбитт. Потом, остановившись в дверях, одарил Пэриша озадаченным взглядом. – Между прочим, она расспрашивала меня о перспективе…
   – Дай ей крысиного яду! – воскликнул Пэриш.
   – Заткнись, – сказал Кьюбитт и удалился.
   – О чем это он? – осведомился Уочмен.
   Пэриш ухмыльнулся:
   – Не о чем, а о ком… Завел, знаешь ли, себе подружку. Так что имей это в виду и ничему не удивляйся. Забавный все-таки тип этот наш художник. Видел, какая у него была зеленая физиономия, когда ты рассказывал о вскрытии? Забавный – и слишком чувствительный.
   – Пожалуй, – с легкостью согласился Уочмен. – Но я тоже чувствительный, правда, несколько в другом смысле. Не переношу цианида, который меня едва не убил.
   – Я и не знал, что у тебя эта самая… как ты ее назвал?
   – Идиосинкразия.
   – Это значит, что тебе, чтобы умереть, нужно всего чуть-чуть этой дряни?
   – Совершенно верно. – Уочмен зевнул и, не вставая со стула, потянулся всем телом. – Что-то меня в сон клонит. – Наверное, от воздействия морского воздуха. Кстати, довольно приятное состояние. И усталость приятная от осознания того, что добрался наконец туда, куда хотел. В этой связи в мозгу возникают размытые образы поросших живой изгородью аллей, озорных поворотов, речушек и прочих фрагментов преодоленного пути. Прибавь к этому наступившую сейчас релаксацию – и поймешь, что я чувствую себя как на облаке…
   Уочмен на мгновение прикрыл глаза, потом снова открыл их и повернулся к кузену.
   – Похоже, Децима Мур тоже здесь?
   – А как же. И тоже отлично себя чувствует. Но тебе надо держать себя с ней очень осторожно.
   – Почему это?
   – Потому что, как мне кажется, намечается помолвка.
   – Что-то я не совсем тебя понимаю. Кого с кем?
   – Децимы с Уиллом Помроем.
   Уочмен сел на стуле прямо.
   – Я тебе не верю, – резко сказал он.
   – Позволь спросить: почему?
   – Да потому что этот самый Уилл – простой деревенский парень, к тому же свихнувшийся на политике.
   – Ну, она тоже не графиня, – усмехнулся Пэриш.
   – Не графиня, конечно, но и не девочка на побегушках в задрипанной гостинице.
   – Лично для меня – они представители одного класса.
   Уочмен поморщился.
   – Возможно, ты и прав. Но она в любом случае дурочка! – С этими словами Уочмен вновь откинулся на спинку стула, а через секунду с удовлетворением добавил: – Ну и хорошо, если так. Ну и славно.
   В комнате на минуту установилось молчание.
   – Между прочим, здесь еще одна особа женского пола появилась, – отметил Пэриш и улыбнулся.
   – Еще одна? И кто же?
   – Приятельница Нормана. Я же тебе говорил.
   – Правда? Ну и как она – ничего себе? И почему ты, скажи на милость, ухмыляешься, словно Чеширский кот?
   – Мой дорогой друг, – с чувством произнес Пэриш, – если бы я мог показывать людям за деньги, как она двигается, разговаривает и ведет себя, то к старости непременно сделался бы миллионером.
   – И кто же она такая?
   – Ее милость Вайолет Дарра. Акварелистка.
   – Кто?
   – Художница, пишущая акварельными красками.
   – Она что – тебя раздражает? – спросил Уочмен без большого, впрочем, интереса.
   – Не особенно. Скорее развлекает. Посмотрим, что ты сам запоешь, когда увидишь ее рядом с Норманом.
   Пэриш больше не сказал о мисс Дарре ни слова, и Уочмен, у которого слова кузена особенного любопытства не вызвали, вновь вернулся к столь любезному его сердцу состоянию приятной расслабленности.
   – Между прочим, – вдруг произнес он, будто вспомнив что-то важное, – сегодня какой-то гонщик-любитель едва не врезался на огромной скорости в мою машину.
   – Неужели?
   – Точно так. На пересечении с Дидлстокской аллеей. Вылетел как бешеный из-за холма и едва не протаранил мое авто своей крохотной машинкой. Одно слово – придурок!
   – Повреждения?
   – К счастью, до этого не дошло. Благодаря моей реакции. Сцепились бамперами всего-навсего. Кстати, этот горе-гонщик показался мне довольно любопытным типом.
   – Ты что, знаешь его? – с удивлением спросил Пэриш.
   – Нет. – Уочмен взял себя за кончик носа большим и указательным пальцами. Интересно, что он часто так делал, когда на процессе интервьюировал свидетеля. – Нет, я его не знаю, но у меня сложилось впечатление, что этот малый приложил максимум усилий к тому, чтобы я не мог как следует его рассмотреть. Если судить по голосу и манере разговаривать – это человек образованный. А на руках при этом мозоли. А еще у него зубы какие-то неправильные – то ли вставные, то ли вообще фальшивые, иначе говоря, накладные, если, конечно, такие бывают. Короче, он весьма меня заинтриговал.
   – Ты очень наблюдательный, – произнес Пэриш со своей обычной полуулыбкой.
   – Не больше, чем другие. Но в этом типе и впрямь было нечто странное. Поэтому я и завел с тобой этот разговор. Может, ты с ним знаком? Кстати, его машина стоит сейчас в гараже.
   – Разумеется, я не знаком с этим человеком… О! А вот и местные пожаловали.
   Как только прозвучали эти слова, общественный бар наполнился голосами и топотом тяжелой обуви. Уилл Помрой первым подошел к стойке и сразу же облокотился на нее. Но смотрел он не на Пэриша или Уочмена, а в дальний конец бара для гостей, где стоял одинокий стул с высокой спинкой, не позволявшей рассмотреть, сидит кто-нибудь на нем или нет.
   – Добрый вечер, Боб, – сердечно произнес Уилл. – Надеюсь, я не заставил тебя ждать?
   – Все в порядке, Уилл, – ответил человек, скрытый высокой спинкой стула. – Не беспокойся. Буду рад выпить с тобой по пинте светлого, когда освободишься.
   Люк Уочмен приложил к губам ладонь, чтобы сдержать удивленное восклицание.
   – Что случилось? – спросил кузен.
   – Подойди ко мне.
   Пэриш грациозно прошествовал к стулу Уочмена и встал там, куда кивком указал Люк. То есть очень близко.
   – Так в чем все-таки дело? – вполголоса повторил вопрос кузен.
   – Это тот самый парень. Я узнал его голос, – пробормотал Уочмен. – Похоже, он давно уже сидит здесь, а мы и не знали.
   – Вот черт! – развеселился неожиданно Пэриш.
   – Как думаешь, он нас слышал?
   – Разумеется. Тут не может быть никаких вопросов.
   – Вот скотина! Воистину, этого типа иначе не назовешь.
   – Ты это… потише ругайся.
   В это время дверь распахнулась, и в помещение вошли старый Абель и следовавший за ним по пятам Норман Кьюбитт. Последний достал из стоявшего на каминной полке глиняного горшка несколько стрелок «дартс» и направился с ними к пробковой доске-мишени.
   – Я сейчас приду, – послышался из-за двери женский голос. – Не начинайте без меня, ладно?
   Абель подошел к камину и поставил на каминную полку какую-то бутылочку.
   – Привет, парни! – поздоровался он. – Извините за долгую отлучку, но с этими мерзкими грызунами нужно было срочно что-то делать. Поэтому, если мы в ближайшее время не обнаружим на участке хотя бы один труп, я, признаться, буду очень удивлен. Просто до чрезвычайности.

Глава 2
Выход Уочмена

I
   – Мистер Уочмен считает, что эта штука представляет большую опасность, Абель, и ее пары способны отравить нас всех, – сказал Пэриш.
   – Боюсь, что вы уже подверглись их воздействию, – добавил Уочмен.
   – Я, сэр? – удивленно проговорил Абель. – Да ни в коем случае. Потому что отношусь к таким вещам с большой осторожностью. Тем более меня неоднократно предупреждали, что этот раствор смертельно опасен для человека.
   – Уповаю на ваше благоразумие, – пробормотал стоявший у мишени Кьюбитт.
   – Надеюсь, ты не оставишь этот флакон на каминной полке, отец? – спросил Уилл.
   – Не бойся, сынок. Спрячу в каком-нибудь укромном месте.
   – Я бы на вашем месте поторопился от него избавиться, – произнес Уочмен. – А то поставите на видное место и забудете, а кто-нибудь найдет, снимет пробку и понюхает, чтобы выяснить, что это за штука… Знаете что? Давайте-ка я сам отвезу его в Иллингтон и отдам тому аптекарю, который его продал. Мне просто не терпится сказать пару теплых слов этому джентльмену.
   – Да благословит вас Господь за вашу доброту, сэр, – ответил Абель, мигая круглыми, будто широко открытыми от удивления глазами. – Но дело в том, что я еще не закончил травить грызунов. Сначала надо решить, хорошо ли это средство подействовало, обозреть поле боя, а потом нанести крысам еще один разящий удар. Хочу, чтобы на моем участке ни одной из этих тварей не осталось, сэр.
   – По крайней мере, – сказал Кьюбитт, бросая стрелку в мишень и попадая в «двадцатку», – надо поставить эту бутылочку туда, где ее никто не найдет.
   – У нашего мистера Кьюбитта иофобия, – заметил Уочмен.
   – Ио… Как вы сказали, сэр?
   – Не обращайте внимания, – произнес Уочмен. – Я тут пустился в рассуждения о «прусской кислоте» и, похоже, здорово всех запугал.
   – Не надо ничего бояться, джентльмены, – заверил всех Абель. – Уж будьте уверены, что в «Плюмаже» эта дрянь вам в стакан не попадет.
   Старик поднялся со стула, взял склянку с каминной полки и, подойдя к располагавшемуся в углу старинному шкафчику, поставил ее на верхнюю полку. Потом, стащив с рук старые кожаные перчатки и швырнув их в пылающий зев камина, закрыл створку и запер полку на ключ.
   – Вот теперь никто не назовет меня безответственным типом, – удовлетворенно отметил он. – Как уже было сказано, я всегда слежу за подобными вещами. У меня и аптечка есть. На тот случай, если кто-то порежется, разделывая рыбу или вытаскивая крючок из рыбьей пасти. Всякий знает, что при этом в ранку можно занести инфекцию, а я помажу йодом – и все пройдет. Когда я проделываю эту операцию, ребята стонут, но терпят. Потому что понимают: на войне я служил ординарцем у хирурга и в таких вещах разбираюсь. И о том, что опасные препараты надо хранить подальше от праздных глаз и рук, знаю не понаслышке.
   Он еще раз посмотрел на стеклянную дверцу полки. Наклейка с надписью «отрава» хоть и не бросалась в глаза, но проглядывала сквозь стекло, даже несмотря на то что шкафчик находился в тени от камина.
   – Уверен, что никто сюда не полезет, – пробурчал Абель себе под нос и направился к бару.
   С появлением в баре Помроев вечерняя жизнь гостиницы потекла по привычному субботнему распорядку. Абель уселся за стойку лицом к арке частного бара, Уилл стал разносить гостям кружки с бочковым разливным пивом, а кое-кто из посетителей уже начал швырять в мишень стрелки «дартс».
   Субъекта, скрывавшегося за высокой спинкой старинного стула, по-прежнему не было видно, тем не менее Уочмену удалось разглядеть его руку, когда этот человек потянулся за поставленной перед ним кружкой. Так что мозоли, неровно подстриженные ногти и грубые, с утолщенными фалангами пальцы Уочмен узнал сразу. В этой связи он поднялся с места, потянулся и, подмигнув Пэришу, прошел к стулу с высокой спинкой.
   Так как лампочка светила прямо в лицо незнакомца, Уочмен первым делом обратил внимание на его темный загар, но секундой позже пришел к выводу, что загорел тот недавно. Кроме того, он отметил его светлую неаккуратную, будто разлохмаченную ветром прическу, поблескивавший в свете бра широкий шишковатый лоб и почти бесцветные прозрачные ресницы, за которыми скрывались такие же почти бесцветные прозрачные глаза, выражение которых Уочмен не сумел разобрать. От крыльев носа к уголкам рта уходили две резкие, похожие на глубокие морщины складки, от чего края губ загибались вниз – это придавало физиономии гостя несколько недовольное и даже чуточку брезгливое выражение. Не поднимая головы, незнакомец посмотрел на Уочмена, и в этот миг на его губах промелькнуло нечто похожее на улыбку. В следующую секунду он поднялся с места, как бы решив выйти из комнаты, но Уочмен не мог позволить этому человеку так легко исчезнуть.
   – Разрешите представиться, – начал он, преграждая тому дорогу.
   На этот раз незнакомец улыбнулся во весь рот, во второй раз за этот день продемонстрировав Уочмену свои выпуклые белоснежные зубы.
   «Точно фальшивые», – подумал Люк и добавил:
   – Если помните, мы уже встречались сегодня, но так и не познакомились. Меня зовут Люк Уочмен.
   – Я так и понял, поскольку невольно подслушал ваш разговор с приятелем, – ответил незнакомец и после короткой паузы произнес: – Моя фамилия Ледж.
   – Боюсь, я мог показаться вам невежливым, – сказал Уочмен. – Поэтому еще раз прошу извинить меня за сделанное вам замечание относительно слишком быстрой езды. С другой стороны, водители довольно часто ведут себя не лучшим образом, когда попадают в дорожное происшествие, не так ли?
   – Вы уже извинились, помните? – произнес Ледж. – Так что я нисколько на вас не в обиде. Кроме того, тот ничтожный инцидент на дороге, право же, не стоит такого количества извинений. – Он говорил, едва шевеля губами, поскольку его зубы, казалось, распирали ему рот и доставляли немалые неудобства. Он бросил на Уочмена взгляд, дающий понять, что разговор окончен, взял со столика какой-то журнал и начал его листать, склонив голову и уткнувшись лицом в страницы.
   Уочмен снова почувствовал раздражение. Определенно этот мистер Ледж отвечал не так, как положено воспитанному человеку, и складывалось впечатление, что тот просто хотел побыстрее от него отделаться, и это не лучшим образом сказывалось на его, Люка, самолюбии. Присев на край стола, он вытащил из кармана портсигар и во второй раз за день предложил Леджу сигарету.
   – Спасибо, но я курю трубку.
   – Представить себе не мог, что встречу вас здесь, – проговорил Уочмен, отметив, что его голос прозвучал неестественно тепло и сердечно. – Хотя вы и сказали мне, что направляетесь в Оттеркомби. «Плюмаж» – неплохое заведение, не так ли?
   – Да, – торопливо ответил Ледж. – Очень хорошее.
   – Собираетесь пробыть в этих краях какое-то время?
   – Я здесь живу, – коротко сообщил Ледж.
   С этими словами он вынул из кармана трубку и принялся набивать ее. Он делал это неуклюже, но с удивительной, казавшейся странной сосредоточенностью. Сидевший на краю стола Уочмен неожиданно почувствовал, что в данном положении и ситуации выглядит смешным. О том же самом, похоже, свидетельствовала улыбка, проступившая на губах Пэриша, который определенно прислушивался к его разговору с Леджем, и Люк задался вопросом, не слышал ли их и Кьюбитт.
   «Ну нет, – подумал Уочмен, – я не позволю этому невеже выставить себя на всеобщее осмеяние. Более того, я сделаю так, что этот тип проникнется ко мне дружественными чувствами». Но как бы он себя в этом ни убеждал, подходящие слова не находились, а мистер Ледж продолжал читать журнал, не обращая на Люка ни малейшего внимания.
   Между тем из «народного» бара донеслись звуки аплодисментов, после чего кто-то вскричал:
   – Еще два раза по семнадцать очков, и мы побьем пекарей!
   Норман Кьюбитт вытащил стрелки из мишени и посмотрел на Уочмена и Пэриша. Неожиданно ему пришло в голову, что кузены обладают сильным фамильным сходством. Но сходство это не физическое, не внешнее и лежит скорее в сфере характеров. Оба тщеславны, хотя и каждый на свой манер. Во всяком случае, в Пэрише всякий обнаружил бы нескрываемое прирожденное тщеславие актера. Он и вне сцены обожал похвалы и аплодисменты ничуть не меньше, нежели находясь на подмостках. У Уочмена же подобное качество не столь ярко выражено, однако он искренне верит, что всякий обязан оказывать ему почет и уважение, хотя и не демонстрирует этого в открытую. Потому и распинается так перед этим парнем, которому, похоже, совершенно на него наплевать. Не без злорадства Кьюбитт подумал, что от мистера Леджа так просто уважения не добьешься. При мысли об этом Норман едва заметно улыбнулся и направился к стоявшему на каминной полке обливному глиняному горшку, куда и вернул выдернутые из мишени стрелки. За исключением одной.
   Что интересно, Уочмен заметил его улыбку. Поэтому решил добиться своей цели во что бы то ни стало и, глотнув пива, попытался возобновить разговор с Леджем.
   – Вы в дартс играете? – спросил он.
   Ледж поднял глаза и посмотрел на него с таким отсутствующим видом, что Уочмену пришлось повторить вопрос.
   – О да, играю, хотя и не большой спец по этой части, – соизволил наконец ответить Ледж.
   Кьюбитт швырнул последнюю оставшуюся в ладони стрелу в доску и присоединился к приятелям.
   – Скромничает, – буркнул художник. – Вчера он выбил сто одно очко за три броска – и выиграл. Я даже не успел начать. Если мне не изменяет память, сначала он выбил «пятьдесят», потом «одно», а потом снова «пятьдесят».
   – Мне просто тогда повезло, – объяснил, заметно оживляясь, Ледж.
   – Вот как… – протянул Уочмен. – Тогда готов спорить на десять шиллингов, что вам не удастся повторить этот результат, мистер Ледж.
   – Проиграешь, – предупредил приятеля Кьюбитт.
   – Это точно, – согласился с Норманом старый Абель. – Мистер Ледж у нас лучший игрок.
   Себастьян Пэриш вышел из-за камина, подошел к мишени и некоторое время ее разглядывал. Потом вопросительно посмотрел на Уочмена и Леджа. «Себ не имеет права быть таким красавчиком, – подумал Кьюбитт. – Это просто нечестно».
   – Кажется, я что-то пропустил? – с улыбкой осведомился Пэриш.
   – Я предложил выплатить мистеру Леджу десять шиллингов в том случае, если он выбьет «пятьдесят», «одно» и снова «пятьдесят».
   – Проиграешь, – повторил Кьюбитт.
   – Хватит каркать! – вскричал Уочмен и повернулся к Леджу. – Итак, мистер Ледж, вы принимаете условия пари?
   Ледж поднял глаза на него. Голоса присутствующих стихли словно по мановению волшебной палочки, и в комнате на минуту установилось молчание.
   Уилл Помрой присоединился за стойкой к отцу и, ни слова не говоря, вместе с Кьюбиттом и Пэришем ожидал ответа Леджа. Последний поморщился, сжал губы в нитку и закатил глаза к потолку. Уочмен же, будто в ожидании реплики участника процесса, принялся по привычке теребить кончик носа указательным и большим пальцем правой руки. Внимательно наблюдавший за ними Кьюбитт неожиданно пришел к совершенно фантастическому выводу, что эти двое только что обменялись какими-то невидимыми для всех прочих сигналами.
   Ледж медленно поднялся на ноги и расправил плечи.
   – Хорошо, мистер Уочмен, – сказал он. – Я принимаю ваше пари.
II
   Ледж, нарочито медленно и лениво переставляя ноги, занял позицию перед мишенью. Перед этим он извлек из горшка на каминной полке три стрелки «дартс» и сейчас внимательно их разглядывал.
   – Что-то я разволновался, мистер Помрой, – произнес он. – Не могу отделаться от впечатления, что и оперенье малость разлохматилось и иголки затупились.
   – Я уже заказал новый набор, – сообщил Абель. – Завтра обещали привезти. А с этими пусть чужаки играют.
   Уилл Помрой вышел из-за стойки бара и приблизился к Леджу.
   – Собираешься показать класс, да, Боб? – спросил он.
   – Тут деньги на ставке, сынок. Пари, сам понимаешь, – пробормотал со своего места Абель.
   – Не стой за спиной, Уилл, – усмехнулся Ледж. – Ты меня нервируешь.
   Сказав это, он окинул оценивающим взглядом доску, вскинул руку и резким быстрым движением швырнул стрелку в мишень.
   – В «яблочко»! Пятьдесят очков! – воскликнул Уилл. – Вот так, джентльмены. Пятьдесят. Как заказывали.
   – Одна треть ставки выиграна, – прокомментировал попадание Уочмен.
   – Когда выиграю всю, Уилл, отдам в фонд ЛДК, – бросил Ледж.
   – А что такое ЛДК? – осведомился Уочмен.
   Уилл посмотрел на него в упор и медленно, чуть ли не по слогам произнес:
   – Левое движение Кумби, мистер Уочмен. Сейчас мы подразделение Левого движения Южного Девона.
   – О боже! – пробормотал Уочмен.
   Ледж швырнул вторую стрелку. Казалось, при броске она едва не выпала из его ладони, тем не менее он успел ее подхватить и направить точно в верхний правый сектор мишени.
   – Единичка. Кажется, накрываются ваши десять шиллингов, мистер Уочмен, – усмехнулся Абель Помрой.
   – Сейчас ему придется очень постараться, – негромко произнес Уочмен, – поскольку первая стрелка фактически блокирует «яблочко».
   На этот раз Ледж прицеливался дольше и метнул стрелку из более высокого положения, чем прежде. При этом третий снаряд едва не соприкоснулся с первым, но тем не менее тоже нашел себе место в узком пространстве центра мишени.
   – Пятьдесят! Как заказывали! – воскликнул Уилл. – Отличная работа, товарищ.
   Пэриш, Кьюбитт и Абель чуть ли не одновременно разразились восторженными криками.
   – Этот парень – настоящий чародей!
   – Просто глазам своим не верю!
   – Истинный мастер дартса!
   – Как я уже говорил, отличная работа, Боб, – подключился к хору славословий Уилл, как бы подводя итог.
   Уочмен выложил на стол купюру достоинством в десять шиллингов.
   – Поздравляю вас с победой, – сказал он.
   Ледж посмотрел на купюру.
   – Благодарю, мистер Уочмен. – Потом повернулся к Помрою-младшему. – Еще десять шиллингов в фонд нашей боевой организации, Уилл.
   – Спасибо. Что и говорить, щедрый взнос, я бы сказал даже, очень щедрый.
   Уочмен снова опустился на стул.
   – Все было очень здорово, – признал он. – Подобное высочайшее мастерство делает вам честь, мистер Ледж. И за него обязательно надо выпить. Со мной. Как говорится, утешение проигравшему. Привилегия неудачника.
   Уилл Помрой одарил Леджа недовольным взглядом. По неписаному кодексу «Плюмажа» выигравший ставку платил за выпивку. Последовавшее неловкое молчание нарушил старый Помрой, сообщивший присутствующим, что эта выпивка – за счет заведения, после чего разнес по столикам кружки с крепким темным элем местного разлива, именовавшимся «Требл Экстра».
   – Думаю, в глубине души всем нам хотелось бы играть так, как мистер Ледж, – заметил Пэриш.
   – Без сомнения, – согласился Уочмен, исследуя взглядом содержимое своей кружки. – Ибо все мы в глубине души бойцы, хотя и не входим в боевое левое движение. – Он посмотрел на Леджа. – Знаете еще какие-нибудь трюки при игре в дартс, мистер Ледж?
   – Знаю. И получше тех, что недавно проделал, – тихо ответил Ледж. – Один из них могу продемонстрировать прямо сейчас. Если, конечно, вы мне поможете.
   – Я – вам?
   – Именно. Если вы вытянете и приложите к мишени руку, я обведу ее стрелками.
   – Правда? Если так, то можно предположить, что вы явились к нам прямиком из волшебной сказки. Но я в волшебство не верю, поэтому меня гложут опасения за судьбу моей несчастной конечности. Пока, по крайней мере. Видимо, я еще недостаточно выпил эля, которым нас столь любезно угостил мистер Помрой.
   Уочмен вытянул руку и некоторое время ее рассматривал. Потом, вздохнув, произнес:
   – Никак не могу решиться, знаете ли. Но был бы не прочь посмотреть, как вы это делаете. Может, в другой раз? Кстати, хотел вам сказать, что, будучи добрым консерватором, не могу одобрить вашу щедрость в отношении боевой организации ЛДК. С кем прежде всего она собирается воевать?
   Прежде чем Ледж успел ответить, в разговор вступил Уилл Помрой.
   – С капиталистами и их прислужниками, мистер Уочмен, – быстро произнес он.
   – Неужели? Стало быть, мистер Ледж тоже боец пролетарского фронта?
   – И не просто боец, а секретарь и казначей Левого движения Кумби.
   – Секретарь и казначей… – с удивлением протянул Уочмен. – Ответственная работа, не так ли?
   – Точно так, – подтвердил Уилл. – И эту ответственную работу выполняет за всех нас чрезвычайно ответственный человек, который отлично играет в дартс и в данный момент сидит рядом с вами.
   Ледж не стал комментировать эти слова, а поднялся с места и прошел к камину. Уочмен не спускал с него глаз. Кьюбитт же отметил про себя, что у Люка, несмотря на проигрыш, вновь поднялось настроение. Складывалось впечатление, что это он, а не Ледж выиграл пари, причем такое, где ставки были куда выше, нежели несчастные десять шиллингов. И вновь в голове у Кьюбитта появилась совершенно невероятная мысль, что Уочмен и Ледж только что обменялись выстрелами, и именно Уочмен попал в цель.
   – А что думаете по этому поводу вы, Абель? – неожиданно спросил Уочмен у старика. – Или тоже собираетесь перекрасить «Плюмаж» в красный цвет?
   – Я, сэр? Ну нет. Я не разделяю революционные идеи Уилла, и он знает об этом. Но мы с ним договорились не спорить на эту тему. А также не выносить ее на обсуждение постояльцев – симпатичных молодых людей, приезжающих сюда отдохнуть. Другое дело – игра в дартс. На этом поле все могут воевать сколько им заблагорассудится, не нарушая при этом никаких законов. Что же касается Уилла, то, скажу вам по секрету, ему просто нравится командовать. Еще в детстве он любил отдавать команды столам и стульям: «Стройся! Равняйсь! Смирно!» От того-то, наверное, и подался в левое движение. Потому что может там командовать. Как в детские годы.
   – Меня поражает твоя невосприимчивость к любым разумным доводам, отец, – со злостью высказался Уилл. – А еще глупость, косность и узость кругозора. Что ж, некоторые люди нарочно закрывают глаза, когда не хотят замечать очевидного. Того, в частности, что мы работаем не для себя, а во благо всех людей.
   – Красиво сказано, сынок. И идеи твои тоже красивые, во всяком случае, на первый взгляд. Но скажи мне одну вещь: ну построишь ты всех нас в одну шеренгу, а дальше что? Какая у тебя цель? За что нам бороться? – спросил Абель Помрой.
   – Как за что? За народное государство, за всеобщее равенство…
   – За равенство в бедности – ты это имеешь в виду?
   – Ну, это старая песня, – произнес стоявший у камина Ледж. – В сущности, игра слов – и не более того.
   – Игра слов? – переспросил Уочмен. – Но вы, насколько я знаю, призываете к уничтожению частного предпринимательства…
   – Простой человек, – разгорячился Уилл Помрой, – будет отстаивать общественные интересы с не меньшим пылом, нежели современный буржуа отстаивает свои мелкоэгоистические собственнические. Дайте только этому человеку шанс. Научите его думать. Народ…
   – Опять «народ»! – воскликнул Уочмен, перебивая Помроя-младшего и буровя взглядом спину Леджа. – А что вы, собственно, подразумеваете под этим словом? Пестрое собрание люмпенов, живущих на случайные заработки и готовых пойти за любым говоруном, способным задурить им головы красивыми сказками?
   – Это не аргументы, а какой-то поток лживых инсинуаций! – с раздражением выкрикнул Уилл.
   – Замолчи, сын, – сказал Абель. – Надоело.
   – Он здесь ни при чем, – произнес уже более спокойным голосом Уочмен, продолжая тем не менее гипнотизировать взглядом спину Леджа. – Это я затеял дискуссию. Просто мне хотелось узнать, что думает мистер Ледж относительно частного предпринимательства. Ведь он – ваш казначей, и…
   – Подожди минуточку, Боб, – перебил Люка Уилл, заметив, что Ледж начал поворачиваться лицом к собравшимся. – Мне не нравятся намеки, которые вы себе позволяете, мистер Уочмен. Боб Ледж – известный в Кумби человек, хотя и отсутствовал здесь какое-то время. Около десяти месяцев, не так ли, Боб? Тем не менее мы все знаем и уважаем его. Кроме того, мы всецело ему доверяем, иначе не назначили бы его на такую важную должность.
   – Мой дорогой Уилл, – мягким голосом произнес Уочмен. – Я нисколько не сомневаюсь в достоинствах мистера Леджа. Более того, думаю, за последние десять месяцев ему удалось неплохо преуспеть.
   Лицо Помроя-младшего под шапкой ярко-рыжих волос стало наливаться краской. Сжав в кулаке пивную кружку, он приблизился к Уочмену и, широко расставив ноги, встал перед ним.
   – Заткнись, Люк, – промурлыкал Пэриш, а Кьюбитт тихим голосом добавил: – Успокойся, дорогой друг. Не забывай, что ты приехал сюда отдыхать.
   – Послушайте, мистер Уочмен, – сказал Уилл Помрой. – Вы, конечно, вольны насмехаться надо мной, но мне все-таки хочется узнать…
   – Хватит, Уилл! – Старый Абель хлопнул широкой ладонью по стойке бара. – Ты уже взрослый парень, а не зеленый юнец, так что умей сдерживать свои порывы. В противном случае вместо пива будешь пить лимонад. Не можешь говорить о политике спокойно, тогда лучше молчи. И кстати, не забывай о своих обязанностях. По-моему, наших гостей уже давно пора обслужить.
   – Простите мою настырность, Уилл, – мирно сказал Уочмен. – Вы – достойный человек и хороший друг. Так что мистеру Леджу очень с вами повезло.
   Помрой-младший с минуту стоял в полном молчании, переводя взгляд с Уочмена на Леджа и обратно. Ледж пожал плечами и, пробормотав, что ему нужно кое-куда сходить, вышел из комнаты. Тогда Уилл повернулся к Уочмену.
   – Все-таки за вашими словами что-то кроется, – заявил он. – Я не знаю, какую игру вы ведете, но, чтоб меня черти взяли, обязательно это узнаю.
   – Игру? Здесь кто-то говорил об игре? – послышался высокий женский голос. Все как по команде повернули головы в сторону двери и увидели в дверном проеме полное, невысокого роста существо, облаченное в бордовую твидовую юбку и зеленый свитер.
   – Надеюсь, я могу войти? – осведомилась ее милость Вайолет Дарра.
III
   С появлением мисс Дарры мизансцена кардинально изменилась. Уилл Помрой поднял доску бара и укрылся за стойкой, Уочмен вскочил с места, все прочие с облегчением перевели дух, а Абель Помрой широко улыбнулся и воскликнул:
   – Добро пожаловать, мисс! Вы как раз успели к вечерней выпивке за счет заведения. Скажу по секрету, вас тут заждались.
   – Только не «Требл Экстра», мистер Помрой, если не возражаете. Шерри устроит меня как нельзя лучше.
   Сказав это, посетительница прошествовала к стойке и с удивившей Уочмена ловкостью забралась на высокий стул. Потом огляделась и одарила присутствующих широкой улыбкой.
   При ближайшем рассмотрении гостья оказалась женщиной под пятьдесят, хотя точно установить ее возраст представляло серьезную проблему, поскольку вся она была словно в кокон заключена в тугую жировую оболочку, скрывавшую возрастные изменения. Так что ее, по большому счету, следовало бы охарактеризовать как кругленькую компактную особу без возраста, чему в немалой степени способствовали детское выражение лица и прическа в виде плотной шапочки из коротких тугих кудряшек неопределенного цвета. Когда она пребывала в состоянии задумчивости, то сторонний наблюдатель наверняка бы решил, что она на кого-то дуется. Но стоило ей только улыбнуться, как глаза начинали искриться весельем и юмором, и было видно, что она не чурается хорошей шутки и в целом относится к людям доброжелательно. Некоторые считают, что всем полным людям присуща некая загадочность. Что ж, если придерживаться этой точки зрения, можно сказать, что мисс Дарра помимо прочего напоминала еще и эдакого жизнерадостного сфинкса. Но, повторим, только в том случае, если она не отягощала себя избыточными размышлениями.
   Абель передвинул ей по стойке бара бокал с шерри, который гостья сразу же ухватила своими белыми пухлыми лапками.
   – Так, так, так, – сказала она. – Похоже, все здесь недурно проводят время… Или я ошиблась? – Она еще раз окинула собравшихся веселым взглядом, задержав внимание на Уочмене. – Это ваш кузен, мистер Пэриш?
   – Извините, – торопливо произнес Пэриш. – Я забыл вас представить: мистер Уочмен, мисс Дарра.
   – Очень приятно познакомиться, – сообщила мисс Дарра.
   Как все ирландки из провинции, мисс Дарра говорила с таким сильным акцентом, что, глядя на нее со стороны, можно было подумать, будто она делает это шутки ради.
   – Разумеется, я слышала ваше имя и даже читала о вас в газетах. А все потому, что обожаю читать об убийствах и прочих кошмарных преступлениях. Особенно о поджогах – раз уж на неделе не произошло ни одного убийства. Но если мне не изменяет память, вы, мистер Уочмен, в прошлом году как раз защищали подозреваемого в деле об убийстве. И отлично защищали, надо сказать. Уж не за это ли вас назначили королевским адвокатом?
   Уочмен просиял.
   – Как бы то ни было, моему подзащитному, увы, не удалось полностью избежать наказания, мисс Дарра.
   – Вот и хорошо. А то в нынешние времена стало страшно ложиться спать. Не знаешь, проснешься ли… О, мистер Кьюбитт тоже здесь! Какой, однако, у него утомленный вид! Понятное дело, только что вернулся с пристани, где писал этюды. Вернее, сбежал оттуда, бедняжка, когда я стала доставать его рассуждениями о своем видении перспективы.
   – Ничего подобного, – смущенно пробормотал Кьюбитт.
   – Не волнуйтесь, я больше не буду вас мучить. Впрочем, испытания закаляют душу. Так что можете считать, что я ниспослана вам на время отпуска во искупление ваших грехов. Чтобы, так сказать, жизнь медом не казалась.
   – Насколько я понял, вы тоже художник, мисс Дарра? – осведомился Уочмен.
   – Скорее жалкая дилетантка, мистер Уочмен. При этом мне очень нравится водить кисточкой по бумаге. Стоит мне только увидеть птичку, и меня так и подмывает запечатлеть ее во всей красе. Кстати, мои рассуждения о птичках мистера Кьюбитта тоже достали. По крайней мере, слушая меня, он морщился так, как если бы у него разболелся зуб… Однако, мистер Помрой, какая у вас здесь подобралась интересная компания, – продолжила мисс Дарра. – Я-то думала, что еду в тихую рыбацкую деревушку, а оказалась среди созвездия талантов. Мистер Пэриш покорил меня своим несравненным актерским мастерством, мистер Кьюбитт – великолепными набросками гавани, ну а мистер Уочмен – огромным умом и неиссякаемыми познаниями в области юриспруденции. Кстати, не вы ли вели дело моего кузена Брайони?
   – Да, – подтвердил Уочмен, приходя в некоторое замешательство. – Я действительно защищал лорда Брайони.
   – Кажется, он получил всего шесть месяцев – исключительно благодаря вашему красноречию. Недавно умер, бедняжка. Говорят, когда вышел, больше походил на собственную тень, нежели на себя прежнего. Ясное дело, заключение сказалось на нем не лучшим образом.
   – Несомненно. Для него это был настоящий шок.
   – От шока, должно быть, и умер. Увы, кузен никогда не отличался умом, поэтому домашние так беспокоились за него, когда он решил вдруг заняться бизнесом… Да, а где мисс Мур? Насколько я помню, вы все собирались играть в дартс…
   – Она сейчас придет, – сказал Кьюбитт.
   – Я очень надеюсь, что игра все-таки состоится. Это так увлекательно. Вы хорошо попадаете в цель, мистер Уочмен?
   – Стараюсь по мере сил, – улыбнулся Уочмен.
   Со стороны лестницы послышался звук шагов.
   – А вот и Децима! – воскликнул Кьюбитт.
IV
   В следующую секунду в помещение летящей походкой вошла высокая молодая женщина и, оказавшись после сумрака лестничных пролетов на ярком свету, часто замигала.
   – Добрый вечер всем! Извините, если заставила себя ждать, – сказала Децима Мур.
   Присутствующие чуть ли не хором поздоровались с ней. Потом в комнате на какое-то время установилось молчание, а минутой позже в центр вышел Уочмен.
   – Добрый вечер! – сказал Люк.
   Децима повернулась к нему лицом и встретилась с ним глазами.
   – Все-таки вы приехали, – проговорила она. – Добрый вечер.
   Она прикоснулась кончиками пальцев к выставленной для рукопожатия ладони Уочмена, после чего прошла к стойке бара и уселась на высокий стул. На ней были шерстяной рыбацкий свитер и темно-синие слаксы. Ее короткая прическа чем-то напоминала шевелюру поэта эпохи романтизма: почти целиком состояла из завитых недлинных локонов, свисавших со лба и обрамлявших щеки. Ее красивые черты можно было бы смело назвать классическими, что, однако, не лишало их живости и индивидуальности благодаря черным, будто нарисованным углем бровям и прекрасным карим глазам, таившим огонь. Двигалась она с какой-то странной угловатой грацией, которая, впрочем, придавала ей еще больше привлекательности, особенно если учесть, что ей исполнилось только двадцать четыре года.
   Если бы в тот вечер в «Плюмаже» находился сторонний наблюдатель, то он, несомненно, заметил бы, как с появлением Децимы изменилось поведение большинства находившихся там мужчин. По той простой причине, что она обладала качеством, которое впервые поднял на щит Голливуд. То есть при красивой внешности женщина держала себя так, словно не замечала собственной привлекательности, и ни жестом, ни словом не давала понять, что знает о ней, во всяком случае, не старалась хотя бы в малейшей степени выставить свои достоинства напоказ. И уж, разумеется, не пыталась оказать на кого-то воздействие с их помощью, по крайней мере сознательно. Но тем не менее, как только она вошла, мужчины испытали определенное потрясение, которое, впрочем, проявилось у всех по-разному. У Уочмена, к примеру, заблестели глаза, и он начал говорить чуть громче, чем следовало. Кьюбитт резко перешел от умиротворенного состояния к творческому, то есть испытал неодолимое желание схватиться за кисть. Пэриш повел себя так, словно оказался в свете софитов, и сделался еще более галантным и обаятельным, если, конечно, такое возможно. Абель просто расплылся в улыбке, а Уилл, напряженно следивший за обменом репликами между Децимой и Уочменом, неожиданно побагровел, насупился и замкнулся в себе.
   Децима взяла у Пэриша сигарету и огляделась.
   – Игра в дартс уже началась? – спросила она.
   – Ждали только вас, мой ангел, – промурлыкал Пэриш. – Чем, скажите на милость, вы все это время занимались?
   – Стирала и мылась. Как-никак посетила мероприятие, связанное с ядами. Надеюсь, господа Помрой-старший и младший не разлили в гараже цианид?
   – Значит, вы не побоялись отправиться в гараж вместе со всеми?! – воскликнул Абель. – Какая же вы храбрая молодая леди! О ваших уме и учености уже и не говорю. Это как бы само собой разумеется.
   Децима расхохоталась.
   – Вас послушать, так я прямо подвижница какая-то! А что ты, Уилл, думаешь по этому поводу?
   Она оперлась руками о стойку и посмотрела через голову Абеля на Уилла, стоявшего к ней спиной. В следующую секунду он повернулся, но, хотя его глаза, казалось, были готовы прожечь ее насквозь, ничего не сказал. Тогда Децима молча отсалютовала ему кружкой и глотнула пива. Уилл тоже отсалютовал ей кружкой, но это получилось у него довольно неуклюже. В этот момент Кьюбитт заметил, как удивленно поползли вверх брови Уочмена.
   – Интересно, о чем вы все говорили до моего прихода? – полюбопытствовала Децима. – Уж больно вы сейчас молчаливые, как я посмотрю.
   Прежде чем кто-либо успел открыть рот, Уочмен сказал:
   – Мы спорили, моя дорогая.
   – Спорили?.. – протянула Децима, продолжая гипнотизировать взглядом Помроя-младшего. Между тем Уочмен осушил свою кружку до дна, прошел к стойке бара и взобрался на высокий стул рядом с молодой женщиной.
   – Да драли горло почем зря, пока не пришла мисс Дарра, – пояснил он.
   – А почему замолчали с моим приходом? – Мисс Дарра ловко соскочила со стула и направилась к камину. – Лично я обожаю споры. О чем, кстати, спорили? О политике, искусстве или, быть может, о любви?
   – Так уж вышло, что мы спорили о политике, – произнес Уочмен, не сводя глаз с Децимы. – О государстве, народе и частном предпринимательстве.
   – И вы тоже? – с удивлением уточнила Децима. – Но вы же безнадежны, Уочмен. Когда в обществе восторжествуют наши идеи, вы станете одной из самых больших проблем.
   – Неужели? А вам что – адвокаты не понадобятся?
   – Очень на это надеюсь, – заявила Децима.
   Уочмен рассмеялся.
   – Зато сейчас, – сказал он, – я в любой момент готов прийти вам на помощь. Только позовите.
   Она не отреагировала на его слова, но Уочмен настойчиво потребовал от нее ответа.
   – Ну так как – позовете, если что? На всякий случай буду держаться рядом с вами.
   – Вы говорите глупости, – сообщила Децима.
   – Послушайте, – неожиданно сказал Пэриш. – Споры о политике – это, конечно, хорошо. Но почему бы нам для разнообразия не сыграть все-таки в дартс? Устроим небольшое состязание для всех желающих и будем играть, пока не надоест. Как вам мое предложение?
   – В самом деле, – поддержал его Кьюбитт. – По-моему, давно уже пора приступить к игре.
   – А вы будете играть? – спросил Уочмен, продолжая смотреть на Дециму в упор.
   – Конечно. Думаю, все будут. Уилл?
   Уилл Помрой, продолжая хранить молчание, указал кивком в сторону общественного бара, где уже начали собираться местные жители, жаждавшие пива и привычных субботних развлечений.
   – А вы, мисс Дарра? – поинтересовалась Децима.
   – Нет, дорогуша. Дело в том, что я никогда не занималась спортом и совершенно к этому не приспособлена. Даже в детстве, когда я пыталась швырнуть через стол яблоко братцу Теренсу, то всегда почему-то попадала в голову братцу Брайану. Так что все мои попытки во что-либо попасть заканчивались печально для окружающих. Кроме того, я слишком полна для таких подвижных игр. Уж лучше я посижу в сторонке и понаблюдаю за настоящими игроками. Это мой способ получать удовольствие от спорта.
   Пока мисс Дарра делилась своими суждениями о спорте, Кьюбитт, Пэриш и Децима Мур поднялись с мест и направились к висевшей на стене мишени. Уочмен же подошел к каминному закутку и оттуда заглянул в «народный» бар. С того момента, когда он ввязался в спор с Уиллом, вступившимся за своего приятеля Леджа, последний перебрался в общественный бар. Там он сейчас и находился, расположившись за столиком со своей трубкой, пивной кружкой и волновавшими его мыслями, если, конечно, его что-то в данный момент волновало.
   Между тем у мишени поднялась настоящая суматоха, поскольку, как выяснилось, Ледж, прежде чем уйти, все-таки продемонстрировал свой трюк и «очертил» стрелками руку одного из местных рыбаков. Упомянутый рыбак – здоровенный парень с красной физиономией, – стоял у мишени и, сияя, как начищенный медный котелок, демонстрировал всем желающим притиснутую к мишени мощную длань с воткнутыми по контуру острыми метательными стрелками. Послышались аплодисменты и приветственные клики, причем столь громкие, что местные обыватели, находившиеся в общественном баре, тоже поднялись из-за столиков и направились к мишени, чтобы понять, из-за чего разгорелся сыр-бор. Ясное дело, в следующую минуту они тоже разразились рукоплесканиями.
   – Нет, вы только посмотрите на это! – кричал Уилл, вновь обретший дар речи. – Только посмотрите!
   – Так-так-так, – сделал вывод Уочмен. – Оказывается, мистер Ледж нашел вместо меня другую жертву, что, несомненно, свидетельствует об огромном доверии, которым он здесь пользуется.
   После этих слов все замолчали, и Уочмен, опершись о стойку бара, возвестил:
   – Мы тоже не прочь сорвать аплодисменты. Поэтому начнем наконец игру. Мистер Ледж, надеюсь, вы присоединитесь к нам?
   Ледж неторопливо вынул изо рта трубку и осведомился:
   – Во что будем играть?
   – В дартс, конечно. «Вокруг циферблата».
   – «Вокруг циферблата»?
   – Совершенно верно. Неужели не играли в такой вариант?
   – Играл когда-то. Очень давно. Уже и забыл…
   – Этот вариант игры, – продолжил Уочмен, – называется также «От звонка до звонка». Вам не приходилось слышать раньше подобное выражение[7], мистер Ледж?
   – Нет, – ответил Ледж. – Но я, кажется, понимаю, к чему вы клоните. Впрочем, что бы это ни значило, я в любом случае присоединюсь к вам через минуту.
   – Вот и отлично. И если вы меня побьете, то я, чтоб меня черти взяли, буду завтра весь вечер угощать вас выпивкой.
   – Хорошо, мистер Уочмен, – усмехнулся Ледж. – Я это запомню.

Глава 3
Второй выход Уочмена

I
   Норман Кьюбитт вздохнул, поправил кончиком пальца переднее поле шляпы, защищавшее глаза от солнечных лучей, посмотрел на Пэриша и, переведя взгляд на холст, принялся копаться в этюднике в поисках нужного тюбика с краской.
   – Кроме того, – продолжал развивать свою мысль Пэриш, – он обладает свойством нагнетать напряжение даже в самой простой ситуации. И похоже, получает от этого немалое удовольствие… Тебе не мешает, что я все время треплюсь, старина?
   – Нет. Поверни голову вправо. Слишком сильно повернул, надо чуть-чуть. Вот теперь хорошо. Думаю, я тебя надолго не задержу, поскольку буду работать, пока солнце освещает твою левую щеку. Световое пятно поможет мне выделить лицо, учитывая тот факт, что торс у тебя обтянут ярко-красным свитером.
   – Ты прямо как врач говоришь… «Поверни голову направо», «буду работать», «торс»…
   – Не на том заостряешь внимание, Себ. Лучше держи голову так, как я сказал. Что же касается Люка, то в его характере и впрямь присутствует некая скрытая недоброжелательность по отношению к окружающим. Оттого, наверное, он и цепляется к людям без видимой причины. Чего, скажи на милость, он хотел добиться, вступив вчера в перепалку с Уиллом и Леджем?
   – Будь я проклят, если знаю. Странная какая-то выходка, не так ли? Может, это ревность?
   – Ревность… – протянул Кьюбитт, накладывая мастерком голубоватые небесные тона над контуром головы Пэриша. – И кого же он ревнует?
   – Как кого? Разумеется, Дециму к Уиллу.
   – Не верю я в это. Но точно не знаю. Все-таки он твой кузен, Себ, а не мой. Тем не менее мне представляется, что ваша фамильная черта – скорее тщеславие, нежели ревность.
   – Что ты такое выдумал, чтоб тебя черти взяли! Лично я себя тщеславным не считаю. Да, ежедневно я получаю до дюжины писем с объяснениями в любви от разных особ женского пола, преимущественно театралок. Но это для меня ничего не значит.
   – Врешь! Ты испытаешь огромное разочарование, если они вдруг перестанут тебе писать. Впрочем, в отношении Люка ты, возможно, высказал верное предположение.
   – Хотел бы я знать, – продолжил Пэриш, – могла ли его маленькая прошлогодняя интрижка с Децимой вызвать ревность.
   – Думаешь, могла? А мне это представляется несущественным.
   – Как ни крути, – сделал вывод Пэриш, – она все-таки очень привлекательная женщина и способна вызвать ревность. А также другие сильные чувства. Не знаю почему. На свете существуют женщины и покрасивее. А уж к типу «коварных соблазнительниц» ее точно не отнесешь. Скорее она…
   – Заткнись! – резко бросил Кьюбитт, но секундой позже уже чуть более мягким голосом добавил: – Я как раз собираюсь писать твой рот.
   Его собственный рот в этот момент вытянулся в нитку. Некоторое время он работал в полном молчании, потом неожиданно заговорил снова:
   – Не думаю, что Уилл Помрой являлся главным объектом нападок Люка. Он куда больше наседал на Леджа – совершенно незнакомого ему до вчерашнего вечера человека. И это представляется мне неразрешимой загадкой.
   – Такое впечатление, что он провоцировал его, проверял на прочность. Все время пытался уязвить, загнать в угол или вывести из себя.
   Рука Кьюбитта с зажатым в ней мастерком застыла над полотном.
   – Да, – согласился он. – Ты совершенно прав. Я тоже так подумал. Может, это издержки специальности? Так сказать, профессиональное любопытство юриста? Как бы то ни было, я не мог отделаться от мысли, что сейчас он подсядет к Леджу и устроит ему перекрестный допрос. Более того, когда я вспоминаю эту сцену, мне кажется, Люк пытался засунуть большие пальцы себе под мышки, как если бы закладывал их за вырезы жилета.
   – Очень характерный жест, – с серьезным выражением лица подтвердил Пэриш. – Не раз видел, как Люк делал это во время процесса.
   Кьюбитт усмехнулся.
   – В любом случае вчера в его голосе слышалось злорадство.
   – А вот этого точно не было, – с негодованием произнес Пэриш. – Он вообще-то парень не злой.
   – Еще какой, – холодно сказал Кьюбитт. – И это качество присуще ему ничуть не меньше, чем тщеславие.
   – Между прочим, он еще и очень щедрый человек.
   – Нисколько в этом не сомневаюсь. И не надо его защищать. Ты же отлично знаешь, что Люк мне нравится. Он представляется мне чрезвычайно разносторонним и интересным человеком.
   – Кстати, ты ему тоже нравишься, – заметил Пэриш. – Определенно.
   – Боже! – Кьюбитт отошел от полотна, и некоторое время рассматривал свою работу, так сказать, на расстоянии. – Знал бы ты, Себ, как многозначительно прозвучало в твоих устах это самое «определенно». Жаль, что не слышал себя со стороны. Но хватит об этом. Ты устал? Можешь немного отдохнуть, если хочешь.
   Пэриш поднялся с валуна, на котором сидел, с наслаждением потянулся всем телом, присоединился к Кьюбитту и тоже устремил взгляд на холст. Это была сравнительно большая работа с человеческой фигурой примерно в три четверти натуральной величины. Изображение человека в тускло-красном свитере казалось довольно темным по сравнению со светлым фоном почти сливавшихся на горизонте неба и моря. Причем небо напоминало сводчатый купол голубоватых тонов, а море – светло-синюю равнину, декорированную несколькими стилизованными мазками в виде волн. Солнечное пятно лежало на лице и подбородке именно в том месте, где ему следовало.
   – Великолепно, старина! – воскликнул Пэриш. – Просто великолепно.
   Кьюбитт, которому не нравилось, когда его называли «старина», хмыкнул.
   – Кажется, ты говорил, что собираешься выставить этот портрет на ежегодном академическом вернисаже?
   – Ничего подобного я не говорил, но да, тем не менее я его выставлю. И в этом же году. Чтобы, так сказать, продемонстрировать собственное видение мира, свою бесспорную гениальность, немного поторговать собой и лишний раз показаться на ассамблее академических монстров. Какое название тебе больше нравится: «Портрет актера», «Себастьян Пэриш, эсквайр» или просто «Себастьян Пэриш»?
   – Думаю, хватит моего имени, – очень серьезно ответил Пэриш. – Разумеется, все сразу поймут, кто это, хотя…
   – Спасибо. Я тебя понял. Как говорится, скромненько и со вкусом. Уверен, твой агент это одобрит. Напомни, кстати, что ты там говорил о Люке? Кажется, то, что он очень щедрый и неплохо ко мне относится. То есть я определенно ему нравлюсь. Так?
   – Вообще-то мне не стоило тебе этого говорить, честно.
   – Но ты бы все равно рано или поздно сказал, не так ли? – допытывался Кьюбитт.
   – С другой стороны, он никогда не говорил, что это конфиденциальная информация, – произнес Пэриш.
   Кьюбитт с легкой улыбкой ждал продолжения.
   – Ты бы удивился, если бы узнал все, – добавил Пэриш.
   – Неужели?
   – Да. Вернее, мне так представляется. Я-то уж точно удивился, поскольку не ожидал от него ничего подобного, а ведь я как-никак его ближайший родственник. Даже наследник, если уж на то пошло.
   Кьюбитт с удивлением на него посмотрел.
   – Уж не хочешь ли ты мне сказать, – пробормотал он, – что ознакомился с завещанием Люка?
   – Как ты догадался?
   – Мой милый и дорогой Себ…
   – Хорошо, хорошо. Признаю. Я разболтался и, похоже, проговорился. Ну а раз так, придется, видно, выложить тебе всю подноготную. Короче говоря, недавно Люк сообщил мне, что решил оставить нам с тобой все свои деньги.
   – Боже мой!
   – То-то же! А дело было так. Пару дней назад после вечернего спектакля я заехал к нему домой, обнаружил, что он просматривает какие-то официальные документы, и, понятное дело, по своей всегдашней привычке начал над ним подшучивать. И тогда он сказал мне буквально следующее: «Все равно ты узнаешь обо всем, когда придет время. Поэтому могу поставить тебя об этом в известность прямо сейчас». А потом сообщил мне о завещании.
   – Чертовски щедро с его стороны, – пробормотал донельзя смущенный Кьюбитт, а секундой позже добавил: – Но лучше бы ты мне этого не говорил.
   – Но почему, черт возьми?
   – Даже не знаю… Признаться, мне всегда доставляло большое удовольствие сплетничать о Люке и подсмеиваться над его недостатками, но теперь… Получается, отныне он становится для меня кем-то вроде священной коровы. Впрочем, не будем заострять на этом внимание. Очень может быть, что он переживет нас обоих.
   – Между прочим, он намного старше меня, – заметил Пэриш. – Не на двадцать лет, конечно, и я от всей души желаю ему прожить на этом свете как можно дольше, но если подумать…
   – Не переусердствуй с фантастическими предположениями, Себ, – остановил его Кьюбитт. – В любом случае Люк проживет больше меня. Он здоров и силен как лошадь, чего никто не может сказать обо мне. Так что наследство, скорее всего, получишь лишь ты один.
   – Мне не нравится направление, которое начал приобретать наш разговор.
   С этими словами Пэриш принялся выбивать свою трубку о камни. Кьюбитт заметил, что в этот момент лицо приятеля начало краснеть.
   – Честно говоря, – произнес актер, – рассказ Люка, помимо всего прочего, здорово выбил меня из колеи.
   – Это почему же? – поинтересовался Кьюбитт.
   – Да потому что я сейчас основательно на мели, и в этой связи даже задавался вопросом…
   – Не поможет ли Люк разрешить твои материальные проблемы? – озвучил окончание фразы Кьюбитт.
   Пэриш промолчал. Тогда Кьюбитт продолжил:
   – Но в свете упомянутого выше завещания обращаться к нему с подобной просьбой тебе неудобно, не так ли? Бедняга Себ! Тут я способен тебя понять. Но никак не могу взять в толк другое: как ты умудряешься спускать собственные средства? Ведь, по идее, ты должен просто купаться в деньгах. Насколько я знаю, ты занят в театре чуть ли не каждый вечер, а сборы от спектаклей с твоим участием бьют все рекорды.
   – Это правда, старина. Мне действительно очень хорошо платят. Но и расходы у меня тоже запредельные.
   – Почему?
   – Почему? Да потому что я должен придерживаться определенных стандартов. Возьмем, к примеру, мой дом. Если разобраться, это настоящая развалюха. А между тем я вынужден приглашать туда театралов и так называемых нужных людей, которые, само собой, хотят убедиться в том, что я живу в соответствии с высоким рейтингом, каким обладаю в актерской и театральной среде. Также мне приходится много платить театральным агентам. Кроме того, влетает в копеечку и членство в дорогих клубах. Это не говоря уже о том, что в мае я участвовал в постановке некоего шоу, которое с треском провалилось и принесло мне убыток в тысячу фунтов.
   – Как же тебя угораздило?
   – Честно говоря, сам не знаю. Поначалу дело представлялось беспроигрышным, особенно если принять во внимание, что устроители шоу были моими друзьями и мы, казалось, все досконально продумали и просчитали.
   – Но что-то пошло не так, и ты в прямом смысле спустил свои деньги в унитаз, не правда ли? Если мне не изменяет память, часть сборов вы должны были передать в фонд «неимущих и безработных актеров», так что тебе, вероятно, пришлось еще и на это раскошелиться?
   – Пришлось. Но я в таких случаях говорю себе, что потратился на богоугодное дело. А как ты думаешь? Антреприза – чрезвычайно рискованный бизнес.
   – Не более рискованный, чем живопись, старина, – вздохнул Кьюбитт.
   – Зато тебе не надо заново отделывать кабинет или гостиную. Насколько я знаю, люди в своем большинстве полагают, что художники обычно живут, хм… в бедности.
   Кьюбитт хмыкнул, но промолчал.
   Пэриш виновато потупился.
   – Извини, если что не так сказал, но ты понял, что я имел в виду, не так ли? Люди и вправду думают, что жизнь богемы беспорядочна и далеко не всегда сопряжена с достатком.
   – Вообще-то, – сказал Кьюбитт, – раньше считалось, что актеры тоже относятся к этой самой богеме – как бы это понятие ни толковалось. На мой взгляд, богемная жизнь плоха лишь тем, что иногда приходится кое в чем себе отказывать.
   – Но ведь твои картины продаются, не так ли?
   – В среднем я продаю шесть картин в год. От двадцати до двухсот фунтов за работу, так что мой ежегодный доход не превышает четырехсот фунтов. Надеюсь, тебе не составит труда подсчитать, за сколько недель ты зарабатываешь подобную сумму?
   – Не составит. Но…
   – Да ты не беспокойся, я не жалуюсь. У меня имеются кое-какие сбережения, а кроме того, всегда есть возможность подработать, взяв учеников или занявшись рекламой. Но мои потребности невелики, и, если разобраться, меня все устраивает. За исключением одной вещи…
   – Вот как? И какой же?.. – спросил Пэриш.
   – Никакой. Это я так просто сказал. Давай-ка вернемся к прерванной работе, ладно? После одиннадцати свет уже совсем не тот.
   Пэриш прошествовал к груде камней и, взобравшись на нее, принял выбранную художником позу. Легкий ветерок шевелил темные пряди у него на лбу. Подняв голову и выпятив подбородок, он устремил рассеянный взгляд в морской простор, изобразив погруженного в свои мысли героя или гения.
   – Так хорошо?
   – Просто отлично. Будь на тебе парочка шитых золотом эполет, и картину смело можно было бы назвать «Эльба».
   – Я всегда хотел сыграть Наполеона.
   – Ты так много о нем знаешь?
   Пэриш снисходительно улыбнулся:
   – Это не столь уж важно. Надо будет – прочитаю. Кстати, ты никогда не думал, что Люк здорово похож на Наполеона? Куда больше, чем я…
   – У тебя плечи слишком прямые, – заметил Кьюбитт. – А нужна эдакая приятная округлость в силуэте. И у Люка, как кажется, это есть. Да, пожалуй, он и впрямь на него похож.
   Минуту или две Кьюбитт работал в полном молчании. Неожиданно Пэриш рассмеялся.
   – Ну, в чем дело?
   – Кажется, твоя подружка идет…
   – Какая, к дьяволу, подружка? – сердито осведомился Кьюбитт, бросая взгляд через плечо. – Ах, вот ты о ком…
   – О Вайолет, конечно, – сказал Пэриш. – О ком же еще?
   – Чтоб ее черти взяли. Не надо меня так больше пугать, хорошо?
   – Неужели она тоже будет меня писать?
   – Лично я ничего об этом не знаю.
   – Похоже, ты недолюбливаешь нашу малютку Вайолет, – с улыбкой сказал Пэриш.
   – Не смей ее так называть – очень тебя прошу.
   – Почему?
   – Хотя бы по той причине, что она не больно-то молода и, прямо скажем, порядочная язва. Ну и кроме того, она, как ни крути, все-таки леди.
   – Сноб!
   – Какой же ты иногда бываешь тупой, Себ. Разве не понимаешь, что… О господи! Кажется, она тащит на себе все свое снаряжение. Тогда точно будет писать. Ну а коли так, то я отсюда сматываюсь, Себ. Продолжим работу над твоим портретом в другое время.
   – Между прочим, она нам машет.
   Кьюбитт бросил взгляд на берег, где на фоне неба и скал виднелся округлый силуэт мисс Дарры, которая и впрямь махала им большим носовым платком.
   – Кажется, она разгружается и устанавливает этюдник, – сообщил Пэриш. – Похоже, будет делать наброски – вот только чего? Что с того места разглядишь?
   – Птичек она будет писать – вот кого, – бросил Кьюбитт. – Ну а теперь, Себ, минутку не разговаривай и держи голову так, как держал. Нужно положить тень под твоей нижней губой. Сеанс необходимо завершить, не так ли?
   Полностью сосредоточившись на натуре и отрешившись от окружающего мира, он поработал кистью еще несколько минут, после чего наконец опустил палитру.
   – Вот и все. На сегодня хватит. Пора собираться.
   Чуть позже, собрав кисти и краски и накинув на плечо ремень этюдника, Кьюбитт бросил взгляд на морской простор и неожиданно произнес:
   – И все-таки, Себ, было бы куда лучше, если бы ты ничего не говорил о завещании Люка.
II
   Еще до поездки на побережье три товарища решили, что будут проводить свободное время как кому заблагорассудится. Уочмен, к примеру, подумывал сейчас о том, что было бы очень неплохо выйти на лодке в открытое море и порыбачить. Проснувшись с восходом солнца, он продолжал нежиться в постели и, вслушиваясь в топот ног по «ступеням Оттеркомби» и голоса рыбаков, думал о связующей нити, соединявшей прошлое и настоящее. Ведь как ни крути, а рыбаки с мыса Кумби точно так же поднимались с рассветом и шагали в направлении гавани, где их ждали рыбацкие лодки, и двести, и четыреста лет назад. Сейчас, как и прежде, их дети слышали, как за ними захлопывались двери, а жены кормили их завтраком и провожали до калитки. И так уж сложилось, что выход рыбаков в море на протяжении столетий служил сигналом к пробуждению для всех, кто оставался на берегу. Разумеется, за исключением отдыхающих. Обдумав все это, Уочмен сладко зевнул, завернулся в одеяло и вновь отдался объятиям Морфея.
   Пробудившись во второй раз в половине десятого, он узнал, что Пэриш уже позавтракал и отправился к мысу Кумби-рок.
   – Мистер Кьюбитт задумал написать преогромную картину, сэр, – рассказывал Абель Помрой завтракавшему Уочмену. – А уж сколько он на нее красок извел – просто уму непостижимо. Полагаю, мне хватило бы их, чтобы покрасить фасад гостиницы. Должно быть, именно поэтому полотно кажется вылепленным из теста. Что же до самой картины, поначалу складывается впечатление, что на ней запечатлена скала на фоне моря. Но потом, приглядевшись, понимаешь, что никакая это не скала, а мистер Пэриш собственной персоной. Стоит, понимаете ли, в полный рост на пристани и вглядывается в морской простор с таким серьезным видом, как будто размышляет, что заказать на обед. Думаю, сэр, вам тоже следовало бы сходить на пристань и глянуть на то, как мистер Кьюбитт мечет мастерком краски на холст.
   – Мне лень тащиться на пристань, Абель, – ответил Уочмен. – Кстати, а где Уилл?
   – Поднялся с рассветом и отправился в гавань вместе с рыбаками, сэр. – Абель вскинул голову, поскреб пальцами в затылке и принялся расставлять на стойке бара стаканы, тарелки и пивные кружки. – Какой-то он у меня беспокойный, – неожиданно сказал старик. – Родной вроде бы сын, мистер Уочмен, а вот понять его мне, похоже, не дано. Словно чужой стал. И с каждым днем все больше от меня отдаляется.
   – Неужели? – рассеянно осведомился Уочмен, набивая трубку.
   – Точно вам говорю, сэр. Это все политика проклятая. С тех пор как он начал ею заниматься, мы все меньше понимаем друг друга. Парень он, конечно, умный, да и в школе хорошо учился, но как выучился и увлекся политикой, так почти перестал со мной разговаривать. Решил, должно быть, что я теперь ему не ровня – в смысле мозгов, так сказать, ну и в плане правильного понимания жизни.
   – По-моему, Абель, вы несколько сгущаете краски, – произнес Уочмен без большого, впрочем, энтузиазма.
   – Ничего подобного, сэр. С некоторых пор я совершенно перестал его понимать. Я ведь человек старой закалки и продолжаю голосовать за тори. Спросите почему? Да черт его знает. Скорее всего, по той простой причине, что за них голосуют все мои старые приятели. Так уж у нас повелось.
   – По мне, вы совершенно правильно делаете.
   – Ну а мой сын, сэр, так не считает. И называет меня эгоистом и глупцом, который не видит дальше своего носа.
   – Я бы на вашем месте не слишком из-за этого расстраивался.
   – Если бы только это, сэр. Честно говоря, наши политические разногласия меня не больно волнуют. А вот агрессивность, которая стала в нем проявляться, беспокоит – и даже очень. Вспомните только, как он вчера с вами разговаривал. Я от его речей чуть со стыда не сгорел.
   – Я сам в этом виноват, Абель. Спровоцировал его – вот и нарвался.
   – Вы очень добры, коли так ставите вопрос, сэр, но я же вижу, каким в последнее время он стал. Агрессивным, грубым и нетерпимым к мнению людей, которые думают не так, как он. А ведь мне так хочется, чтобы он успокоился, взялся за ум и занялся наконец делом! Я «Плюмаж» имею в виду. Страшно подумать, что с ним станет без хозяйского пригляда, а ведь мне уже скоро семьдесят, мистер Уочмен. Уилл – мой младшенький, но так как старшие сыновья погибли на войне, а дочки вышли замуж, разъехались по миру и живут теперь в Канаде и Австралии, то «Плюмаж» должен перейти к нему.
   – Очень надеюсь, – попытался приободрить старика Уочмен, – что со временем Уилл избавится от своих левацких взглядов и будет заботиться о «Плюмаже» ничуть не хуже, чем другие представители славного семейства Помров.
   Поскольку Абель промолчал, Уочмен счел нужным добавить:
   – Вот женится, остепенится – и перестанет бегать по собраниям.
   – Вы все правильно говорите, сэр, только когда это произойдет? Правда, Уилл бросает пламенные взоры на мисс Десси, но неизвестно, что из этого выйдет. Я хорошо знаю Джима Мура – отца мисс Десси и владельца фермы «Кэрри Эдж». Он мой старый приятель, хорошо ко мне относится, так что с ним, полагаю, я смог бы договориться. Но вот его супруга – совсем другое дело. Очень непростая дамочка, надо сказать, и с претензиями. Вбила себе в голову, что с помощью удачного брака дочери сможет протоптать себе дорожку в приличное общество, и отправила ее учиться в школу при женском колледже в Оксфорде.
   – Я в курсе, – заметил Уочмен.
   – Стало быть, знаете, что к чему, сэр. Мисс Десси эту школу кончила и теперь на равных общается с юными джентльменами всего Западного побережья. Похоже, настоящей леди заделалась.
   – И что с того?
   – А то, что я буду очень рад, если она выберет себе в мужья моего сына, дав отставку всем этим молодым вертопрахам, которые добиваются ее благосклонности. Десси – хорошая девочка, я всегда любил ее и с радостью назову дочерью, если она войдет в наш дом. А леди она или нет – это меня мало волнует. В отличие от ее матери.
   Уочмен поднялся с места и потянулся всем телом.
   – Вот, значит, какие мысли бродят у вас в голове, Абель. Вы передо мной настоящую идиллию изобразили. Эдакий возвышенный роман с непременным браком в конце.
   – Погодите, сэр, погодите… Тут, как я уже имел честь вам доложить, все обстоит очень непросто. Хотя Десси придерживается сходных с Уиллом политических воззрений, что могло бы послужить толчком для дальнейшего сближения между ними, мать девушки здорово недолюбливает Уилла, настраивает дочь против него, и уже одно это может разрушить все мои планы. Более того, в последнее время и Джим Мур начал поглядывать на Уилла не слишком ласково, поскольку полагает, что именно он способствовал появлению у дочери прокоммунистических политических убеждений, которые, как вы понимаете, ему не больно-то по сердцу. Я уже не говорю о его супруге. Я-то, конечно, полагаю, что, когда молодые люди поженятся и обзаведутся детьми, им станет не до политики, но попробуйте убедить в этом семейство Мур… Вот так вкратце развивались события в прошлом году после вашего отъезда, сэр. Нынче же Уилл только и думает о том, как бы побыстрее обручиться с Десси, но вот она…
   – В самом деле… – протянул Уочмен, когда Абель неожиданно сделал паузу и уставился в потолок. – Что думает об этом Децима?
   – То, что она думает, представляется мне главной проблемой, сэр, – откликнулся Абель.
   Уочмен зажег наконец свою трубку и перевел взгляд на хозяина дома, который показался ему в данный момент крайне сконфуженным.
   – Даже так?
   – Знали бы вы, как она отзывается о замужестве, – пробурчал старик.
   – А как она о нем отзывается? – спросил Уочмен, чуть повысив голос.
   – Можете меня пристрелить, сэр, если за это время она не набралась новейших веяний, характеризующих брак как своего рода анахронизм, дикость и вид домашнего рабства. А еще она очень много говорила о свободной любви, но глупышка, на мой взгляд, сама не знает, что это такое.
   – Ну и дела, – покачал головой Уочмен. – А как отреагировал на это Уилл?
   – Ему, разумеется, все это не понравилось. Парень хочет обручиться с ней, а потом, когда придет время, отправиться в церковь. Как все нормальные люди. И ни о какой свободной любви даже слышать не желает. Мне, правда, он об этом и словом не обмолвился, но вот она рассказала. Со всей открытостью, присущей невинному и даже немного наивному созданию. Ну я, понятное дело, сказал, что все это ужасные глупости, к тому же небезопасные. Поскольку сторонний человек, услышав, как она рассуждает на данную тему, может подумать, что у нее и впрямь была куча любовников. Вот на этом уровне все и застыло, и выхода из тупика я пока не вижу. И знаете, что я вам скажу, сэр? Во всем виноват Ледж. Уилл обязательно бы остепенился, был готов к этому, но тут опять появился Ледж, и вся революционная свистопляска возобновилась с новой силой. Разумеется, мисс Десси не смогла остаться в стороне и потянулась за остальными. Черт, кто бы знал, как я не люблю этого Леджа! И никогда не любил. Даже несмотря на его выдающиеся успехи в метании стрелок «дартс». На мой взгляд, это холодный, расчетливый тип, способный на пути к цели растоптать всех, кто ему мешает… Но что-то мы заболтались, сэр, а болтовня, как известно, пустейшая вещь на свете и ничего не может изменить или исправить.
   С этими словами Абель направился к двери, а Уочмен последовал за ним. Выйдя из дома, они некоторое время стояли на пороге, глядя на дорогу, которая вела к тоннелю.
   – Господи! – воскликнул Абель. – Как говорится, только помяни ангела – и он уже здесь. Вот идет наша славная малютка мисс Десси. Должно быть, решила по магазинам пройтись.
   – Да, это она, – согласился Уочмен, потом добавил: – Знаете что, Абель, я все-таки воспользуюсь вашим советом и схожу на пристань, чтобы взглянуть на картину мистера Кьюбитта.
III
   Но Уочмен не пошел на мыс Кумби-рок. Вместо этого он подождал, пока мисс Децима не скрылась за дверью почты, после чего направился к тоннелю, из которого девушка пару минут назад вышла. Скоро зев тоннеля поглотил Уочмена, и он двинулся по его чернильному пространству, видя в кромешной тьме перед собой лишь яркое, искрившееся солнечными лучами пятно выхода. Выбравшись на простор, Уочмен огляделся, взяв на заметку дорогу, уходившую в Иллингтон, и узкую, взбиравшуюся на холм тропинку, которая, петляя среди валунов и куп деревьев, вела на ферму «Кэрри Эдж». Поднявшись по тропинке на холм, Уочмен остановился и, приставив к глазам ладонь, бросил взгляд в сторону пристани. Ему удалось, правда не без труда, разглядеть и мольберт, и полотно, и крохотную фигурку художника, ходившего из стороны в сторону перед подрамником. Он даже ухитрился рассмотреть на заднем плане черную точку, которая, судя по всему, являла собой голову Себастьяна Пэриша. Затем, сойдя с тропинки, он двинулся к глыбе известняка, сквозь которую был пробит тоннель, и прилег рядом на траву так, чтобы видеть вход в тоннель и слышать доносившиеся из его глубины глухие отзвуки шагов. Неожиданно ему показалось, что все звуки исчезли, и его захлестнула исходившая от земли мощная волна, поглотившая его собственное жалкое энергетическое поле. Уочмену представилось, что он полностью растворился в бескрайнем небесном просторе, в котором выводил свою песенку поднявшийся ввысь и казавшийся песчинкой жаворонок. Уочмен прикрыл глаза, и со стороны можно было подумать, что он заснул. И в самом деле, его лицо приобрело странное отсутствующее выражение, которое, как говорят, роднит сон со смертью. Но он не спал. Вновь обретя способность воспринимать действительность, он впитывал окружающие звуки, стремясь распознать среди них единственный, который его интересовал, – звук шагов. Наконец он услышал его: по тоннелю кто-то шел. Тогда Уочмен поднялся с места, переместился ближе к тропе и снова лег на траву. Глаза он так полностью и не открыл, но когда на холм поднялась Децима Мур, сразу же увидел ее стройный силуэт сквозь занавес ресниц. Уочмен лежал в траве рядом с тропой не двигаясь, так что Децима, проходя мимо, едва не наступила на него. Он ожидал услышать вскрик, но она хранила молчание.
   – Привет, Децима, – сказал он, открывая глаза.
   – Черт, вы меня напугали, – сказала она.
   – И что же мне теперь делать? Вскочить на ноги и начать рассыпаться в извинениях?
   – Не стоит так напрягаться. Лежите, как лежали. Как говорится, простите за беспокойство. И до свидания.
   Она двинулась было по тропе дальше.
   – Задержитесь на секунду, Децима, – попросил Уочмен.
   Она заколебалась. Уочмен вытянул руку и поймал ее за лодыжку.
   – Не делайте так больше, хорошо? – строго произнесла она. – Подобная сцена со стороны выглядит на редкость глупо. Кроме того, я не настроена флиртовать.
   – Скажите, прошу вас, что задержитесь на секунду, и тогда я буду вести себя как примерный мальчик. Мне нужно сказать вам нечто серьезное.
   – Я вам не верю.
   – Ну пожалуйста! Даю слово, что скажу вам одну вещь первостепенной важности.
   – Ладно. Уговорили, – согласилась Децима.
   Уочмен выпустил из пальцев ее лодыжку и поднялся на ноги.
   – Я вас слушаю, – сказала девушка.
   – Сообщение займет минуту или две. Может, присядете и выкурите сигаретку? Или позволите мне некоторое время идти рядом с вами?
   Она бросила взгляд на крохотные фигурки на пристани Кумби-рока, после чего снова посмотрела на него. Несомненно, девушка пребывала в некотором смущении, чувствовала себя не в своей тарелке, но и одновременно испытывала сильнейшее любопытство.
   – Не тяните, говорите, что хотели. Здесь и сейчас, – сказала она.
   – Отлично. Но, быть может, все-таки присядете? Если мы будем стоять в полный рост, то нас заметит всякий, кто направляется в Оттеркомби или покидает его, а я не хочу, чтобы меня перебивали. Заранее предупреждаю, что никакие низменные мотивы мною не руководят. Так что присаживайтесь.
   Он опустился на бугорок рядом с кустиком дрока, и она, с минуту помедлив, присоединилась к нему.
   – Вот сигареты. Закурите?
   Не дожидаясь ответа, Люк прикурил для нее сигарету, сунул спичку в траву и повернулся к ней.
   – Дело, которое я хочу с вами обсудить, связано с вашим левым движением.
   У Децимы округлились глаза.
   – Это вас удивляет? – осведомился Уочмен.
   – До определенной степени, – ответила девушка. – Никак не могу взять в толк, почему вас вдруг заинтересовало ЛДК?
   – Вообще-то оно меня мало занимает, – сказал Уочмен, – а вот что меня интересует по-настоящему – так это ваше участие в нем. О, не поймите меня неправильно. Просто я хочу прояснить пару проблем, непосредственно связанных с вами. Разумеется, вы можете не отвечать на мои вопросы, если вам не хочется.
   Уочмен откашлялся и указал пальцем на Дециму.
   – Теперь что касается собственно движения…
   – О господи, – перебила его Децима, слабо улыбнувшись. – Так, значит, эта зеленая лужайка – своего рода зал суда, а этот дроковый куст – скамья свидетелей? Скажите, а само действо должно проходить так, как если бы мы находились в присутствии судьи?
   – Слабенький образ, не находите? Больше подходит для обсуждения снов в летнюю ночь.
   – Но этим мы, конечно же, заниматься не будем, – сказала она, неожиданно порозовев. – Так что, мистер Уочмен, можете начинать перекрестный допрос.
   – Благодарю, ваша честь. Вопрос первый: эта ваша организация, движение, клуб – назовите как угодно – является хотя бы до определенной степени инкорпорированным предприятием?
   – И что, по-вашему, это должно означать?
   – Это означает, помимо всего прочего, наличие расчетных книг, которые время от времени должны подвергаться проверке, то есть аудиту.
   – Боже мой, ну конечно же, не является. Просто это группа единомышленников, постоянно увеличивающаяся в числе благодаря неустанным трудам Уилла Помроя и отчасти вашей покорной слуги.
   – Так я и думал. Надеюсь, у вас имеется список членов вышеупомянутой группы?
   – Разумеется. Между прочим, их число достигло трехсот сорока пяти, – с гордостью сообщила Децима.
   – А каков вступительный взнос?
   – Десять шиллингов. Вы что – подумываете о том, чтобы влиться в наши ряды?
   – А кто взимает эти самые десять шиллингов?
   – Казначей, ясное дело.
   – И секретарь. Мистер Ледж?
   – Точно так. Только я не пойму, к чему вы клоните? И за что вчера вечером напустились на Боба Леджа?
   – Подождите минутку. А какие-нибудь другие суммы проходят через его руки?
   – Не вижу, почему я должна передавать вам информацию по этому пункту, – возмутилась Децима.
   – Ничего вы не должны, но мне кажется, что я по этому поводу уже дал вам кое-какие заверения.
   – Относительно чего?
   – Относительно добрых намерений с моей стороны. Иными словами, вы можете быть уверены, что этот разговор является строго конфиденциальным.
   – Ладно, если так, – ответила она, немного подумав. – Разумеется, мы собираем кое-какие суммы по подписке для создания и поддержания некоторых структур. Сейчас, к примеру, собираемся открыть в Иллингтоне свой клуб, а также поддерживаем несколько фондов – испанских, чешских и австрийских беженцев, избирательный фонд – и так далее.
   – И сколько в год по подписке собираете? Фунтов триста набегает?
   – Пожалуй… Или даже больше. У нас, знаете ли, есть очень щедрые спонсоры.
   – А теперь, Децима, слушайте меня очень внимательно. Вы рекомендации этого мистера Леджа проверяли?
   – Лично я – нет. Но он человек достойный. Это все знают. И потом он не только у нас секретарем работает. И в обществе филателистов, насколько я знаю, и в ряде других…
   – Как я понял, он постоянно здесь не живет, не правда ли? А бывает, скажем так, наездами. Почему, интересно знать?
   – Здоровье у него не очень. Даже, говорят, есть подозрение на туберкулез. И что-то не так с ушами. Что именно – точно не знаю. Знаю только, что доктора рекомендуют ему почаще бывать на побережье. Но он очень щедрый человек. И когда в первый раз здесь появился, сразу же записался в наше движение.
   – Я могу дать вам совет? Найдите хорошего аудитора. Пусть проверит ваши расчетные книги.
   – Вы знаете Боба Леджа с дурной стороны? Нельзя же выдвигать против человека необоснованные обвинения…
   – Я ни в чем его не обвиняю…
   – Однако высказали предположение относительно того…
   – Относительно того, что вам давно пора стать взрослой деловой женщиной, – продолжил Уочмен. – И ничего больше.
   – Если вы и вправду его знаете, то просто обязаны сказать мне об этом.
   С минуту помолчав, Уочмен произнес:
   – Человека с таким именем и фамилией я не знаю.
   – В таком случае я вас не понимаю, – пожала плечами Децима.
   – Давайте возьмем за основу простейший случай: он просто мне не понравился. По какой-то непонятной причине.
   – Я уже это поняла. Вчера еще заметила.
   – Ну так обдумайте еще раз мои слова. Если заметили. – Он одарил ее пристальным взглядом, а потом неожиданно спросил: – Почему бы вам не выйти замуж за Уилла Помроя?
   Децима побледнела.
   – Я не собираюсь разговаривать с вами на эту тему. Это уж точно только мое дело.
   – Может, встретимся сегодня вечером?
   – Нет.
   – Я вас больше не привлекаю, Децима?
   – Боюсь, что не привлекаете.
   – А ведь вы маленькая лгунья, не правда ли?
   – «Маленькая лгунья»? Это что-то из лексикона записного сердцееда, если мне не изменяет память, – сказала Децима. – И вам совершенно не идет. Как-то это дешево, не находите?
   – Если вы хотели меня обидеть, то у вас ничего не получилось, – ослепительно улыбаясь, произнес Уочмен. – Скажите-ка мне лучше еще одну вещь: я тут единственный объект ваших экспериментов?
   – Мне не нравится направление нашей беседы, и я не хочу ее поддерживать. Зарубите себе на носу: если что и было, то забыто и быльем поросло.
   – А вот я ничего не забыл. И думаю, что возвращение к прошлому не составит большого труда. Кстати, с чего это вы так на меня разгневались? Потому что не писал, да?
   – О господи! Нет, конечно, – выпалила Децима.
   – Почему в таком случае…
   Он протянул руку и накрыл ладонью ладошку Децимы. Она, будто не заметив этого, продолжала с отсутствующим видом выщипывать пальцами травинки из дерна, на котором они сидели.
   – Давайте встретимся сегодня вечером, – повторил он.
   – Сегодня вечером я встречаюсь с Уиллом в «Плюмаже».
   – Я провожу вас до дома, хотите?
   Децима повернулась к нему.
   – Послушайте! – воскликнула она. – Давайте наконец расставим все точки над «i», хорошо? Вы же не любите меня, не так ли?
   – Я вас обожаю.
   – Очень может быть. Но не любите. И я вас тоже не люблю. Да, год назад я испытывала по отношению к вам довольно сильные чувства, и вы отлично знаете, что тогда произошло. Я, если так можно выразиться, была вами увлечена, и сейчас, по зрелом размышлении, готова признать это. Как и то обстоятельство, что, когда мы расстались, я на протяжении двух месяцев ждала вашего письма. Можно сказать, очень ждала. А потом в один прекрасный день перестала ждать, и наваждение исчезло. Растаяло словно само собой. Так что ни о каком возвращении к прошлому не может быть и речи. Я не хочу этого. И давайте поставим на этом точку.
   – Боже, какая вы серьезная, – пробормотал Уочмен. – И умная. И образованная. И какая же еще юная.
   – Мои слова и впрямь могут показаться вам слишком серьезными, – сказала Децима. – Но не льстите себе – в них нет ни капли сожаления. Просто рано или поздно через что-то подобное надо пройти. И поставить на этом точку. Так что не пытайтесь раздуть погасший костер, ибо рискуете запорошить глаза частичками пепла.
   – А вот мне представляется, что костер еще далеко не погас, и раздуть его не составит большого труда, особенно если мы будем раздувать его вместе.
   – Что ж, все может быть…
   – Ага! Вы признаете это, признаете!
   – Положим. Но делать этого не хочу.
   – Почему? Из-за Помроя?
   – Именно.
   – Так, значит, вы все-таки собираетесь выйти за него замуж?
   – Не знаю. У него, видите ли, классовый подход к сексу и браку, и кое в чем он совершенный невежда и варвар. Так что, повторюсь, я ничего пока не решила. Но уверена, если он узнает о нашей прошлогодней интрижке, то воспримет это очень тяжело. Я же, не рассказав предварительно ему об этом, никогда не выйду за него замуж.
   – Только, – неожиданно сказал Уочмен, – не ждите от меня рыцарских поступков и проявлений благородства. Как-то плохо это вяжется с такими понятиями, как секс и свободная любовь. Не глупите, Децима. Ведь в глубине души вы отлично знаете, что свобода, если только для вас это не пустое слово, позволяет получать от жизни бездну удовольствия.
   С этими словами он привлек ее к себе.
   – Не надо, я не хочу, – пробормотала Децима, и в следующее мгновение между ними началась тихая, но яростная схватка, в результате которой Уочмену удалось притиснуть ее лопатки к зеленому покрову из дерна. Но когда Уочмен наклонился к ней, чтобы поцеловать, девушка, неожиданно высвободила руку из его хватки, неуклюже, но со злобой и довольно сильно ударила его кулаком по губам.
   – Ах ты…
   Воспользовавшись секундным замешательством Люка, она вскочила на ноги и посмотрела на него сверху вниз.
   – Боже, как бы мне хотелось, – процедила она прерывающимся от ярости голосом, – чтобы вы никогда сюда больше не приезжали!
   Потом наступило мгновение тишины, показавшееся им обоим чуть ли не вечностью.
   Уочмен тоже поднялся на ноги и в следующий момент отработанным механическим движением, в котором было что-то от движения робота, хотя он все еще содрогался от обуревавших его эмоций, крепко схватил девушку за плечи, притиснул к себе и с силой поцеловал в губы. Затем молча отпустил ее и даже отступил на шаг или два.
   – Знаете что, – сказала Децима неожиданно ровным и спокойным голосом. – Для всех будет лучше, если вы сейчас уйдете. Потому что мне очень хочется вас убить. Честно.
   Секундой позже они услышали звуки шагов и увидели взбиравшихся по тропинке на холм Нормана Кьюбитта и Себастьяна Пэриша.

Глава 4
Тот самый вечер

I
   Похоже, она все еще работала, когда приятели, отправившись после утреннего сеанса на прогулку, столкнулись на холме с Уочменом и Децимой. Поэтому за ланчем Уочмену пришлось рассказать им слепленную на скорую руку фальшивую историю о неожиданной встрече с Децимой, а также о том, как они поругались, заспорив о перспективах развития левого движения Кумби.
   Кьюбитт и Пэриш делали вид, что верят каждому его слову. Особенно в этом смысле преуспел Пэриш, с готовностью кивавший всякий раз, когда его кузен заканчивал очередную фразу. Но из-за всего вышеупомянутого обстановка за ланчем сложилась, прямо скажем, довольно напряженная. Это не говоря уже о том, что приятелям почти одновременно пришла в голову одна и та же мысль: их отношения дали трещину. К примеру, Норман Кьюбитт, который особенно остро воспринимал такие вещи, думал о том, что их компания разваливается, и они с Пэришем, обсуждая и осуждая втайне поступки Уочмена, будто отгородились от того невидимым барьером. Все это Кьюбитту очень не нравилось, и он для поддержания разговора даже пытался задавать какие-то вопросы, но всякий раз делал это невпопад, отчего витавшая над столом атмосфера дискомфорта только усиливалась. Уочмен отвечал на редкие вопросы вежливо, но сдержанно, как если бы разговаривал с малознакомыми людьми, и тем самым, казалось, еще больше отдалялся от приятелей. Короче говоря, к тому времени, когда к столу подали кофе и сыр, в комнате окончательно установилось неловкое молчание.
   После ланча они даже отказались от вошедших у них в привычку посиделок в курилке. Кьюбитт сослался на то, что ему необходимо вернуться на пристань, чтобы завершить начатый набросок, Пэриш сообщил, что устал и хочет немного поспать, а Уочмен вышел из комнаты, пробормотав нечто маловразумительное относительно недописанного письма.
   Таким образом, они не видели друг друга до самого вечера, когда вновь собрались в баре, чтобы выпить по коктейлю перед обедом. К этому времени рыболовные лодки уже вернулись с промысла, и бар был почти полон. Три молодых человека присоединились к местной публике и с удовольствием поддерживали разговор с рыбаками, лишь бы не оказаться вновь в своей компании наедине с невеселыми мыслями. Они знали, что обедать им предстоит вместе в закутке перед камином, и подсознательно оттягивали этот момент. Когда же последний моряк из местных, выпив «на посошок», сказал, что на море начинается шторм, и отправился восвояси, молодые люди, вновь оставшись втроем, будто в унисон вздрогнули от стука захлопывающейся двери и некоторое время сидели в полном молчании. Пэриш попытался, правда, затеять общий разговор, но поддержки не получил, поскольку, как недавно выяснилось, им было нечего сказать друг другу. Так, почти не нарушая тишины, они съели обед, после чего Уочмен вынул из кармана трубку и начал набивать ее.
   – Что это? – неожиданно произнес Пэриш. – Только послушайте!
   – Наверное, прилив начался, – процедил Уочмен. – И волны перехлестывают через прибрежные скалы Кумби-рока.
   – Нет. Не похоже. Вы прислушайтесь.
   В это мгновение тишину комнаты нарушил отдаленный тяжелый рокот.
   – Может, это гром? – предположил Пэриш.
   Некоторое время все молча вслушивались в доносившиеся до них звуки, потом Пэриш добавил:
   – Чертов морской климат!
   Что интересно, в деревне в это время все стихло, в атмосфере не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, воздух, казалось, неожиданно загустел и потяжелел, будто налившись свинцом, а шторы на окнах разом повисли, словно паруса в штиль. Возможно, именно по этой причине прозвучавшие за окном звуки шагов показались присутствующим особенно громкими. Тишина в комнате продлилась еще минуту, после чего обсуждение погоды возобновилось с новой силой.
   Кьюбитт, нервно поведя плечами, произнес:
   – Такое ощущение, будто некий великан где-то в Дартмуре начал бить колотушкой по гигантскому металлическому противню.
   – Ничего не скажу насчет великанов, обитающих в Дартмуре, но в театре грозу изображают именно так, – заметил Пэриш.
   – «В театре!» – с раздражением передразнил его Уочмен. – Только об этом и говоришь! Можно подумать, что на свете ничего кроме театра не существует.
   – Боже! Что с тобой происходит? Злишься на меня из-за какой-то ерунды, – удивился Пэриш.
   – Извини. Ты тут ни при чем. Просто атмосферное давление резко упало, – пробормотал Уочмен.
   – Ненавижу грозы с громом и молнией, – признался Кьюбитт. – В такие минуты у меня появляется чувство, будто с меня содрали кожу и буря терзает мои обнаженные нервы. Мерзкое ощущение, должен вам заметить.
   – А мне, наоборот, бури и грозы нравятся, – спокойно сказал Уочмен.
   – Вот и поговорили. И последнее слово, как всегда, осталось за тобой, – произнес Пэриш, со значением посмотрев на Кьюбитта.
   Уочмен поднялся с места и прошел к окну. В это время дверь распахнулась, и в комнату вплыла миссис Ивс с подносом в руках.
   – Шторм, что ли, начинается? – осведомился Пэриш.
   – Похоже на то, сэр. Небо потемнело прямо как не знаю что, – сказала миссис Ивс.
   Следующий раскат грома показался собравшимся куда громче и длиннее предыдущих. Впрочем, миссис Ивс не обратила на это внимания, быстро убрала со стола и удалилась. Кьюбитт же вздрогнул, выбрался из-за стола и, подойдя к камину, облокотился о каминную полку. В комнате сделалось заметно темнее, нежели минутой раньше. Над крышей дома в сторону моря промчалась большая стая чаек, издававших неприятные резкие крики. Уочмен задернул шторы и присел на подоконник. По стеклу застучали тяжелые редкие капли начинающегося дождя. Скоро дождь усилился, и с улицы стали доноситься влажные всплески, похожие на аплодисменты.
   – А вот и небесные хляби разверзлись, – произнес Пэриш, ни к кому особенно не обращаясь.
   Снова распахнулась дверь, и в общественный бар, смежный с каминным закутком, вошел старина Абель Помрой.
   – Готовьтесь к сильнейшему шторму, ребята, – пробормотал он себе под нос, начиная закрывать окна.
   Во дворе полыхнула молния, на мгновение озарив комнату ярким неровным светом. Пэриш вскочил с места с такой поспешностью, что деревянные ножки его стула заскребли по полу.
   – Говорят, – произнес он, – что если сосчитать секунды между вспышкой молнии и ударом грома, то можно определить, на каком расстоянии находится эпицентр грозы. – Потом, минуту помолчав, добавил: – Если этому верить, в данный момент нас отделяет от эпицентра не более четверти мили.
   – Заткнись, Себ, ладно? Очень тебя прошу, – раздраженно бросил Уочмен.
   – Нет, сегодня ты определенно не в себе, кузен, – откликнулся Пэриш и снова посмотрел на Кьюбитта. – Что, черт возьми, с тобой происходит?
   Закрыв окна, Абель Помрой прошел в каминный закуток.
   – Думаю, скоро здорово похолодает, – сказал он. – Если хотите, я зажгу камин, джентльмены.
   – Мы сами запалим его, Абель, если сочтем нужным, – произнес Кьюбитт.
   – Как скажете, сэр. – Абель внимательно посмотрел на Пэриша и Кьюбитта, после чего перевел взгляд на Уочмена, опиравшегося о подоконник и уставившегося в наполовину задернутое шторой окно.
   – Полагаю, и это окно нужно закрыть, сэр. Глазом не успеете моргнуть, как сюда ворвется буря и потоки дождя хлынут в комнату. От бури шторами не спасешься…
   – Хорошо, Абель. Я позабочусь об окне. Обещаю, – заверил Уочмен.
   На улице снова полыхнула молния, залив мертвенным светом и двор, и комнату. На долю секунды перед глазами Пэриша и Кьюбитта предстал угольно-черный силуэт Уочмена на фоне деревьев и гостиничных построек. Чуть позже прозвучали два оглушительных громовых раската, а затем в комнате послышался шум дождя, нараставший с каждым мгновением.
   – Вот и буря к нам нагрянула, – заметил Абель.
   Он включил свет, пересек комнату и направился к двери.
   – Похоже, Ледж все-таки останется сегодня у нас на ночь, – бросил старик на ходу.
   Уочмен торопливо повернулся к нему.
   – А что – мистер Ледж собирался уехать? – спросил он.
   – Сказал, что его призывают важные дела в Иллингтоне. Только вряд ли он туда доберется на своей таратайке. Она у него протекает, как ловушка для лобстеров, так что ему лучше переждать непогоду в «Плюмаже» и отправиться в город завтра… Пойду закрою окна на верхнем этаже, а не то все комнаты зальет.
   С этими словами Абель вышел в коридор.
   Каминный зальчик наполнился громовыми раскатами и шумом дождя. Уочмен закрыл наконец окно и вернулся к столу, за которым обедал. Его волосы влажно блестели.
   Кьюбитт положил в каминное чрево несколько кусков плавника, растопку и, поднеся к ней зажигалку, чиркнул колесиком. Растопка неуверенно, будто размышляя, а нужно ли это, занялась и начала медленно разгораться.
   Снова распахнулась дверь, и все увидели в дверном проеме округлый силуэт ее милости Вайолет Дарры. Вода стекала с нее ручьями, образовав под ногами лужу, а цветастое платье промокло до такой степени, что облегало ее телеса подобно пленке растопленного масла. Нечего и говорить, что кудряшки у нее на голове распрямились и напоминали кусочки намокшей дранки, а пропитавшаяся дождевой водой широкополая шляпа больше походила на конусообразную шляпку гриба-поганки. В одной руке мисс Дарра сжимала ремень этюдника, а в другой держала кусок акварельной бумаги, с которого падали на пол бурые капли со смытого дождем наброска, изначально выполненного в ярко-красных и кобальтовых тонах. Кьюбитт подумал, что мисс Дарра в этот момент здорово смахивает на злую карикатуру из французского издания «La Vie Parisienne», высмеивавшего представительниц художественной богемы.
   – Бедная, бедная мисс Дарра! – вскричал Уочмен.
   – Да, бедная. Вы только посмотрите на меня! – горестно произнесла мисс Дарра, поворачиваясь во все стороны, чтобы публика могла хорошенько ее рассмотреть. – Я не только промокла до нитки, но и практически лишилась картины, над которой работала до самого вчера, ничего не замечая вокруг себя. Разумеется, я не заметила и того, что приближается буря, и когда загрохотал гром, а рядом стали полыхать молнии, перепугалась чуть ли не до смерти и помчалась со всех ног к гостинице, забыв и думать о каком-либо укрытии или защите. Так что сейчас мне нужно срочно подняться к себе и переодеться, дабы не травмировать психику собравшегося у камина почтенного общества своим ужасным видом.
   Она еще раз оглядела себя, вздохнула, бросила исполненный лукавства взгляд на трех молодых джентльменов и исчезла в лестничном проеме, не закрыв за собой двери.
   Уилл Помрой и два его приятеля вошли в «народный» бар с главного входа. Они носили зюйдвестки, куртки из пропитанного олифой брезента и издававшие хлюпающие звуки высокие резиновые сапоги. Уилл первым делом прошел к стойке и налил себе и знакомым парням по стаканчику крепкого. Пэриш тоже подошел к стойке и поприветствовал Уилла и рыбаков.
   – Похоже, вам здорово досталось, – с сочувствием проговорил он, оглядывая потрепанные непогодой костюмы вновь пришедших.
   – Точно так, мистер Пэриш, – подтвердил Уилл. – Это не буря, а настоящий шедевр природы, если подобное выражение в данном случае уместно. Боюсь, как бы тоннель не залило. А то нам завтра, чтобы выйти из деревни, придется его проныривать. – Потом повернулся к рыбакам и, поставив перед ними стаканчики, добавил: – Грейтесь, ребята! А я пока пойду переоденусь.
   Он вышел из помещения через дверь частного бара, оставляя за собой мокрые следы. К себе, однако, он сразу не пошел, а остановился в коридоре около висевшего на стене телефона, и, поскольку дверь осталась открытой, сидевшие у камина слышали его голос, несмотря на шум дождя и раскаты грома.
   – Привет, Десси! Кошмарный шторм, не так ли? Так что ты никуда сегодня на машине не езди. Застрянешь в тоннеле, слово даю. Да не шучу я – его почти затопило…
   Уочмен, прислушиваясь к разговору, стал тихонько насвистывать какой-то развеселый мотивчик. Между тем в бар вернулся старый Абель и занял свое место за стойкой.
   – Я бы сам к тебе пришел, – продолжал Уилл, – но не могу оставить отца без помощи. Из-за этой проклятой бури у нас наверняка соберется целая куча народа…
   – Лично я не прочь выпить, – неожиданно сказал Уочмен.
   – Хочешь прийти на своих двоих? – переспросил Уилл, прижимая трубку к уху. – Значит, говоришь, молний не боишься? Очень хорошо, если так… А уж как я буду рад – ты себе даже представить не можешь. Не волнуйся, Десси. Если промокнешь, у меня всегда найдется для тебя чистый сухой свитер. И еще: когда будешь уходить, скажи своим, что останешься у нас на ночь. Почему бы и нет? Все будет нормально, вот увидишь. Кроме того, мне нужно сказать тебе одну важную вещь. И не надо бояться воды. Я сам пойду и встречу тебя. Хорошо?
   В коридоре послышался щелчок опускаемой на рычаг трубки. Потом Уилл просунул в дверь голову и сообщил:
   – Десси хочет зайти к нам, отец, и я пойду ее встречу. Кстати, ты не видел Боба Леджа?
   – Он сказал, что собирается сегодня вечером съездить в Иллингтон, сынок.
   – Ни черта у него не получится. Он уже уехал?
   – По-моему, все еще сидит у себя в комнате.
   – Сейчас узнаю, – произнес Уилл. – Между прочим, я сказал Десси, что она может остаться у нас на ночь.
   – И правильно сделал, что так сказал. Попроси миссис Ивс приготовить для нее комнату.
   – Ну, тогда я исчезаю. – Уилл скрылся в темноте коридора.
   – Он, видите ли, будет ее встречать, – добродушно пробурчал старый Абель. – Между тем от «Плюмажа» до фермы «Кэрри Эдж» добрых две мили. Да еще по такой погоде… Вот что любовь с людьми делает, джентльмены. Разве это не чудо?
   – Еще какое, – кивнул Уочмен. – Эй, парни, кто-нибудь хочет выпить?
II
   К восьми часам вечера общественный бар был забит полностью, а частный приближался к этому состоянию. Децима Мур и Уилл заглянули было в помещение, но минутой позже их увел наверх мистер Ледж, который определенно отказался от мысли ехать в Иллингтон. Потом мисс Дарра, переодевшись и высушив волосы, спустилась в зал и, расположившись около камина, занялась написанием писем.
   Затем распахнулись двери, и в бар вошли два старых приятеля Абеля: местный полисмен Дик Оутс и бакалейщик Арт Гилл. Минутой позже к ним присоединился мистер Джордж Нарк – пожилой холостяк-фермер, чьи политические взгляды почти не отличались от взглядов Уилла Помроя, в связи с чем последний к нему весьма благоволил. Надо сказать, в юные годы мистер Нарк запоем читал литературу либерального и научного направления и вот уже в течение тридцати лет продолжал находиться под впечатлением от произведений Уинвуда Рида и Герберта Уэллса, а также нашумевшего в свое время научного издания «Эволюция человека». Правда, почерпнутая им из этих трудов информация по прошествии времени забывалась, упрощалась и схематизировалась, трансформировавшись с годами в некий набор простейших идей, которые авторы вышеупомянутых книг вряд ли бы признали своими, но мистера Нарка это не тревожило.
   Между тем дождь продолжал лить, и мистер Нарк, войдя в помещение, громогласно заявил, что тоннель Оттеркомби окончательно затопило, вода перехлестывает через край и напоминает бурный горный поток.
   – Какой стыд! – продолжал вещать на повышенных тонах мистер Нарк, стремясь привлечь к себе всеобщее внимание. – Ирригационная система находится в запустении вот уже десятки лет, и никому нет до этого никакого дела. Если так и дальше пойдет, то нас будет заливать как минимум трижды в год, но капиталистическому правительству, разумеется, на это наплевать. По науке, к Оттеркомби, уж если он лежит в низине, давно пора проложить современную автомагистраль с насыпью. Но разве капиталистическое правительство способно следовать советам науки? Нет, джентльмены, не способно. И знаете почему? Да очень просто: капитализм и наука – вещи несовместные.
   – Гм, – пробормотал мистер Гилл.
   – Только не надо «хмыкать»… Таков ваш хваленый капитализм, – продолжил мистер Нарк. – Тупой, надменный и невежественный. Предпочитает ставить латки в тех местах, где все нужно перестраивать заново. Но что вы хотите от общественной системы, которая платит рабочим гроши и позволяет наслаждаться всеми благами жизни лишь банкирам и аристократам, не пролившим за свою жизнь ни капли трудового пота? Так что до тех пор, пока некоторые будут подгребать все богатства мира под себя…
   Тут мистер Нарк неожиданно замолчал и посмотрел на мисс Дарру.
   – Извините, сударыня, – произнес он после минутного замешательства. – В пылу, так сказать, своего импровизированного выступления, навеянного безобразным состоянием наших дренажных устройств, я совершенно забыл о вашем присутствии.
   – Ничего страшного, мистер Нарк, – успокоила его мисс Дарра, расплываясь в улыбке. – Я не очень состоятельная женщина и, не скрою, подчас с завистью поглядываю на людей, у которых есть деньги.
   – Во всем виновато правительство, – заявил мистер Нарк, – лишающее нас даже тех благ, что рекомендованы наукой.
   – В этом смысле, – вступил в разговор констебль Оутс, – все правительства одинаковы. Взять, к примеру, хотя бы европейскую канализацию…
   – Канализацию? – переспросил мистер Нарк. – Какое она имеет отношение к тому примитивному обществу, в котором мы живем? Если разобраться, мы все еще животные.
   – Гм, – сказал мистер Гилл. – Вот как? Мы, оказывается, животные…
   – А что вы думаете? – не на шутку разошелся мистер Нарк. – Да будет вам известно, у каждого человека до сих пор имеется рудиментарный хвостик!
   – Даже если он имеется, – проговорил констебль Оутс, – чего я лично не признаю…
   – Спросите об этом мистера Кьюбитта, который, будучи художником, несомненно, изучал скелет человека на современной стадии эволюции. Забыл, как эта штука называется на латыни, но она тем не менее есть у всех нас. Не так ли, мистер Кьюбитт?
   – О да, – торопливо подтвердил Кьюбитт. – Вы совершенно правы, мистер Нарк.
   – Так-то вот, – удовлетворенно произнес мистер Нарк. – Все мы, в сущности, обезьяны. Только передние лапы у нас не такие длинные, поскольку мы отучились от привычки висеть на деревьях.
   – А что вы можете сказать относительно человеческого языка? – полюбопытствовал констебль.
   – Оставим пока эту тему, – сказал Нарк. – Лучше попытаемся осмыслить тот факт, что у человеческого зародыша есть жабры. Прямо как у рыбы.
   – Но это не делает нас всех обезьянами, не так ли?
   – Ваши слова симптоматичны и кое-что демонстрируют.
   – Что именно?
   – А то, что вам не хватает общего образования. В нормальном же государстве образовательная система построена таким образом, что там даже полицейский знаком с теорией эволюции и подобных вопросов не задает. В России, к примеру, это называют научным подходом к жизни.
   – Не понимаю, как знание того, что у человека есть рудиментарный хвост, а на стадии зародыша имелись жабры, может помочь мне получить сержантские лычки, – заявил мистер Оутс. – Лично мне больше нравятся уголовные дела. Бывают такие интересные, – тут констебль обвел взглядом свою маленькую аудиторию, – что лучше любого криминального романа. Впрочем, их я тоже люблю. Перечитал, можно сказать, целую кучу. А там обычно все складывается так: молодой констебль волею случая обнаруживает труп или оказывается на месте убийства. Его начальство, ясное дело, звонит в Скотленд-Ярд, и не проходит и часа, как констебль оказывается в компании какого-нибудь известного сыщика, который ведет расследование. Сыщик, разумеется, обращается за советами к констеблю и приходит в восторг от его наблюдательности и верных умозаключений. Одно могу сказать: мне очень бы хотелось, чтобы и со мной приключилось нечто подобное, и я раскрыл какое-нибудь преступление в Иллингтоне или Оттеркомби. Кстати, о констеблях. Пора и мне, несмотря на непогоду, сделать обход деревни, посмотреть, как обстоят дела на пристани, а потом собственными глазами взглянуть на эту чертову дыру, именуемую тоннелем Оттеркомби. Может, там не все так плохо, как утверждают некоторые? Короче, парни, я к вам еще вернусь и дам отчет по всей форме.
   С этими словами мистер Оутс надел шлем, застегнул макинтош, зажег свой фонарь и ушел в бурю.
   – Бедняжка, – проворковала мисс Дарра со своего уютного места перед камином. – Несладко ему придется, ох как несладко.
   – В разумно управляемом государстве… – начал было мистер Нарк, но его слова заглушил раскат грома. Одновременно освещение в комнате сделалось тусклым и зыбким, поскольку неожиданно упало напряжение – и волоски в некоторых лампочках стали гореть вполнакала, а в некоторых уподобились крохотному тлеющему угольку.
   – Черт бы побрал это электричество, – проворчал старый Абель Помрой. – Стоит только подняться шторму, так или на подстанции какая-то авария случается, или провода где-нибудь рвутся, или распределительный щит начинает барахлить. Как бы нам не пришлось сидеть всю ночь при свечах… – Тут он повернул голову к лестнице и крикнул: – Уилл! Эй, Уилл! Ты меня слышишь?
   В ответ с верхнего этажа донесся бодрый голос Уилла, после чего лестничная клетка словно по волшебству осветилась, а еще через минуту или две в бар спустились Децима Мур и Уилл с зажженными керосиновыми лампами в руках.
   – Догадался уже, о чем ты хлопочешь, – с ухмылкой сказал Уилл, прикручивая фитилек своей лампы, так как электрическое освещение вдруг обрело былую яркость. – Одну лампу на всякий случай поставим в частном баре, а другую – в общественном. Между прочим, Боб Ледж раскладывает сейчас по всему дому тряпки, поскольку кое-где начал протекать потолок. В частности, в комнате самого Леджа. Но когда мы к нему вошли, он сидел, устремив взгляд в пространство перед собой и, казалось, ничего этого не замечал. Пришлось его растолкать и отправить за тряпками и ведрами. А еще мы взяли с него слово, что он обязательно спустится в бар.
   Уилл посмотрел на Уочмена и со значением в голосе добавил:
   – Мы сказали, что нам его будет очень не хватать, правда, Десс?
   – Совершенно верно, – ответила девушка.
   Уочмен перевел взгляд на Дециму, но та отвернулась от него и заговорила о чем-то с Уиллом.
   – Разумеется, появление мистера Леджа будет только приветствоваться, – заявил Уочмен. – Я все еще тешу себя надеждой, что мне удастся побить его в игре «Вокруг циферблата».
   Через две-три минуты в бар, спустившись по лестнице со второго этажа, вошел мистер Боб Ледж собственной персоной, держа в руке еще одну керосиновую лампу.
III
   На следующий день после шторма все посетители «Плюмажа» прилагали максимум усилий к тому, чтобы восстановить последовательность событий предыдущего вечера с того момента, когда в частный бар спустился мистер Ледж с лампой в руках. Но что интересно, их истории в силу тех или иных причин отличались одна от другой. Очень может быть, что главной причиной подобного разнобоя в показаниях явилась бутылка «Курвуазье‘87», которую старый Абель Помрой принес из погреба. Это произошло, когда мистер Гилл уже отправился домой, а мистер Оутс вернулся в «Плюмаж» после инспекционного похода по деревне, который сам констебль именовал «обходом».
   Дискуссию в баре затеял слегка подогретый алкоголем Уочмен. Ему, похоже, удалось наконец преодолеть владевшее им мизантропическое настроение, и он сделался столь же доброжелательным и разговорчивым, каким мрачным и молчаливым был до этого. Короче говоря, он стал рассказывать случаи из адвокатской и судебной практики, а так как делал это очень хорошо, то через минуту или две посетители частного и общественного баров сосредоточили на нем все свое внимание. Более того, публика в «народном» баре в буквальном смысле сгрудилась у стойки лишь для того, чтобы лучше его слышать и видеть. И было из-за чего, поскольку он повествовал о наиболее известных уголовных процессах последнего времени, о странных преступниках и свидетелях и, наконец, о собственных особенно нашумевших делах, которые, как считалось, принесли ему звание королевского адвоката. Что интересно, имен своих подзащитных он не называл, лишь описывал их внешность и черты характера, показавшиеся ему особенно любопытными.
   Себастьян обыкновенно говорил, что в лице его кузена театр лишился великого актера. Прав он был или нет, неизвестно, но Уочмен действительно обладал глубоким, хорошо поставленным голосом и отличной мимикой, и с его подачи герои рассказов превращались в реальных живых людей, а не становились плоскими картонными персонажами из комиксов. Под конец Люк рассказал, как один раз после вынесения вердикта, гласившего, что дом его подзащитного должен уйти с молотка, он на собственные средства выкупил хранившиеся в погребе три дюжины бутылок старого бренди, чтобы хоть немного «подсластить пилюлю» клиенту.
   – Кстати, к вопросу о бренди «Курвуазье», – сказал Уочмен, как бы подводя итог. – Восемьдесят седьмой – самый удачный год для этого сорта.
   – У моего кузена Брайони, – заметила сидевшая в отдалении у камина мисс Дарра, – был лучший винный погреб в графстве Клер. Разумеется, до того как на беднягу обрушились неприятности.
   Уочмен в смущении на нее посмотрел.
   – Что с вами, мистер Уочмен? – спокойным голосом осведомилась мисс Дарра. – Неужели вы меня не заметили?
   – Тысячу извинений, леди, но боюсь, что не заметил.
   – О каком бренди вы говорили, сэр? – спросил старый Абель.
   Уочмен механически повторил: «Курвуазье восемьдесят седьмого», – после чего Абель сообщил, что у него самого в погребе стоят две или три бутылочки «Курвуазье» урожая этого года.
   – Приобрел на распродаже выморочного имущества, когда стряпчий Пейн из Дидлстока приказал долго жить, – объяснил Абель. – Их оказалось в погребе с полдюжины, и мы с тамошним сквайром поделили добычу. Уже год, наверное, к ним не притрагивался…
   К этому времени Уочмен выпил уже три «Требл Экстра», но казался совершенно трезвым, хотя, похоже, был совсем не прочь опьянеть. Неожиданно Пэриш впал в боевой раж и предложил Абелю держать пари на гинею относительно того, что бренди у него в погребе никак не может быть «Курвуазье’87».
   Абель, решив доказать, что это именно «Курвуазье’87», взял свечу и отправился в погреб.
   За время его отсутствия в помещении произошли некоторые перемены. Уилл Помрой перешел из общественного бара в частный, хотя и не проявлял большого интереса к рассказам Уочмена. Что касается мистера Леджа, то последний перебрался поближе к камину и, усевшись на стул с высокой спинкой, стал читать книгу о действиях Красной Армии в Северном Китае. Уочмен же подсел к Кьюбитту и затеял с ним спор относительно высшей меры наказания. В скором времени к дискуссии на эту тему присоединились Децима, Пэриш и мистер Нарк. Что интересно, Кьюбитт, Децима и Пэриш образовали одну сторону в споре, а Уочмен и мистер Нарк – другую.
   – Это научная необходимость, – заявил мистер Нарк. – Страну необходимо основательно вычистить. Избавимся же от балласта и ненужного человеческого материала, говорю я. Кстати, Сталин тоже так думает.
   – И Гитлер, если уж на то пошло, – усмехнувшись, сказал Кьюбитт. – Вы ведь имеете в виду массовые казни, не так ли?
   – Даже массовые казни могут быть справедливыми и несправедливыми, – заявил мистер Нарк. – Справедливые – это когда казнит революционное правительство. Потому что остаться в живых должны только те, кто годен для революционного дела.
   – Боже! О чем только он говорит! – воскликнул Кьюбитт. – Определенно это не по теме.
   – Вот именно. Разговор, кажется, шел о применении высшей меры наказания в нашей стране, – напомнила Децима.
   Во время спора девушка неоднократно апеллировала к Уочмену, но не напрямую, а как бы опосредованно. Он же сразу подхватывал разговор и вел его так, будто в баре никого, кроме него и Децимы, не было.
   – Совершенно верно, – согласился с ней Уочмен. – Или вас, мой ученый друг, здесь что-то смущает?
   – Лично я, – сказала Децима, вновь поворачиваясь к Кьюбитту, – считаю смертную казнь демонстрацией слабости.
   – А я – ужасом и варварством, – бросил Кьюбитт.
   – Действительно, – проворковала мисс Дарра со своего уютного места перед камином. – Вы правильно сказали, что это варварство. И до тех пор, пока мы будем отвечать на убийство убийством, душегубство будет продолжаться до скончания веков!
   – Ваша правда, мисс Дарра, – произнес Кьюбитт, подавляя смешок. – Смертная казнь суть уступка дикарю, живущему в каждом из нас.
   – Ерунда, – быстро проговорил Уочмен. – Это обыкновенная экономическая целесообразность.
   – Ага! – воскликнул мистер Нарк с лицом человека, хватающегося за соломинку. – Наконец-то вы высказали свое мнение.
   Распахнулась дверь, и в бар вошел Абель с бутылкой в руке.
   – А вот и я, джентльмены, – возгласил он. – Это тот самый бренди, о котором говорил мистер Уочмен, и в этом не может быть никаких сомнений. Извольте сами взглянуть.
   Уочмен осмотрел бутылку.
   – А ведь вы правы, Абель.
   – Просто великолепно, если так, – вскричал Абель. – Давайте продолжим священнодействие и откроем ее. У вас есть бокалы для бренди? Нет? Ну и наплевать. Небольшие стаканы подойдут как нельзя лучше… Бутылка, кажется, слишком холодная, но мы согреем ее содержимое теплом наших рук и сердец.
   Абель откупорил бутылку.
   – Я оплачу ее распитие, – объявил Уочмен. – И не надо мне возражать, Себ. Полагаю, Абель и Уилл должны к нам присоединиться.
   – Благодарю за столь любезное предложение, сэр, – сказал Абель.
   – Боюсь, – вставила Децима, – я не слишком люблю бренди. Не стоит тратить его на меня.
   – Что в таком случае будете пить вы?
   – Прошу извинить за то, что не смогу поддержать компанию, но я, пожалуй, воздержусь пока от выпивки.
   – Бедняжка, – пробормотал Уочмен.
   – Десси выпьет со мной безалкогольного имбирного эля, – неожиданно сообщил Уилл Помрой.
   – Со мной, – произнес Уочмен. – Итак, восемь порций бренди, Абель, и две бутылочки имбирного эля.
   – При таком количестве воздержавшихся я рискую напиться, Люк, – заявил Кьюбитт.
   – Пожалуй, я тоже откажусь от бренди, мистер Уочмен, – проговорила мисс Дарра. – Уж извините. Побуду какое-то время ханжой.
   – Но что-нибудь другое вы выпьете?
   – Присоединюсь к марафону по распитию безалкогольных напитков, – с улыбкой ответила мисс Дарра.
   – В таком случае шесть порций бренди, Абель, – сказал Уочмен. – Первые три налейте сразу, а следующие три – чуть позже.
   Абель начал разливать бренди. Все присутствующие внимательно следили за этим процессом.
   Дождь продолжал лить как из ведра, но раскаты грома стали удаляться.
   Уочмен взял первую порцию бренди, подошел к Леджу и поставил стаканчик на стол рядом с его локтем.
   – Надеюсь, вы присоединитесь к нам, мистер Ледж?
   Ледж посмотрел на стаканчик с бренди, после чего перевел взгляд на Уочмена.
   – Большое спасибо за заботу, – откликнулся он. – Но дело в том, что мне необходимо еще кое-что сделать и…
   – Давайте забудем о работе хотя бы сегодня, – произнес Уочмен. – И, черт возьми, напьемся! Ведь вам нравится хороший бренди, не так ли, мистер Ледж?
   – Это мой любимый сорт. – Ледж сжал стаканчик своими мозолистыми ладонями, поднес к лицу и понюхал. – Чудесный букет.
   – Я знал, что вы оцените этот сорт по достоинству.
   – Ваше здоровье, – сказал Ледж и пригубил бренди.
   Все прочие, за исключением мистера Нарка, тоже сделали по маленькому глоточку и одобрительно крякнули. В этот момент мистер Нарк поднял свой стаканчик.
   – Желаю вам доброго здоровья, долгой жизни и счастья, сэр, – возгласил он и опустошил стаканчик одним глотком. Потом с шумом втянул в легкие воздух и выпучил глаза, словно увидел нечто удивительное.
   – Этот бренди нельзя пить залпом, Джордж, – заметил Абель.
   Мистер Нарк помахал рукой и снова с шумом втянул в легкие воздух.
   – До чего же крепкий, – хрипло прошептал он секундой позже. – Если не возражаете, мистер Уочмен, я запью его водой.
   Но до воды мистер Нарк так и не добрался, поскольку сразу же расплылся в улыбке и начал хихикать. Вслед за ним начали хихикать Кьюбитт, Пэриш и Уочмен. Когда первые шесть порций «Курвуазье’87» отправились по назначению и были усвоены организмом, в баре сразу сделалось шумно, разговоры стали вестись на повышенных тонах, но смысла в них поубавилось. Уочмен предложил перед следующей выпивкой сыграть в игру «Вокруг циферблата».
   Пэриш напомнил ему о трюках, которые практикует Ледж при игре в дартс.
   – Если ты согласишься изображать из себя мишень, – сказал Пэриш, – то и я соглашусь. И если он в меня попадет, то пусть тебе будет стыдно.
   Между тем мистер Ледж пробормотал нечто вроде того, что он вовсе не против игры в дартс.
   Тогда Уочмен снял с каминной полки горшок со стрелками.
   – Послушайте, – он повернулся к собравшимся. – Я играю в дартс ничуть не хуже всех вас. И даже, возможно, не хуже мистера Леджа. Если он побьет меня в игре «Вокруг циферблата», то я обещаю, что приложу руку к мишени и позволю ему обвести ее контур стрелками. Договорились, мистер Ледж?
   – Ну, если вы не боитесь, – с усмешкой произнес Ледж, – то я тем более. Только я хотел бы получить новый набор стрелок.
   – Боюсь ли я? – воскликнул Уочмен. – Да после этого бренди я готов хоть с самим чертом сразиться.
   – Бесстрашный Люк! – вскричал Пэриш.
   Абель сунул руку под полку с посудой, достал маленькую коробочку и швырнул ее на стойку бара.
   – Совсем новые стрелки, ребятки, – объявил он. – И самые лучшие. Привезли из Лондона незадолго до начала бури. Даже распечатать еще не успел. Пока вы будете играть старыми в «Циферблат», я расправлю на них перышки, а уж обновит их лично Боб Ледж – лучший мастер игры в дартс, какого я только знаю.
   С этими словами он сорвал нитку с коробочки и распечатал ее.
   – Начнем, мистер Ледж? – предложил Уочмен. – Надеюсь, вы помните о нашем уговоре?
   – Еще бы, – ответил Ледж. – Уговор есть уговор.

Глава 5
Ошибка мистера Леджа

I
   Констебль Оутс не спеша добрел до тоннеля, заглянул в его чрево, повернулся и зашагал по тянувшейся справа от «Плюмажа» мощенной каменными плитками дорожке, которая вела к гавани. Двигаясь по улочке, именовавшейся Рыбной аллеей, констебль время от времени освещал полицейским фонарем поливаемые дождем окна и дверные проемы. Тяжелые дождевые капли барабанили по капюшону его макинтоша, козырьку шлема, по каменным плитам мостовой и падали в море, находившееся от него на расстоянии каких-нибудь десяти-двадцати футов. Но в темноте он узнавал о его присутствии лишь благодаря белым шапкам волн, перехлестывавшим через прибрежные скалы Кумби-рока, и неумолкаемому звуку прибоя. Шум дождя казался полицейскому не менее сильным, чем басовитый раскат грома. Сквозь зашторенные окна домов кое-где пробивался тусклый свет, отчего чувство одиночества, уныния и оторванности от домашнего очага только усиливалось.
   Украшавшие здание почты часы пробили четверть десятого. Дойдя до конца Рыбной аллеи, полисмен повернул налево и посветил фонарем на знаменитые «ступени Оттеркомби», которые вели на пристань. Лившиеся со ступеней потоки воды напоминали маленькие водопады. Констебль начал подниматься по ним, держась рукой за металлические перила. Если бы сторонний наблюдатель увидел сейчас его темный силуэт, то, обладая минимумом фантазии, мог бы перенестись мыслями в Средние века и решить, что деревню обходит сторож с трещоткой, призывая рыбаков тушить огни и отходить ко сну. Но сторонние наблюдатели в этот час в Оттеркомби отсутствовали, а сам констебль не обладал даже зачатками фантазии, и, следовательно, подобные мысли прийти ему в голову никак не могли. Зато Оутс был наделен весьма рациональным мышлением, которое в данный момент говорило ему, что подниматься дальше и выходить на пристань нет никакого смысла. Поэтому, когда сквозь стену дождя на мгновение проглянули подсвеченные изнутри алые шторы на окнах «Плюмажа», он сказал себе, что с него хватит, спустился с лестницы и двинулся в направлении гостиницы.
   Не успел он, однако, сделать и шести шагов, как его внимание привлек некий звук, который ранее не достигал его слуха из-за шума дождя и раскатов грома.
   Похоже, кто-то кричал во все горло, даже, пожалуй, орал. Констебль остановился и прислушался.
   – О-о-у-утс! Эге-гей! Дик Оутс! Эге-гей!
   – Эге-гей! – крикнул Оутс в ответ, и его собственный голос показался ему на редкость слабым и одиноким.
   – Эге-гей! Возвращайтесь сюда! Быстрее…
   Полисмен послушался и сразу же перешел на рысь. Тем более голос доносился со стороны гостиницы, куда он, собственно, и направлялся. Пробежав по аллее, он пересек двор «Плюмажа», миновал боковую дверь, которая вела в общественный бар, и остановился у главного входа. В освещенном дверном проеме проступал силуэт какого-то человека, который, приложив ладонь к бровям, напряженно всматривался во тьму. Оутс узнал его – это был Уилл Помрой. Взбежав по ступеням, констебль остановился у двери.
   – Здесь я, здесь, – сказал он. – Чего кричите? – Потом, всмотревшись в лицо Помроя, спросил: – Ну, что тут у вас случилось?
   Вместо ответа Уилл лишь ткнул пальцем в сторону частного бара. Лицо парня казалось вылепленным из серой глины, а левый угол рта нервно подергивался.
   – Так что же здесь все-таки произошло? – нетерпеливо осведомился Оутс.
   – Там… – Помрой снова ткнул пальцем в направлении бара. – Произошел несчастный случай…
   – Несчастный случай… – протянул Оутс. – Какого рода?
   Но прежде чем Уилл Помрой успел ответить, из частного бара вышла Децима Мур и плотно прикрыла за собой дверь.
   – Дик пришел, – сообщил Уилл.
   – Уилл, – сказала Децима. – Нет никаких сомнений в том, что он умер.
   – Господи! И кто же у вас умер? – вскричал Оутс.
   – Уочмен.
II
   Оутс вошел в помещение и бросил взгляд на лежавшего на софе человека. Он сто раз напоминал себе, что надо снять шлем, с которого текло, но почему-то так и не снял. Поэтому, когда он наклонился к лежавшему, со шлема на бледное лицо упало несколько капель дождевой воды, которые Оутс с виноватым выражением торопливо смахнул рукой.
   Потом спросил:
   – Итак, что здесь произошло?
   Ему никто не ответил. Старый Помрой стоял у стойки, сложив на груди руки. На его лице застыло выражение полнейшего недоумения. Время от времени он переводил взгляд на тех, кто находился в комнате, словно надеясь прочитать на их лицах объяснение случившегося. Себастьян Пэриш и Норман Кьюбитт держались в центре комнаты рядом с камином. На лице Пэриша виднелись следы слез, а его правая рука, словно жившая своей отдельной жизнью, безостановочно приглаживала волосы на голове. Кьюбитт же свесил голову и, казалось, глубоко о чем-то задумался, но время от времени неожиданно поднимал глаза и водил ими из стороны в сторону. Мистер Нарк сидел у стойки бара на высоком стуле, то сжимая, то разжимая пальцы, будто бы эти повторяющиеся движения могли помочь ему справиться с овладевшей им сильнейшей икотой. Белый как мел Ледж грыз ногти и не сводил глаз с Оутса. Децима и Уилл плечом к плечу стояли в дверном проеме. Мисс Дарра сидела в низком кресле недалеко от камина. Ее лунообразное лицо отливало желтизной, но при этом она казалась собранной и спокойной.
   Уочмен лежал на кушетке напротив бара около мишени для игры в дартс с устремленными к потолку широко раскрытыми блестящими глазами, в которых, казалось, навсегда застыло неподдельное удивление. Сильно расширившиеся зрачки напоминали две черные дырки. Руки были сжаты в кулаки; правая лежала вдоль тела, а левая свешивалась с кушетки и касалась костяшками пальцев пола. На пальцах и тыльной стороне ладони виднелись алые пятна.
   – Вы что, – взревел вконец разозлившийся Оутс, – все разом лишились способности говорить? Что тут случилось? Что вы видели? За врачом хотя бы послали?
   – Телефон не работает, – пробормотал Уилл Помрой. – А кроме того, Дик, врач ему, похоже, уже не требуется.
   Оутс наклонился, взял левую руку покойного и осмотрел запястье.
   – А это, черт возьми, что такое? Кровь, надо понимать?
   – Укололся стрелкой для игры в дартс.
   Оутс еще раз исследовал взглядом тыльную сторону кисти Уочмена и заметил под голубоватым ногтем среднего пальца небольшое коричневое пятнышко.
   – Это я сделал, – неожиданно произнес Ледж. – Моя стрелка попала ему в палец.
   Оутс вернул руку Уочмена в прежнее положение и продолжил осмотр тела. И вновь сорвавшаяся с его одеяния дождевая капля упала на лицо покойного. Констебль опять почувствовал себя не в своей тарелке и, зябко передернув плечами, словно эта капля угодила ему за шиворот, посмотрел через плечо на Уилла Помроя.
   – Ну, врача-то в любом случае придется вызвать, – сказал он.
   – Я сбегаю, – вызвался Кьюбитт. – Где он живет? В Иллингтоне?
   – Доктора зовут мистер Шоу, сэр. Проживает в Иллингтоне у первого поворота с главной улицы. Дом находится сразу за полицейским участком. Доктор Шоу – единственный полицейский хирург в наших краях, сэр. Кстати, буду весьма вам обязан, если на обратном пути вы зайдете в участок и сообщите о случившемся.
   – Обязательно.
   С этими словами Кьюбитт торопливо вышел из комнаты.
   Оутс распрямился, скинул с головы капюшон, снял наконец шлем и расстегнул макинтош.
   – Придется составлять протокол, – сообщил констебль и полез в карман френча за записной книжкой. Когда он отходил от диванчика, под тяжелыми каблуками его сапог что-то хрустнуло.
   – Осторожно, на полу осколки стекла, – заметил Уилл.
   – Может, мы чем-нибудь накроем покойного? – спросила Децима Мур.
   – Полагаю, так будет лучше для всех, вы не находите? – произнесла мисс Дарра, заговорив впервые за все это время.
   – Сейчас что-нибудь принесу, – отозвался Уилл и исчез в лестничном проеме.
   Между тем Оутс оглядел собравшихся и, с минуту подумав, обратился к Себастьяну Пэришу.
   – Когда это случилось, сэр? – осведомился он.
   – Всего несколько минут назад, констебль. А смерть наступила буквально перед вашим приходом.
   Оутс бросил взгляд на часы.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →