Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По телевизору показывают как минимум в десять раз больше преступлений, чем происходит в реальности.

Еще   [X]

 0 

След ангела (Рой Олег)

Сашка не замечал Лилю. Она была, конечно, красивая, только он ей явно не подходил. Как и эта школа с детишками богатых родителей и их непониманием – а он, Сашка-то, что тут делает? Быстрей уж закончить одиннадцатый класс и забыть эти благополучные лица! Но последний учебный год начался совсем не так, как парень думал. Лилька просто встала рядом, посмотрела в глаза, и словно ангел махнул своим воздушным белым крылом перед Сашкой. Жизнь обрела совсем другой смысл. А заодно и другие правила. Правила любви. Непростые и иногда далеко не детские.

Год издания: 2010

Цена: 69.9 руб.



С книгой «След ангела» также читают:

Предпросмотр книги «След ангела»

След ангела

   Сашка не замечал Лилю. Она была, конечно, красивая, только он ей явно не подходил. Как и эта школа с детишками богатых родителей и их непониманием – а он, Сашка-то, что тут делает? Быстрей уж закончить одиннадцатый класс и забыть эти благополучные лица! Но последний учебный год начался совсем не так, как парень думал. Лилька просто встала рядом, посмотрела в глаза, и словно ангел махнул своим воздушным белым крылом перед Сашкой. Жизнь обрела совсем другой смысл. А заодно и другие правила. Правила любви. Непростые и иногда далеко не детские.


Олег Рой След ангела

   Когда-нибудь молодость не будет такой беззащитной.
Андрей Платонов


Часть первая

   – Я не пью.
   – Да не боись, лишнего бабла за конину не сдеру – наркоз входит в цену.
   – Не пью я, понял? Вообще не пью!
   – Слушай сюда, лох! Я тебя не спрашиваю, пьешь ты или на хлеб мажешь. Мне для работы нужно, чтобы ты этот стакан до дна выдул. Сечешь? Если не выпьешь – не расслабишься. Глянь, вон мышцы буграми надулись. Значит, вся моя работа пойдет коту под хвост. А ты потом будешь трепать всем, что тебе Серега-кольщик плечо изуродовал. Ты же понимаешь, то, что сейчас сделаем, с тобой уже до самой смерти останется, никуда не денется, и никакой химией не выведешь. Так что давай, братан, решай. Если ты сдрейфил – так и скажи. Вот твои бабки, забирай и вали… А если ты мужик, если ты правильный пацан, то, блин, хлопни этот стаканец, давай руку – и поехали!
   И прежде чем Санька успел что-то возразить, рука его будто сама собой потянулась к стакану, и он выпил пахучую коричневую жидкость большими глотками, с отвращением, стараясь не вдыхать запаха, как выпил бы, наверное, керосин. Опустошив стакан до дна, с громким стуком поставил его на стол. Так всегда делали отец и его друзья. А поскольку закуски к коньяку у Сереги-кольщика не полагалось, Саня по-мужицки понюхал свой кулак и откинулся спиной на спинку стула.
   Негромко зажужжала машинка, руку кольнуло, сначала слегка, потом сильнее… Голова закружилась. Он сжал зубы, изо всех сил стараясь, чтобы на лице, как это пишут в книгах, «не дрогнул ни один мускул». Не хватало еще, чтобы Серега решил, что ему, Саньке, страшно или он боится боли. Ничего он не боится! Надо только немного потерпеть – и все кончится. Голова кружилась все сильнее, очертания предметов стали расплываться перед глазами. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, Санька зажмурился. Нужно отвлечься. Подумать о чем-нибудь хорошем, приятном. О Лилке, например. О том, как у них все началось – прямо первого сентября…

   – Ну, здравствуйте, одиннадцатый «Б»! Какие же вы все загорелые, повзрослевшие! Как вытянулись за лето!
   Ирина Анатольевна так и сияла улыбкой. Она была в белой кружевной кофточке, которую всегда надевала по праздникам, крашенные хной волосы убраны по-особенному – не зализаны в будничный пучок, а уложены в пышную прическу. А вот росточком классная, кажется, за лето стала меньше, даже Таня Усольцева и Леша Лавриков – самые маленькие в классе – и те ее догнали.
   – Ну что ж, давайте мериться! Идите все к доске, стройтесь по росту.
   Это была старая традиция и любимая причуда Ирины Анатольевны. Каждый год первого сентября она начинала занятия с того, что выстраивала свой класс по росту. И каждый раз что-то менялось, кто-нибудь кого-нибудь да обгонял. Так получилось и сейчас. Все девчонки пестрой стайкой сместились к концу шеренги, а ведь еще два-три класса назад большинство из них стояли во главе – были выше ростом многих из мальчишек.
   Впрочем, тройка самых высоких учеников и в этом году осталась без изменения. Саша Сазонов занимал в ней почетное место между Ренатом Айдаровым и Вадиком Калашниковым, которого в классе звали Каланчой. Переглянувшись, ребята отметили и то, что расстановка сил осталась прежней – Вадик – Санька – Ренат (по убывающей), и то, что следом за ними теперь занимает место уже не «барби» Алинка Кузьмина, а обогнавший ее на добрых пять сантиметров Артем Белопольский. Во всем этом они разобрались мгновенно и быстро встали на свои места. Зато в середине строя шла борьба чуть ли не за каждый сантиметр, ребята совсем по-детски становились затылок к затылку, проводили ладонью, чтобы определить точно, кому за кем стоять, даже ссорились, но не всерьез, а весело, со смехом и шутками. Ирина Анатольевна с удовольствием наблюдала эту суматоху. А когда наконец все выстроились и подравнялись, она торжественным тоном произнесла:
   – Ну вот, ребята, запомните каждый своих соседей. В середине года опять померяемся, увидим, кто сделал рывок в росте, а кто отстал – мало каши ел…
   – Да, в середине года померяемся последний раз…
   Это сказала Таня Усольцева. Сказала тихо, так, что, по идее, ее должен был услышать только стоящий рядом такой же маленький Леша Лавриков. Но услышали почему-то все и разом замолкли. Точно впервые осознали, что этот учебный год – последний. Все были маленькие, маленькие… И вдруг – одиннадцатый класс. Еще год – и прощай, школа. И самое странное, что, хотя школу Санек никогда не любил, от этой мысли ему не стало радостно, даже наоборот, немного взгрустнулось.
   – А теперь давайте постараемся тихо, без толкотни, рассесться по местам, – предложила классная. – Надеюсь, вы уже решили, кто с кем будет сидеть?
   Ребята нестройной гурьбой двинулись к партам, на ходу выбирая себе место. Естественно, совсем без проблем не обошлось – одни поспорили из-за первой парты, другие никак не могли поделить «галерку». Но большинство постарались сесть там же, где сидели и в прошлом году.
   В большинстве школ к одиннадцатому классу состав учеников значительно меняется. Многие уходят: слабые ученики поступают в профессиональные колледжи, сильные переводятся в специализированные гимназии и лицеи. Но в их две тысячи четырнадцатой все было несколько иначе. Школа хоть и не имела никаких особых регалий и официально звалась просто «средняя школа с углубленным изучением английского языка», но считалась престижной, одной из лучших в районе, поскольку в ней работали отличные преподаватели. Попасть сюда было непросто, богатенькие родители буквально осаждали кабинет директора, упрашивая, чтобы тот взял к себе их драгоценных чад. Однако Роман Владимирович был в этом вопросе непреклонен. Сначала принимали ребят из близлежащих микрорайонов и только потом, если останутся места, – всех остальных. Если бы не это правило, Санька Сазонов, конечно, в две тысячи четырнадцатую никогда бы не попал. Его, заядлого троечника, и в десятый класс-то перевели чудом, должны были выпереть, но учителей упросила мать, которая никак не хотела расстаться с мечтой, что ее сын получит высшее образование. Эта тихая, невзрачная, вечно усталая женщина почему-то считала вузовский диплом чем-то вроде пропуска в богатую и счастливую жизнь. Жизнь, принципиально непохожую на ту, что была у нее.
   Так и получилось, что Санек оказался в одиннадцатом вместе с большинством своих одноклассников. Покинули школу только пятеро, и на их место, как стало известно уже на утренней «линейке», тут же взяли пять других – двух парней и трех девчонок.
   Санька и Артем, дружившие уже целую вечность, класса с третьего, устроились на обычном своем месте – на предпоследней парте в ряду у окна – и тут же принялись обсуждать новеньких. Парни им сразу не понравились, оба по виду были типичные «мажоры». Из девчонок одна, сразу ясно, зубрилка, этакая серая мышь, другая хоть и дорого одета, но слишком полная, чтобы привлекать к себе внимание мальчишек, а вот третья вполне ничего. Они были бы не против, если б эта новенькая села перед ними, но Ирина Анатольевна отправила ее в средний ряд, а парту перед приятелями заняли Лиля Варламова и Полина Козлова, на классном жаргоне – Лила и Коза. Впрочем, Артема, Темыча, такой расклад вполне устроил. Он еще с прошлой весны подбивал под Козу клинья, слал ей эсэмэски, болтал с ней по аське и постоянно тусовался на ее страницах «Вконтакте» и на «Одноклассниках». В конце года они даже начали встречаться, но, когда наступило лето, перестали видеться, поскольку Полина укатила на все каникулы к старшей сестре, вышедшей замуж за итальянца. И теперь она, едва усевшись, тут же обернулась к ним и принялась взахлеб рассказывать мальчикам об Италии.
   – Козлова, Белопольский и Сазонов! – строгим голосом сказала Ирина Анатольевна. – Напоминаю, каникулы закончились еще вчера! Сейчас вы на уроке!
   – Не на уроке, а на классном часе, – тут же парировал Артем.
   – Это одно и то же, – не сдавалась училка. – Полина, я кому сказала?! Повернись ко мне и слушай.
   Коза состроила гримасу и нехотя отвернулась от них. Между тем Ирина Анатольевна традиционно рассказывала о школьных нововведениях. В частности, о том, что летом в здании сделали очередной ремонт, еще не везде выветрился запах краски.
   – Обратите внимание на то, как чисто в туалетах. Пусть так и останется. Пишите в тетрадках, а не на стенах! Смотрите, чтобы в уборных не курили – хотя бы пока еще можно выйти на задний двор. Это я говорю мальчикам – а с девочками разговор будет особый…
   Курящие девчонки, их было почти половина, дружно фыркнули.
   Дальше последовало указание сделать фотографии на бейджики – очередное нововведение, по которому теперь их будут пускать в школу. Так решила охрана. Ученики две тысячи четырнадцатой уже привыкли, что на входе и на школьном дворе дежурят бравые ребята из охранного агентства. Охранники согласно правилам менялись каждый год, те, что заступили в этот раз, естественно, никого не знали, вот и предложили ввести таблички, чтобы отличать своих ребят от чужаков.
   А следующая новость всех развеселила. На днях в школе должны провести учения на случай пожара или другого несчастного случая. Поэтому, когда дадут сигнал на эвакуацию, надо не паниковать, а организованно выходить всем классом, пропуская вперед малышей.
   – В окна прыгать по одному, – прокомментировал вполголоса Артем.
   – А почему не парами? – снова обернулась к ним Коза.
   – А что, парами даже лучше! – тут же подхватил Темыч. – Бултых в окошко – а в полете решаем, кто сверху упадет, а кто снизу.
   – Фу! – скорчила мину Полина. – Пошляк. Вот обижусь на тебя и прыгну с Санькой – будешь знать.
   – Нет, с Сашей я прыгну, – вдруг подала голос Лиля.
   Санек чуть рот не раскрыл, так это было неожиданно. Вообще-то она редко заговаривала с ним, впрочем, как и он с ней. Не сказать, что он как-то выделял ее среди других или она особенно ему нравилась. Нравились ему (в том смысле, что вызывали определенные желания), как любому нормальному парню его лет, почти все симпатичные девчонки на свете. Варламова тоже была симпатичной, это он отметил сразу, когда она три года назад впервые появилась в классе. Тогда она носила прическу «хвост», и Ренат Айдаров, увлекавшийся мультсериалом «Футурама», узнав, что новенькую зовут Лилией, тут же перекрестил ее в Лилу. И прозвище прижилось, несмотря на то что глаза у Варламовой, разумеется, были нормальные (а не один на лбу, как у героини мультика) и увлекалась она не боевыми искусствами, а музыкой. Словом, Лилка была для Сани просто одной из множества клевых девчонок, не больше, и сама она никогда раньше вроде бы не проявляла к нему интереса – и вдруг такое заявление. Очень хотелось спросить, с чего Лиля вдруг выдала такое, но он постеснялся, да и классная снова строго глянула в их сторону. Пришлось промолчать.
   – Не забывайте, что вы становитесь взрослыми, – продолжала тем временем Ирина Анатольевна. – И взрослые проблемы, от которых вас раньше берегли и родители и учителя, подходят к вам все ближе. В ваши годы каждый мечтает о счастье, каждый ждет, что вот-вот с ним произойдет что-то чудесное, что-то замечательное, необыкновенное… Мне тоже очень хочется, чтобы с каждым из вас именно так и случилось. Но не забывайте, где чудеса – там всегда и опасности. Будьте осмотрительны, следите за собой, не доводите дело до неприятностей. Поверьте, ваш возраст – это опасный возраст, и в сегодняшнем сложном мире вас подстерегают многие беды, которые я сейчас даже перечислять не буду, вы и сами все знаете…
   И так далее, и тому подобное. Ребята откровенно скучали под эти морали и нотации. По классу поплыл ровный шум приглушенных разговоров, стало заметно, что за время каникул не только ученики разучились сидеть на уроках, но и их учительница утратила обычную хватку. Похоже, она просто тянула время до конца классного часа, перескакивая с одной темы на другую – с вреда наркотиков на предстоящий ЕГЭ. И даже ее рассказ о том, как прошли последние выпускные экзамены, не вызвал ни у кого интереса. Занятия только-только начались, до окончания школы оставался еще целый год, и экзамены казались такими далекими, что почти никого не пугали.
   Наконец прозвенел звонок, все высыпали в коридор и сбились шумными стайками. И если раньше, даже в прошлом году, тусовались все больше по половому признаку – девчонки с девчонками, мальчишки с мальчишками, – то теперь вышло так, что в группах оказались все вперемешку. Говорили в основном о том, кто куда ездил летом. Анталия, Хорватия, Таиланд, Куба, Бали – названия так и сыпались, точно на уроке географии. Коза трещала про свою Италию, Лева Залмоксис сообщил, что прожил месяц у родни в Израиле и купался в Мертвом море, самом соленом в мире. Но интереснее всех рассказывала Лила. С детским симфоническим оркестром, где она играла на виолончели, Лила побывала на гастролях на юге Франции, в Ницце.
   – Просто сказочный городок, растянутый вдоль морского берега! – увлеченно говорила она. – Место называется Bay-des-Anges – Залив Ангелов. Красота неописуемая! Какие там пальмы на Английской набережной, какие цветы… А какой трамвай! Больше похож на суперсовременный поезд, знаете, как «Сапсан», который ходит между Москвой и Питером, только покороче… А в августе к нам приехали ребята из Ниццы с ответным визитом. У нас в доме жили брат и сестра – Клод и Шанталь. Когда мы везли их из Шереметьева, они даже испугались, не могли понять, куда мы так долго едем. У них-то аэропорт совсем рядом с городом, самолеты летают чуть ли не над головой… И сам городок небольшой, тридцать километров всего в длину, а в ширину вообще всего ничего, за час, наверное, его пройти можно. Не то что Москва!
   Рассказывая, она оживилась, разрумянилась и так похорошела, что Саня невольно ею залюбовался. Отметил и то, какая женственная у нее фигурка и насколько приятный голос, и этот милый жест, которым она убирала упавшие на лицо волосы.
   – С французами такой смешной случай вышел… Папа заметил, что они совсем не моются, ни брат, ни сестра. Мы заволновались, задали вопрос руководительнице группы – может, у них болезнь какая-то, аллергия на воду или что-нибудь в этом духе… Оказывается, не в том дело. Просто в Ницце вода очень дорогая, и детей с пеленок приучают ее экономить. Зато, когда мы сказали, что вода у нас ничего не стоит, они так обрадовались, что по полтора часа из ванной не вылезали!
   Тут она обернулась к молча слушавшему ее Саньке и спросила:
   – А ты где был, расскажи? Я смотрю, у тебя загар какой-то странный – шея почти черная, лицо светлее, а руки совсем белые…
   – Просто наши мальчики хоть и не в Ницце живут, но тоже шею не моют, – съязвила Полина.
   Сане показалось, что ему в лицо впились сотни иголок. Он покраснел, не зная, чего больше стыдится – того, что Коза выставила его перед всеми грязнулей, или своего летнего отдыха. Ни на каких Канарах и Багамах Санька не был – о таком отдыхе его семья не могла даже и мечтать.
   Напрасно, ох, напрасно Ирина Анатольевна мерила рост своих подопечных. Было в ее затее что-то глупо-старомодное, и ученики прекрасно это понимали. Какая разница, кто выше или ниже на пару сантиметров? Может быть, когда-то, в те времена, когда их классная еще только начинала учительствовать, ребятам и нечем больше было отличиться друг перед другом. Но сегодня существовала уже иная мерка, по которой каждый находил себе место под солнцем. К одиннадцатому школьному году с этой шкалой ценностей давно уже все было ясно. И хотя мальчишки и девчонки редко говорили об этом напрямую, суть понятна каждому. Мерилом для всех служило то, что по телевизору называют нудным словом «благосостояние», а молодежь выражает фразочками вроде «сколько у кого бабла».
   В наши дни уже в младших классах ребятня обсуждает, кто у кого папа и мама, какие у них машины, квартиры и дачи. Мальчишки и девчонки оценивают своих однокашников не только по личным качествам, но и по рюкзакам и пеналам, машинкам и куклам Барби, курткам и кроссовкам. И чем старше становятся ребята, тем явственнее видно, куплена ли их одежда и обувь на оптовом рынке или в бутике, какой у них мобильный и сколько денег дают предки на карманные расходы. Тот, у кого все дорогое и лучшее, пользуется уважением просто так, «по умолчанию», как называл это, используя компьютерный термин, лучший математик класса Лева Залмоксис. А тому, чьи родители были небогаты, приходилось из кожи вон лезть, чтобы завоевать авторитет, – и удавалось им такое крайне редко.
   Как и каждый из его соучеников, Санька Сазонов твердо знал свое место на этой невидимой лестнице. И вынужден был признать, что оно одно из последних, если не самое последнее в классе.
   В этом смысле с родителями ему здорово не повезло. Отец, Николай Александрович, прапорщик патрульно-постовой службы милиции, три года назад оставил семью. Впрочем, материально после развода родителей Санька с мамой зажили даже чуть получше – отец медленно, но верно спивался и частенько тратил на водку не только свою зарплату, но и часть денег, заработанных его женой. Ольга Сергеевна была продавщицей в продуктовом магазине, небольшом и неудобно расположенном поблизости от супермаркета. Популярностью у местных жителей магазин не пользовался, и это, конечно, напрямую отражалось на зарплатах сотрудников.
   С самого детства Санька понял, что его семья хуже других. У них нет не то что машины и загородного дома, но даже обычных вещей, таких как компьютер или цветной телевизор. Телевизор, правда, потом купили, когда сдохло черно-белое чудище, которое он вынужден был смотреть все детство. Но эта покупка – выбрали, разумеется, маленький и самый дешевый – была единственным крупным приобретением, сделанным их семьей за многие годы.
   В младших и средних классах Санек страшно комплексовал по поводу своей бедности. Тогда ему виделся единственный выход из положения – стать лучшим, хорошо учиться. Но поскольку от природы он был несообразителен, то учеба давалась ему тяжело. Приходилось часами просиживать за учебниками, разложив их на рваной клеенке кухонного стола – единственного стола в их однокомнатной квартирке. Санька потел от усердия, до одури перечитывая скучные и непонятные параграфы, писал-выписывал бесконечные домашние задания по русскому, поворачивая тетрадь так и этак, стараясь найти угол, под которым почерк сам собой сделается красивее, до глубокой ночи решал упражнения по математике. А этот проклятый английский! Как трудно было запоминать выстроенные столбцами бессмысленные слова, в которых одни и те же буквы читаются то так, то совсем иначе, а понять, как и почему это происходит, вообще невозможно. Сазонов, наверное, был единственным из учеников, который и в самом деле выполнял каждодневное требование англичанки Нелли Георгиевны: домашнее задание прочесть шесть раз подряд!
   Санька отлично понимал, что его судьба в руках этой симпатичной молодой женщины с густыми рыжими волосами и высоким, как на старинных картинах, гладким лбом. Если вдруг она невзлюбит его и поставит несколько двоек, то все, хана. Сначала его вызовут на педсовет, а потом и вовсе исключат из школы. Такое уже со многими случалось. Директор Роман Владимирович не уставал напоминать им каждый раз, что их школа лучшая, сильнейшая в районе – и место в ней только лучшим ученикам. В первые классы – да, набирали всех, кто был приписан к две тысячи четырнадцатой по месту жительства. Но из года в год слабые ученики (по удивительному совпадению, в большинстве своем из малоимущих семей) отсеивались один за другим, потому что «не тянули». А на их место приходили более сильные. С более сильными и влиятельными родителями.
   Санька знал, что к большинству его одноклассниц и одноклассников приходят домой репетиторы и занимаются с ними английским. Что многие из них бывают за границей, где используют язык на практике, а некоторые даже успели поучиться в школах за рубежом – в Англии, в США, в Ирландии, в Австралии. У других ребят родители сами отлично знали иностранные языки и помогали изучать их детям, подключали кабельное телевидение с англоязычными каналами, покупали кассеты и компакты с непереведенными фильмами. Санька же мог рассчитывать только на себя. На шестикратное перечитывание и на снисхождение Нелли Георгиевны, на уроках которой он всегда сидел тише воды ниже травы, хотя порой и переставал понимать, о чем идет речь. На дружбу с ее дочкой, лобастенькой второклашкой Настей, точной копией своей мамы. Симпатичная была девчоночка, такая вся ухоженная. Видно, что маменькина дочка!.. Встретив его в школьном коридоре, она каждый раз вежливо здоровалась с ним, как со взрослым, даже на «вы»:
   – Здравствуйте, Саша!
   – Пр-р-ривет! – отвечал он, подражая попугаю из мультика. А потом спрашивал:
   – Как дела? Все пучком? Мальчишки не обижают?
   – Пусть только попробуют! – задорно отвечала девчонка и поднимала неумело сжатый кулачок.
   Пару раз Саньку и впрямь чуть не выгнали. Впервые это произошло в пятом классе, перед новогодними каникулами – и виновницей его несчастий оказалась совсем не англичанка, а вредная Марина Евгеньевна по прозвищу Снежная Королева, которая чуть не влепила ему в четверти двойку по русскому. Тогда единственный, наверное, раз в жизни отец принял участие в его судьбе и сам ходил к директору, прямо в форме. Тот поход оказался хорошим уроком для Санька, вернее, если можно так выразиться, сразу двумя уроками. Сначала он получил удар по самолюбию, который запомнил на всю жизнь. До этого-то Сашка гордился отцом, ему казалось, что милиционер – профессия мужественная и очень почетная, вон сколько про них фильмов по телику показывают, и какие они там все сильные и храбрые… А оказалось – все с точностью до наоборот. Двое старшеклассников, длинноволосый парень и девушка, красивая, как фотка в журнале, остановились у двери директорского кабинета, которая только что закрылась за Николаем Александровичем, и парень удивленно произнес:
   – Чего это к нам менты в школу приперлись, случилось что-то?
   – Да не, – отвечала девушка, которая откуда-то была в курсе дел. – Это чей-то фазер пришел за свое чадушко просить, чтоб не выгоняли.
   – Фигассе! – присвистнул парень. – Так у нас в школе дети ментовских прапоров учатся и прочее чмо? Ну, дела! А мои-то родаки гнали, когда меня сюда пропихивали: престижная школа, учится одна элита… Видели бы они, какая тут элита, их бы кондратий хватил!..
   На услышавшего их разговор Саньку точно ушат холодной воды вылили, ему стало обидно до слез. Наверное, именно с тех пор он начал задумываться, что профессия его отца нисколько не крутая, да и сам папаша – не тот человек, на которого стоит равняться… Тем более что, вернувшись из школы, Николай Александрович всыпал сыну по первое число. После этого Санек и взялся за ум, стал прилежно учиться. Но в той обстановке, что царила у них дома, это было крайне нелегко. Отец почти каждый день возвращался с дежурства поддатым – иногда слегка, но чаще здорово пьяным и агрессивным. А потом и вовсе раза два-три в неделю перестал являться домой:
   – Ночное дежурство, объявлен план «Перехват»!
   Конечно, это было чистейшим враньем.
   Отец пил всегда, сколько Санька себя помнил. Год от года все сильнее, год от года все заметнее. Походка отца стала тяжелой, из-под ремня выполз круглый животик. Лицо словно обложили вареным мясом – кожа стала дряблая, сероватая, под глазами всегда мешки, щеки оплыли, тут и там пролегли глубокие морщины.
   Пил он и на работе, и дома, запершись в ванной и пустив шумную струю душа. Санька знал, что бутылки он прячет под ванной, за дверцей, где трубы. Ольга Сергеевна не раз заводила с мужем душеспасительные разговоры – но, по русскому обычаю, ни к чему они не приводили. Разве что к тому, что при них с матерью Николай Александрович все-таки не пил – только в праздники, за столом или когда собирались в их тесной кухоньке его друзья и коллеги.
   Однажды, когда Сашка был классе во втором или третьем, он застал такую компанию, придя из школы с очередной двойкой и замечанием в дневнике о плохом поведении на уроке. Один из отцовых приятелей сказал тогда Николаю Александровичу:
   – Смотри, Лексаныч, пропустишь срок! Сына пороть надо, пока поперек лавки лежит! Как вдоль лавки ляжет, поздно уже будет его воспитывать!
   Санька покраснел и попытался поскорее выскользнуть из кухни. Но отец рассердился не на шутку:
   – Ты мне в доме моем не указывай, – заорал он пьяным голосом, – кого тут как укладывать и кого как пороть! Я сына своего ни разу и пальцем не тронул! Правду я говорю, Шурка?
   Сын только кивнул. А третий приятель, сидевший за столом, поддакнул:
   – И правильно. Разве ты можешь ребенка ударить? У тебя же второй удар – по крышке гроба!
   Только через несколько лет Сашка понял смысл этой мрачной шутки. Физически отец действительно был очень силен, сыну несколько раз приходилось наблюдать, как он быстро утихомиривал хулиганов на улице, у магазина или у пивнушки. И Саньку своего учил, чтобы тот всегда, когда надо, мог постоять за себя и за других.
   – Ты – мой сын, – говорил Николай Александрович. – Я тебя в обиду никогда никому не дам. Случись что серьезное – беги сразу ко мне, я тебе всегда помогу. Но по любому чиху к папке бегать тоже не годится. Мужчина должен уметь и сдачи дать. Ты вот по утрам зарядку делаешь?
   – Ну, типа.
   – С гантелями?
   – С гантелями.
   – Ну и хорошо. Значит, вот. Драться надо так…
   И далее следовала целая лекция о том, как, с кем и до какого результата следует драться.
   – Правило первое – не попади на чужую кодлу. Кодла – это когда их больше двух. Увидел – поворот налево кругом – и уходи огородами. С девчонкой идешь – уводи девчонку, с дружком – уводи дружка. Не вздумай вступать в разговор, отвечать на вопросы. Никогда не любопытствуй, никогда не нарывайся, никогда не бойся убежать. Это не стыдно. Кинутся за вами – драпайте от них что есть силы. Долго бегать они не любят.
   Сашке хотелось что-то сказать, спросить, может быть, даже возразить, но он отчего-то не решался.
   – Но зато… – продолжал отец. – Зато, когда бьются одноклассники, друзья, товарищи, вообще знакомые, – никогда не уходи. Никогда не прячься за их спинами. Кто тебе достался – больше он тебя или меньше, того и дубась. Не бойся и не ярись, себя не теряй. В каждый миг ты должен точно знать, что он может тебе сделать. Если он пытается произвести захват, поймать на прием – отвечай прямым в челюсть. Когда увидишь, что махаются по-серьезному – бей в глаз или в нос – это самое лучшее дело, как юшка потечет, сразу к маме захочется. Всегда береги пах: колени чуть подсогнуты, чтобы можно было увернуться от удара ногой. Ноги – они хоть рук и длиннее, но медленней. И помни: пока ты сам бьешь, ты чужих ударов не чувствуешь…
   И еще, и еще, и еще… Санек слушал отца с огромным вниманием и тут же рвался применять полученные знания на деле. В школе он дрался чуть ли не каждый день, выбирая противников и выше ростом, и заведомо сильнее. И что же? Те действительно часто пасовали перед его самозабвенными наскоками. Хотя иногда и украшали синяками. Но Сашка приносил их домой с гордостью.
   За Сазоновым закрепилась слава отпетого драчуна, мать стали вызывать в школу, грозить отчислением, та плакала, ругала отца за то, чему тот учит Сашку. Но Николай Александрович только отмахивался:
   – Да ладно, делов-то! Растут мальчишки, кулаки чешутся. Со всеми так было… Увидишь – это пройдет.
   И оказался прав. Классу к восьмому Сане уже надоело задирать всех и каждого, появились другие интересы. Только отец этого не увидел – к тому времени он с ними уже не жил.
   Странные отношения были у них с отцом всю пока еще не слишком долгую Санькину жизнь – их, точно на качелях, вечно кидало из стороны в сторону. От младенческого обожания к неприязни и почти ненависти к вечно пьяному родителю, от жгучей обиды после развода до попытки наладить контакт. Не вполне удачной, впрочем, попытки.
   На тот момент Сашка учился в восьмом классе и, как и все сверстники, был страстным болельщиком. Однажды в субботу, в конце октября, он отправился из дому ни свет ни заря, чтобы купить билеты на сенсационный матч между «Спартаком» и «Динамо». Это был один из первых дней, когда в Москве выпал снег. Многие деревья не успели еще сбросить листья, а тополя вообще даже еще не пожелтели – снег таял на их мутно-зеленой клеклой листве. Как всегда при сломе погоды, дул пронизывающий ветер, холод пробирал до костей.
   Пока Санька доехал, пока отстоял очередь, пока вернулся – было, наверное, уже около часу. Подходя к дому, он увидел отца, разговаривавшего с соседом снизу. Тот вышел из дома прифранченный, по-зимнему уже тепло одетый в новенький пуховик. И, казалось, не знал, как ему отделаться от приятеля, который топтался рядом в кургузой курточке, старых джинсах, да к тому же еще и небритый, щеки и подбородок отца покрывала густая рыжая щетина. Вскоре из подъезда вышли жена и дочь соседа, он торопливо погрузил семейство в машину и укатил. Оставшись в одиночестве, Николай Александрович огляделся по сторонам – и тут увидел подходившего сына. Кинулся ему навстречу, обнял за плечи и неожиданно сказал:
   – Пойдем пивка попьем!
   Такое предложение от отца Санька услышал первый раз в жизни. Раньше на семейных праздниках ему иногда наливали рюмку домашней наливки, но после развода родителей спиртное из дома Сазоновых вообще исчезло, мать на него даже смотреть не могла. Конечно, к тринадцати годам Санек уже пробовал разный алкоголь, в том числе и водку, которая ему страшно не понравилась. Но одно дело выдуть бутылку пива или банку коктейля с друзьями – и совсем другое «пойти выпить» вместе с отцом, наравне с ним, точно двое взрослых мужчин. От растерянности он даже ответить не смог, только закивал.
   Отец рванул широкими шагами, увлекая сына за собой. Тот быстро догадался, куда они идут: в пивной зал, который назвали «Аврора», потому что из его окон были видны три трубы ближней теплоцентрали – ни дать ни взять, как у легендарного крейсера. Пивнушка была из дешевых, здесь в основном собирались районные ханыги, народ поприличнее обходил бар стороной. Но отца это не смущало. Он взял по большой кружке себе и сыну, пристроился с ним за столом у окна (пить и закусывать в «Авроре» можно было только стоя) и начал с ним «мужской» разговор по душам.
   Вспомнить потом, о чем именно они тогда беседовали, дословно или близко к тексту, Санька, как ему ни хотелось, не мог – алкоголь сделал свое дело, здорово замутил и разум и память. Осталось только смутное ощущение, какие-то обрывочные воспоминания… Но ясно было одно – после этого разговора его отношение к отцу резко переменилось. Откровения Николая Александровича, который внезапно распахнул перед сыном душу, заставили Санька на многое взглянуть совершенно иначе, по-новому. Парень с удивлением узнал, что семья распалась не из-за того, что отец «плохой» и «бросил их с матерью», а оттого, что тот окончательно понял – жизнь с ним под одной крышей жене и сыну только в тягость. Он спивается – и не может не пить, потому что считает спиртное единственным светлым моментом в своей неудавшейся жизни. Жизни, которая на старте была полна надежд и благородных стремлений, утонувших в грязи серой жестокой реальности. Идя работать в милицию наивным лопоухим пацаном, он мечтал, что будет бороться с преступниками и помогать хорошим людям, а оказалось… Оказалось такое, о чем и говорить-то не хочется. Так он и загубил свою жизнь, менять что-то теперь уже поздно. Пусть сын смотрит на него и делает выводы. В частности, о том, что остался в семье за мужчину, чтобы берег мать, был ей опорой. Она славная женщина и заслуживает куда лучшей участи, чем та, что выпала на ее долю.
   Санька помнил: после этой исповеди ему не то чтобы стало жалко отца, жалость это все-таки какое-то не очень хорошее, унизительное чувство. Тут скорее было сопереживание. Он до глубины души проникся отцовскими словами и даже стал просить, чтобы тот вернулся домой – ведь он, Санька, все понял, значит, поймет и мать… Но отец домой не пошел.
   А Саня, хотя и выпил всего две кружки, дошел до квартиры на слабых ногах и, скинув куртку, сразу отправился на кухню раскладывать диван.
   – Выпил? – угрюмо глянув на него, угадала мать.
   – Угу.
   – С отцом?
   Откуда она знает? Соседи, что ли, донесли? Впрочем, коли так, отпираться бесполезно.
   – С ним.
   – Обедать будешь?
   Но вместо обеда он сразу заснул.
   А когда проснулся, было уже темно, часов девять. Саня застал мать за перетаскиванием вещей: она переезжала из единственной их комнаты на кухню, освобождая площадь для него.
   – Умойся холодной водой, – скомандовала мама.
   Он плескал в лицо холодную воду, пока не заныло в носу и не заболели зубы.
   Мать уселась на стуле на кухне, указав ему на бывшее отцовское место.
   Санька сел и, по обыкновению, уставился на свои руки. Так он сиживал не раз, когда родители песочили его за двойки или замечания в дневнике.
   Мать сразу узнала эту позу.
   – На меня смотри, – хмуро сказала она. – Хватит свои пальцы корявые разглядывать!
   Саня поднял на нее глаза. Удивился, как же он не замечал, насколько она в последнее время похудела и осунулась. Особенно болезненной, беспомощной казалась ее тонкая шея – как у курочки, пальцами обхватишь.
   Мать заранее подготовила свою речь.
   – Ты знаешь, что нас теперь двое. На отца надежды нет. Становись в доме хозяином. Я перебираюсь на твое место, на кухню на диванчик, а тебе остается вся комната. И запомни: ты для меня теперь – взрослый человек. Воспитывать тебя я больше не буду: какой есть, такой, значит, уж уродился. Делать можешь все, что захочешь. Школу бросишь – ну что же, бросай: не всем же учеными быть. Дома не заночуешь – никаких вопросов… – Тут она сделала паузу, и, сменив тон, поправилась: – Только не забудь позвонить, сказать, чтоб не ждала, чтоб дверь на ночь запирала. С кем ты дружишь, кого в гости зовешь – все это твое дело. И взрослую жизнь свою сам решай как наладить. Ты уже большой, и я тебе не советчица. Все равно не послушаешь. Деньги буду давать тебе, сколько смогу, – на твои личные расходы, чтобы по приятелям десятки не стрелял. Работа у меня есть, а закроется магазин – пойду лестницы мыть, но ты у меня будешь всегда и сыт и одет.
   Она сделала паузу. На этом список жертв, которые она могла принести сыну, заканчивался. В горле ее раздался какой-то странный звук, вроде всхлипа. И тогда она сказала:
   – Только одно мне пообещай. Или нет, не обещай, а исполни. Одно-единственное. Не пей.
   Она поставила локти на стол, сомкнула кисти рук. Зрачки ее расширились, голос задрожал.
   – Помни, пить тебе нельзя ни капли. Такая у тебя наследственность. У меня дед из-за пьянки сел, а отец своего не дожил. И брат мается, и семья его мается. И твой отец ему под стать… Сопьется и помрет под забором. Сколько вокруг таких? Чуть ли не в каждой семье это горе. И потому у меня к тебе одна-единственная материнская просьба: не пей! Не пей, пока я жива. Дай себе зарок, а уж как меня не станет – тогда поступай как знаешь.
   – Ну ма, ну что ты… – басовито промычал в ответ Саня. И замолчал. Да и что тут скажешь? Время слов закончилось, настала взрослая пора – время дел. С тех пор, когда его друзья собирались выпить, Санька мрачнел, каменел лицом, и на все предложения присоединиться к ним твердо отказывался. За это его в компании даже стали звать «мусульманом» или «мусульманином» – им вроде бы по Корану спиртное запрещено, хотя Ренат Айдаров всегда умел найти в этом запрете лазейку, заявляя что-то вроде: «Это виноградное вино нельзя, а про пиво никто ничего не говорил», или: «Сейчас темно, значит, Аллах не видит».
   Сделал Санька из разговоров с родителями в тот день и другие выводы. Брать у матери деньги вдруг стало как-то неловко, а отец им почти не помогал. Пораскинув мозгами, Санька стал экономить на себе, а в каникулы между восьмым и девятым классом подрядился грузчиком в мамкин магазин, где неплохо подработал. Половину денег честно отдал матери, а половины хватило на кое-что необходимое, в том числе и на мобильник – в тот момент у него единственного в классе не было сотового. А теперь появился, пусть и недорогой, не из навороченных.
   С последним летом вышло еще лучше. Мамин двоюродный брат, живший в деревне на берегу Дона, позвал племяша в артель плотников, строить турбазу. До сих пор, стоило Саньке зажмуриться, перед глазами тут же появлялись ослепительные свежеструганые бревна, на верный глаз промеренные брусья, рыжие искры, летящие из-под жала стамески на точиле, и, конечно же – облака, плывущие в светлом небе, отражаясь в бесконечной речной глади.
   И это был совсем другой мир. Не курортный и не школьный. Это был мир взрослый, серьезный. Мир тяжелого труда и доброй усталости.
   Трудиться, конечно, было нелегко. Санек работал наравне со взрослыми, от зари до зари, ворочая бревна руками в матерчатых перчатках, чтобы не сбить ладони до кровавых мозолей. Отсюда и тот странный загар, на который обратила внимание Лила – руки-то закрыты, лицо его от палящего, бьющего в глаза солнца скрывал козырек бейсболки, а вот остальное тело загорело дочерна, поскольку ходили все голыми по пояс.
   День за днем Санек махал широким плотницким топором, работал теслом и фуганком, конопатил и смолил, дымил наравне со старшими сигаретой на перекурах. А с выпивкой к нему, слава богу, не приставали – дядька установил строгий сухой закон. Артельщики звали своего начальника не иначе как Генерал и слушались его беспрекословно. Еще бы! Вокруг, наверное, километров на двести не было другой такой прибыльной работы. Край был бедный. Местные мужики, кто еще не уехал на заработки, не сел в тюрьму и не спился, ловили рыбу или копались в огородиках под неусыпным наблюдением жен и завистливо слушали доносящийся с берега звонкий перестук топоров. Бригадир никак не выделял племянника из остальных, поблажек ему не делал, но, когда пришло время расчета, заплатил, как всем, по справедливости.
   Вот это было настоящим праздником! Вернувшись в Москву, Санька сразу же, не забежав домой бросить вещи и помыться, рванул на «Савеловскую» – покупать компьютер. К началу учебного года он уже подсоединился к Интернету, накачал себе всякого-разного и, наверное, впервые за все школьные годы почувствовал себя не хуже других. Даже почти не хуже другана Артема Белопольского.
* * *
   Темина фамилия вызывала вопросы у каждого нового преподавателя.
   Подняв Артема с места на уроке или остановив на перемене, он (или она) спрашивал:
   – Как же, интересно, твои родители при советской власти жили с такой контрреволюционной фамилией? Белопольские – это ведь от белых поляков?
   Темка знал ответ столько, сколько себя помнил:
   – А раньше у нас была другая фамилия.
   – И какая же?
   – Краснопольские. Получалось, что от слов «красное поле». Похоже на название колхоза.
   На это никто не знал, что ответить. Может, шутка, а может, нет.
   В отличие от большинства своих одноклассников, Артем уже с раннего детства знал, чем будет заниматься, когда вырастет, – пиаром, как и его отец. Выборы на большие и малые посты проводятся где-нибудь почти все время, и те, кто хочет эти посты занять, отлично понимают, что без грамотных консультантов-помощников успеха им не добиться. А Белопольский-старший считался чуть ли не одним из лучших специалистов. Он разъезжал по всей стране, инструктировал кандидатов, как вести себя и топить конкурентов, и очень неплохо на этом зарабатывал. Разумеется, сыну предстояло пойти по его стопам.
   Санька знал, что Тема Белопольский искренне к нему привязан, но ясно представлял себе и то, насколько они не пара. Вернее, пара, но ненадолго. До окончания школы, никак не дальше. Есть такое детское стихотворение про зверят, которые дружно играют вместе на площадке молодняка в зоопарке – но, когда вырастут, разведут их по разным клеткам, и лучше им потом больше не встречаться. К последнему классу нехитрую мудрость этого стишка усвоили, наверное, уже все ребята. А уж Тема – тот вообще мог бы пересказать ее такими умными словами, что его не понял бы не только никто из соучеников, но и многие из взрослых. И Тема прекрасно осознавал, что раньше или позже, но Санек станет для него прошлым. Добрым, приятным воспоминанием – как память о первом мороженом, съеденном когда-то тайком от родителей. Или о первой тайком от них же просмотренной порнушке.
   Когда это случится, когда Санек отстанет или, лучше сказать, сойдет с дистанции, – Артем заранее определить не мог. Но, созваниваясь с товарищем, делясь с ним жвачкой, прогуливаясь по улицам, он иногда поглядывал на него словно бы со стороны. И как бы он удивился, если б случайно встретил ответный взгляд Сани – точно такой же, несущий в себе будущее прощание! Слишком уж они были разными, в первую очередь по семейному достатку. Отец Артема то и дело приносил домой пухлые конверты с долларами, мать, риелтор, на выгодных сделках зарабатывала немногим меньше. У обоих было по хорошему автомобилю, третий, «какой-нибудь симпатичный джипеныш», по маминому выражению, был обещан Теме на восемнадцатилетие, если он к тому времени получит права. Жили Белопольские в огромной четырехкомнатной квартире, и еще одна, «холостяцкая» студия в мансарде, гарсоньерка, как шутливо называли ее в семье, дожидалась, когда Тема начнет самостоятельную жизнь, поступив на социологический факультет МГУ.
   И хотя, по сути, это поступление было ему уже давно обеспечено, Тема все равно к нему готовился. Не только занимался с репетиторами, но и самостоятельно (пусть не совсем самостоятельно, а под папиным руководством, но все же) изучал социологию. Причем не только теорию, но и практику. Весь прошлый год будущий социолог носил с собой в школу толстую тетрадь, где на разворотах рисовал кружочки и стрелочки. Сложный порядок этих значков должен был показывать взаимоотношения одноклассников, их вражду и дружбу.
   А вражды еще в прошлом, десятом, классе и особенно в девятом было больше чем достаточно. Сейчас, в одиннадцатом, после лета даже странно было вспоминать, как резко тогда разбился вдруг коллектив на две команды – сначала разделились парни, потом за ними потянулись и девчонки, почти все, только Коза и Лила оставались в стороне. Девочки шептались друг у друга за спиной и плели тонкие интриги, мальчишки в основном выясняли отношения более простым и прямым способом – кулаками. Чуть не на каждой перемене случались стычки, после уроков во дворе вспыхивали крупномасштабные драки. Чтобы наладить систему распознавания «свой–чужой», одна группировка ходила по школе с обязательно расстегнутым воротником, другая, наоборот, верхнюю пуговицу держала застегнутой. И бывало, что один из ребят подходил к другому и говорил: «А ты чего пуговицу расстегнул? Ты не из наших. А ну, застегни, а то получишь!»
   Тема Белопольский вместе с Саньком входил в команду расстегнутых, но на рожон старался не лезть, от драк уклонялся, был, если можно так выразиться, идеологом, кем-то вроде начальника штаба. В его тетрадке множились схемы и сопоставления: кто кого сильнее физически (данные собирались на уроках физкультуры), кто кого побьет в схватке – тут были разные варианты. Свою тетрадь Белопольский считал стратегически важным документом и никогда не оставлял ее в сумке – носил по школе на животе, заправленной за брючный ремень.
   Однажды, когда все свары и бои сами собой если не прекратились, то пошли на спад, он показал Сане тщательно разрисованную цветными фломастерами схему. По этой схеме выходило, что оба отряда – «застегнутые» и «расстегнутые» (сами они себе названий так и не придумали) – сложным образом группировались вокруг двух полюсов, вокруг двух главных красавиц класса – хохотушки Наири Погосян, дочки владельца медицинского центра (в классе ее для удобства звали Ирой), и барбиобразной блондинки Алины Кузьминой, уже начавшей карьеру и жизнь модели. У каждой из них было по три-четыре поклонника, у тех – близкие друзья-приятели, и так цепочка дружбы и вражды тянулась по всему классу – от одного ученика к другому. Санек в этой схеме был на периферии, а Тема, прицепленный к нему тонкой чертой, проведенной по линейке, вообще ото всех в стороне.
   Саня так и не смог согласиться с другом, что тому удалось установить подлинную причину всех раздоров, длившихся в течение почти всего учебного года. Ну хорошо, допустим, были в классе две девчонки-красотки, которые жестоко между собой не ладили. Но неужели именно из-за них квасили носы друг другу ребята? Или тут были какие-то скрытые механизмы взросления, которых даже Темыч Белопольский не мог толком объяснить? Да нет, скорее всего, дружбан просто понтовался, набивал себе цену…
   В нарисованной Артемом схеме были не задействованы только два человека из класса, только от двух кружочков не тянулись ни розовые, ни черные линии, обозначавшие принадлежность к той или иной группировке. Этими кружочками были Полина Козлова, давняя симпатия Артема, и ее подруга Лиля Варламова. В общей обстановке неприязни и разделения на кланы лишь эти две девчонки сумели сохранить полнейший нейтралитет. Они поддерживали нормальные приятельские отношения с представителями обеих группировок – но не примыкали ни к одной из них. И этот факт особенно восхитил Тему, который разразился целой хвалебной тирадой в адрес Козы, так и сыпля заумными словечками вроде «поленезависимость», «доминирование самоактуализации» или «личностный конструкт». Смысла этих понятий Санька не знал, да и узнать не стремился. Ни Темкина социология, ни Темкина Коза его не интересовали. И Лила вроде бы особенно не интересовала… Во всяком случае, до первого сентября, до того момента, когда после дурацкой шутки Полины о не моющихся мальчиках Лилка с возмущением наехала на подругу, мол, думай, что говоришь, и даже вынудила Козу извиниться перед Саней. Что та и сделала без особого, впрочем, напряга. Инцидент был исчерпан, и дело кончилось тем, что домой после уроков они отправились вчетвером – Тема, Санек, Коза и Лила. В ту ночь Сане впервые приснилась Лилка – дерзкая, веселая и ничего не стесняющаяся. Они занимались любовью на берегу Дона, неподалеку от строящейся турбазы, но Лила почему-то все время повторяла, что это место по-французски называется Залив Ангелов.
* * *
   Как всегда бывает, назло несчастным школярам в последние дни каникул на Москву нагрянули внезапные дожди и холода, дул совсем уже осенний ветер, и на сердце было тоскливо. Но стоило начаться занятиям, как погода вдруг установилась. Солнышко пригрело, небо опять стало совсем по-летнему синим. Так же по-летнему зелеными и свежими выглядели городские тополя. Даже Ирина Анатольевна, входя в класс на урок и внимательно посмотрев на своих учеников, бросала задумчивый взгляд поверх их голов в окно, потом делала брови домиком и грустно качала головой…
   …Но злые люди – преподаватели, конечно же, не могли позволить своим питомцам насладиться последними летними радостями. Буквально со второго-третьего дня занятий началось дружное завинчивание гаек по всем предметам. Задавали на дом вдвое больше, чем в десятом классе: вы, мол, теперь взрослые, вам к экзаменам выпускным готовиться надо.
   Учителей можно понять: им необходимо выдавить каникулярнюю лень из детских (или уже совсем не детских) мозгов своих подопечных. Вот и задавали повторение пройденного, выветрившегося на летних ласковых ветерках, и без остановки рвались дальше, в неведомые дали школьных наук.
   Покуривая на перемене на заднем дворе на припеке, эти проблемы неторопливо, по-взрослому, обсуждали ребята из одиннадцатых «А» и «Б». Еще в прошлом-позапрошлом году они держались порознь, называя друг друга по-детски «ашками» и «бэшками». Но к последнему классу успели приглядеться, постепенно запомнили если не имена, то клички и теперь усиленно проявляли свое новообретенное единение.
   Оказалось, в такой дружбе между классами есть большой прок. На переменах можно было обсудить, как прошел урок у соседей, какое настроение у училки, сколько народу вызывала к доске и что спрашивала, показать друг другу тетради с решениями уравнений, задававшихся на уроке. Да и вообще почувствовать, что их, учеников, много. Это всегда приятно.
   Позади за школой возле разросшихся кустов было неприметное место, асфальтовый пятачок, заплеванный белыми пятнами жвачки, всегда замусоренный окурками и разноцветными обертками от чипсов и шоколадок. Место, ничем вроде бы не ограниченное, которое многие поколения школьников постепенно отвоевали себе как курилку на открытом воздухе. Для учеников две тысячи четырнадцатой оно было тем же, что клуб для джентльменов далеких эпох. Здесь обменивались новостями, обсуждали важные вопросы, советовались и нередко именно тут получали необходимые в жизни познания. Мелюзге сюда путь был заказан – рано еще, нос не дорос. А вот старшеклассники из десятых и одиннадцатых проводили в «клубе» все перемены, осенью до самых морозов и весной, как только сойдет снег.
   – Нелька все лютует, – жаловался с характерным кавказским акцентом невысокий чернявый парень из класса «А» по кличке (а может, и по имени?) Гамлет. Имелась в виду, конечно же, англичанка. – Обратили внимание, как она задание на дом задает? «Сделайте упражнения семнадцать и восемнадцать». Только запишешь, как она: «И еще девятнадцать. И двадцать один». Нет, чтобы сразу сказать…
   – Ясен пень, в чем дело, – вступал в разговор Мишка Гравитц, одноклассник Сашки. – Не трахают бабу – вот и все дела. Мужа нет, хахаля нет – она и бесится.
   – Дык, может, это… Помочь ей? Безвозмездно, то есть даром? – заржал прыщавый Валерка Шелгунов из одиннадцатого «А». – Типа мы ей хороший трах, а она нам – пятерки на экзамене?
   – Если в обмен на пятерки, то это уже небезвозмездно, – хмыкнул Лева Залмоксис. – Только не в трахе дело. Просто она, типа, в завучи метит. Тамаре Петровне на пенсию скоро, вот Нелька и старается, чтобы ее место занять, рвет на британский флаг свою попу – а заодно и наши.
   Сомневаться в Левкиных словах никому и в голову не пришло. Все знали, что Залмоксис в курсе всех школьных дел, его мать в родительском комитете первая активистка.
   – Слышьте, мужики, а правду говорят, что весной на ЕГЭ кто-то в обморок упал? – перевел разговор на другую тему Юра Аверин, новенький в одиннадцатом «Б».
   – Было дело, – отвечал Лева. – Девчонка одна, забыл как ее зовут. Даже «Скорую» вызывали.
   – Что, и впрямь такая жесть на экзаменах? – напрягся новичок.
   – Ой, да не смеши мои подковы! – Левка в ответ только рукой махнул. – Кому надо – родители обо всем договорятся…
   – Это точно, – кивнул Саня. – Я слыхал, парни на экзамены ваще пьяными приходили – и то сдавали…
   Леву Залмоксиса и Сашу Сазонова связывала если не дружба, то крепкое товарищество. Хотя вместе они смотрелись странно, даже потешно, поскольку Санек был одним из самых высоких ребят в классе, а Левка ростом едва-едва перевалил за метр шестьдесят.
   Лева пришел к ним в седьмом классе одновременно с Лилей Варламовой, Таней Усольцевой и еще кем-то. На классном часе в первый день занятий Ирина Анатольевна представила новеньких и указала им места. Все послушно сели за парты, один только Лева остался стоять перед доской как вкопанный. Стоял и медленно наливался краской. Ирина Анатольевна воззрилась на него с недоумением:
   – В чем дело, Лева? Иди садись вон туда, за вторую парту.
   – Вы неправильно назвали мою фамилию, – мрачно сказал Лева. Маленького роста, густые черные брови, глубоко посаженные глаза – он всегда смотрел исподлобья.
   Ирина Анатольевна посмотрела на листок бумаги, вложенный в классный журнал. Потом на Леву. Поджала губы, оглядела класс, будто ища у него поддержки.
   – Но я же сказала: Лев Замолксис.
   Лева, набычившись, покосился на нее и отчеканил:
   – Моя фамилия: Зал-мо-ксис!
   – Но я так и сказала: Зал-мо-ксис!
   – Нет, вы сказали «Замолксис».
   Класс грянул дружным хохотом. «Замолксис»! Действительно, звучит смешно. Будто «Замолкни!», «Замолчи!», но как-то по-еврейски. И еще напоминает всеми любимые комедии про великана Обеликса и его дружка Астерикса – фильмы, которые ребята смотрели множество раз, знали наизусть и постоянно цитировали.
   – Ну, хорошо, – согласилась наконец Ирина Анатольевна. – Прости меня, пожалуйста. – И тут же, точно устыдившись своей слабости, четким учительским голосом произнесла:
   – Лев Залмоксис, идите, пожалуйста, на свое место!
   Лева молча прошел к указанной парте, сел, неловко достал из сумки и разложил дневник, учебник, тетрадь и ручку.
   Его новым соседом стал Сашка Сазонов. Место рядом с ним освободилось, когда после шестого класса из школы выперли закадычного Санькиного дружка Вовку Киселева по прозвищу Кисель, первого хулигана в классе.
   Разложив свои вещи, новенький искоса глянул на Санька и протянул ему руку:
   – Лев.
   – Александр, – проговорил Сазонов и с изумлением ощутил, что руку его сжали чуть ли не железными клещами. Новый знакомый оказался не по росту силен.
   Сила эта пригодилась Льву уже в первые дни. Обидное «замолксис» разлетелось не только по классу, но и по всей школе, превратившись в самую крутую фишку. И уже через несколько дней никто не мог рассказать даже самую занимательную историю без того, чтобы кто-нибудь не оборвал его наимоднейшим:
   – Ну ты, ша! Замолксис!
   Можно представить, как доставалось самому Леве. Что ему было делать? Замкнуться в себе, обособиться, отъединиться ото всех? Или, наоборот, подхихикивать им в тон? Лев поступил иначе. Он начал «качаться» и меньше чем через год стал самым сильным в классе.
   Все знают, что дети растут наперегонки, соревнуясь в росте, в знаниях, отметках, отвоеванных у родителей вольностях – во всем. И, конечно же, в силе. Каждый мальчишка пытается заниматься спортом, поднимает тяжелые камни или покупает гантели и встает рано поутру с решимостью делать зарядку – и не понимает, бросив все эти занятия на третий день, что испытал первое в жизни поражение. В котором уже вызревают зернышки многих будущих его неудач…
   Лева не бросил спорт. И в тренажерный зал регулярно ходил, и дома тягал штангу. И хотя он так и остался малорослым, но раздался в плечах и оброс мускулами.
   В седьмом классе подростки вовсю тянулись ввысь и на вид все как один были щуплыми, словно цыплята. Но Лев уже в то время был, как броней, покрыт слоем рельефных накачанных мышц. На физкультуре он выделялся одним из первых, а в баскетболе, где, как известно, маленькие нередко переигрывают высоких, считался вообще самым результативным игроком.
   Весь класс смотрел, как он выполняет упражнения на брусьях с особой тяжеловесной легкостью, как ловко, скупо и точно двигаются его тело, руки и ноги, перекатываются под кожей округлые мышцы. Немудрено, что он завоевал уважение.
   Стоило Леве услышать пресловутое «Замолксис!», как он тут же бросался в бой. Без всякого предварительного «базара», то есть без того оскорбительного суесловия, каким предваряют, а иногда и заменяют драки мальчишки, даже не догадываясь о том, что унаследовали этот обычай от далеких предков, предварявших подобной бранью свои битвы с монголо-татарами, псами-рыцарями и прочими врагами.
   Лева наскакивал на говорившего с энергией пушечного ядра. Маленький, плечистый, тяжелый, он еще и приседал в броске, хватал противника за грудки и резким толчком выбивал из равновесия. Тот невольно делал два-три шага назад и беспомощно повисал в нелепой позе, поддерживаемый от падения лишь железными руками Льва. Санек только дивился его нахрапистости. Самому ему было все равно, как зовут его в школе: Санькой (так звала его мать), Сашкой, Саньком, Сазоном или еще каким прозвищем. Но готовность всегда постоять за себя внушала ему уважение. Несколько раз он не то чтобы заступался за Льва – тот бы такого не позволил, но давал понять неприятелям (если их было несколько), что придется иметь дело с ними обоими.
   Со Львом Санька сдружился быстро и легко. Особенно после того, как в классе прошел самодеятельный турнир по армрестлингу и выяснилось, что Лев завоевал почетное третье место (после Кирилла Григорьева и Рената Айдарова), оттеснив Санька на четвертое. Правда, сейчас, после лета с топором в руках, Сашка был уверен, что Левкину руку он положит запросто. Но пробовать почему-то не хотелось.
   Лева до глубокой осени ходил нараспашку, без шапки, густые жесткие волосы его топорщились в беспорядке. Он и учился неплохо, и многое знал, а в математике, и особенно в компьютерах, был просто асом. Со всеми проблемами в этой области – ну, игра там не запускается, видеокарта глючит или вирус завелся – весь класс обращался к Левке, и тот всегда помогал. Правда, не забесплатно, на все у него имелась определенная такса. Даже симпатичным девчонкам и тем поблажек не делал. В этом вопросе Залмоксис был строг – лишнего не требовал, но и себя не обижал.
   А еще он рано обрел взрослую манеру шутить. Шагая домой рядом с Саньком или с Артемом Белопольским, он обычно помалкивал, раздумывая о чем-то своем, но иногда ошарашивал друзей неожиданными мыслями. Причем у него была постоянная присказка. «Занятно, правда?» – спрашивал он и оставлял рот полуоткрытым. Будто хотел что-то еще добавить, да напоследок решил все же промолчать.
   Однажды, когда они проходили мимо осадившей помойку стаи грязно-сизых голубей, Лева вдруг сказал:
   – Не понимаю, почему это именно голубей называют птицами мира.
   – А кого ж, по-твоему, надо так называть? – тут же откликнулся любопытный Темка.
   – Ворон. Вот уж кто из птиц точно должен стоять за мир.
   – Это почему же?
   – Потому что ворон люди едят только во время войны. Занятно, правда?
   Или в другой раз он неожиданно спросил друзей:
   – Слушайте, пацаны, вы за завтраком кофе пьете?
   – Я, типа, чай пью, – ответил Санек.
   – А я – кофе, – подал голос Тема.
   – Черный?
   – Нет, обычно с молоком.
   – С молоком не считается… Я вот всегда черный кофе пью, мама варит, – Лев будто огорчился, что не нашел себе сотоварища по утреннему кофе.
   – Ну, я тоже иногда черный пью, – добавил Артем.
   Лева оживился:
   – А ты не замечал, что после того, как ты его выпьешь, у тебя моча пахнет кофе?
   – Это как?!
   – Ну, ты где-нибудь через час писаешь и чувствуешь как будто запах кофе…
   – Нет, вроде не замечал…
   – А ты проверь в следующий раз, – предложил Лева.
   – Это, наверное, оттого, что организм выводит кофеин, – предположил Артем.
   – А ты когда-нибудь об этом с кем-нибудь говорил? – продолжал гнуть свою линию Лева.
   – Нет.
   – И не слышал, не читал об этом?
   – Нет.
   – И я не читал, не слышал. И вот что я думаю… Миллионы людей на всех континентах пьют кофе. И все потом, по крайней мере мужчины, чувствуют у мочи кофейный запах. И никто никогда ни с кем об этом не говорил. А ведь могли бы поделиться… Занятно, правда?
   Сашке проверить истинность этой гипотезы так и не удалось. Мать не давала ему кофе не потому, что, как говорят врачи, он вреден молодому организму, а потому что считала копейки от зарплаты до зарплаты, и выходило, что кофе им не по карману. Даже растворимый. Но когда где-нибудь с гостях изредка бывало, что Саньке, словно взрослому, предлагали кофе, он всегда охотно соглашался и просил сделать покрепче. А потом пил, стараясь не морщиться. Вкус напитка ему не слишком нравился, перебить горечь не удавалось даже сахаром. Но он терпел только ради одного. Ради того, чтобы, когда придет пора зайти в туалет, раздувая ноздри, принюхаться: не ощущается ли в воздухе легкий кофейный аромат? Так он и не понял, есть запах или нет, но каждый раз с тех пор, выпив кофе, вспоминал Леву. И когда занимался гимнастикой, тоже его вспоминал. Для Санька зарядка, которую он делал через день-два на третий, была сущим наказанием. Отжимаясь или размахивая тяжеленными литыми гантелями, он часто думал о Леве, об упрямце, который наверняка каждое утро, сжав зубы, подтягивается до полного изнеможения, подгоняя себя беззвучным окриком: «Замолксис! Замолксис!» И, как ни странно, эти мысли ему помогали.
   Еще лучше Санек понял своего приятеля, когда впервые побывал у Залмоксисов дома и увидел его отца. Оказалось, что Лева растет похожим на него как две капли воды. Залмоксис-старший был такой же низкорослый, только полный, поперек себя шире, коренастый, весь словно сложенный из булыжников, с такими же мохнатыми бровями и упрямым подбородком, с тем же колючим взглядом исподлобья, как у сына. Оба они – и отец и Лева – никогда не вращали короткой шеей, словно в ней вообще не было мускулов, а поворачивались сразу всем корпусом. Это движение если и не выглядело угрожающим, то, по крайней мере, производило впечатление.
   Тогда же, в седьмом классе, на ноябрьские праздники Санек с Левой собирались на день рождения к Тане Усольцевой. Левины родители отправлялись в свою компанию и обещали подвезти друзей на машине. Санька пришел раньше назначенного времени и поднялся к Залмоксисам в квартиру.
   Дверь открыл Левин отец. Крепко пожал руку Саньку. Он был в вечернем костюме, поблескивавшем, как кусок антрацита, в жесткой белой сорочке и широком цветном галстуке.
   – Давай, проходи. Мои прихорашиваются: и Левка, и его маман. Их теперь не скоро от зеркал оторвешь. Так что, если хочешь, пройдем на кухню.
   – Спасибо, – застеснялся Санек, – лучше я тут подожду. Фотографии ваши посмотрю.
   Прихожая была довольно тесной. Однако она казалась больше из-за того, что на всех ее стенах, а также и в коридоре висели большие окантованные фотографии – черно-белые и цветные – с раздольными русскими пейзажами. Озера и реки, широкий вид с холма, старинные храмы, покосившиеся колокольни, крепостные стены, луга, поля, леса… Лева рассказывал Саньку, что в молодые годы его отец, Рафаил Израилевич, всерьез занимался туризмом и фотографией. С дорогой и престижной по тем временам камерой «Киев» он объехал чуть ли не всю тогда еще огромную страну, а потом в лаборатории, наверное, немало сил потратил, чтобы снимки вышли безукоризненными, словно из дорогого календаря.
   Сейчас Левин отец плечом к плечу с Саньком, как на выставке, шел от фотографии к фотографии, сам смотрел на них с интересом, словно видел в первый раз, и с удовольствием комментировал:
   – Это Закарпатье, Невицкий замок, – говорил он, показывая на живописные старинные развалины. – По легенде, в нем жила Злобная Дева, которая, чтобы не стареть, принимала ванны из крови невинных девушек… А вот водопад в Сартавале, на границе с Финляндией. Видел фильм «А зори здесь тихие»? Его на этом водопаде снимали. Лотосовые поля под Астраханью, в дельте Волги. Посмотри, какая красота! Ты небось и не знал, что у нас в России тоже лотосы есть, думал, только в Китае да в Индии?
   Признаться, Санька вообще никогда о лотосах не думал.
   – Ведь вы бы могли большие деньги на этом делать, – сказал он, чтобы поддержать разговор.
   – Когда я фотографией занимался, никто еще о деньгах не думал. Снимали для души. Только девушкам любимым дарили, – он кивнул в сторону двери, за которой, видимо, наряжалась Левина мама.
   – Ну, а сейчас?
   – А сейчас я уже не снимаю. Теперь, когда появилась современная аппаратура, из фотографии выветрилось все, что делало ее искусством, интересным занятием. Раньше ведь как было? Выдержку и диафрагму приходилось вручную выставлять, экспонометром поработать, расстояние и освещенность на глаз определять. А с проявкой сколько возни было? В темноте, не дай бог, хоть лучик света попадет. Проявишь – и развешиваешь сушить на веревке, как белье… А нынче что? Клик-клик без всякой настройки, слил фото в компьютер и не знаешь, что с ними делать дальше. Все мастерство заменил фотошоп. Фотки – правильно их теперь называют. Разве вот это – фотки? – он указал на развешанные пейзажи. – Это фотоработы. За каждой – по нескольку сотен километров маршрута, по дню-два-три подходов, прицеливания… По две-три пленки, отснятые впустую… Мой отец говорил: «Если из сотни фотографий удались две или даже три – считай, что тебе крупно повезло». У меня вся стипендия уходила на пленку, бумагу, проявитель…
   – А зачем вы тратили на них и время и деньги? – удивился Санек.
   Рафаил Израилевич ответил сразу же. Тема эта у него была, без сомнения, давно обдуманной.
   – Как бы тебе объяснить… Ни за чем. Для собственного удовольствия. Каждый человек что-нибудь делает ни за чем. Обязательно. Иначе он как бы и не человек. Дело просто в том, чтобы выбрать себе занятие для души. Я, например, фотографировал ни за чем. Другой кто-нибудь в те же годы за девушками бегал, тоже просто так, третий книги собирал. Собрал, скажем, целую библиотеку, так что она всю квартиру заняла. Собрал и спросил себя: зачем мне все эти книги? А ни за чем.
   «А мой отец ни за чем водяру глушит», – пронзила вдруг Санька горькая мысль. Но вслух он ничего не сказал, только болезненно поморщился.
   – Вот ты говоришь – деньги… – продолжал Рафаил Израилевич. – Поверишь ли, у меня никогда в жизни и мысли не было продавать свои работы. Ни тогда, ни сейчас. Я просто не хотел этого делать. Но когда кто-то искренне говорит: «Раф, какая хорошая фотография, как было бы здорово, если бы она висела у меня дома!» – я просто снимаю ее со стены и отдаю. Мне и в голову не приходит попросить за это какие-то деньги… Да, – вдруг рассмеялся он после некоторой паузы. – Такой уж я уродился. Вот Левка – другой, он в мать. С ранних лет зарабатывает на своих компьютерах, но это не мешает ему брать с родителей на карманные расходы или у родственников под праздники деньги в подарок клянчить. Левушка утверждает, что…
   – Кто это меня тут всуе поминает? – перебил, появляясь из своей комнаты, Лева. Саню удивило то, что он, как и отец, был в костюме и при галстуке. У них в классе никто так не одевался, и в будни, и в праздники ходили в футболках или толстовках, в узких джинсах или (в зависимости от пристрастий и принадлежности к той или иной субкультуре), наоборот, в очень широких штанах, расклешенных книзу или с растянутым поясом, так, чтобы была видна резинка трусов. И уж точно блестящих модельных туфель, как у обоих Залмоксисов, никто не носил, все больше кеды или кроссовки.
   – Ну, ты даешь! – только и сказал Санька.
   Дверь спальни чуть приоткрылась, оттуда сразу потянуло тяжелым запахом приторно-сладких духов.
   – Левушка, ты уже уходишь? – послышался из-за двери резкий высокий голос. – Смотри, долго не засиживайся и никого не провожай, возвращайся пораньше! Будешь выходить – позвони, и, как домой придешь, тоже сразу нам отзвони…
   – Левушка, в гостях веди себя прилично, – передразнил ее муж, – девочек нехороших не провожай, а если пойдешь провожать, то подолгу с ними не целуйся – на улице полно хулиганов, они тебя за ушки оттаскают… – И он потянулся руками к сыну, чтобы показать, как хулиганы оттаскают его за уши.
   Лева, не промолвив ни слова, движением самбиста отбросил руки отца и тут же вцепился ему в лацканы пиджака. Тот вывернулся и в ответ сграбастал его за плечи.
   Санек удивился и даже немного испугался, увидев, что отец и сын борются, похоже, всерьез. Сопя, они топтались в тесной прихожей, стараясь приложить друг друга о стену. Закачались подвешенные на лесках пейзажи, что-то хрустнуло, что-то грохнулось на пол. Сашка прижался всем телом к обитой мягкой кожей двери, чувствуя себя, как человек, ненароком оказавшийся в клетке с расплясавшимися слонами. На шум из спальни выплыла Левина мама, тоже невысокая, очень полная и какая-то круглая сразу во всех местах. У других толстых женщин обычно что-то где-то выдается – у кого грудь, у кого попа, у кого живот, – а Софья Яковлевна была везде ровная, как шарик на массивных ножках.
   Увидев, что происходит, она оглушительно закричала резким птичьим голосом:
   – Да что ж вы такое делаете! Мерзавцы! А пуговицы! Пуговицы!
   И, схватив платяную щетку на длинной ручке, принялась колошматить по плечам, по головам, по могучим спинам своих сына и мужа. Санек был вконец ошеломлен. Он только и мечтал приоткрыть дверь хоть на маленькую щелочку и выскользнуть из квартиры на лестницу.
   К счастью, через несколько секунд все стихло. Ни щетка не сломалась, ни пуговицы не поотлетали, ни Санька не впечатали в дверь или в стену. Отец и сын поправили друг другу галстуки, пригладили перед зеркалом прически и как ни в чем не бывало вместе с Софьей Яковлевной и Саньком пошли к машине.
   После школы время у Левы было расписано по минутам. Два раза в неделю он качался на тренажерах в фитнес-центре, два раза к нему приходила репетиторша по английскому. Кроме того, он еще и посещал занятия в еврейском молодежном клубе, и все это было только дополнением к основному и любимому занятию – компьютеру.
   Чтобы как-то справиться с этой лавиной дел, Лева еще в восьмом классе изобрел целую науку – школологию. По крайней мере, так он сам говорил ребятам. Суть науки заключалась в том, чтобы точно предсказать, когда тебя вызовут на уроке по физике или, скажем, по биологии. Заранее подготовиться на «отлично», получить свою пятерку – и затем уже совершенно спокойно ничего не делать до следующей даты. Одноклассники слушали Льва с любопытством и ждали каких-то научных открытий, основанных на сложных математических разработках. А между тем суть этой своеобразной науки оказалась элементарной.
   Лева завел файл в «Экселе», набил столбиком фамилии одноклассников и сделал страницы по отдельным предметам, проще говоря, создал собственную персональную копию классного журнала. И аккуратно проставлял в него, кого когда спросили и (на всякий случай) какую отметку поставили. Все очень просто. Но очень действенно. Любой из одноклассников мог при желании заглянуть в Левин файл (он был у него на инернет-странице в свободном доступе) и установить, что его спросили всего один раз, а кое-кого уже и по третьему, значит, надо быть наготове – скоро вызовут.
   Сазонову и Белопольскому, как лучшим друзьям, Лев рассказал, что есть у него и другие открытия. Например, математичка, поставив двойку, обязательно спрашивала этого ученика снова на следующем же уроке или через урок – чтобы исправить отметку. Историк иногда ставил в классном журнале двойки карандашом, чтобы стереть их, подводя итоги четверти. Учительницы помоложе всегда начинали с того, что опрашивали учеников по алфавиту, и тем, чьи фамилии начинались на А, Б и В, приходилось туго. А Снежная Королева, преподававшая русский язык и литературу, была очень злопамятна и почти гарантированно вызывала к доске того, кто на предыдущем уроке во время объяснения темы плохо слушал, болтал или вертелся. Еще Лев открыл, что контрольные по разным предметам устраивались примерно раз в месяц, не в понедельник и не в пятницу, и день такого испытания легко было заранее вычислить. Лев догадался, что в школе действует правило – не больше одной контрольной в день. На вторую за день контрольную можно было напороться лишь в конце четверти.
   Приложением к этому знаменитому файлу было расписание уроков – не только своего класса и параллельного, но и девятых и десятых. Лева постоянно общался в Интернете с ребятами из тех классов и обменивался с ними информацией. Настаивал, что суть его метода не в том, чтобы не заглядывать в учебники, а в том, чтобы учителя никогда не застали тебя врасплох. И не застанут, если, конечно, не прознают о его системе. Поэтому он требовал от учеников клятвенных заверений, что слухи о школологии не дойдут до преподавателей. Ежу понятно – если его система станет достоянием общественности, Леве не поздоровится, и никакая мама в родительском комитете не поможет. Официально с ним, конечно, никто ничего не сделает – мало ли кто какие файлы в своем собственном компьютере ведет. Но то – официально. А на свете очень много неофициального, в том числе и в две тысячи четырнадцатой школе…
   Все мальчишки и девчонки их класса время от времени заглядывали в заветный файл. Но внимательнее всех Левины исследования изучал другой любитель тайных схем и секретных записей – Тема Белопольский. Не делал этого только Сашка Сазонов, у которого единственного в классе не было тогда не только компьютера, но даже денег на посещение интернет-клуба. Конечно, ему очень хотелось поглядеть схему, и несколько раз он уже совсем было собрался попросить Льва сделать распечатку, но не решился. Гордость какая-то мешала, что ли… А Лев сам не предлагал, скорее всего, просто не догадывался. Потому, наверное, Сашка и учился на одни тройки. Хотя, если быть честным перед собой, то дело заключалось не в этом…
   После лета, обзаведшись наконец компьютером, Саня чуть ли не сразу заглянул на Левкину персональную страницу. Однако в начале года методика еще не заработала, и Лев в этом честно признавался. Ведь не по всем предметам ребят опросили даже по первому разу, а без исходной информации нельзя строить дальнейшие прогнозы…
   В этом году Левка ввел в обиход еще одну новую моду, не имевшую никакого отношения ни к схемам, ни к расчетам. В основном занятия старших классов проходили на третьем этаже школы, и еще прошлой весной мальчики высовывались из окна, вцепившись окаменевшими пальцами в подоконник, и оставляли свои автографы на школьных кирпичах снаружи – кто дальше распишется. Санек Сазонов тогда победил. А теперь с Левиной подачи возникла новая проделка. Сентябрь стоял теплый, окна на переменах были открыты настежь и закрывались только тогда, когда в класс заходил учитель. И вот кто-нибудь из парней – Залмоксис, Гравитц, Сазонов, даже осторожный Белопольский – вбегал в класс, со всего маху проносился вдоль доски от двери до окна и одним прыжком вскакивал на подоконник – казалось, вот-вот вылетит наружу… Но герой замирал в картинной позе, раскинув руки, а потом как ни в чем не бывало, спрыгивал на пол и шел за свою парту. Важно было совершить этот трюк, когда все уже займут места и будет достигнут наибольший эффект. Девчонки поначалу не могли удержаться от визга.
   Как и во многих трюках, какие можно увидеть, скажем, в цирке, опасности тут было меньше, чем казалось зрителям: прыжок с пола на подоконник почти полностью гасил горизонтальную инерцию разбега, поэтому, оказавшись в проеме раскрытого окна, трюкач уже не был подвержен никаким толкающим силам и легко останавливал движение. Но одно дело, если тебе об этом говорят друзья-товарищи, хорошо знающие физику, и совсем другое – испытывать этот «почти полет» на себе, с разбегу затормозив перед самым падением с третьего этажа головой об асфальт! Если бы кто-нибудь из учителей или родителей стал случайным свидетелем этой рискованной забавы, вероятно, дело бы одной таблеткой валидола не обошлось, случился бы настоящий скандал. Но пока обходилось.
   Как известно, у всякого человека есть стремление прибиться к крепкой, сплоченной группе. Стремление это в той или иной мере действует в любом возрасте, особенно в молодости, но в годы отрочества оно становится просто неодолимым. Для многих мальчишек и девчонок время, проведенное в одиночестве – за уроками, книгой, рукоделием или еще каким-нибудь хобби, – кажется потраченным зря. Исключение составляют лишь просмотр фильмов, слушание музыки и сидение за компьютером. И то относительное исключение, потому что фильмы потом непременно надо обсудить, музыка куда лучше воспринимается в коллективе, а компьютер предоставляет не только игры, но и Интернет, со всеми его аськами, чатами, форумами, социальными сетями и прочими видами пусть и виртуального, но общения. И это нормально. Любому юному человеку хочется иметь компашку, друзей. Не так уж важно, хороших или плохих, верных или не очень, понимающих или равнодушных – важно, чтоб было с кем тусоваться, переписываться по Интернету и перекидываться эсэмэсками. В конце сентября выяснилось, что Лев Залмоксис не прочь примкнуть к их компашке.
   К последнему году обучения, пройдя боевые прошлогодние испытания, их класс наконец обрел стабильность и теперь состоял из нескольких устойчивых компаний, к которым старались прибиться те, кто еще не нашел себе места в общей системе дружб и привязанностей. И когда с первых дней нового учебного года заявила о себе новая четверка – Варламова, Козлова, Сазонов, Белопольский, к ним, как к магниту, потянулись другие ребята. На переменах рядом с ними стояли в коридоре или прогуливались рядом во дворе Лева Залмоксис, Кирилл Григорьев и новенький Юра Аверин, часто подходили неразлучные подружки Ира Погосян и Машка Суханова. Кто-нибудь раздирал хрустящий пакетик с картофельными чипсами или орешками, разламывал шоколадку, открывал бутылку колы или другой шипучки, и пиршество шло по кругу. Санька всего брал очень понемногу – стеснялся, понимая, что сам не сможет часто угощать приятелей. Деньги, заработанные летом на строительстве турбазы и казавшиеся тогда ну просто огромными, растаяли с невероятной быстротой.
   На тусовках обсуждались разные школьные новости и события, и самой популярной темой долго оставалась история с Мишкой Гравитцем и его бейджиком.
   В первую же неделю всем ученикам две тысячи четырнадцатой раздали вставленные в пластик картонные таблички с отпечатанной в типографии эмблемой школы и заставили подписать и наклеить фотографию. Как водится, нововведение вызвало кучу затруднений, посыпались всякие глупые вопросы.
   – А как писать: Катя или Екатерина?
   – Напиши, как тебе нравится, – отмахивалась усталая учительница, которая была не меньше учеников недовольна этим дополнительным поручением – и без бейджиков в начале учебного года забот полон рот…
   – А отчество писать? – вопрошал какой-нибудь ушастый пятиклашка, сам от горшка два вершка.
   – Нет, рано вам еще писать отчество…
   – А можно я кликуху напишу? – острил кто-то.
   Рассерженная училка хмурила брови:
   – Ты свою – напиши! Обязательно напиши, чтобы все знали.
   Как и во всех других школах земли, клички в две тысячи четырнадцатой были в ходу с первого до последнего класса. С ними особенно не изощрялись, большинство были образованы от фамилий. Например, Сазонов был Сазон, Белопольский – Белый, Полина Козлова – естественно, Коза, красотку Алину Кузьмину до сих пор еще за глаза называли Кузькой. У Миши Гравитца была нелегкая в произнесении кличка Гравитейшен, что, как известно, по-английски означает «гравитация», «притяжение». Он так гордился своей кликухой, что пользовался ею постоянно и в Интернете везде регистрировался только под этим ником.
   И вот именно Мишке пришла в голову мысль взять да и выпендриться. Дома он сунул бейджик в сканер, открыл графическую программу и вместо имени и фамилии, четко расположенных на строчках, сделал крупными синими буквами надпись по диагонали: «Гравитейшен». Распечатал и сунул в пластиковую обложку. Теперь у него было два бейджика – этот и «нормальный», на всякий случай. Учителя долго не обращали на это внимания, зато ребята, конечно, все заметили и оценили по достоинству. Уже через день-два полкласса щеголяло с новыми бейджиками, на которых вместо имен и фамилий фигурировали прозвища или интернет-ники. Мода распространилась на всю школу, народ изощрялся, кто как мог. Парни называли себя «Терминатор», «Шрек», «Секс-гигант», «Streetracer», девочки писали что-то вроде «Солнышко», «Мисс Вселенная» и даже «Все девчонки как девчонки, одна я богиня». Все, конечно, понимали, что шалость эта ненадолго, не сегодня завтра им попадет и бейджик придется заменить на «настоящий». Но тем больше удовольствия было походить с «прикольным». Естественно, надписи обсуждались по всем классам. Смеялись, восхищались остроумием, критиковали… Находились такие, кто менял бейджики чуть не каждый день.
   Удивительно, но проделка эта очень долго сходила ребятам с рук. Учителя как-то не обращали внимания на бейджики, а охранникам – единственным, кто на эти таблички глядел, – похоже, было все равно, что там написано. Видно, что свой, – и ладно.
   И еще более удивительно, что первый скандал разразился именно благодаря тому, с кого и началось это поветрие. Однажды утром Мишка Гравитц опоздал на занятия – конкретно так опоздал, почти на пол-урока. Ему не повезло: дежурил в тот день Марат, которого в школе с легкой руки Темки Белопольского все звали Робеспьером – за истинно революционную непримиримость к нарушению школьных правил. Будь на дежурстве другая смена, может, еще удалось бы как-то проскочить. Но Марат бел непреклонен. Проспал – иди дальше спи, придешь ко второму уроку. А во время занятий никого в школу пускать нельзя, распоряжение директора.
   Мишке же совсем не хотелось возвращаться на улицу, где моросил мелкий, уже по-осеннему затяжной дождь. Он стоял перед Маратом, бывшим выше его почти на голову и вдвое шире в плечах, и препирался с ним, заранее, впрочем, понимая, что эти препирательства ни к чему не приведут.
   И как раз в это время в холле появился директор Роман Владимирович, очевидно, куда-то заехавший с утра по своим важным директорским делам и пришедший на работу без пяти девять.
   – Что у вас тут такое? – почти механически осведомился он, торопливо проходя мимо.
   – Да вот, – отвечал Марат, – Гравитейшен на урок опоздал. А я его не пускаю, согласно вашему распоряжению.
   Директор даже остановился.
   – Как ты его назвал? – удивился он. Роман Владимирович преподавал в старших классах физику и хорошо знал всех ребят по фамилиям и именам.
   – Дык это… По фамилии, – Марат, чуть растерявшись, кивнул на бейджик Миши.
   Удивленный директор обратил взор туда же, не поверил своим глазам, снял дорогущие очки-хамелеоны в модной оправе и снова прочитал по слогам:
   – «Гра-ви-тей-шен!» Это что такое? – строго спросил он.
   Миша только плечами пожал.
   – Ну, это… Шутка.
   – Чтоб я больше таких шуток не видел! – весьма грозно произнес директор. И торопливо надел очки. Может быть, для того чтобы спрятать глаза за дымчатыми стеклами. Потому что глаза, несмотря на суровое выражение лица, улыбались. Директор был молод, ему не исполнилось и сорока. И он еще помнил собственные проделки…
   Новости по школе разлетаются мгновенно. К концу дня во всей две тысячи четырнадцатой не было ни одного мальчишки или девчонки с «прикольным» бейджиком на одежке. Их все как будто унесло прочь порывом осеннего ветра. Те, кто оставил дома «настоящую» табличку, решили вовсе обойтись без нее, справедливо заключив, что лучше поторчать на перемене в школе, чем получить нагоняй. Тем более что на улице все равно дождь.
   А через день ребята из одиннадцатого «Б» курили за школой. Не на пятачке, а подальше, там, где от асфальтированной площадки к железобетонной ограде больницы тянулся школьный сад – десятка полтора старых извилистых яблонь, которые, казалось, специально когда-то обрезали, чтобы на них легче было залезать ребятне. Ни одного яблока на ветвях, разумеется, не было – их еще до начала учебного года собирали вечерами старушки из окрестных домов.
   Мишка показывал ребятам растяжку. Растяжка у него действительно была отличная, пять лет занятий восточными единоборствами давали о себе знать. Он задирал ногу почти до вертикали и наносил два-три удара по веткам яблонь, твердо стоя на другой ноге. Занятый этой демонстрацией, он не заметил, как рядом оказался Марат.
   – Ого, шестой дан, черный пояс! – проговорил он то ли с восхищением, то ли с издевкой.
   Ребята напряглись – что охраннику от них надо? Гравитейшен опустил ногу, несколько раз подпрыгнул, разминаясь, как перед атакой.
   – Давай отойдем в сторонку, типа поговорим, – предложил ему Марат.
   Они отошли шагов на десять, встали друг против друга.
   – Слушай, Гравитейшен, – негромко и дружелюбно проговорил охранник. – Ты это… Ну, в общем, извини, что я тебя попалил. Не хотел, правда.
   – Да ладно, – махнул рукой Мишка.
   – Без обид?
   – Ясный пень.
   – В общем, знай, – сказал охранник. – Если тебе что-нибудь понадобится – ну, помощь там какая, поддержка – хоть в школе, хоть вне школы, – можешь рассчитывать и на меня, и на наших ребят. Понял?
   Гравитц кивнул.
   – Ну а если нам что понадобится – мы тогда к тебе тоже типа с просьбой. Не откажешь?
   Миша мотнул головой.
   – Ну и лады. Давай пять.
   Марат протянул огромную лапищу, Мишка пожал ее, стараясь, чтобы рукопожатие вышло как можно более крепким. Но с тем же результатом он мог бы сжать стальную рельсу. Марат улыбнулся ему, поднес ко лбу два пальца и резким движением отдернул их – так в американских боевиках отдают друг другу салют супергерои.
   – Гравитейшен!
   Повернулся на каблуках и пошел прочь.
   – Ну, чего он? – подскочили к Мише ребята.
   – Вроде как извинился, что меня подставил, – по всему виду Гравитца было ясно, что его так и распирает от гордости.
   – Ну и правильно. Значит, хороший мужик.
   – Мне он всегда нравился…
   С тех пор, когда Миша Гравитц попадал в поле зрения Марата, он становился во фрунт и с неизменным «Гравитейшен!» отдавал американский салют. Тот в ответ тоже щелкал каблуками, делал ответный жест и в такт охраннику выкрикивал:
   – Робеспьер!
   Марату это явно нравилось.
* * *
   Взрослые люди с годами забывают, как много времени в отроческую пору они провели за тусней – совместными посиделками с шутками и смехом, «пустыми» с их нынешней, взрослой точки зрения разговорами, прогулками компанией или вдвоем с самым близким другом, которому можно доверить все, что у тебя на душе. Для Санька таким другом все-таки оставался не Лева, а Тема. Льва было невозможно вытащить из дома, оторвать от компьютера, а Артем, как и Сашка, любил проводить время на улице. Боже мой, сколько прошагали бок о бок, сколько проболтали Санек и Тема! Чуть ли не каждый вечер один звонил другому:
   – Уроки сделал? Ну, ты выйдешь?
   Сделал или не сделал, но выходил. И шли они то налево по проспекту, в парк и дальше, то направо, аж до самого Машиностроительного моста. И говорили обо всем. О школе и учебе. Об учителях и одноклассниках. О музыке и фильмах. Иногда о взрослой жизни, даже о политике. Но чаще всего, конечно, о девчонках – есть ли более важная тема для человека в пятнадцать-шестнадцать лет?
   Тема в вопросах отношения полов был еще полным теоретиком, кроме нескольких полудетских поцелуев, он и похвастаться ничем не мог. Его давняя симпатия, Полина Козлова, вроде бы начала наконец-то проявлять к нему внимание, но до того, чтобы позволить себе с ней что-нибудь, было еще далеко, Коза держала себя строго. А более доступных девушек, которых вокруг было немало даже в их классе, Артем избегал, то ли стеснялся, то ли побаивался. И потому особенно любил при каждом удобном случае пускаться в пространные рассуждения о теории секса и психологии женской сексуальности.
   Санек только посмеивался – и то про себя, чтобы не обидеть друга. Минувшее лето дало ему богатый жизненный опыт – и не только пребывания во взрослой мужской компании. У бригадира, его двоюродного дядьки, была дочь Анюта, крепкая спелая деваха девятнадцати лет от роду, вся с ног до головы покрытая мелкими конопушками. Эта Анюта сразу же, не смущаясь родством, положила глаз на троюродного кузена, и уже через несколько дней продемонстрировала Сашке в зарослях камышей все свои конопушки – со всеми вытекающими из этого последствиями. Первое время Санек робел, и от своей неумелости, и от страха, что дядька узнает, но опытная и ненасытная Анька быстро заставила его забыть обо всех волнениях. Так что лето у Сани Сазонова состоялось по полной программе. И потому еще труднее, чем прежде, давалось ему хождение в школу, просиживание за утомительными уроками, пустопорожняя болтовня на переменках… Когда он вспоминал, что ему почти девять месяцев таскаться сюда каждый день, становилось так грустно, так тошно, хоть волком вой. Теперь ночами, а частенько и на уроках, его молодое тело все активнее посылало недвусмысленные сигналы, и Сашка всерьез задумался над тем, что пора бы завести себе какую-нибудь легкодоступную пассию хоть ненадолго… И наверняка завел бы – если б не Лила, не ее день рождения в конце сентября.
   Во многих классах годами сохраняется традиция справлять осенью, после начала учебного года, дни рождения тех из учеников, кто родился в летние месяцы. В Санькином классе такой традиции не было, но в некоторых семьях дни рождения возводились чуть ли не в культ. Родители из кожи вон лезли, чтобы у их чада получился праздник не хуже, чем у других. Кто побогаче – устраивали выездные сборища в кафе, в развлекательных центрах и даже на борту теплоходов, остальные ограничивались дачными пикниками или домашними вечеринками, но тоже обязательно по полной программе – с музыкой, танцами, угощением. Разумеется, ребятам это очень нравилось. Чем скучнее проходили в школе плановые праздники, «мероприятия», как говорила завуч, тем интереснее бывало собраться у кого-то в гостях, за накрытым столом с бутылками хотя бы газировки, врубить музон на всю катушку, оттеснить предков в дальнюю комнату или еще лучше за порог, поплясать в темноте, а потом еще и пойти провожать дружка-подружку с перспективой прощального поцелуя, а быть может, и чего-то большего. А после заботливые мамаши обязательно расспрашивали побывавших на празднестве сыновей и дочек, кого еще пригласили, что было на столе, где были родители, и так далее – чтобы, когда придет их черед собирать одноклассников, не ударить в грязь лицом.
   Поскольку праздновали свой ДР больше половины ребят, к одиннадцатому все уже знали, когда и у кого будет вечеринка. По размаху и резонансу эти праздники вполне могли бы сравниться с балами пушкинской поры. За несколько дней, а то и недель до «пати» они становились основной темой разговоров, интернет-переписки и эсэмэсок. Сначала обсуждали, кого позвали, а кого нет, кто с кем пойдет, а кто вообще не пойдет, раз там будет такой-то или такая-то, или наоборот – кого-то не будет, мучительно решали, в чем пойти и что дарить. А затем, уже после вечеринки, еще дольше судачили, кто как был одет, как себя вел, кто напился, кто с кем танцевал и с кем целовался – может ли быть тема интереснее?
   Санька Сазонов был от этого праздника жизни всегда в стороне. Собственный ДР он вообще никогда не отмечал, у матери не было на это денег, да и объемы квартирки не позволяли собирать у себя большие компании. А к другим его приглашали редко. Может быть, одноклассники не считали его достаточно веселым и интересным, может быть – и даже скорее всего, – сказывалось социальное неравенство. Каждый год Санек бывал в лучшем случае на трех днях рождения: у Артема Белопольского (январь), иногда у Кирилла Григорьева (апрель) и по привычке у Тани Усольцевой (ноябрь). К Тане его много лет назад впервые пригласила ее мама. Невзрачная Таня, коренастая и малорослая, тогда только появилась в их классе. Приняли ее неласково, и ее мать очень заботилась, чтобы дочь поскорее обросла приятелями. Дружить с Танькой они не стали, но Усольцева, словно по инерции, продолжала приглашать Санька к себе каждый год. Из мальчиков – только его, Лешу Лаврикова и Льва Залмоксиса. Лева свой ДР тоже не праздновал, он у него приходился на июль.
   А вот у Лили Варламовой день рождения был двадцать пятого сентября – первый в учебном году, «открытие сезона», так сказать. Санька знал, что она будет праздновать в субботу. Будут там, конечно, и Коза, и Ирка Погосян с Машкой Сухановой, и Темыч, и Гравитейшен – он давно к Лилке клеится. «Мне-то какое до этого дело», – гордо думал Санек, но в глубине души ему отчаянно хотелось попасть к Лилке – ну прямо как Золушке на бал. Но будущая именинница не спешила с приглашением, хотя и обсуждала при нем и даже с ним на переменках, и в Интернете предстоящее торжество. Ей хотелось выехать за город на пикник, но сентябрь – месяц коварный, может подвести погода. Так что придется собираться дома. А как лучше: устроить застолье или обойтись шведским столом? Родители спрашивают, какое спиртное покупать, сама Лила остановилась бы на шампанском, но ведь его не все любят…
   Признаться, Сашка уже загрустил по этому поводу. Решил, что, видимо, ничего он не значит для Лилы – раз она так себя ведет, следовательно, относится к нему как к пустому месту. Но за три дня до заветной субботы Лила с Козой подошли к нему на переменке парочкой, когда он, особо и не таясь, передирал на подоконнике в коридоре домашнее задание по алгебре из тетради Белопольского. Лила, как всегда, крутила непослушную прядку, выбивающуюся из-под массивного гребня на затылке.
   – Саш, ты что в субботу делаешь?
   Сердце так и прыгнуло.
   – Да ничего особенного… Так, думал типа в футбол с ребятами погонять.
   – Слушай, а приходи ко мне на день варенья.
   – А во сколько? – спросил он как можно равнодушнее, да еще и лицо сделал озабоченное – вроде как вычислял в уме, успеет ли, или его отвлекут другие, куда более важные дела.
   – К пяти часам. Ты ведь знаешь мой дом и подъезд? Девятый этаж, квартира триста семнадцать. Наберешь на домофоне номер квартиры, потом вызов…
   – Можешь, кстати, вместе с Белополькой прийти, – вмешалась Коза.
   Санек был так огорошен предложением, которое все-таки состоялось, что взял да и спросил:
   – А что тебе подарить?
   Лила вдруг смутилась:
   – Да ничего не надо…
   – Но как же так? Ничего – нельзя, – возразил он, торопливо вспоминая, сколько денег осталось дома в заначке. Хватит ли на что-нибудь приличное?
   – Ну подари что захочешь! Хоть букет цветов! – отвечала Лила.
   Тут прозвенел звонок, и подружки, как были под ручку, плавно от него отошли и двинулись в класс. Но Коза тут же обернулась и бросила через плечо:
   – А ты себя ей подари! – и прыснула смехом.
   Что подарить девушке, у которой ты никогда не был? Санек обсуждал этот вопрос и с Темкой, и с Левой (он тоже был приглашен), и даже с незнакомыми людьми в Интернете на форумах. Артем предложил купить большую мягкую игрушку, Лева считал, что можно обойтись хорошей коробкой конфет. «Хорошая» в данном случае означало – такая, на какую только денег хватит. В Интернете накидали разных советов, от шутливых и бредовых до практичных и вполне разумных. В конце концов Санек решил приобрести красивую чашку (помнится, на днях Лила говорила в школьной столовой, что любит хорошую посуду) и сделать на ней дарственную надпись. Пусть пьет чай и вспоминает о нем…
   Выбирая подарок, Санек обошел все близлежащие магазины, заглянул в киоски в переходе метро, смотался в торговый центр на площади, примеряя остатки своих сбережений ко всяким штуковинам, заманчиво выставленным на витринах. Пожалуй, чашка действительно хороший выбор. И как раз останется еще двести рублей – на красивую пышную розу в праздничной упаковке – это будет получше, чем просто букет.
   Прикидывая и так и этак, Санек протянул время до пятницы, а когда явился в этот день в торговый центр, оказалось, что художник, делающий надписи, сегодня не работает. Будет ли он завтра – никто толком не знал. Санек был так на себя раздосадован, что почти не спал в ту ночь. Утром мама подправила ему вихры (он никогда не ходил в парикмахерскую, хоть и не признался бы никому, что его до сих пор стрижет мать). Потом тщательно вымыл голову и выскочил из дома. Ему повезло – мастер оказался на месте и выбранную им чашку никто не перекупил. Поджидая, пока будет сделана надпись, Сашка слонялся по торговому центру, как вдруг услышал, что кто-то его окликнул. Звали именно его, потому что обратились по кличке – Сазон. Голос был женский. Он обернулся:
   – Надо же, такие люди – и без охраны! Эй, Сазон, своих не замечаешь, что ли? Или не узнаешь?
   Ба, да это же Наташка Кашина, Наташа-Каша-Простокваша, бывшая его соученица и подружка не разлей вода! Года два Санек ее не видел. Думал, она с родителями переехала куда-нибудь в другой район. А тут – вот она собственной персоной.
   Тело Наташки по-женски округлилось. Тесные джинсы облегали бедра, курточка была распахнута, из открытой блузки соблазнительно выглядывала грудь. Лицо намазано в несколько слоев, особенно старательно накрашены ресницы – длинные, редкие, подкрученные, как у куклы, и губы – блестящие, сочные, яркие. Словом, Наташка выглядела на все сто. Только голос у нее был хриплый – то ли от простуды, то ли от курения. И когда она улыбнулась. Санек заметил, что у нее не хватает одного зуба. Впрочем, она тут же сама вспомнила об этом недостатке, и сжала губы поплотнее.
   – Что ж я тебя давно не видел?
   – В разных кругах вращаемся! – засмеялась она. – Тебя ведь еще не выперли из две тысячи четырнадцатой?
   – Нет.
   – Не беспокойся, выпрут, закончить все равно не дадут. Пафосная школа, в натуре. Не про нас…
   – А ты сейчас где?
   – Я в колледже. Пищевом. Учусь на кондитера. Скоро буду тебя пирожными угощать, как в гости зайдешь.
   Тут нарисовалась ее подружка, намазанная еще сильнее. Несмотря на то что сентябрь уже подходил к концу и на улице было свежо, подружка была в короткой облегающей кофточке, оставлявшей полосу голой кожи над джинсиками. В пупок «вмонтирован» сверкающий камешек, в руках блестящая алюминиевая банка с алкогольной шипучкой.
   – Знакомьсь, это Надюха, моя подруга дорогая, – представила Наташка. – Я ей о тебе рассказывала.
   – Чего рассказывала? – удивился Санек.
   – А, – махнула рукой Наташка, – все. И что было, и чего не было.
   Стало даже интересно, что же она могла рассказать? С Наташкой Санек учился с первого класса, а знал ее даже раньше, они в один сад вместе ходили. Классе во втором-третьем у них сбилась своя компания: Санек, Наташка, Кисель, закадычный Санькин дружок, тот самый, которого выперли за двойки, и Серега Морозов, его тоже выперли, когда поймали лазающим по карманам в раздевалке. Ну и где-то сбоку припека Темка Белопольский, который в этой безбашенной команде чувствовал себя, наверное, Дубровским. Или Лениным среди пролетариата.
   Главная затея у них была носиться вверх-вниз по лестницам на скорость. И еще играли в казаки-разбойники. Игра была захватывающая, день ото дня она обрастала все новыми правилами. И когда они гонялись по коридорам, прятались друг от друга в туалетах или уже после уроков скрывались в кустах во дворе – это было так здорово, так интересно! Гораздо увлекательнее, чем все школьные занятия, вместе взятые.
   Однажды Санек с Наташкой притаились за мусорными баками, спасаясь от вражеского патруля. А те, лопухи, прошли мимо совсем рядом и их не заметили. С торжествующими улыбками ребята распрямились, посмотрели друг на друга. И тут Наташка вдруг сказала Саньку:
   – Санек, а когда мы вырастем, давай с тобой поженимся!
   И взяла его за руку. Пальцы у нее были смуглые, то ли от загара, то ли от грязи, ногти обкусанные, короткие, но с облупившимся ярко-красным лаком – наверняка таскала его тайком у мамки.
   Прежде чем успел подумать о чем-нибудь, Санек уже ответил:
   – Давай! – И после этого испугался.
   Так что ж, выходит, вся жизнь его теперь определена? И что бы ни случилось в ближайшие десять лет, все-таки в итоге прийти его судьба должна к одному – наденет Наташа-Каша-Простокваша длинное белое платье с вуалью, а Санек подхватит ее на руки, будет крутить вокруг себя, так, как он видел, женихи крутят невест. А все-все-все ребята из их и параллельного класса будут стоять вокруг с нацеленными в небо бутылками шампанского? Картина эта скорее напугала, чем воодушевила Санька.
   Он тогда внимательно глянул в лицо своей будущей супруге и ничего особенного там не увидел. Круглая мордашка, маленький подбородок, курносый носик, прыщик на лбу, русые волосы прихвачены тремя заколками. Она была намного ниже его ростом – до плеча не доставала.
   Ему заранее стало скучно. Он даже не догадался, что следовало бы поцеловать свою невесту – тили-тили-тесто. Просто вышли они из своего укрытия, держась за руки, и были пойманы неприятелями в течение ближайших двух минут.
   После этого Наташка от него не отставала. Она даже яблоко из дома приносила в пакете разрезанным на две части – чтобы отдать Саньку половинку. И все время терлась возле него, шагу не давала ступить. Перед школой поджидала, возле дома, за углом.
   Девчонки из класса Наташку почему-то не любили. Так бывает по отношению к мальчишницам. Но теперь она требовала, чтобы Санек не давал ее в обиду. Он раз попробовал за нее заступиться, но лучше бы этого не делал.
   Машка Суханова сказала, как отрезала:
   – Ты возьми свою Кашу-Простоквашу, отведи ее в кусты и делай с ней все, что захочешь. А к нам и близко не подходи. Она нам не нужна. Да и сам ты не очень-то нужен.
   Кто это «мы», она объяснять не стала, а Санек и не подумал спрашивать.
   «Казаки-разбойники» опостылели, ребячья компания казалась глупой, время летело без толку. Чтобы хоть как-то отделаться от Наташкиных приставаний, Санек сблизился с Темой Белопольским.
   Среди прочего сдержанно и сурово, по-мужски, рассказал другу о своей проблеме. И тот, подумав, проникновенно, по-мужски, дал совет: поговорить с Наташкой напрямую. Бедный Санек так боялся, так стеснялся, что попросил Тему поучаствовать в этом разговоре, поддержать его. Но Наташка с ходу сморозила такое, отчего оба мальчишки едва не убежали прочь:
   – Так ты что же, хочешь меня теперь ему отдать? – с чем-то похожим на рыдания в голосе спросила она после первых вступительных реплик Санька.
   Мальчики неловко замолчали, догадавшись, что они прикоснулись к той стороне жизни, в которой ничего не понимают. Пока что не понимают. Может быть, потом еще и поймут… Переглянулись – и, не сговариваясь, убежали.
   Теперь Санек с Темой были неразлучны все время. И постепенно Наташка от них обоих отстала. Она начала обхаживать Киселя и гордо демонстрировала девчонкам засосы, которые он оставлял у основания ее шеи так, чтобы не видно было под кофточкой. И это в пятом классе! Или все-таки в шестом?
   Во всяком случае, выгнали ее точно в седьмом. В тот год в числе других новеньких в их класс пришла коротышка Таня Усольцева. Ее посадили с Наташей Кашиной, и та сразу угадала в соседке безответную маменькину дочку. С тех пор каждый день Таня приносила в школу то жвачку, то чупа-чупс, то шоколадку, то пакетик конфет, и Наташка забирала их еще до начала занятий. Увидев, что Таня не жалуется ни учителям, ни родителям, Наташка осмелела и стала требовать по десятке в день. В противном случае она дергала Таню за жидкие косички, колола циркулем или давала звонкого щелбана в лоб.
   Все это делалось на глазах у всех. Но так уж устроены дети: если кого-то при них мучают, издеваются над ним (как говорят, чморят), они никогда в чужие дела не вмешиваются. Может, она это сама заслужила. Тем более новенькая. Тем более невидная и малорослая. Да и кличка к ней приклеилась – Чучка. Таня терпела-терпела, потом наконец решилась протестовать. Да не тут-то было.
   Поскольку в классе Наташку не любили, она тусовалась со старшеклассниками. Была в тогдашнем девятом классе здоровенная такая деваха – Кристина Калугина по прозвищу Калуга. Калуга и Наташка подстерегли Таню после уроков где-то в проулке, в стороне от школы, и отлупили. Не так чтоб очень сильно, но больно и унизительно. А потом Калуга, наверное, просто чтобы крутизну свою показать, приказала плачущей девчонке:
   – И смотри, чтобы ты, мразь, теперь без полтинника в день в школе не показывалась! А хоть раз пропустишь – мы тебя на счетчик поставим. И знай: у нас друзья – люди серьезные, они с тобой такое сделают, что ни один доктор не поправит!
   С тем Таню и оставили.
   И вся эта нехорошая история могла бы остаться в тени, как в сотнях школ остаются тысячи подобных, но бедная избитая Таня все-таки рассказала о происшедшем маме, и та сразу решила, что дело это так просто оставлять нельзя.
   Мать воспитывала Таню без отца и привыкла сама справляться с жизненными трудностями. Она начала с того, что отвела девочку к врачу и «сняла побои», то есть получила медицинское заключение о том, что ее дочь подверглась избиению. А потом потащила Таню в районное отделение милиции, где было написано заявление с указанием имен и номера школы. Естественно, через день-другой туда приехал милиционер, зашел к директору Роману Владимировичу, и они долго беседовали при закрытых дверях. После чего по школе прокатился вал чисток. Калугину и Кашину выгнали и поставили на учет в детской комнате милиции. Вместе с ними, «до кучи», выперли и Морозова, и еще кое-кого. Сгустились тучи и над Саньком, как их корешем, но за него неожиданно замолвила словечко сама Таня, сказав, что он был единственным, кто за нее заступился. Кстати, она соврала – ничего подобного Санек не делал, разве что пару раз отвлек Наташку, переключил ее внимание на что-то другое, когда та приставала к своей соседке по парте. Но в глазах бедной, забитой Танюшки это выглядело, видимо, настоящим рыцарским поступком, почти что подвигом в ее честь.
   Вот так, с громом и грохотом, исчезла с горизонта Наташа Кашина.
   А теперь вдруг объявилась в огромном зале торгового центра. Да очень похорошевшая. Да еще загадочная. Хриплый голосок ее как наждак продирал Санька по телу, отдаваясь сладкой болью в паху.
   – Ну, идем, Каша! Че прилипла, харэ вялиться, – потянула Наташку подруга.
   – Да подожди ты, – отмахнулась та и, обращаясь к Саньку, спросила: – А ты телефон мой знаешь?
   – Давай запишу.
   Он вынул мобильный и набрал цифры, которые она ему тут же продиктовала.
   – Так ты позвони… – Она хотела что-то добавить, но вместо этого вдруг придвинулась к Сане вплотную, поднялась на цыпочки. Рука ее обхватила его шею, и Наташка повисла на нем всей своей мягкой тяжестью. Он послушно наклонил голову навстречу курносому личику с неимоверно перекрашенными глазами.
   Хриплый голосок прошептал ему в ухо:
   – Я – уже женщина! Так что позвони. Понял?!
   Коротко чмокнула в губы влажными, легко расступающимися губами. И тут же отпустила его, и оттолкнула ладошкой в грудь.
   – Ну, будь. Поки-чмоки!
   И уже товарке, взрослым нетрезвым голосом:
   – Пошли, подруга дорогая!
   И они, как будто прилипнув друг к другу, пошли прочь, не оглядываясь.
   А Санек остался стоять как столб посреди торгового центра. Хорошо, что вовремя вспомнил о подарке для Лилы, а то мог бы так и уйти. Отдавая ему чашку, пожилой мастер деликатно посоветовал стереть с лица помаду.
   Идти на Лилкину днюху парни решили все вместе. Еще с утра Темка сбросил Саньку сообщение, что собираются все в пять «на игрушках», то есть на детской площадке в соседнем с Лилиным домом дворе.
   – А то пока там будешь отца их и бабку слушать, со скуки подохнешь, – объяснял он по дороге. – Пока все не соберутся, там тоска-тощища, за стол не сядут. А девчонки пока прически сделают, марафет наведут – раньше шести их не жди.
   На детскую площадку Санек с Артемом подошли ровно к пяти. Там уже кучковались Гравитц, Залмоксис, Юра Аверин и Кирилл Григорьев. Увидев такую банду, молоденькие мамаши тут же подхватили своих разыгравшихся малышей и ретировались, и вокруг ребят образовалось пустое пространство.
   Расположились возле дощатой горки. Подарки и цветы сложили на верхнюю площадку. Гравитейшен достал из кармана куртки бутылку с коричневым напитком.
   – Настойка горькая «Аляска», на полезных травах, – объявил он. – Крепость – сорок градусов.
   И первым делом обратился к Саньку:
   – Будешь?
   – Ведь знаешь, что нет, – упрямо мотнул головой Санек.
   – Да я просто так спросил, – в голосе Миши при вроде как извиняющихся интонациях слышалась издевка. – А то, думаю, чувак еще обидится, если ему не предложат. Может, ты уже и развязал… Вон, девчонки у нас говорят – кто пить не будет, замуж не выйдет… Так ты как? Нет? – Он заглянул Саньку в лицо. – Во кремень!
   – Ладно, не хочет пить – не надо, его дело, – подал голос Лева. – Ну, кто спочнет, челы?
   – Давай я, – вызвался Тема. Закинув бутылку, он бойко сделал несколько глотков из горла, передал Залмоксису. Закусил хрустящими чипсами из пакетика, который споро подсунул ему Гравитейшен.
   За каждым пьющим внимательно приглядывали:
   – Да ты не присасывайся, не присасывайся, воздух подпускай! Да ты и не выпил ничего, в натуре!
   Или наоборот:
   – Ну, братан, харэ! У тебя и заглот, как у тамбовского волка!
   Короче говоря, ребята ловили кайф. А Санек только сглатывал слюну и поглядывал по сторонам, прикидывая, скоро ли это кончится.
   Наконец бутылка опустела. Последнюю порцию допивал Мишка.
   – Я всегда заканчиваю. Сколько там ни осталось – хоть глоточек, хоть целая бутылка, – все мое, все подберу.
   На его долю остались только крошки на серебристой подкладке пакета чипсов. Он аккуратно собрал их щепотью.
   – Ну, что, эскадрон гусар липучих, теперь подымим – и в бой? – он явно вошел в роль заводилы.
   Ребята достали сигареты, тут уже и Санек присоединился к остальным. С удовольствием покурили.
   – Имейте в виду, челы, у Грица в кармане – вторая такая же, – Мишка кивнул на опустевшую бутылку. – Это нам, чтоб подзарядить батарейки, когда танцы начнутся.
   Наконец ребята похватали свои подарки и, раскрасневшиеся, шумные, толпой двинулись к дому Лилы. Санек шагал среди друзей и, казалось, заражался от них хмельной безалаберностью.

   Семья Варламовых перебралась в Москву из Саратова семь лет назад. Сначала, как и многие приезжие, они всего лишь уцепились за краешек, жили в «хрущобе» на Текстилях в тесной квартирке – мама с папой в комнатке побольше, бабка с Лилей – в другой, где и не повернуться. Но постепенно жизнь наладилась. Дела у главы семьи в столице пошли удачно, он начал с крохотного магазинчика автозапчастей, а теперь уже владел целой сетью. Купил квартиру в хорошем районе на Западе Москвы, единственную дочь, в которой души не чаял, отдал в лучшую в окрестностях школу, оплачивал занятия музыкой, нанимал репетиторов. Лиля была, как он сам шутил, его главным капиталовложением.

   В просторной квартире Варламовых было шумно и празднично. Саньку бросилось в глаза, что во всех комнатах горят люстры, хотя за окном еще светло. Лила встречала гостей в прихожей. Длинные волосы ее были сколоты заколкой, казалось, небрежно – но только девчонки понимали, что эта самая небрежность достигается часами парикмахерской работы. На ней был голубой шелковый брючный костюм, лицо чуть тронуто косметикой, но так, что макияж почти незаметен, на шее – тонкая золотая цепочка, в ушах – сережки с бирюзой. Каждый из мальчишек, подарив цветы и подарок, получал право чмокнуть именинницу в щечку. Кто бы отказался! Лилка, конечно, заметила, что ребята уже успели и выпить, и покурить, но виду не подала.
   Саня тоже подошел ее поцеловать, но Лила никак не выделила его среди гостей, и это задело. А еще более неприятно ему стало, когда он бросил взгляд на комод, куда именинница складывала, предварительно развернув и вежливо поахав, подарки. Тут были и французские духи, и маленький серебристый ноутбук, и бриллиантовые сережки в бархатной коробочке, и… Среди всего этого великолепия его дурацкая чашка смотрелась дешево, чтобы не сказать – убого.
   С горя Сашка принялся рассматривать гостей. Подруги Лилы тоже нарядились – одна другой краше. Пожалуй, лучше всех из них выглядела даже не Ира Погосян в серебристом наряде, явно от модного кутюрье, а Полина Козлова, то есть Коза. На ней было короткое облегающее огненно-красное платье. Загорелая темноглазая Полина была похожа то ли на мулатку, то ли на цыганку. Теперь это сходство еще сильнее подчеркивала яркая косметика и крупные серьги в виде тонких обручей. Глянув на них, Санек обернулся к Теме и посоветовал шепотом:
   – Ты скажи ей, чтоб сняла. Как танцы пойдут – заденет за что-нибудь, ухо себе разорвет, в натуре.
   – Сам скажи, – только и ответил Артем. Он, кажется, совсем оробел при виде своей подруги.
   Остальные девчонки тоже расстарались, как могли. Среди них были Лилины подружки еще по прошлой, наверное, школе, а может, и по оркестру, Саня их не знал. Их как-то забыли представить. Впрочем, почти все, кто был приглашен сегодня – кроме, наверное, одного Санька, – уже встречались здесь раньше, на прошлых днях рождения.
   В самой большой комнате у дальней стены был накрыт длинный стол, весь заставленный блюдами с закусками, явно заказанными в хорошем ресторане. Рядом, на журнальном столике, стопкой стояли тарелки и выстроились бокалы, еще один столик, сервировочный, на колесиках, заняли вазы с фруктами и бутылки – газировка, минералка, вино.
   – Мы все-таки решили, что лучше сделать фуршет, – объяснила мальчикам Лила. – Ну его, это застолье… Вечно объешься так, что потом и встать трудно. А теперь больше места для танцев останется. У нас все-таки тесновато…
   Услышав последнюю фразу, Санек только головой покачал. Вся их квартира целиком, где он жил вместе с мамой, а до определенного времени еще и с отцом, была по площади, наверное, меньше этой комнаты. Ничего себе «тесновато»!
   Девчонкам, похоже, уже надоело ждать кавалеров, и общее веселье вспыхнуло сразу, как будто все торопились наверстать потерянное время. Когда стало ясно, что все уже пришли, Лилины папа, мама и бабушка вышли, чтобы поприветствовать гостей. Мальчишки не слишком умело, щедро разбрызгивая пену, открыли шампанское, разлили. Отец сказал тост в честь дочери, частично даже в стихах, все дружно поаплодировали. Потом бабка водрузила на нос очки и зашуршала пачкой каких-то старых писем – но, к счастью, и именинница, и ее родители очень дружно ее уняли. После чего взрослые удалились, а у молодежи началось веселье с танцами, выпивкой и флиртом, ради которого, собственно, все здесь и собрались.
   После особенно заводного танца, когда Лила совсем запыхалась, она предложила Саньку:
   – Хочешь пепси?
   – Да ну его, сладкое очень. От него типа только сильнее пить хочется.
   – Тогда просто воды?
   – Ага.
   Они обыскали комнату, но все бутылки из-под минералки с газом и без оказались пусты.
   – Пойдем тогда на кухню, – сказала Лила.
   Взяла его за руку и повела по коридору. Он обратил внимание на то, что двери в другие комнаты плотно закрыты, хотя, когда они только пришли, все было распахнуто настежь. Видимо, там развлекались кто как мог.
   Зато на кухне никого не было. Горел яркий свет под потолком, работала, тихонько гудя, посудомоечная машина.
   Лила открыла дверцу подвесной полки, достала чашку, налила воды из фильтра. Стояла и смотрела, как Санек пьет крупными глотками.
   – Еще?
   – Ага…
   – Здесь хоть тихо…
   – Угу.
   – Постоим тут.
   – Давай.
   Санек прислонился к подоконнику. Лила зачем-то щелкнула включателем газовой плиты – зажглась конфорка. Потом прошла к двери, выключила свет и вернулась к Саньку. Голубой огненный цветок отражался в молочно-белой поверхности – это было очень красиво. Света он почти не давал. Лицо Лилы было затемнено, только поблескивали белки глаз и блестки на жакете. Лила стояла совсем близко, глядя на него снизу вверх. А Санька точно заколдовали – он был не в силах пошевелиться. Стоял, смотрел на нее и едва дышал.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →