Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Слово «раздружиться» (совр. «отфрендить», unfriend) впервые появилось в напечатанном виде в 1659 году.

Еще   [X]

 0 

Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921-1945 (Райле Оскар)

Книга Оскара Райле, личного помощника адмирала Канариса, – наиболее полное издание о том, как создавался, набирал силу и потерпел крушение абвер – знаменитая германская служба военной разведки. Автор приводит малоизвестные подробности операций против Советского Союза, стран Восточной и Западной Европы, Соединенных Штатов Америки и Великобритании. В книге дан объективный анализ успехов и неудач военной разведслужбы Германии и конкурирующих разведок.

Год издания: 2010

Цена: 79.9 руб.



С книгой «Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921-1945»

Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921-1945

   Книга Оскара Райле, личного помощника адмирала Канариса, – наиболее полное издание о том, как создавался, набирал силу и потерпел крушение абвер – знаменитая германская служба военной разведки. Автор приводит малоизвестные подробности операций против Советского Союза, стран Восточной и Западной Европы, Соединенных Штатов Америки и Великобритании. В книге дан объективный анализ успехов и неудач военной разведслужбы Германии и конкурирующих разведок.


Оскар Райле Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921—1945

   Эту книгу я посвящаю тем, кто занят мирным трудом по возрождению Германии и возвращению ее в Европу.
Автор

Книга первая
ТАЙНАЯ ВОЙНА НА ВОСТОКЕ

Глава 1


   Данциг летом 1931 года. При хорошей погоде улицы бурлят от иностранцев, приезжающих со всего света, чтобы провести несколько недель отпуска на чудесном побережье Балтийского моря или попытать счастья в сопотском казино.
   Курорты Сопот, Глетткау, Брёзен, Хейбуде и Бонзак очень популярны. Даже дальние деревеньки Данцигской бухты в направлении за Фришен – Нерунг, такие, как Штеген и Штуттгоф, полны отдыхающих. Одни из них отводили пару дней отпуска на посещение готических церквей и других данцигских архитектурных достопримечательностей. Другие осматривали порт или уютно устраивались в кабачках с отличной кухней. При этом, само собой разумеется, следовало продегустировать местные напитки «Данцигер гольдвассер» и многие другие популярные в ту пору «розовые ликеры». Женщины конечно же не упускали случая полюбоваться элегантными платьями, дорогими украшениями и прочими увлекательными безделушками в витринах крупных роскошных магазинов в центре города.
   Украшения большей частью поставлялись из Франции. Оттуда ввозились товары по сниженным пошлинам. И наоборот, входивший в польскую таможенную зону вольный город Данциг затруднял ввоз товаров из Германии.
   В целом Данциг в те летние дни 1931 года производил впечатление чистого, ухоженного города. Деловая жизнь, казалось, бурлила вовсю.
   Непосвященному было невдомек, что вольный город многие годы боролся за свою экономическую и политическую самостоятельность, а за его стенами вели свою тайную работу различнейшие секретные службы. Некоторые сотрудники работали под прикрытием консульств, открытых государствами противника, среди них Франция, Великобритания и Советский Союз. Польшу больше всех в этой цитадели шпионажа и контршпионажа представляли кадровые сотрудники и агенты. Многие офицеры польской разведки являлись сотрудниками военного отдела дипломатического представительства Польши, располагавшегося в Данциге на улице Нейгартенштрассе.
   В ту пору я работал советником уголовной полиции в управлении в Данциге не более чем в 500 шагах от этого здания. Уже семь лет я контактировал со службой абвера и помимо основной работы выполнял секретные поручения.
   Из разведслужб противника в Данциге польская была самой опасной. Она располагала большими силами и средствами для экономической, политической и пропагандистской подрывной деятельности против вольного города, а также засылала множество агентов и в Восточную Пруссию, которые вели там широкомасштабный шпионаж.
   Моя задача заключалась прежде всего в том, чтобы как можно раньше выявлять ее частично скрытые, частично открыто высказываемые в публичной пропаганде цели и помогать защищаться от притязаний Польши. Чтобы все это делать эффективно, я старался обрести там доверенных лиц, которые были бы в курсе дел и мер, намечаемых соответствующими польскими ведомствами.
   По сравнению с этим противником у вольного города Данцига в распоряжении имелись лишь очень ограниченные силы и средства. В первые годы моей секретной деятельности, о которой речь еще впереди, у меня было не более двух – трех сотрудников, с ними я и взялся за развертывание тайной разведывательной сети информаторов в Данциге и Польше. Кроме того, мы были еще совершенно неопытны в разведработе. Потому нельзя исключать, что наряду с успехами нас будут ожидать и провалы. Последними была отмечена моя деятельность в Польше. Дело дошло до того, что обо мне, как опасном враге, польские журналисты запустили публикации, в которых подробно описали меня и указали мой адрес.
   Несмотря на это, я с помощью моих немногочисленных верных людей все – таки завербовал ценных информаторов, через которых мы подробно ознакомились с кадровым составом подразделений польской разведки и их тайной работой против Германии и Данцига. Так, летом 1931 года нам стало точно известно, что работавший в дипломатическом представительстве Польши майор Зикон был нашим главным противником.
   В июле того же года однажды в первой половине дня он вдруг позвонил мне. Я снял трубку и спросил:
   – Кто звонит?
   – Майор Зикон. Имею ли я удовольствие говорить с господином советником уголовной полиции?
   – Да, я у аппарата. Чем могу служить?
   – Я хотел лишь предупредить вас, чтобы вы прекратили прослушивание наших телефонных переговоров. Уверяю, из них вы все равно не узнаете ничего существенного. Для всей германской разведки от этого мало прока, вряд ли она выведает что – либо эпохальное.
   – Нет, пока ничего не знаю. Похоже, вы и впрямь осведомлены лучше, нежели я предполагал. Вероятно, было бы лучше, если бы мы как – нибудь встретились. Возможно, наша беседа окажется полезной для нас обоих.
   – Согласен. Предлагаю сегодня встретиться в 14 часов в хорошо вам известном ресторанчике на Хундегассе. Каждый придет в компании с товарищем.
   – Хорошо, меня это устраивает.
   – Тогда до встречи.
   Ровно в два часа дня я вместе с коллегой, инспектором уголовной полиции Лангбейном, уже был в условленном ресторане. Нас совсем не обрадовало, когда перед нами появился в полной форме польский унтер – офицер и доложил, что пан майор Зикон очень сожалеет, что не смог прийти, поскольку его задержали служебные дела.
   Поговорить с майором Зиконом я хотел лишь для того, чтобы обсудить меры, которые способствовали бы смягчению отношений между Польшей и Данцигом, доведенных уже чуть ли не до разрыва. За время после объявления Данцига вольным городом, 10 января 1920 года, Польша и Данциг более 50 раз обращались к Верховному комиссару Лиги Наций в Данциге и Совету Лиги Наций для разрешения спорных вопросов.
   Для существования и функционирования вольного города Данцига самым опасным было нарушение польскими ведомствами экономических прав, закрепленных за вольным городом по договору. Эти вмешательства, имевшие главной целью выведение из – под контроля Данцига как можно больше торговых связей и снижение его доходов, угрожали существованию неудачно созданного версальскими миротворцами государственного образования «вольный город Данциг».
   То, что его жители, на 90 процентов немцы, будут всеми силами противиться польским властям, было неудивительно. Для того времени и противостояния между Польшей и Данцигом показательна фраза, которую польский министр иностранных дел Залесски в сентябре 1930 года обронил президенту данцигского сената: «Данцигский вопрос может разрешить лишь польский армейский корпус». Подобное высказывание польского министра, лица официального, со всей очевидностью показывает, насколько была взрывоопасной ситуация.
   Кроме того, летом 1931 года я знал, что германское правительство и его секретная служба, абвер, ожидали польского нападения. Подобное, разумеется, было крайне нежелательно для руководящих германских кругов. В случае войны Польша с большей степенью вероятности могла надеяться на поддержку западных держав. Но и без них в то время она в военном отношении намного превосходила германский рейх.
   Прежде чем я продолжу анализ противоречий между Польшей и Германией в период между мировыми войнами, представляется необходимым оглянуться назад на годы, когда немцы и поляки мирно сосуществовали в Силезии, Познани и Западной Пруссии. Затем в кратком обзоре расскажу, как я оказался на моей должности в Данциге и был завербован абвером в сотрудники.
   Я родился за несколько лет до начала нового столетия в Западной Пруссии. Мой отец владел там крупным хутором, унаследованным от родителей. На нашем хуторе постоянно проживало много работников мужского и женского пола, называемых в те времена батраками и батрачками, а также в имении постоянно жил один пастух. Все они были поляками и говорили по – польски и женились на батрачках, которые из года в год со всеми своими трудоспособными родственниками нанимались к нам на хутор и жили в доме, принадлежавшем моему отцу.
   Поскольку я являлся старшим ребенком, вышло так, что дети наших работников стали моими товарищами по играм. От них я научился польскому языку, знание которого мне впоследствии весьма пригодилось. И среди школьных товарищей, ходивших вместе со мной в гимназию в Грауденце, были дети поляков. Один из них в августе 1914 года одновременно со мной ушел на фронт добровольцем (вольноопределяющимся). И это был не единичный случай. Многие поляки считали само собой разумеющимся исполнить свой воинский долг и, хотя при немецкой власти никогда не скрывали, что они поляки, пользовались всеми правами германских подданных.
   Тогдашнее сосуществование немцев и поляков лучше всего показать на примере польского графа Мильжински, происходившего из аристократического рода, осевшего в провинции Познань. Граф исполнил свой долг и стал немецким офицером. Кайзер Вильгельм II отличил его и сделал одним из своих адъютантов.
   Когда генерал фон Безелер 5 ноября 1916 года по поручению имперского правительства провозгласил независимость Польши, граф, по согласованию с соответствующими германскими ведомствами, отправился на родину. Там во время боев в Верхней Силезии до июня 1921 года он в чине подполковника был главнокомандующим польских повстанцев. Тем не менее граф придерживался мысли, что возрождаемому польскому государству, как монархии во главе с одним из принцев Гогенцоллернов, нужно последовательно ориентироваться на Германию.
   Пусть бы такой подход стал достоянием европейской молодежи. Ведь он подтверждает, что десятки лет перед Первой мировой войной немцы и поляки могли жить на одной и той же земле в мире и согласии. В земле Кульмер, насколько мне известно, в те времена никогда не возникало стычек или каких – либо иных серьезных разногласий между гражданами Германской империи немецкой и польской национальности.
   Сегодня прозвучит почти неправдоподобно, если я на основании собственного опыта добавлю, что многие польские работники охотнее нанимались к немецкому хозяину, нежели к польскому. Правда, в большинстве случаев это происходило потому, что польские хозяева рассчитывались за работу не столь пунктуально, как их немецкие соседи. Многие поляки (более жизнерадостные и воспринимавшие жизнь в целом не столь трагично, как это нередко водится среди немцев) были склонны жить не по средствам.
   В 1919 году я уволился из армии и вернулся домой. Я хотел быть полезным в хозяйстве отца и остаться там, где родился, хотя и предстояла передача земли Кульмер Польше. Отец в то время был бургомистром общины. Заступив на должность ландрата – польского старосты, я помогал отцу выполнять предписания, поступавшие от польской администрации. Одновременно я принялся прилежно совершенствовать мой польский, приобретенный еще в юности, так что вскоре я уже мог читать и обрабатывать польские служебные бумаги.
   Осенью 1920 года однажды я поехал в Кульм, чтобы передать отчет отца, касающийся нашей общины. Меня приняли вежливо. Но после завершения формальностей староста сказал мне:
   – Чтобы вам было известно, вы и ваш отец оба находитесь в черном списке. Вам лучше покинуть Польшу.
   На это я спросил:
   – Как это? Почему мы в черном списке?
   Староста отвечал:
   – Я могу только еще раз посоветовать вам как можно быстрее уехать из Польши.
   Я молча откланялся и полный задумчивости отправился домой. Несмотря на произошедшее в Кульме, родители хотели оставаться на родном клочке земли. Они не видели причин для отъезда. Их связи и добрые взаимоотношения с польскими работниками и соседями до сих пор ничем не омрачались.
   Однако вскоре после этого со мной произошло одно примечательное происшествие. Когда однажды мы с младшим братом шли по нашим полям, вдруг рядом с нами просвистели пули. Я еще слишком хорошо помнил их посвист по войне. Стреляли с большого расстояния и, по всей видимости, лишь в качестве предупреждения. Но теперь нам стало окончательно ясно, откуда дует ветер. Определенные польские круги не желали, чтобы наша семья проживала в их стране.
   Многих немцев таким и подобными способами выживали из отошедших к Польше земель. В районе Зольдау, например, староста официально уведомил немецких оптантов (лиц, имеющих право выбирать гражданство), что им следует как можно быстрее покинуть Польшу. Кто к 1 января 1923 года еще будет оставаться в своих хозяйствах, того силой выселят и вышлют из страны.
   Теперь мои родители начали обдумывать переселение в Восточную Пруссию. Они сохраняли спокойствие. Никто просто так не бросит добро, нажитое еще трудом предков, пока его к этому не принудят силой. Но тем временем положение наше стало еще неприятнее, поскольку нас обязали сдать все оружие, в том числе и охотничье, тогда как кругом беспрестанно шныряли вооруженные отряды самообороны («страж обывательска»), в которые стекались авантюристы всех мастей.
   И вот наше решение покинуть Польшу стало реальностью. Родители переселились в Восточную Пруссию, а я в конце декабря 1920 года уехал в Данциг, где и начался новый этап моей жизни.
   Я претендовал на вакантное место в данцигской уголовной полиции и 1 января 1921 года получил его, приступив к исполнению служебных обязанностей в звании вахмистра. Среди коллег, большинство из которых прошли мировую войну, царила теплая товарищеская атмосфера, и я почувствовал внутренний подъем. Это очень помогло мне прижиться в Данциге. С рвением я принялся за дело. Уголовное и административное право, уголовное судопроизводство и методы криминалистики были мне совершенно незнакомы. Но кое – кто из более опытных коллег за сравнительно короткое время обучил меня основным принципам, технике и приемам составления протоколов при осмотре места преступления и правонарушений, а также допросам обвиняемых и свидетелей.
   В ту пору данцигская уголовная полиция насчитывала около 120 сотрудников. Они отвечали не только за порядок в черте города, но занимались и такими тяжкими преступлениями, как убийства, умышленные убийства, поджоги и тому подобным на всей территории, входящей в состав вольного города Данцига. Теперь территория в дельте между Ногатом и Вислой и соседние районы к западу от нее, район Данцигер – Хое, сделались моей родиной. В этом регионе, занимавшем всего лишь 1966 квадратных километров, проживало 365 тысяч человек.
   Новую родину я изучил в течение нескольких месяцев во время моих служебных поездок. Преступность, как и всегда после длительных войн, была высокой. В комиссии по убийствам сравнительно часто раздавались звонки, сообщавшие о тяжких преступлениях в районах или с просьбой оказать содействие сельским жандармам при расследовании.
   Мое стремление как можно быстрее освоиться и соответствовать служебным требованиям не оставляло мне времени внимательно следить за важными событиями в мире. Наоборот, летом я изыскивал возможность время от времени выбираться на пляж, чтобы позагорать и покупаться в Балтийском море. Побережье вольного города простиралось почти на 60 километров, не считая граничащего с данцигской территорией берега Фришен – Хафф. Пляж там просто замечательный! Полоса мелкого, белого песка шириной от 100 до 300 метров, за ней дремали волнистые дюны, а позади начинались тихие сосновые леса.
   Я был молод, мне не исполнилось еще и 25 лет, и после пяти лет войны и безрадостного прозябания на родине, ставшей Польшей, мне хотелось что – нибудь получить от жизни. Насколько позволяло время, я посещал танцевальные кафе и другие увеселительные заведения. Нередко с раннего вечера и до поздней ночи я проводил время в компании таких же молодых мужчин и женщин. Но эти вечеринки редко сопровождало искреннее веселье. Еще были слишком свежи груз пережитого и страдания, перенесенные во время войны. Настроения того времени, господствовавшие в ресторанах, отражались в сентиментальных шлягерах, исполнявшихся повсюду и набивших оскомину: «Лейтенант, когда – то и ты был гусаром» и «Саломея, твой поцелуй – сладкая смерть».
   Разговоры молодых людей, если они велись, снова возвращались к воспоминаниям о войне. Большинство из них совершенно не интересовались тем, что происходило в мире после подписания Версальского договора. Но они явственно ощущали зыбкость ситуации в своем городе. Правда, крупные данцигские коммерсанты были осведомлены лучше и очень беспокоились за свое существование.
   Я и сам поначалу черпал информацию о политических событиях в Рурской области, в Верхней Силезии и Данциге, которые глубоко всколыхнули и возмутили широкие слои немецкого населения, лишь бегло проглядывая ежедневную прессу. Я был слишком занят на работе и личными делами.
   Но вдруг неожиданно мои служебные обязанности изменились. Начальник данцигского управления полиции Фробёс обязал меня переводить польские документы, поступавшие в его ведомство. Из этого вытекало, что я же должен был помогать отвечать на эту входящую корреспонденцию. Кроме того, в октябре 1921 года меня назначили комиссаром уголовной полиции и поручили руководить в Данциге внешней службой полицейской исполнительной власти.
   Так я, едва успев по – настоящему обжиться на новой родине, был вовлечен в ответственное разрешение противоречий между Данцигом и Польшей. Несомненно, по молодости и неопытности я наделал бы ошибок и причинил много бед, если бы мне не помогал советами начальник управления полиции Фробёс.
   Бывший прокурор, до того как в начале 1921 года приехать в Данциг, Фробёс работал в политическом отделе управления уголовной полиции в Берлине. Это был благородный человек, отличавшийся острым умом, политическим чутьем и обладавший искусством самые сложные вопросы облекать в точно подобранные, дипломатически взвешенные слова. Поэтому для обработки польских нот и жалоб его нередко привлекали правительство вольного города, президент сената и семеро профильных сенаторов.
   Польской республике по Версальскому мирному договору и по Варшавскому соглашению от 24 октября 1921 года предоставлялись решающие права в Данцигской области. На основании этих договоров Польша получала уже внешнее представительство и в управлении железнодорожной сети вольного города. Кроме того, Польша имела особые привилегии в гавани Данцига, и в канун нового 1922 года предстояла интеграция области вольного города в польскую таможенную зону.
   Но всего этого Польше было мало. Уже в 1920 году она выдвинула притязания на пять деревень на правом берегу Вислы и гавань Курцербрак. Цель этих претензий такова: область вольного города Данцига, которая на западе отделялась от рейха переданной Польше областью Западной Пруссии, на востоке также должна запираться Восточной Пруссией. По решению проведенной Советом Лиги Наций конференции послов Антанты от 12 августа 1920 года поначалу Польше были также обещаны пять деревень и Курцербрак.
   После этого поднялась буря возмущения, и не только в Данциге, но прежде всего и в Германии. Прусский госсовет в марте 1921 года рассмотрел дело и торжественно заявил протест против отторжения висленских деревень. Само собой разумеется, особенно высоко волна возмущения взметнулась в Восточной Пруссии. Ведь перенесением польской границы на восточный берег Вислы провинция Восточная Пруссия отрезалась от прямого выхода на Вислу, и Данциг оказывался в изоляции.
   Кроме того, в результате конфликтов на польской границе в Восточной Пруссии росло опасение, что Польша собирается захватить южную часть провинции. Ежедневные газеты в связи с этим публиковали статьи с заголовками: «Восточная Пруссия начеку» и т. д. Затем по всей провинции прокатились митинги протеста, в которых участники делали публичные заявления, что они были, есть и останутся немцами. Одна декларация от 23 марта 1922 года содержала буквально следующее: «Вся Восточная Пруссия и вместе с ней ландтаг провинции заявляют, что Восточная Пруссия более не потерпит дальнейших захватнических действий Польши».
   Так Польша еще в 1920–1922 годах приложила руку к тому, чтобы между ней и вольным городом Данцигом и, более того, Германией возникло ожесточенное противостояние. За это несли ответственность не рядовые польские ведомства, а руководящие лица в Варшаве. В качестве доказательства достаточно привести два высказывания ведущих политиков того времени. Плючински, исполняющий обязанности министра польского правительства, согласно «Газета Варшавска» от 29 июня 1922 года, заявил следующее: «Лига Наций гарантировала самоуправление Данцига. Но Польша в принципе не признает это самоуправление и хотела бы присоединить Данциг к Польше чем раньше, тем лучше».
   До Плючински, а именно еще в 1921 году, Верховный комиссар Лиги Наций в Данциге предупредил: «Польша исходит из того, чтобы уничтожить этнический характер Данцига и тактически присоединить его к Польской республике».
   Начальник полицейского управления Фробёс опасался худшего. Он считал, что поляки однажды зашлют в Данцигскую область переодетых в гражданское солдат и толпы вооруженных людей спровоцируют беспорядки, чтобы заставить Верховного комиссара Лиги Наций призвать Польшу ввести войска для восстановления порядка. У Верховного комиссара имелись такие полномочия. По собственному усмотрению он мог призвать польские войска. Вероятность этого дамокловым мечом нависала над Данцигом. При этом было ясно, что польские войска, раз войдя в него, не будут гореть желанием покинуть Данцигскую область.
   В связи с этим от начальника полицейского управления я получил указание выполнять предписания иностранной полиции объективно, но строго. По действующим положениям польские чиновники обладали правом в любой момент въехать в вольный город Данциг, если у них имелось удостоверение личности. Им не требовался загранпаспорт. Но при въезде, как и все прочие иностранцы, они были обязаны отмечаться в полиции и при известных обстоятельствах указывать цель приезда и продолжительность пребывания. Все въезжающие польские граждане, кто не мог дать сведений о цели приезда и характере деятельности, подвергались негласному надзору и через определенное время высылались как нежелательные лица. В первую очередь эти меры касались безработных и неимущих иностранцев.
   В первые послевоенные годы в Данциг приезжало множество искателей приключений без единого геллера в кармане. Но вольный город был экономически не столь богат, чтобы позволить себе кормить толпы неимущих.
   Реализацией предписаний иностранной полиции в Данцигской области я и занимался в 1920–х годах. При этом мне помогали не более 20 чиновников. Большинство из них были бывшими военными. Они усердно и добросовестно исполняли свой долг. Сотрудники не только сами постоянно контролировали отели, пансионы и прочие места проживания и следили за высылкой указанных лиц, но и заставляли территориально подчиненных чиновников полиции соблюдать предписания иностранной полиции и докладывать о результатах исполнения.
   Однако для контроля за движением иностранного транспорта предназначался другой орган – данцигская таможня. Для исполнения даваемых мне начальником полицейского управления поручений я поддерживал тесные контакты с таможенными комиссарами, на границах вольного города руководившими таможенными постами. Эти чиновники, в соответствии с заключенным с Польшей соглашением проверявшие ввозимые и вывозимые товары, с другой стороны, выполняли поручение на данцигско – польской границе протяженностью 120 километров контролировать и отслеживать (по правилам) въезд и выезд лиц согласно действующим в Данциге положениям паспортного режима.
   Кроме того, у руководителей таможенного комиссариата было указание особое внимание обращать на въезжающие группы лиц, въезд и нахождение которых в Данциге при определенных обстоятельствах могли вызвать волнения. О подобных группах таможенные посты обязаны незамедлительно оповещать начальника полицейского управления через мой комиссариат. Таможенные комиссары охотно выполняли эту полицейскую обязанность.
   Отчего начальник управления придавал столь важное значение тому, чтобы таможня на польской границе срочно докладывала ему о каждом происшествии и любом тревожном наблюдении и факте, мне стало понятно позднее. Дело в том, что старшие офицеры данцигской службы охраны порядка с сотней своих людей решили вступить в бой и оказать сопротивление, если польские войска незаконно вторгнутся и попытаются оккупировать вольный город Данциг.
   Данцигская служба охраны порядка в 1920–х годах насчитывала не более тысячи человек. Вооружение их состояло исключительно из германского пехотного оружия. Польская же армия еще в 1920 году завершила победоносную войну с Россией. Благодаря сравнительно хорошему вооружению она считалась одной из самых сильных армий в Европе[2]. Разумеется, все это было известно начальнику полицейского управления и старшим офицерам службы охраны порядка. И тем не менее они, в случае необходимости, собирались вступить в безнадежный бой и защищаться насколько хватит сил, чтобы показать миру, что население Данцига совершенно несогласно с оккупацией их земли Польшей.
   Эта позиция понятна только сегодня при ретроспективном взгляде на тогдашнюю общую ситуацию в Германии, а именно: на общее положение, как его оценивали руководители Германии. Начальник полицейского управления Фробёс, поддерживавший личные контакты с берлинской центральной властью, летом 1922 года объяснил мне, как он видит ситуацию. Тем самым он явно преследовал цель научить меня разбираться во внешней политике, после того как проникся ко мне полным доверием.
   – Дальнейшая судьба Данцига существенным образом зависит от рейха, – пояснил он. Потому необходимо изучать нынешнее положение Германии и исследовать вопросы, как пришли к Версальскому мирному договору, какой ущерб нанесен Германии и какую окончательную участь державы – победительницы с их союзниками ей уготовили.
   Германские армии еще могли бы сражаться, когда имперское правительство вместе с американским президентом Вильсоном провозгласили мирную программу, состоявшую из четырнадцати пунктов, как основу для перемирия. В армии дисциплина и боевой дух пока еще были не утрачены. Напротив, на родине дух к сопротивлению падал. Гражданское население, уставшее от войны, верило в лозунги, провозглашенные неприятельскими странами: «Нет войне!», «Самоопределение народам!», «Свободу на морях» и многим другим.
   Это был успех вражеской пропаганды, успех психологической войны. Разведслужбы противника искали и нашли подходы, чтобы всесторонне, с территории сопредельных с нами стран с помощью листовок, замаскированной корреспонденции и других средств распространять пропагандистскую отраву среди нашего населения. У нас не имелось подобного инструмента. Германская секретная служба, возглавляемая полковником Николаи, была чисто военной разведкой, руководимой генштабом, и не могла энергично бороться с неприятельской пропагандой, чтобы в свою очередь влиять на общественное мнение стран противника. Правда, принимая во внимание положение Германии, это было бы очень тяжело. Какие значительные силы требовались, чтобы с нашей стороны вести пропаганду в соседних странах, а также в Великобритании и США!
   В любом случае уставшее от войны население Германии охотно пошло за провозглашенной президентом Вильсоном программой «мира без победы». Члены имперского правительства также верили, что мир на основании «Четырнадцати пунктов» будет заключен и честно соблюдаться, хотя полковник Николаи и другие офицеры высказывали предостережения.
   Я рассказываю это столь подробно оттого, что психологическая война сыграла решающую роль и после заключения мира стала продолжаться с удвоенной энергией. В особенности у Франции имелась разбросанная по всей Германии организация, развернувшая крайне бурную разведывательную деятельность. Только в одной Рурской области существуют 15 резидентур французской разведслужбы. Мало того! Франция всеми силами и средствами ведет психологическую войну и занимается шпионажем также и с территории Польши и Чехословакии. Из Берлина я получил информацию, что руководитель межсоюзнической комиссии по контролю в Германии генерал Дюпон (бывший шеф французской разведки перед войной) переехал в Варшаву или вот – вот должен переехать.
   Соответственно и у нас в Данциге было много работы. Дюпон в Польше оказался хорошим наставником. За несколько недель до того у нас в Данциге поляки создали Общество любителей науки и искусств. Я предположил, что речь идет о замаскированном учреждении по ведению психологической войны. Таким образом, следует обратить внимание на это общество.
   – Но что мы можем предпринять в Данциге против этой опасной и вредной пропаганды, господин начальник? И как с этим обстоит дело в Германии? Имеются ли после горьких уроков последних лет какие – то ведомства, с помощью которых Германия способна защитить себя от опасного шпионажа и пропаганды?
   – К сожалению, в Данциге мы мало что можем. Против распространения польской пропагандистской литературы мы можем действовать в том случае, если только оно противоречит законодательству. Нет средств для эффективной контрпропаганды. Мы можем использовать лишь наше личное влияние на немецкие газеты в Данциге и в рейхе. И имперское правительство вряд ли способно принять действенные защитные меры. Я уже упоминал, что Германия сама опутана сетью более или менее замаскированных резидентур иностранных разведслужб.
   Итак, все для нас выглядит довольно печально. Имперское правительство должно стремиться к контрразведывательной работе на новой основе и исходя из этого создавать новую структуру по всем необходимым направлениям секретной службы. Наша военная разведка не способна отвечать современным требованиям. В отличие от разведок противника у нас нет органов ни по ведению психологической войны, ни для экономической разведки и целенаправленного подрыва торговли и промышленности в странах нашего противника. В этом большие мастера англичане, наносящие нам большой ущерб промышленным шпионажем и диверсиями.
   – А как обстоят дела с германской разведкой сегодня, господин начальник? Насколько она сильна и что вообще можно сделать?
   – Это вопрос не ко мне. Хотя борьба со шпионажем против рейха и разрешена, но какое это имеет значение, если нельзя принимать мер против существующих в Германии шпионских резидентур бывших наших противников? Впрочем, организация и оснащение абвера крайне слабы, насколько мне известно.
   Но вернемся к оценке ситуации. Какие важные события, произошедшие с момента Версаля, возможно, позволили бы спрогнозировать судьбу, которую нам готовят наши противники?
   Президент Вильсон, как вам известно, не позволил воплотить в жизнь те идеальные принципы, как они представлялись ему. Вот уже два года, как Лига Наций провозгласила в Женеве лозунг «Нет новой войне!», благодаря чему польско – русская война стала ad absurdum (абсурдом). О праве наций на самоопределение уже речи не ведется, по меньшей мере относительно нас, немцев. Мемель, большая часть Восточной Пруссии и наш Данциг по Версальскому договору были отторгнуты от рейха без всякого плебисцита. И в восточной части Верхней Силезии, несмотря на победу в плебисците, 165 тысяч жителей присоединились к Польше. Шайки грабителей наводнили область, хотя там стояли итальянские части для обеспечения объективного волеизъявления народа. Но итальянские оккупационные войска не вмешались, поскольку французский генерал Ле Рон был на стороне вторгшихся поляков.
   Как мало значит Лига Наций, уже показало занятие польскими войсками под командованием генерала Целиговского в октябре 1920 года Вильно, при полном попустительстве Франции и Великобритании. Оккупация осуществилась, хотя Лига Наций обещала отдать Вильно Литве.
   Между тем польский глава, маршал Пилсудский, за год до того заключил с Францией пакт о взаимопомощи. Что нам следует от этого ожидать? Означает ли он, что Франция и Польша намереваются и далее кромсать Германию? В любом случае нам следует учитывать, что Польша тем или иным способом попытается заполучить Данциг.
   В такой ситуации мы не можем сделать ничего иного, как беречься от того, чтобы они посягнули на наши права, закрепленные в договорах. Поэтому с нашей стороны мы строго придерживаемся всех соглашений, заключенных с Польшей, и ни в коем случае не должны соблазняться на неразумные оперативные меры и поддерживать хорошие отношения с Верховным комиссаром Лиги Наций. Мы надеемся, что нам удастся сохранить Данциг как вольный город немецким, пока рейх снова не окрепнет.
   Первая самостоятельная внешнеполитическая акция имперского правительства, заключенный несколько месяцев назад договор[3] о восстановлении дипломатических и экономических связей с Россией, подает нам слабую надежду, что Германия вновь воспрянет.
   Но у вас и ваших людей должны открыться глаза и уши, и вы станете исполнять свои обязанности в изложенном мной направлении, не поддаваясь на польские провокации или действия и не соблазняясь необдуманными поступками.

   Опасения начальника данцигского полицейского управления, как бы нас не захватила целенаправленная психологическая война со стороны Польши, подтвердились в такой степени, что в 1922 году германской стороне было себе трудно и представить. Польша пошла на создание полуофициальных пропагандистских учреждений, которые опутали всю территорию сетью тысяч местных групп, и на их службе находились публицисты, писатели, офицеры и прежде всего сотни журналов. В бесчисленных книгах и тысячах газетных публикаций, а также докладах отныне приводились «доказательства», будто Данциг, а далее и вся Западная Пруссия и часть Померании и Восточной Пруссии испокон века принадлежали Польше или были населены славянскими, родственными полякам племенами, пока злобные германцы не захватили эти земли. Фальсификация результатов исторических и этнологических исследований, искажение статистики и вольные толкования исторических событий должны были подтвердить эти «доказательства». Тем самым любому поляку прививалось убеждение, что он принадлежит к великому народу мореплавателей, у которого вот только в последние столетия не было возможности строить корабли и ходить по морям. Тем острее для Польши жизненная необходимость утвердиться на Балтийском море и вернуть себе «старопольские» земли.
   Наиболее значительными представителями этих полуофициальных, опоясавших почти всю Польшу организаций были так называемый Балтийский институт, а также Польский институт западных марок и Лига польского судоходства, получившая в 1930 году наименование Колониально – морская лига. Только в 1930–х годах в последнюю входило свыше 6 тысяч территориальных групп с количеством более чем 800 тысяч членов. Примечательным для этих союзов было то, что в их правление входили высшие польские офицеры и государственные чиновники.
   Воистину, поляки хорошо научились у французов ведению психологической войны.
   «Специалисты» из польской Колониально – морской лиги даже усвоили, что, не жалея затрат на бумагу и типографскую краску, можно доказать, будто колонии принадлежат Германии по праву, однако, с другой стороны, часть из них все – таки польская.
   Ежегодно поляки с 31 июля по 2 августа отмечали в Гдыне Праздник моря. Для Данцига эти дни всегда оказывались самыми напряженными, поскольку тысячи восторженных и хулиганствующих поляков ехали на спецпоездах из глубины страны через Данциг в Гдыню. Разумеется, на Данцигском вокзале делалась остановка, чтобы отправляющиеся на праздник могли хотя бы одним глазком взглянуть на город, так манящий поляков. Данцигская полиция с трудом удерживала в повиновении массу празднично настроенных поляков на вокзале. Однако, насколько мне не изменяет память, до перестрелок между полицией и ними дело не доходило.
   Во время празднований в Гдыне каждый раз произносились подстрекательские речи, в большинстве случаев содержавшие притязания Польши на Данциг и часть Восточной Пруссии. Каждый поляк, приехавший из глубинки, будучи исторически невежественным, из всего этого увозил домой твердое убеждение, будто Польша действительно должна вернуть себе «свой исконный порт Данциг» и возродить могущественный флот. Митингующие ораторы, среди которых нередко были и министры, а иногда даже и президент страны, называли Балтийское море Польским морем.
   Об исторических фактах, не отвечавших их целям, польская пропаганда не упоминала ни слова. Вот эти факты:
   что Данциг издавна сумел утвердить и гарантировать собственную политическую самостоятельность, когда еще в 1454 году добровольно перешел под покровительство польского короля;
   что во все времена он сохранял право на собственную внешнюю политику и дипломатическое представительство;
   что город всегда имел собственное управление, подсудность и монетный двор и самостоятельно распоряжался портами и таможней;
   что польский король имел право гостить в городе лишь трое суток со свитой, но без вооруженной охраны;
   что после смерти правящего польского короля его преемник только тогда смог перенять покровительство, когда торжественно подтвердил самостоятельность и привилегии Данцига;
   что, когда Стефан Баторий в 1577 году посягнул на самостоятельность Данцига, это привело к войне, которую победоносно выиграл вольный город;
   что мореплавателями в Данциге испокон веков были немцы. Если об этом вскользь и упоминалось в польской пропагандистской литературе, то, само собой, представлялось как нечто незначительное или совершенно превратно.
   По Германии и по Данцигу прокатилась волна протеста против польской лживой пропаганды. В германской прессе появились воинственные публикации, разоблачавшие лживые исторические статьи, распространявшиеся в Польше. Но это были усилия единиц, вызвавшие за границей слабый отклик. Ни в Данциге, ни в Германии в 1920–х годах не существовало контрпропаганды, направляемой государством.
   Когда в августе 1923 года я докладывал начальнику полицейского управления Фробёсу, какие пропагандистские речи велись во время только что окончившегося Праздника моря в Гдыне, он пояснил: «Польское руководство все больше и больше разжигает население, чтобы подготовить его к войне, когда ему это будет удобно. Если дело пойдет так и дальше, правительство сделается настолько заложником собственной массированной пропаганды, что в результате уже не сможет принимать самостоятельных внешнеполитических решений, а будет вынуждено делать то, чего желает возбужденная толпа. Мы живем под скрытой угрозой войны и должны поддерживать постоянную бдительность.
На горизонте появляется абвер
   В Германии не было большей заботы, чем Данциг. Это мне стало ясно, когда в ноябре 1923 года я впервые встретился с офицером абвера – капитаном Вейссом[4], состоявшим при штабе первого военного округа в Кёнигсберге и отвечавшим за проведение контрразведывательных мероприятий.
   Удостоверившись через общих знакомых, что я готов к доверительной беседе, капитан Вейсс разыскал меня в Данциге. Он был в гражданском, но его выправка выдавала в нем немецкого офицера. Без околичностей и без подготовки он сразу заговорил о цели своего визита:
   – Я знаю, что вас заботит в Данциге и что вы с вашими таможенниками предприняли превентивные меры, чтобы быть наготове на случай внезапных акций поляков. То, как вы при этом действовали, побудило меня установить с вами рабочий контакт. Я приехал спросить вас, сможете ли вы помимо официальных полицейских обязанностей взять на себя выполнение поручений абвера.
   Во – первых, речь идет о том, чтобы здесь, в вольном городе, создать небольшую секретную сеть из совершенно надежных людей, которая должна помогать выявлять шпионов, засылаемых через Данциг в Восточную Пруссию и другие районы рейха.
   Во – вторых, по причинам, которые я подробнее изложу позднее, желательно срочно из числа польских офицеров и политиков завербовать доверенных лиц или платных агентов. При этом наша цель – заблаговременно получать от этих людей текущую информацию о польских замыслах и тайных мероприятиях, направленных против Германии и Данцига, чтобы мы успевали, насколько это возможно, предпринимать контрмеры.
   Наши усилия по решению этой задачи были далеко не достаточными. Но прежде чем дать вам дальнейшие пояснения, я хотел бы спросить вас, готовы ли вы в принципе взять на себя выполнение этих обоих заданий для абвера и считаете ли вы, что у вас достанет сил на их выполнение?
   – Я рад, что у меня появилась возможность с вашей помощью связаться с абвером. Разумеется, я охотно возьмусь за выполнение поставленных задач. Справлюсь ли я с ними, это уже другой вопрос. Помимо моей большой занятости, как вам известно, я не имею никакого опыта в разведывательной работе. Так что вам необходимо не только ставить передо мной задачи, но и сделаться моим наставником. В любом случае я готов взяться за это дело и посвящать ему каждую свободную минуту.
   – Значит, мы поняли друг друга, – подытожил капитан Вейсс. – Но еще один вопрос! Учитывая пост вашего начальника управления, господина Фробёса, незаурядного дипломата и истинного немца, и ситуацию с Данцигом, мне кажется, лучше всего было бы, чтобы он, по крайней мере пока, ничего не знал о нашем сотрудничестве. Таким образом, задание абвера вы будете выполнять как частное лицо, без официального прикрытия и в случае чего станете отвечать лично.
   И с этим я согласился.
   Затем капитан Вейсс перешел к подробному объяснению моих заданий.
   – Будет полезным, если я вначале расскажу вам немного об организации и силах разведок противника абвера.
   От германской военной разведки, какой она была во время войны под руководством полковника Николаи, практически ничего не сохранилось. Полковник Гемпп, руководитель нашего абвера, – единственный офицер, оставшийся от прежнего состава разведки. Поэтому сотрудники нашего абвера – за исключением шефа – не обладают профессиональным опытом. Более того, мы значительно уступаем нашим противникам численно. Например, в Восточной Пруссии я единственный кадровый офицер абвера. Правда, у меня в подчинении трое бывших офицеров, которые, под прикрытием служащих, работают также секретно. Это отважные, знающие немцы, с воодушевлением занимающиеся своим делом. С некоторыми из них вы в скором времени познакомитесь. Но что такое четверо человек, включая и меня, на всю Восточную Пруссию по сравнению с массированными операциями наших противников? Да и технические и денежные средства у нашей службы совершенно неудовлетворительные.
   А как же у противника? Если абверу после войны пришлось начинать практически на пустом месте, то Великобритания и Франция заботились лишь о том, чтобы их секретные службы получили еще большие денежные средства, чем те, что выделялись во время войны. Далее, их задачей было создать наибольшее число резидентур на территории германского рейха. Не секрет, что руководство французской военной разведки в Германии передано главному командованию оккупационных войск в Майнце. Бесчисленные специалисты работают для этого главного командования в размещенных на оккупированных германских землях резидентурах.
   Особенно примечательно то, что организация французской разведки после войны претерпела существенную перестройку. Руководство возложено на министерство внешних сношений, а не на военное, как прежде. Это указывает на то, что центр тяжести французской военной службы в настоящее время сместился в область политики. Об этом говорят некоторые данные наших расследований, подтверждающие, что политическая секретная служба Франции планомерно разведывает замыслы имперского правительства, процессы, происходящие в наших политических партиях, настроения среди немецкого населения и многое другое и пытается на них повлиять. Одна резидентура этого сектора французской разведки находится в Ахене.
   Но мало того! Сразу после войны Франция начала откомандировывать лучших специалистов своей разведки в Прагу и Варшаву, чтобы словом и делом помочь Чехословакии и Польше развернуть против нас шпионскую сеть.
   Таким образом, секретные службы противника обложили Германию со всех сторон, а англичане, как и французы, даже содержат крупные разведывательные резидентуры на самой территории Германии. В их задачу также входит обработка и влияние на общественное мнение на нашей родине. Для любого порядочного немца постыдно и недопустимо, когда нас несправедливо упрекают не только в прессе стран – победительниц, но нередко даже и в немецких газетах, будто мы все, германские солдаты, виновны и как нам следует вести себя в будущем.
   В контексте этих обеих задач, которые я прошу вас взять на себя, мне представляется важным следующее: наша служба, как я уже говорил, очень слаба. И все же ей удалось в последние годы арестовать несколько десятков шпионов. Печально, что подавляющее большинство из них были немцами, позволившими купить себя. Но лишь немногие из них смогли причинить стране серьезный ущерб. В последние два года, к сожалению, под следствием находится и несколько военнослужащих рейхсвера.
   Но наибольшую озабоченность у меня вызывает то, что в течение этого года впервые пришлось осудить и множество сотрудников службы охраны порядка. В некоторых подобных случаях становится ясно, что агенты противника, завербовавшие осужденных военнослужащих и полицейских, проникли в Восточную Пруссию из Данцига или из Польши через Данциг. Поэтому ваша первостепенная задача: здесь выявлять агентов, работающих на военный отдел дипломатического представительства Польши и даже засланных службами Польши в Данциг и Германию с секретными заданиями.
   Относительно второй задачи следует добавить, что в последние два года наша служба получала многочисленные тревожные сигналы. Все вновь и вновь на границе между Восточной Пруссией и Польшей немцы сообщают, что у них имеются серьезные основания полагать, что поляки в ближайшие дни намереваются оккупировать южные районы Восточной Пруссии. В любом случае необходимо предпринять меры, предусмотренные для войск и абвера на случай угрозы войны. Тогда у нас в силу вступает так называемое состояние «повышенной боевой готовности», во время войны обозначаемое как «активная разведка». Она предъявляет особые требования ко всем участникам.
   Чтобы своевременно распознать ложную тревогу и избежать действий, бессмысленно растрачивающих силы, мы вдоль границы с Восточной Пруссией расположили сеть осведомителей. В нее входят таможенники, лесники, землевладельцы, учителя и другие лица, проживающие вблизи границы, лояльные к Германии, у которых имеются знакомые по ту сторону, готовые в случае опасности совершать нелегальные разведывательные вылазки. Но эти достойные уважения люди, к сожалению, способны наблюдать и отмечать только то, что происходит на границе и поблизости от нее. Когда мы даем им задание проверить тревожные сигналы, лишь редко поступает однозначная информация. Поэтому так важно в главных штабах и учреждениях Польши заполучить доверенных лиц, непрерывно и надежно информировавших бы нас о замыслах польского руководства.
   Большое значение подобные контакты имели бы еще и потому, что мы сильно отстаем от Польши в военном отношении. В целом в рейхсвере насчитывается 7 пехотных и 2 кавалерийские дивизии, тогда как поляки способны выставить 30 пехотных и 2 кавалерийские дивизии, а также 11 отдельных кавалерийских бригад. В Восточной Пруссии у нас имеются только по одной пехотной и кавалерийской дивизии.
   Из всего этого вы можете сделать вывод, насколько важно для нас заблаговременно узнавать, где, когда и какими силами следует ожидать нападения противника, чтобы как можно эффективнее готовить и использовать наши силы для обороны.
   С этого дня я начал работать на абвер…
Германский абвер в первые годы после Версальского мирного договора
   В декабре 1923 года, через несколько недель после моей первой встречи с капитаном Вейссом, я был приглашен на совещание в Кёнигсберг. В нем принимали участие сотрудники отделов абвера в Кёнигсберге, Штеттине и Берлине, скрытно работавших против Польши. Руководил совещанием один из представителей полковника Гемппа, тогдашнего руководителя группы абвера в министерстве рейхсвера.
   Темой совещания были обзорный отчет участникам совещания о проделанной работе абвера за последний год, обсуждение успехов, неудач и затруднений, а также постановка задач на будущее. В ходе совещания я впервые узнал настоящую структуру германской службы военной разведки и контрразведки после Первой мировой войны. 1 января 1921 года можно считать ее днем рождения. Создание абвера совпало с формированием стотысячной армии[5].
   1919–1920 годы следует обозначить периодом без контрразведки. Имперское правительство, порожденное ноябрьской революцией 1918 года, посчитало существование секретной службы слишком сильным раздражающим фактором для держав – победительниц, и поэтому военное министерство отправило в отставку шефа абвера, полковника Николаи. С его уходом исчезла германская служба разведки и контрразведки в том виде, в каком она существовала. Секретные службы противника не преминули воспользоваться этой благоприятной ситуацией, чтобы беспрепятственно внедряться на нашу родину.
   Группа абвера, руководящая новой службой германской разведки и контрразведки[6], возродилась в январе 1921 года в Берлине при министерстве рейхсвера. Во главе ее, как уже было сказано, стоял полковник Гемпп, который, как и многолетний сотрудник Николаи, привнес в секретную службу богатый опыт.
   Группа абвера, по сравнению с разведцентрами великих держав, была чрезвычайно маленькой. Поначалу в нее входили всего лишь два – три офицера генштаба, затем пять – шесть бывших офицеров, работавших в качестве вольнонаемных служащих, и соответствующее число машинисток. Группа абвера делилась на два сектора: Восток и Запад. Их оснащение сперва было крайне скудным. Технических средств, фотоаппаратов, агентурных раций, симпатических чернил и прочих средств явно не хватало. Да и финансовые средства были совершенно недостаточные.
   В качестве исполнительных органов группы были сформированы отделы абвера, а именно: в каждом из семи военных округов[7] и при 2–й кавалерийской дивизии в Бреслау. Их кадровый состав сначала включал одного офицера генштаба и всего лишь одного помощника с опытом в разведке в период Первой мировой войны. Но в течение 1922–1923 годов они получили подкрепление. Теперь у руководителей отделов было в среднем по два – три помощника, которых они частью могли использовать для борьбы со шпионажем в военном округе, частью для военной разведки.
   Центр тяжести после возрождения абвера однозначно приходился на Восток. Задачи и загадки молодой службе в первую очередь ставила Польша. Ее армия еще в начале 1920–х годов нарастила большую мощь, то есть в тот период, когда рейх только – только приступил к формированию 100–тысячной армии. Абвер, с его слабыми силами, все время находился начеку перед лицом этого потенциального противника. Как раз в этот самый момент немецкое население снова было взбудоражено высказываниями польских официальных лиц и ведомств, в которых ораторы заявляли о притязаниях на часть территорий рейха.
   Чехословакия также вынуждала молодую службу предпринимать энергичные контрразведывательные меры. В 1921–1923 годах в Германии под арест попали множество шпионов чешской национальности.
   Наблюдение за разведывательными и политическими процессами в Прибалтийских странах Литве, Латвии и Эстонии абвером, ввиду недостатка кадров и средств и поскольку они имели не большое значение для рейха, до 1922 года велось периферийно. Но за несколько месяцев до совещания в Кёнигсберге, о котором уже говорилось, оккупация Мемельской области литовскими повстанцами вызвала в Германии большие волнения.
   Мемельская область, согласно статье 90 Версальского мирного договора, должна была отойти странам – союзницам и попасть под французское управление. Хотя литовцы злостно нарушили положения Версальского договора и основополагающие принципы Лиги Наций в Женеве, так называемая Конференция послов стран Антанты признала суверенитет Литвы над Мемельской областью.
   Это событие ярко высвечивает тогдашнюю слабость Германии. Рейх был даже не в состоянии защитить от маленького соседнего государства Мемельскую область, с 1422–го по 1919 год граничившую с Литвой. Правда, следовало учитывать, что союзники покрывали литовские деяния. Страны – победительницы, с другой стороны, продемонстрировали, что провозглашенные ими всего лишь несколько лет назад основополагающие принципы Лиги Наций и положения Версальского мирного договора для них не более чем клочок бумаги, который можно разорвать, как только в нем отпадет необходимость.
   Захват Мемельской области вызвал волну возмущения в Германии и, разумеется, стал также предметом нашего декабрьского совещания в Кёнигсберге. Тогда были определены контрразведывательные меры, которые следовало предпринять против Литвы. Несмотря на это, уже в последующие годы наладилось сотрудничество между абвером и II отделением[8] литовского генерального штаба, руководившим секретной службой страны. Эти контакты даже привели к ограниченному, правда, обмену разведывательной информацией по Польше.
   В Литве была широко распространена ненависть к Польше вследствие оккупации города Вильно войсками польского генерала Желяговского 9 октября 1920 года. Возмущение литовского населения этими действиями Польши тем понятнее, что Лига Наций за день до того признала право Литвы на Вильно, но не выступила против столь грубого нарушения только что ей самой принятого решения.
   Многие годы подряд существовала угроза войны между Польшей и Литвой. Только в 1927 году маршал Пилсудский во время переговоров с литовским премьер – министром Вольдемарасом сумел в какой – то мере нормализовать отношения между обеими странами. Но отношения между Польшей и Литвой оставались все равно враждебными, даже когда рейхсминистр иностранных дел Штреземан подключился к процессу в качестве посредника и старался внести в них разрядку.
   Впрочем, с другой стороны, настроения в Польше относительно Литвы также были далеко не дружественными. Чтобы понять это, необходимо пояснить, что Литва летом 1920 года, когда Польша не на жизнь, а на смерть сражалась с Советским Союзом, заключила с Москвой договор, который поляки восприняли как направленный против них.
   Планомерная разведывательная и контрразведывательная работа немецкой стороной против Советского Союза в 1920–х годах практически не велась. На это попросту не хватало имевшихся сил и средств. Кроме того, договор, заключенный 16 апреля 1922 года в Рапалло, положил начало дружественным связям между рейхом и Советским Союзом, отношение к Польше которого никак нельзя было назвать добрососедским. Но, само собой разумеется, абвер использовал любую представлявшуюся возможность, чтобы собирать материал о Красной армии или сведения о положении и внутриполитическом развитии в Советском Союзе.
   Таким образом, в центре внимания на тогдашнем кёнигсбергском совещании в декабре 1923 года находилась разведывательная работа против Польши. Задачи и цели обсуждались детально. Было точно определено, чего собирались достичь. Следовало установить в Польше контакты, через которые непрерывно поступали бы информация и документы, позволяющие абверу составить достаточно ясную картину о:
   a) дислокации и численности, а также оснащении польской армии;
   б) приготовлениях польского генштаба на случай войны. (Сколько дивизий может выставить Польша в случае войны? Существует ли план нападения Польши на Германию? Если да, то как он выглядит в деталях?);
   в) государственных и полуофициальных ведомствах Польши, ведущих шпионаж и пропаганду в смысле психологической войны против Германии и Данцига (детали их организации, силы, средства и методы работы);
   г) планируемых мерах против Германии и Данцига. Для решения этой задачи участники получили особое поручение всеми имеющимися силами и средствами приступить к вербовке в Польше информаторов, которые занимают ответственные посты и могли бы заблаговременно сообщать о планируемых акциях против Германии, чтобы можно было предпринять контрмеры.
   При обсуждении этих разведывательных целей представители многих отделов абвера жаловались на дефицит валюты. Инфляция в Германии как раз достигла наивысшей точки. Марка в ноябре 1923 года стоила биллионную часть от своего номинала. С такой валютой невозможно устанавливать за границей какие – либо ценные контакты.
   Дефицитом сил и финансовых средств объяснялось и то, что результаты абвера пока что никак нельзя было признать удовлетворительными. Руководитель совещания со всей ответственностью признал, что в области военной разведки в Польше, за исключением некоторых ограниченных контактов вблизи германской границы, практически ничего не достигнуто. Даже оповещательная сеть со стороны германской границы была еще неплотной, и ее еще следует всячески расширять. Группа абвера будет стараться получить дополнительные силы и больше денежных средств, пока не проведут уже подготовленную денежную реформу. Неустанный труд и напряженнейшие усилия участников совещания необходимы для продвижения в направлении указанных целей. Вследствие военной слабости рейха следует приложить все человеческие силы в сфере разведки и контрразведки, чтобы вражеские действия не застигли руководство врасплох.
   В то время сеть информаторов абвера простиралась только до польской границы. С ее помощью в случае необходимости разведка могла вестись подходящими разведчиками вдоль зеленой границы лишь в скромных размерах. Напротив, ни в коем случае не следовало ожидать, что с ее помощью поставленные на совещании перспективные цели могут быть достигнуты лишь приблизительно. Соответственно для нас, участников совещания, важнейшей задачей была вербовка в Польше лиц, работающих на таких постах, что смогли бы давать информацию по важным, еще непроясненным вопросам и предупреждать нас, если польская сторона намеревается предпринять угрожающие для Германии действия.
   Затем на совещании в Кёнигсберге со всей определенностью констатировалось, что результаты, достигнутые до сих пор по второму заданию, контршпионажу, также совершенно неудовлетворительны. Некоторые случаи шпионажа, раскрытые в течение 1923 года, отчетливо показывают, что II отделение военной разведки под руководством польского генштаба ведет в Германии широкомасштабную работу. В особенности в Германию как по конвейеру засылали своих агентов отделения польской секретной службы в Познани и Бромберге, именовавшиеся филиалами.
   Филиал в Познани при этом использовал преимущественно тайные тропы, ведущие в землю Шлезвиг и марку Бранденбург, тогда как бромбергское отделение предпочитало путь в Восточную Пруссию и Померанию через Данциг. Для внедрения агентов они могли использовать офицеров разведки, работавших под прикрытием дипломатического представительства Польши. Но больше всего наводило на размышления то, что арестованные шпионы целенаправленно ориентировались на штабы рейхсвера и такие отделы, которые занимались секретной работой. Тяжелые последствия для рейха могли быть в том случае, если в ближайшее время не поставить надежного заслона польской шпионской службе.
   В связи с этим на заседании отмечалась срочная необходимость укрепления сети информаторов в приграничных с Польшей районах, прежде всего поиск надежных людей, которые могли бы помочь абверу внутри страны выслеживать пути передвижения и тайные способы сообщения и скрытно следить за подозреваемыми лицами.
   Таким образом, приграничное население было задействовано для защиты отечества. Но при подавлении шпионажа отделы абвера широко пользовались поддержкой и соответствующих властей, в особенности уголовной и пограничной полиции, подчинявшихся прусскому министерству внутренних дел.
   В отделах уголовной и пограничной полиции служили чиновники, во время Первой мировой войны сотрудничавшие в расследовании шпионских дел. Поэтому сначала налаживалось сотрудничество между ними и абвером, хотя руководящие чиновники прусского министерства внутренних дел не очень – то одобряли слишком тесные контакты своих подчиненных с абвером.
   Прусское министерство внутренних дел позднее воспользовалось одним особым случаем, чтобы запретить своим работникам сотрудничать с абвером. Речь идет о деле Нейхёфен, произошедшем в 1929 году на Мюнстервальдерском мосту через Вислу южнее Мариенвердера. Случай уже описывался в литературе, поскольку он ярко демонстрирует, как активно польская секретная служба действовала в 1920–х годах в шпионских операциях и какие, с другой стороны, действенные контрмеры предпринимались абвером и пограничной полицией.
Дело Нейхёфен
   Некий сотрудник польской пограничной стражи, одновременно выполнявший поручения военной разведки своей страны, установил контакт с одним унтер – офицером рейхсвера и пообещал тому большое вознаграждение в случае сотрудничества. Особенно польская разведка стремилась добыть противогаз новой конструкции, поступивший в рейхсвер. А ему, унтер – офицеру, достать такой противогаз легче легкого.
   Унтер – офицер сделал вид, будто согласился на предложение, заявив, что попробует, можно ли незаметно умыкнуть один из таких противогазов. Тогда он даст знать.
   Об этом происшествии он же доложил по начальству. Командование срочно уведомило отделение абвера по Восточной Пруссии в Кёнигсберге. Его сотрудники приняли решение написать письмо – ловушку и отправить его заказчику. В нем от имени унтер – офицера содержалось сообщение, что он сможет передать заказанный противогаз в определенный день поблизости от немецкого поста паспортного контроля на Мюнстервальдерском мосту. В назначенный им час получатель может спокойно перейти через мост и забрать противогаз.
   Поляки не подозревали, что за написанным якобы унтер – офицером письмом скрывается абвер. В назначенный день и час два комиссара польской пограничной стражи перешли через Мюнстервальдерский мост и направились к месту встречи на германской территории. В момент, когда они забирали у унтер – офицера противогаз, выскочили лежавшие в засаде чиновники прусской пограничной полиции, подключенные к операции абвером. Польские комиссары оказали сопротивление. Завязалась перестрелка, в которой один из комиссаров был тяжело ранен и вскоре скончался в больнице. Другого, по имени Биедзински, арестовали и осудили к высшей в то время мере наказания за шпионаж–15 годам тюремного заключения.

   По возвращении из Кёнигсберга в начале 1924 года я приступил к выполнению порученных мне заданий. Капитан Вейсс настоятельно просил меня уделять особое внимание офицерам разведки противника, действовавшим под прикрытием дипломатического представительства Польши в Данциге. При этом я прежде всего должен был попытаться установить агентов, работавших на польских хозяев и их каналы въезда в Германию.
   Для решения этих задач мне требовались помощники, поскольку в полицейском управлении занимался официальной работой и в одиночку был не в состоянии проводить все необходимые расследования и наблюдения. Быстро решившись, я переговорил с двумя моими подчиненными, секретарями уголовной полиции Бартом и Кригером, зарекомендовавшими себя как дельные и надежные полицейские. Они с воодушевлением приняли предложение помогать мне в контрразведывательной работе, хотя я и пояснил им, что данцигское правительство не поставлено в известность и мы должны будем действовать на собственный страх и риск.
   Оба многие годы надежно выполняли добровольно взятые на себя обязанности и сопровождали меня в стольких опасных предприятиях или же скрытно прикрывали. Их неторопливое и качественное расследование способствовало аресту целого ряда шпионов в Восточной Пруссии.
   За исследование круга лиц в области вольного города, поддерживавших оживленные связи с Польшей, я взялся сам с помощью одного дружественно настроенного данцигского коммерсанта. Тем временем мои попытки найти в Польше ценных информаторов в первые месяцы оказались безуспешными. При этом я все же приобрел некоторый опыт и научился распознавать сложности, которые возникали при налаживании удаленных контактов в стране противника.
   То же самое происходило и с обер – лейтенантом запаса Генрихом Раухом[9]. Он в должности помощника отдела абвера по Восточной Пруссии из Мариенбурга разрабатывал те же самые цели в Польше. Нередко мы встречались с ним для консультаций в Восточной Пруссии и в Данциге, обмениваясь опытом, поддерживая и ободряя друг друга, пока нам в действительности не удалось установить в Польше так называемые «важные контакты» и заполучить эффективные источники.
   Раух обладал великолепными данными для работы в разведке. Прежде всего ему пригодилось то, что он был предрасположен к языкам. Он владел в достаточной мере русским, мог довольно хорошо изъясняться по – польски, чтобы без словаря сразу прочитать и перевести на каждом из этих языков документы, и сам хорошо знал бывшие германские, а теперь отошедшие к Польше территории. Раух умел применить свои способности и для выполнения секретных заданий. Так, через посредников он наладил непрерывную доставку польских газет, в большинстве случаев местных периодических изданий из различных регионов Польши. В них публиковалось множество сообщений о повышениях в звании и переводах польских офицеров поименно, затем о праздничных мероприятиях определенных воинских частей и многое другое. Все эти сообщения он тщательно анализировал и, не выходя из – за стола, за сравнительно короткое время составлял поразительный обзор о местах дислокации польских воинских частей, их командирах и начальниках.
   Но и вне кабинета, контактируя с информаторами и агентами, среди которых были идеалисты, авантюристы и изменники родины всех мастей, в любом положении Раух был на высоте. Он, несмотря на свою молодость, мог легко вступить в разговор с любым собеседником и повести беседу таким образом, что всегда добивался своей цели. Подкупающая внешность – он был крупным, стройным блондином – также ему пригодилась. Но главное, что он рано понял: все доверенные лица и агенты, по какой бы причине они ни работали на абвер или стремились к своим целям, без всякого различия ожидают от представителя абвера, что он приложит все усилия для разрешения их человеческих проблем и при любых обстоятельствах сдержит свои обещания.
   Когда Раух и я в 1924 году начали искать пути, которые привели бы нас к необходимым «важным источникам», мы столкнулись со сложностями. Дефицит валюты был существенной предпосылкой наших первоначальных неудач. Но мы не позволяли себе опустить руки, хотя нам, еще до того как удалось установить важный контакт благодаря одному шпионскому случаю в Восточной Пруссии, произошедшему на наших глазах, наглядно стало ясно, насколько опасен противник, польская разведка.
Дело унтер – офицера Коха
   В октябре 1923 года отдел абвера по Восточной Пруссии запросил в войсках военнослужащего, умеющего печатать на пишущей машинке. В отдел откомандировали унтер – офицера Коха из 7–й роты 1–го пехотного полка. Он должен был обрабатывать входящую несекретную служебную корреспонденцию. По этой причине и поскольку он имел хорошую аттестацию своих начальников, его тщательно не проверили, как то требуется для носителей государственных тайн. Если бы Коха проверили, то выяснилось, что его нельзя использовать в абвере, так как его мать происходила из польской семьи.
   Кох, умный и ловкий, но беспокойный, непоседливый человек и не любитель прилежного и упорного труда, сказал себе, что его служба в штабе 1–го военного округа должна представлять большой интерес для польской секретной службы. Он решил использовать шанс и заработать предательством и продажей военных документов.
   Случайно Кох очень быстро вышел на человека, связанного с польской разведкой. Через него он передал три или четыре несекретных военных документа и письмо польской секретной службе. В этом письме Кох обещал непрерывную поставку военных документов за ежемесячную оплату в 200 долларов.
   В те времена вследствие высокой инфляции в Германии это были большие деньги.
   Но Коху не повезло. Пограничная полиция тщательно проверила его посредника в Мариенбурге. Она нашла за подкладкой его шляпы как военные документы, так и письмо Коха. Об этом по телефону срочно передали в отдел абвера в Кёнигсберг. По недосмотру Кох, узнав об этом, сумел бежать. Это произошло в марте 1924 года.
   Проводившееся теперь расследование дало поразительные результаты. Кох развернул предательскую деятельность в удивительных масштабах, стоило ему установить контакт с польской разведкой. Среди прочего ему удалось подговорить и подключить к тайному сотрудничеству двух радистов 1–го разведотделения. Их в ходе расследования арестовали и осудили.
   Если бы посредника Коха не выявили в Мариенбурге, все это легко могло бы привести к созданию крайне опасной сети польских шпионов в Кёнигсберге. Самого Коха после его бегства через несколько месяцев обнаружили в Бромберге, где он работал на польскую разведку. Оттуда он в 1924–1925 годах пытался по почте установить контакты со своими прежними товарищами в Восточной Пруссии и завербовать их или склонить к бегству в Польшу. Но и тут удача ему не сопутствовала.
   Затем абвер потерял Коха из поля зрения. В течение нескольких лет о нем ничего не было слышно. Но в 1937 году в Бремене его арестовали, когда он сходил с судна, пришедшего из Соединенных Штатов Америки. Его анкетные данные вместе с фотографиями и через 13 лет после бегства находились в списке разыскиваемых лиц в Германии. Сотрудник уголовного розыска, проверявший паспорта пассажиров, приехавших из США, сразу узнал Коха по старой фотографии. Предатель был осужден на 25 лет каторги и несколько лет спустя умер в тюремной больнице от туберкулеза.
   И все же в случае с Кохом нельзя ограничиться моралью, что «любой предатель не уйдет от расплаты». Отец его – немец, мать – полька. Где же находилось его отечество?.. Таких примеров, как Кох, было множество. Разве за последнее столетие мало заключалось браков между немцами, поляками, венграми и чехами? Разве дети от этих браков не оказывались перед вопросом: а где их отечество? Европейские страны не сумели идти в ногу с этим процессом; они оказались слишком мелки для этого.

   В 1924–1927 годах, пока уполномоченные помощники и вспомогательные кадры неприметно, целеустремленно работали над установлением ценных контактов в Польше, колесо мировой истории не стояло на месте.
   Что касается Данцига, то Польша вела свою психологическую войну против вольного города с неослабевающей жесткостью. Теперь она уже не удовлетворялась одними пропагандистскими материалами, речами и митингами в Польше. Теперь в отдельных случаях она перешла к акциям на территории Данцигской области, ставя правительство вольного города и Верховного комиссара Лиги Наций перед свершившимся фактом.
   В марте 1924 года решение Совета Лиги Наций, что Польша может на Вестерплатте устроить склад боеприпасов, вызвало огромное возмущение данцигского населения. Эта уступка Польше действительно вызывала у вольного города опасения. Дело в том, что Вестерплатте находится на входе в данцигский порт. Как только будет построен склад боеприпасов, охраняемый польскими солдатами, Польша будет иметь право закрывать доступ в порт, когда сочтет нужным.
   Президент данцигского сената Зам упорно сопротивлялся строительству склада боеприпасов; протестовали и христианские церкви, но все было тщетно. Примерно в это же время, в соответствии с требованиями Польши, на должность заместителя начальника лоцманской службы в данцигском порту назначили поляка. И это вызвало понятное возмущение, в особенности среди данцигских капитанов. Столетиями данцигское судоходство было немецким, и его лоцманы также были немцами.
   Затем резкий протест вызвала следующая нелегальная акция поляков. Под покровом январской ночи 1925 года они в различных частях Данцига развесили польские почтовые ящики и открыли службу приема и доставки корреспонденции, которая теперь уже не ограничивалась портом и располагала польскими почтовыми служащими в форме. Республика Польша во исполнение 104–й статьи Версальского договора ограничивалась надзором и управлением собственной почтовой, телеграфной и телефонной связью между собой и данцигским портом. Польша этим самовольным деянием поставила Данциг перед свершившимся фактом. Вольный город протестовал, но безуспешно.
   Но тяжелее всего подействовало на граждан Данцига и его экономику сооружение порта Гдыня, которое началось Польшей с 1925 года в противовес данцигскому порту. Все это имело для данцигской торговли катастрофические последствия. Польша признала привилегии данцигского порта по Версальскому мирному договору, поскольку тогда у нее не было собственных портов. Но, впрочем, в соответствии с параграфами договора Польша имела не только определенные права в данцигском порту, но и обязанность собирать пошлину.
   В равной мере как между Данцигом и Польшей, так и между Германией и Польшей отношения в 1924–1926 годах ухудшались. С немцами, оставшимися на территориях, отошедших к Польше, обходились жестоко. Нередко их экспроприировали. Основание к этому давал изданный в Польше в эти годы закон о земельной реформе, предусматривавший перераспределение земли на определенных территориях.
   В противоположность этому к проживавшим в Германии полякам относились лояльно, как и испокон веков. Но в результате враждебной позиции Польши в 1925 году началась германо – польская торговая война, которая длилась много лет и все еще не закончилась к 1930 году, поскольку рейхстаг отказался ратифицировать заключенный в марте того же года правительствами Польши и Германии торговый договор. Торговая война сильно ударяла по экономике Польши, поскольку в 1924 году большая часть польского экспорта, точнее 43,2 процента, приходилась на Германию, тогда как всего лишь 34,5 процента импорта поступало из Германии.
   В тот же самый период ситуация в Европе в результате многочисленных межгосударственных договоров сильно изменилась. Большое значение для Германии прежде всего имели Локарнские договоры, заключенные 16 октября 1925 года с Францией и Великобританией. Они подготовили вступление Германии в Лигу Наций и очищение оккупированных германских территорий. Кроме того, они предусматривали гарантию неприкосновенности германских границ с Францией и Бельгией под поручительством Великобритании и Италии, а также улучшение отношений обеих пограничных стран с Германией.
   То, что эти договоры были заключены, в первую очередь являлось заслугой Бриана и Штреземана, тогдашних министров Франции и Германии. Они искренне стремились к установлению дружественных отношений между своими странами и народами. В те времена повсюду говорили об эре примирения Бриана – Штреземана.
   Локарнские договоры были неблагоприятны для Польши, как если бы она потерпела поражение. В свою очередь она попыталась получить гарантии неприкосновенности польских границ от западных держав и Германии. Но германскому министру иностранных дел Густаву Штреземану удалось убедить ведущих государственных деятелей Антанты, что для Германии немыслимо давать подобные гарантии. Он даже неоднократно давал понять, что Германия не может на долгий срок согласиться с восточными границами рейха, установленными по Версальскому мирному договору. Эта позиция Штреземана, о которой будет еще сказано ниже, заслуживает внимания в контексте последующей позиции Гитлера.
   В день подписания Локарнских договоров, 16 октября 1925 года, Франция заключила гарантийное соглашение и с Польшей. Но это была уже облегченная новая редакция договора между обеими странами от 1921 года, предусматривавшая для Франции обязательное оказание помощи Польше в случае конфликта между последней и Германией. Хотя старый договор в основном сохранял силу, однако в новой редакции принятые параграфы освобождали Францию от обязательств немедленно выступать на стороне Польши в случае войны между Польшей и Германией. Лига Наций в Женеве в этом случае должна сначала исследовать инцидент и установить, кто является нападающей стороной.
   Затем большое значение для позиции Германии и положения Польши имел мирный договор между рейхом и Советским Союзом, заключенный 24 апреля 1926 года. Он еще именовался Берлинским договором.
   Советский Союз и Германия, государства, не считавшиеся Лигой Наций равноправными, еще 16 апреля 1922 года заключили договор в Рапалло о сотрудничестве, в особенности в экономической сфере. Договор 1926 года был откровенно направлен против Польши. После его подписания наряду с усилением экономического началось и военное сотрудничество между Москвой и Берлином. Германские офицеры выезжали в Советский Союз, чтобы передавать русским товарищам по оружию военно – теоретический и технический опыт. Кроме того, военнослужащие рейхсвера получали в России возможность испытывать вооружения, запрещенные Германии по Версальскому договору. Под Ижевском, на реке Каме, к востоку от Казани, немецким военнослужащим предоставили огромный полигон для проведения танковых испытаний.
   Такое развитие событий активизировало секретные службы всех непосредственно и опосредованно затрагиваемых стран, в особенности Польши, Франции и Великобритании. Они хотели точнейшим образом знать, что же там, в Советском Союзе, происходит. Открылись ли у версальских миротворцев глаза, что они так недооценили потенциальную мощь России и Германии и что такие народы, как русский и немецкий, нельзя так вот просто посадить на цепь?
   В мае 1926 года, через несколько недель после подписания германо – российского мирного договора, маршалу Пилсудскому удалось прийти к власти. Он стал премьер – министром и военным министром и начал авторитарное правление. Одной из первых его мер был приказ, чтобы польская разведка особое внимание уделяла выяснению германо – русского сотрудничества. Фактически Польше удалось получить ценные, соответствующие действительности сведения, которые она предоставила в распоряжение секретным службам Великобритании и Франции.
   Германо – русское сотрудничество в военной области вызвало озабоченность в Париже и Лондоне. Европа снова вступила в эпоху напряженности.
   Данные, содержащиеся в последних абзацах, и дальнейшие сведения о развитии событий в 1927 году основываются главным образом на информации, которые абверу удалось получить благодаря его ценным контактам. О некоторых из них будет рассказано ниже.
   В январе 1927 года меня снова навестил в Данциге мой добрый товарищ и друг Генрих Раух. Стояла холодная зима, и мы согревались крепким грогом.
   – Надвигается гроза, – начал Раух. – От моих Близнецов из Померании я получил информацию, что представители западных разведок, в особенности английской, уговаривают своих коллег в Варшаве на превентивную войну с Россией. Ситуация для этого благоприятная, поскольку Советский Союз ослаблен внутренней борьбой за власть. Как на это реагирует маршал Пилсудский, пока неизвестно. В любом случае в этом году у нас будет предостаточно треволнений.
   – И у меня похожие сведения. Мой друг Скупой из Лодзи очень озабочен. Он служит в одном из главных штабов и имеет возможность довольно реально оценивать положение в Польше. Как думаешь, Хайнц, что будет делать германское правительство, если Польша нападет на Советский Союз или оккупирует Данциг? И что мне в последнем случае лучше всего сделать?
   – Вмешается ли правительство, представляется мне по меньшей мере сомнительным. Что может наша пара дивизий противопоставить Польше с ее 60 дивизиями, предусмотренными на случай войны! Насколько мне известно, данцигская охрана порядка вступит в бой с польскими наступающими частями, так как она способна своими девятью сотнями плохо вооруженных человек показать миру, что население Данцига встречает наступающие польские войска отнюдь не ликованием. Тебе в этом случае я бы посоветовал отправиться ко мне в Мариенбург. Там мы вступим в местный батальон и снова возьмем винтовки в руки, если дело дойдет до войны. Ведь вряд ли будет возможно по – прежнему вести нашу контрразведывательную работу. В любом случае тебе нельзя оставаться в Данциге, если придут поляки.
   – Еще один вопрос, Хайнц. Я давно вынашиваю идею подключиться к телефонной линии, идущей из Польши к дипломатическому представительству в Данциге. Технически это сделать легко. До сих пор я колебался, поскольку это может спровоцировать скандал и новые претензии к Данцигу, если поляки докопаются.
   – Если ты будешь прослушивать только сам и сумеешь абсолютно надежно закрыть доступ к станции прослушивания посторонним лицам, я сделаю это. В данных условиях, по моему мнению, ты даже обязан пойти на это, чтобы помочь Данцигу защититься от внезапного нападения.
   Я поступил так, как посоветовал мне друг. Один надежный сотрудник данцигского почтового управления помог подключиться к телефонной линии, идущей в дипломатическое представительство Польши, и соединиться с прослушивающим устройством в моем служебном кабинете в полицейском управлении. Теперь по 11 различным линиям поляков я прослушивал, о чем говорилось, как только я подключался. Сотрудникам моего отдела я объяснил, будто это спецлиния для связи с филиалами данцигской уголовной полиции в Сопоте, Оливе и Нейфарвассере. Я мог сказать это не задумываясь, поскольку одновременно с прослушивающим устройством я распорядился проложить прямую линию из моего бюро с перечисленными отделениями.
   Я был поражен сверх всякой меры успехом, которого добился с помощью моего нового прибора. Неужели поляки думали, что они защищены от прослушивания, если будут говорить скороговоркой? Велось столь много служебных разговоров, что я в первые часы прослушивания посчитал, будто поляки знают и морочат меня. Но я жестоко ошибался! Все, что из переговоров можно было проверить, оказывалось подлинным, судя по делам.
   Новый прибор впоследствии оказался неоценимым вспомогательным средством для абвера, в особенности в периоды напряженности, когда поступали тревожные донесения. Нередко я уже после часового прослушивания польских телефонных линий мог доложить, что информация, вызвавшая такую озабоченность и столько беспокойства, не соответствует действительности. Тем самым я предотвратил множество случаев напрасного применения информаторов сети оповещения на германских пограничных с Польшей территориях. Ибо, само собой разумеется, подслушанная мной информация как можно быстрее передавалась в отдел абвера в Кёнигсберге и оттуда далее в отделение абвера в военном министерстве.
   И позднее, когда мой тогдашний противник Лунте пронюхал и отдал сотрудникам дипломатического представительства Польши в Данциге строжайшее указание соблюдать осторожность при телефонных разговорах, прослушивание все равно не было безрезультатным. Даже из безобидных частных бесед извлекалась информация. Например, когда военнослужащим военного отдела дипломатического представительства Польши звонили их сослуживцы или невесты и они договаривались о поездках на выходные в Хелу или другие курортные места, становилось ясно, что в ближайшие дни не следует опасаться военных акций против Данцига.
   Опасность прослушивания во многом недооценивается. Особенно в таких учреждениях, где сотни и более человек обрабатывают секретную документацию и в любой момент могут схватиться за трубку, необходимо предъявлять самые строгие требования к телефонным разговорам своих сотрудников. В определенных обстоятельствах даже хорошо законспирированные переговоры могут быть расшифрованы противником и нанести большой ущерб. Впрочем, мало кто верит, что все разбалтывается по телефону! Я бы тоже в это не поверил, если бы сам в течение нескольких лет не слушал это у аппарата.
Угроза войны в 1927 году
   Как абвер на основе анализа секретной информации и предсказывал, в 1927 году возникла серьезная угроза войны. Напряженность в Европе росла из месяца в месяц. На глазах ухудшались отношения между Советским Союзом и Великобританией, которая предпринимала суровые меры, чтобы воспрепятствовать торговле русской нефтью на Ближнем и Дальнем Востоке. Оставалось сделать еще один шаг и разорвать с Советским Союзом дипломатические отношения. Поэтому английское правительство было особенно озабочено тем, что Советский Союз пытался развить бойкую экономическую деятельность в заморских владениях Великобритании.
   А в самом Советском Союзе разгорелась борьба за власть между Сталиным и Троцким. Поэтому стране необходим был мир и требовалось устранить любую угрозу войны. Это ярко проявилось, когда летом 1927 года от пули белогвардейца погиб посол Советского Союза в Варшаве Войков. Правительство СССР ограничилось тем, что публично выдвинуло обвинение против Польши, Великобритании и Франции, готовивших якобы заговор против страны.
   Этим правительство Советского Союза попало прямо в точку. В любом случае в том памятном 1927 году представители западных держав снова подталкивали маршала Пилсудского к войне с СССР. Но маршал отказывался, резонно замечая, что в 1920 году уже одержал победу над Россией и не видит причин, отчего ему следует вновь ставить на карту эту победу.
   В действительности же не существовало никакой настоятельной необходимости для нападения на Советский Союз. Сегодня можно лишь удивляться тому, что западные державы считали Польшу способной к ведению подобной войны. Хотя то, что Советский Союз был отягощен внутриполитическими противоречиями и другими внутренними проблемами, и соответствовало действительности, но, с другой стороны, и положение Польши было далеко не блестящим. Ее отношения с Советским Союзом, Литвой, Чехословакией и Германией оставляли желать лучшего. Окруженная потенциальными врагами, Польша также вдобавок переживала катастрофическую экономическую ситуацию. Ко всему этому присоединялись и внутриполитические осложнения с украинскими и другими национальными меньшинствами, враждебно настроенными к Польше и потому поддававшимися русско – коммунистической пропаганде.
   Выходит, охватывавшие весь мир секретные службы Франции и Великобритании были недостаточно информированы о положении Польши и Советского Союза? Пилсудский, несомненно, все оценивал реалистичнее, нежели они.
   Если оглянуться в прошлое, не перестаешь поражаться тому, как легко представители западных держав подталкивали одну европейскую страну к войне с другой, как бездумно они играли с большим пожаром.
   Мы еще не раз в дальнейшем повествовании столкнемся с подобной позицией европейских дипломатов и военных. Я думаю, пришло время назвать вещи своими именами и показать молодому поколению события так, как они развивались в действительности.
   Вторая мировая война отчетливо продемонстрировала лишь то, что самим победителям она не принесла никаких выгод, а только, помимо огромных человеческих потерь, в значительной мере утрату влияния и экономический ущерб, и поэтому политические лидеры во всех странах Европы должны использовать иные средства, нежели война, когда между отдельными странами возникают трения и противоречия. Тем более, что атомная война отныне представляет угрозу всему человечеству.
   Пилсудский с 1920 года вплоть до своей смерти в 1935 году был в Польше исключительной личностью. Он направлял внешнюю политику своей страны и не позволял вовлечь себя в глупые авантюры. Некоторые историки и писатели пришли к мнению, будто он, в отличие от Германии, проводил политику примирения. Но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что это далеко не так. Конечно, Пилсудский не был другом России и коммунизма. Доказательством послужил тот факт, что в нынешней Польше его имя (русские коммунисты не желают слышать его!) можно назвать шепотом среди друзей.
   Но Пилсудского и немцы не могли считать другом. Он, как опытный военачальник, прекрасно понимал, что небольшую, но дисциплинированную и хорошо обученную армию под командованием генерала фон Секта не стоит недооценивать. Всегда при случае он высказывался о ней с уважением. Но это не имело ничего общего с дружбой. Если бы он действительно был другом Германии, то вел бы иную политику по отношению к ней, чем та, которая во времена Веймарской республики в основном состояла из угроз и стремления как можно сильнее ослабить Германию. Ему было бы легче легкого, если бы он того захотел, остановить широкомасштабную психологическую войну против Германии и Данцига, которую вели польские ведомства.
   Точно так же Пилсудский умел виртуозно разыгрывать симфонию внутренней политики. Он предоставлял свободу действий различным партиям польского парламента, сейма, и, несмотря на это, безраздельно царил над оппозицией, которая количественно была больше его сторонников. Но совершенно без репрессивных методов не обходился и диктатор Пилсудский. Поддерживаемый ближайшими друзьями, в большинстве своем бывшими офицерами в звании не ниже полковника, занимавшими ключевые посты в правительстве, он распорядился создать концентрационный лагерь и в 1930 году арестовал часть лидеров оппозиции. Эти меры в основном объясняются тем, что проправительственная коалиция режима Пилсудского на выборах в ноябре 1930 года впервые смогла получить большинство.
   Усилия маршала по будущему устройству Польши были устремлены на создание федерации украинцев, литовцев и белорусов под польским верховенством по образцу Австро – Венгрии. Но эти замыслы и планы не имели ни малейших шансов на воплощение. В эпоху Пилсудского ни между поляками и литовцами, ни между поляками и украинцами не существовало по – настоящему дружественных отношений. Воплощение его концепции, вероятно, имело бы благодатный эффект. Но кто способен упрекнуть украинцев и литовцев, что они не желали добровольно отдаться под власть диктатуры Пилсудского!
Переговоры бывшего германского министра иностранных дел Штреземана с маршалом Пилсудским в декабре 1927 года
   Однако давайте вернемся к самым значительным событиям 1927 года! При описании их нельзя обойти вниманием встречу и переговоры между Штреземаном и Пилсудским. То, что оба государственных деятеля обсуждали, выразительно освещает тогдашние отношения между Германией и Польшей.
   С 9–го по 11 декабря Пилсудский находился в Женеве для урегулирования польско – литовского конфликта.
   Это был первый и единственный раз, когда маршал выступал там.
   После секретного заседания Совета Лиги Наций, которое тогда воспринималось как сенсация, французского министра иностранных дел Бриана пригласили на завтрак, на котором помимо многих членов Совета присутствовали также Пилсудский со Штреземаном. При этом между последними состоялась беседа, о которой несколько месяцев спустя Штреземан сделал следующую запись:
   «Пилсудский помимо прочего жаловался на германскую пропаганду коридора, которая делала невозможной любую попытку прийти к какому – либо германо – польскому взаимопониманию.
   Я возразил, что отторжение коридора тяжело ранило бы немецкий народ. Если найти взаимопонимание по этому вопросу, то рана эта затянется и воспринимаемая Польшей как недружественная пропаганда по коридору прекратится.
   Более непонятной мне представляется постоянно возрастающая пропаганда, направленная польской стороной против германской Восточной Пруссии, а именно: пропаганда, исходящая от таких кругов, получавших для этого поддержку польского правительства, как, например, Балтийский институт в Торне.
   Западнопрусский коридор и Данциг отторгались от рейха без всенародного голосования. Это было бы понятно, если бы в германской прессе муссировались притязания на этот «мост в Восточную Пруссию». Польская же пропаганда, напротив, нападает на ту Восточную Пруссию, где, проведенный под диктатом и надзором противников Германии, плебисцит показал почти стопроцентный прогерманский результат, и это именно в тех пограничных округах, которые господин Дмовский[10] в Версале определил как «тотально польские». В этих обстоятельствах польская пропаганда аннексии германской Восточной Пруссии все же заслуживает существенно иной оценки, нежели немецкая пропаганда ревизии урегулирования проблемы коридора.
   Пилсудский не оспаривал этого. Он даже подчеркивал, что считает Восточную Пруссию «неотъемлемой частью Германии». «Это я понимал еще будучи ребенком, господин министр, – сказал маршал и затем продолжал – Ведь мы еще детьми ездили с отцом с нашей литовской родины[11] через тогдашнюю русско – германскую границу в Восточную Пруссию. Часто там мы делали покупки к Рождеству. Это были незабываемые путешествия на санях через границу, разделявшую не просто две страны, а целых два мира. Настолько иной представлялась нам соседняя Восточная Пруссия, в которой все было на немецкий лад, даже мазуры, говорившие еще больше тогда на своем славянском диалекте, нежели теперь.
   Нет, Восточная Пруссия, без всякого сомнения, немецкая земля. Таково мое убеждение с детства, для которого не требуется подтверждения никакими плебисцитами. Такое мое мнение можете открыто довести до ваших пруссаков для их успокоения, раз вы считаете политически необходимым подобное заявление, которое, несомненно, только обрадует моих внутриполитических противников».
   Эти исторически значимые высказывания Пилсудского и Штреземана говорят сами за себя. Особого внимания заслуживает, однако, молчаливое признание Пилсудским того, что польская пропаганда против Восточной Пруссии ведется организациями, получающими поддержку польского правительства.
   Далее в связи с этим представляется показательным, что маршал, хотя недвусмысленно и признал, что Восточная Пруссия – исконно германская территория, но то, что он больше не вернулся к этому заявлению, сделанному в начале разговора, должно было разрушить любую попытку к германо – польскому взаимопониманию, когда в немецкой прессе появлялись пропагандистские статьи, призывающие пересмотреть проблему коридора.
   Для европейской ситуации в период напряженности 1927 года произошли еще два следующих события, достойных упоминания.
   Генеральный консул Советского Союза в Данциге, доктор Калина, летом 1927 года развил бурную деятельность с целью расширить торговые отношения между СССР и Германией и Данцигом. Понятная реакция Советского Союза, после того как несколькими месяцами ранее Великобритания разорвала с ним отношения, а с Польшей он находился на грани разрыва. Советский Союз явно старался заручиться дружбой с Германией.
   Не просто значимым, но прямо – таки пророческим оказалось заявление, сделанное бывшим итальянским премьер – министром Франческо Нитти летом 1927 года. Он сказал следующее: «Политика консервативного английского кабинета, защищающего все белые диктатуры в Европе и возмущающегося коммунистической диктатурой в России, еще на длительное время затянет любое позитивное решение. Сокращение вооружений и образование больших таможенных зон вообще не видны на горизонте.
   Но при наличии духа ненависти, негодных традиций, диктатур, насилия и протекционизма все тщетно. Или Женева в будущем не сможет стать ничем большим, нежели только академией, центром интриг и статистическим бюро?
   Будет ли у этого состояния упадка конец? Я знаю, что нужно надеяться и бороться за это, но человеческая глупость так называемых «цивилизованных» людей, к несчастью, столь огромна».
   Таким образом, нельзя сказать, что в период между двумя войнами не хватало дальновидных умов и умных политиков. К сожалению, и до сих пор многое из того, что Натти представлялось желанным, пока что не достигнуто, в особенности сплочение европейских государств. К сожалению, в этом смысле перспективы на будущее в наши дни выглядят хуже, чем тогда. Тем временем опустившийся «железный занавес» удушил все надежды на возрождение объединенной Европы, в которую входили бы все без исключения европейские страны.
Случаи шпионажа в 1927 году
   Естественно, в период напряженности секретные службы причастных стран развили бурную деятельность. Каждая из них старалась точно узнать, намечаются или уже развертываются и какие именно военные и политические мероприятия стран потенциального противника против их собственной страны.
   В этих обстоятельствах секретным службам приходилось прикладывать большие усилия, нежели в спокойные периоды. Неоднократно, с течением времени, менялись и методы работы. Из управлений секретных служб, обычно чрезвычайно осторожных, неохотно дававших согласие на проведение слишком смелых операций, вдруг поступали указания, что на тайном фронте необходимо рискнуть, когда было нужно установить какие – то в высшей степени важные вещи.
   Тогда, само собой разумеется, при такой практике потери резко возрастали. И в 1927 году все происходило именно так. Вот некоторые случаи шпионажа, которые подтверждают это.
   1 июля 1927 года литовское военное министерство дало в прессе следующую информацию:
   «Военный суд в Ковно вынес заключение против семи обвиняемых в шпионаже в пользу польского генерального штаба. Трое из них (в том числе и главарь Малковски, расстрелянный 30 июня) приговорены к смертной казни, двое других преступников осуждены на 15 и 14 лет каторжной тюрьмы. Двое обвиняемых оправданы».
   Ничто так красноречиво не отражает тогдашнюю решимость Литвы всеми силами защититься от Польши, как этот приговор.
   Отношения между Польшей и Советским Союзом в те дни хорошо иллюстрирует следующее шпионское дело: в сентябре 1927 года военный суд Варшавы приговорил штабс – капитана Микуту к 14 годам каторги. Впрочем, расследование этого дела показало, что Советский Союз ввиду критической ситуации рискнул множеством других ценных информаторов, чтобы получить как можно более точную информацию о тайных замыслах Польши.
   Тайные сражения на невидимом фронте между Польшей и Германией в тот критический год также расширились и отличались ожесточенностью.
   В апреле 1927 года органам абвера удалось схватить в Мариенбурге польскую шпионку Эльфриду Вильямовски. При ней оказались германские военные документы, подтверждавшие ее работу на польскую разведку. Дальнейшее расследование привело к аресту многих других лиц в Алленштейне. В результате была обезврежена опасная шпионская сеть, действовавшая против Восточной Пруссии.
   Затем в тот год абверу в Шлезвиге удалось уличить в шпионаже в пользу Польши еще трех человек, рабочего Мализека, его сына и горнорабочего Флигеля. Оберландский суд в Бреслау в августе 1927 года приговорил Мализека с сыном к двум, а Флигеля к семи годам каторжной тюрьмы.
Дело польских поручиков Пионтека и Урбаняка
   В 1920–х годах, когда в Польше все вновь и вновь раздавались угрозы в адрес Германии и выдвигались притязания на районы Восточной Пруссии и вольный город Данциг, рейх был вынужден считаться с вероятностью нападения своего восточного соседа. В связи с этим перед абвером среди прочих стояла задача постоянно уточнять, какие польские части дислоцируются в так называемом коридоре. Еще важнее для германского военного командования было прояснение того, какие польские части при мобилизации будут введены или подтянуты в район коридора и как они должны оперировать в случае начала войны против Германии.
   Эта задача могла быть разрешена только в том случае, если бы абверу удалось получить доступ к секретным приказам на случай мобилизации соответствующих польских частей. Эти приказы, разумеется, хранились под строгой охраной в сейфах.
   Первым офицером абвера, разрешившим эту сложную задачу, по меньшей мере в ее существенной части, был уже знакомый читателю обер – лейтенант Раух. Зимой 1925/26 года через посредника ему удалось установить контакт с польским поручиком Пионтеком, кадровым офицером одного кавалерийского полка и командиром эскадрона в Конице.
   При сложных обстоятельствах на «зеленке» между Восточной Пруссией и Польшей состоялась встреча Рауха и Пионтека, принявшего предложение вести шпионаж в пользу Германии за высокое вознаграждение и пообещавшего доставать все секретные документы, которые ему будут доступны. Он запутался в долгах и остро нуждался в деньгах.
   Пионтек сдержал свое обещание. Уже на следующую встречу он принес фотографии важных секретных документов. Но свидания на зеленой границе были затруднительны и небезопасны. Они происходили по ночам на пограничной полосе, одну сторону которой патрулировали немецкий, другую польский таможенники, охотившиеся на контрабандистов. Поэтому Раух решил провести следующую встречу в районе вольного города Данцига, куда Пионтек, не обращая на себя внимание, мог часто наведываться. Ведь много поляков, кто по делам, кто по личным надобностям, приезжали в Данциг или через него ехали в польский город Гдыню.
   Раух попросил меня подобрать подходящее место для встречи с Пионтеком, принять участие в переговорах и прикрыть окрестности места встречи моими проверенными помощниками Бартом и Кригером.
   Так в марте 1926 года я познакомился с Пионтеком – высоким, стройным блондином ослепительной внешности. Любой принял бы его за прусского офицера, носи он немецкую форму. К тому же Пионтек хорошо говорил по – немецки. Среди его предков были не только поляки, но и немцы. Я сразу же вспомнил об описанном выше деле унтер – офицера Коха. Как и тот, Поинтек тоже не обрел своей родины ни в Польше, ни в Германии.
   Мое впечатление усилилось, когда Раух стал задавать вопросы о польской армии, ее организации и вооружении, а Пионтек без колебаний (если мог) отвечал на них. Он знал намного больше, нежели это содержалось в доступных ему секретных документах. Дело в том, что Пионтек имел хорошего друга, поручика Урбаняка, адъютанта командира полка в Торне, под командованием которого они оба служили. Урбаняк руководил секретной частью полка, кроме того, из личных разговоров со своим командиром знал то, что тому доводили до сведения в вышестоящих штабах.
   Все это Пионтек рассказывал на беглом немецком, большей частью по собственному почину. Но и когда Раух задал вопрос, который следовало задать на этой стадии переговоров с точки зрения абвера, точнее, представляется ли ему возможным получить доступ к секретным документам, хранящимся в сейфе Урбаняка, Пионтек не колебался ни секунды. Он тотчас утвердительно ответил на вопрос, правда добавив, что ему потребуются большие ассигнования, нежели прежде, чтобы привлечь Урбаняка к сотрудничеству.
   Одновременно Пионтек признал, что, несмотря на доходы, уже полученные им в качестве вознаграждения, он все еще в долгах. При обсуждении этого выяснилось, что Пионтек также открыто жил на широкую ногу, как и совершал предательство. У него было много подруг. Вероятно, он мог бы прельстить их молодостью и привлекательностью, не покупая дорогих подарков. Но, по всей видимости, здесь в нем проявлялась польская кровь. Пионтек любил женщин, вино, шумные застолья и беззаботно проматывал свое состояние и себя самого.
   Мы оба – я и Раух – молча задумались, когда Пионтек все это откровенно рассказал нам. Сочувствие и участие проснулись в нас. Но Раух встряхнулся, взял себя в руки и согласился на повышение запрашиваемого Пионтеком гонорара, однако лишь в том случае, если ему удастся привлечь друга и сделать хорошо читаемые фотографии секретных документов, хранимых в сейфе Урбаняка. Пионтек был явно обрадован согласием и заявил, что он хороший фотограф – любитель, само собой разумеется, он сделает качественные фотографии секретных служебных бумаг.
   Затем уточнили, какая камера у Пионтека, я обсудил с ним, какие дополнительные фотопринадлежности ему потребуются, чтобы при любых обстоятельствах снять пленки при правильной освещенности.
   В заключение Пионтек получил от Рауха в качестве вознаграждения некоторую сумму в несколько тысяч рейхсмарок в польских банкнотах за прежнее сотрудничество и за предстоящую вербовку Урбаняка. Пионтек принял деньги и просиял. Несколько тысяч рейхсмарок тогда были приличной суммой, на которую можно было неплохо жить несколько месяцев как в Польше, так и в Германии. Раух не преминул после передачи денег призвать Пионтека к повышенной осторожности и посоветовать ему расплатиться с долгами не одним махом, а главным образом избегать трат, привлекающих к себе внимание. В маленьком гарнизонном городке Конице легко попасть под подозрение.
   Пионтек в радостном расположении духа, не обращая внимания на эти серьезные слова, схватил один из трех стаканов с красным вином, которые только что Раух поставил на стол, и воскликнул: «Да здравствует жизнь! И за ваше здоровье, господа!» После того как одним духом опустошил стакан и похвалил вино, он заверил, что, само собой разумеется, будет осторожен, у него нет никакого желания прежде времени расставаться с жизнью.
   В радостном настроении и беззаботно Пионтек распрощался. Уже через полтора месяца он снова появился в Данциге, чтобы передать Рауху о согласии его товарища Урбаняка на сотрудничество. В качестве доказательства он выложил негатив фотопленки, на которой – хорошо читаемой – были засняты польские документы. Пионтек сам проявил ее на своей квартире и объяснил, что это документы из сейфа его кавалерийского полка. Раух после тщательного изучения признал, что это действительно важные секретные документы, которые прежде никогда не попадали ему в руки. Он не смог скрыть радости по поводу такого успеха. Явно воодушевленный этим, Пионтек заметил: «Чистая работа, не так ли? Правда, вы должны заплатить мне несколько больше, чем прежде. Урбаняк хочет получить больше, чем я ему предлагал».
   Раух отсчитал ему на тысячу рейхсмарок польскими банкнотами больше, нежели в прошлую встречу в Данциге. Кроме того, он согласился доплатить за предлагаемые документы еще две – три тысячи рейхсмарок, если Пионтек пообещает, что он и его друг Урбаняк и впредь будут вести себя крайне осмотрительно. Тот пообещал.
   Затем за стаканом красного вина обсудили, когда можно будет снова встретиться, где провести следующие переговоры, фотографии каких документов из сейфа Урбаняка желательны в первую очередь и многое другое.
   В течение 1926 года произошло еще много встреч с Пионтеком в Данцигской области. Он и Урбаняк выдали все без остатка доступные им секретные документы. Сверх того, они устно давали ценную информацию о секретных замыслах польских штабов, отвечая на вопросы Рауха. Отделение абвера выразило благодарность Рауху за установление контакта и его умную и успешную разработку.
   Но в начале ноября 1926 года я получил от одного информатора донесение, что Пионтек и Урбаняк в Польше подозреваются в шпионаже. Пионтек все – таки обратил на себя внимание польской контрразведки чрезмерными тратами и безумными, расточительными историями с женщинами.
   У меня были все основания срочно встретиться с Раухом и обсудить с ним, что мы сможем сделать для защиты столь ценного для абвера источника[12], поскольку информатор Кокино, от которого я получил донесение, был польским комиссаром полиции и сам работал в польской контрразведке. Хотя он год назад согласился на сотрудничество с абвером лишь потому, что на него надавили двое моих данцигских коллег, но за этот период он достоверными донесениями подтвердил, что заинтересован в нашей дружбе и в дополнительном заработке к своему окладу.
   В результате нашего с Раухом обсуждения мы решили отправить по запасному каналу, установленному нами с Пионтеком на случай крайней необходимости, ему сообщение, что он находится в опасности, поэтому должен соблюдать меры чрезвычайной осторожности и по крайней мере полгода не появляться в Данциге. Как только опасность минует, мы дадим ему знать, но не ранее.
   Это предупреждение Пионтек получил совершенно точно. После этого несколько месяцев мы ничего не слышали ни о нем, ни от него. Но в январе 1927 года он вдруг неожиданно появился в Данциге. Вести о своем приезде он не передавал, но ему удалось разыскать меня. Через два часа Раух, извещенный мной по телефону, был на месте.
   Пионтек снова привез пленку с фотоснимками очень ценных секретных польских документов, зашитых в подкладку его пальто.
   Раух все – таки упрекнул Пионтека за его действия вопреки нашим указаниям, провоцирующие опасность ареста, что совсем нежелательно для нашей службы. Арест крупного шпиона для страны, на которую он работает, всегда двойная потеря. Во – первых, заказчик теряет ценный, иногда незаменимый источник, во – вторых, государство, изобличившее крупного предателя, полностью использует случай с точки зрения пропаганды и для усиления мер безопасности.
   Пионтек приехал в Данциг вопреки нашим распоряжениям потому, что у него опять возникли денежные затруднения. Наши настоятельные призывы и ссылки на то, что он находится в серьезной опасности, не оказали на него никакого воздействия. Легкомысленно он заявил, что чувствует себя абсолютно уверенно. Полиция против него, уважаемого офицера[13], не может ничего сделать.
   К сожалению, мы не могли открыть Пионтеку, из каких источников у нас информация, что польская служба контршпионажа заинтересовалась им и Урбаняком. Но Раух и я, вместе, попытались объяснить, что ему ни под каким видом нельзя приезжать в Данциг, пока мы не дадим знать, что опасность миновала.
   Пионтек при расставании по – настоящему задумался. Я отправил своих помощников опекать его, пока он не покинул Данциг. Они не заметили ничего подозрительного, что могло бы вызвать опасения. По всей видимости, агенты польской службы контршпионажа не следили за Пионтеком в Данцигской области. На этот раз вроде бы все обошлось. Но больше мы Пионтека не видели.
   Два месяца спустя ему снова потребовались деньги. Он отснял новые секретные документы, которые ему смог предоставить его друг Урбаняк, и в конце марта отправился в Данциг. Об этом Раух и я узнали не от него, а из публикаций в польской прессе о произведенном аресте Пионтека и Урбаняка. Пионтека, собиравшегося пересечь границу в направлении Данцига, арестовали. За подкладкой его пальто нашли пленки с секретными документами, ставшие неоспоримым доказательством сообщничества Урбаняка, что окончательно решило и его участь.
   4 апреля 1927 года торнский военный суд заслушивал дело против Пионтека и Урбаняка. Обоих приговорили к разжалованию, увольнению из армии, лишению гражданских прав и смертной казни через расстрел. Корпусной командир, генерал Бербецки, утвердил приговор, а президент страны не подписал прошения о помиловании.
   Приведение в исполнение приговора последовало вечером того же дня в одном из фортов крепости Торна. Приговоренные сами вырыли себе могилы. Первым казнили Урбаняка. Пионтек должен был наблюдать, как расстреливают его друга и тот падает в могилу. Затем пришла его очередь. Согласно приговору, это было дополнительное наказание Пионтеку за то, что он склонил Урбаняка к предательству.
   Польская пресса в те дни долго и подробно писала об этом шпионском деле и в деталях о казни. Но, несмотря на эти устрашающие воздействия, и в дальнейшем нередко удавалось склонять к сотрудничеству польских офицеров и других носителей государственных тайн.
Другие источники абвера в Польше – пан Скупой[14] и источник Кокино
   Абвер тяжело переживал провал Пионтека и Урбаняка. Агенты, имевшие доступ к военным штабам противника, шли на вербовку не каждый день. Но, по счастью, всего через несколько недель после казни шпионов мне удалось установить контакт с одним польским офицером, служившим в штабе корпуса в Лодзи. Его не напугала трагедия обоих польских поручиков, а, наоборот, подтолкнула принять предложение одного из общих знакомых побеседовать.
   Возможно, именно описание в прессе дела Пионтек – Урбаняк укрепило его в решении поехать на встречу в Данциг и заработать на продаже секретных документов. Ибо польские газеты также упоминали, что Пионтек на шумные застолья с шикарными женщинами и дорогостоящие приобретения выбрасывал деньги, получаемые им в Данциге от германской военной разведки.
   Когда появился гость, ожидаемый мной с таким напряжением, я был поражен. Передо мной стоял маленький невзрачный человечек, но лицо его выражало энергию, и взгляд серых глаз смотрел умно. Что он умен и хитер, вскоре выяснилось в ходе нашей беседы.
   Человек – позднее мы назвали его пан Скупой – не привез никаких документов. Во – первых, он хотел установить со мной надежный, иссключающий возможность провала контакт. Во – вторых, – что было для него важнее всего – он хотел обсудить со мной вопрос вознаграждения, которое он желал получать за определенные поставки товара.
   Одно мгновение я думал, что имею дело с дезинформатором или провокатором, когда пан Скупой заговорил о секретных документах, которые он будто бы в состоянии достать. Якобы у него есть доступ даже к подготовленным приказам на случай мобилизации и таблицам штаба своего корпуса, утверждал он. Поскольку я уже держал некоторые секретные документы, касавшиеся польской армии, то мог профессионально задавать уточняющие вопросы. К моему удовлетворению, пан Скупой отвечал на них и даже проявлял удовольствие от моей осведомленности. Профессионалы понимают друг друга лучше, считал он.
   Окончательное согласие дать Скупому я не мог. Но я был уполномочен пообещать ему две – три тысячи рейхсмарок в польской валюте на тот случай, если первая его поставка с виду будет выглядеть как подлинная и отвечать интересам нашей службы. Скупой торговался ловко и долго о цене, словно от этого зависела вся его жизнь. Наконец мы сошлись, и он, довольный, уехал.
   В последующее время–1927–1929 годы – Скупой появлялся регулярно каждые три – четыре месяца и доставлял все доступные ему секретные документы. Среди них были и обещанные им мобилизационные таблицы. Каждый раз, когда я затем выдавал ему вознаграждение, он очень медленно и неторопливо пересчитывал купюры. Сама персонифицированная скупость сидела передо мной!
   Когда после первой поставки выяснилось, что в лице Скупого мы располагаем очень важным источником, для помощи мне подключили сотрудника сектора I[15] в Восточной Пруссии. До сих пор я работал со Скупым один с глазу на глаз. Представлялось просто необходимым подключить еще одного сотрудника абвера, могущего далее вести ценного источника в случае, если бы я заболел или по каким – либо иным причинам не смог прийти на встречу со Скупым.
   В тот период в Восточной Пруссии и Данциге задача выстраивать шпионскую сеть в Польше для военной и политической разведки была поручена только троим. Если обер – лейтенант Раух из Мариенбурга, а я из Данцига пытались решить эту задачу, то и сотрудник сектора I отдела абвера по Восточной Пруссии в Кёнигсберге работал над тем же поручением. Кроме того, он являлся экспертом по всем входящим донесениям относительно иностранных армий и военно – воздушных сил. Этот третий сотрудник – Ганс Горачек, служивший без перерыва в абвере до самого конца войны в 1945 году и дослужившийся до звания подполковника, – и был направлен в помощь мне в деле Скупого. Вместе с ним мы начали и провели очень много операций абвера, по – товарищески одинаково делили удачи и поражения.
   Я был рад, что Ганс, как звали его друзья, принимал участие в переговорах с паном Скупым, все время клянчившим денег. У Ганса уже был опыт в ведении тайных контактов. Кроме того, он хорошо подходил для переговоров с информаторами и агентами, поскольку его, обладавшего великолепной выдержкой, было непросто вывести из равновесия. Он сумел деловито и уверенно поставить Скупого на место. При этом Ганс не был ни в коей мере ни холоден, ни циничен. Благодаря отличному самообладанию он быстро оценил ситуацию. Его доброжелательный ровный характер не позволял и предполагать, что он способен сформулировать нечто оскорбительное.
   И Скупой довольствовался тем, что отныне им занимаются двое представителей абвера. В дальнейшем он доставил немало доступных ему польских секретных документов. Тогда возросло и его вознаграждение. Когда однажды он тщательно пересчитывал гонорар за очередную порцию документов, я сфотографировал его. Он настолько углубился в это занятие, что даже не услышал щелканья камеры. Алчность и скаредность явственно проступали на его лице. Если бы Мольер знал нашего Скупого, его Скупой был бы еще более захватывающим и потрясающим персонажем!
   До конца 1928 года все шло по плану. Скупой регулярно являлся на встречи, приносил материал и огребал за это свои деньги. Мы часто меняли места встреч и соответственно предпринимали все необходимые меры предосторожности, так что в Польше против Скупого не возникало подозрений. Но однажды он не явился. Вскоре после этого пришло письмо, написанное разработанной специально для него тайнописью, в котором он сообщал, что более не собирается сотрудничать, поскольку достаточно заработал!
   Что тут было делать? Секретные службы неохотно выпускают людей, попавших к ним в руки и поставляющих ценную информацию. Если они хотят прекратить работу, на них пытаются оказать давление для продолжения сотрудничества. К такому решению пришли и в отделе абвера в Восточной Пруссии. Итак, составили соответствующее письмо и тайным каналом переправили Скупому. Он совершенно ясно представлял себе, что его ожидает смертный приговор, если абвер решит подбросить в руки польских служб доказательства его предательской деятельности. Несмотря на это, письмом он ответил буквально следующее: «Я же знаю, что имею дело с немецкими офицерами, а не шантажистами. Еще раз большое спасибо…» Информатор рассчитал точно: абвер не стал ничего против него предпринимать.
   Скупой – редкий из крупных шпионов, который предательством заработал себе состояние и с умом вложил его. Позднее абвер выяснил это через своих доверенных лиц. Но нажитое предательством состояние Скупого в конце концов снова исчезло. Во время германо – польской кампании 1939 года его имение было полностью разрушено. Но сам он уцелел. Это Ганс Горачек лично установил на месте во время войны.
Кокино и другие источники
   Инцидент «контакта со Скупым» чувствительно ударил по абверу. Между тем Раух, Горачек и я после провала польских поручиков Пионтека и Урбаняка не сидели сложа руки. Нам удалось в 1928–1929 годах найти в Польше новые источники, то есть завербовать новых людей для секретной работы. И другие коллеги по абверу в Бреслау, Берлине и Штеттине успешно устанавливали контакты.
   К сожалению, большинство документов по работе абвера того периода утрачены. О множестве контактов, происходивших в то время, будет далее рассказано несколько примечательных эпизодов.
   В мою тогдашнюю сеть информаторов среди прочих входил и уже упомянутый польский комиссар полиции в Торне, которому абвер присвоил псевдоним Кокино. Торн – административный центр воеводства Поморья, и Кокино служил там в одном из отделов местной полиции. В 1920–х годах под предлогом уголовно – полицейских дел он нередко наведывался в Данциг.
   Фактически между Данцигом и Польшей существовало корректное сотрудничество в борьбе с тяжкими и профессиональными преступлениями. В те годы многие преступники после совершения преступления в Польше пытались сбежать за границу через Данциг, в который можно было попасть без длительного оформления выездных документов. Многие карманники и международные мошенники, избиравшие полем своей деятельности Германию, Францию, Великобританию или северные страны, были схвачены в Данциге и выданы Польше. В этой чисто криминально – полицейской сфере, насколько мне известно, никогда не возникало никаких трений между Польшей и вольным городом Данцигом.
   Однажды Кокино обратил на себя внимание данцигского уголовного полицейского тем, что тот поддерживает в районе гавани отношения с личностями, подозревающимися в нелегальной торговле наркотиками. Очень быстро наблюдение за Кокино дало основание для подозрения, что он участвует в наркоторговле. Но решающих улик еще не было. Но вероятно, на основании следственных данных соответствующий судья мог выдать ордер на его арест.
   При таком положении вещей двое коллег, находившихся со мной в дружеских отношениях, решили пригласить Кокино пообедать и при этом неожиданно объяснить ему, что он находится перед выбором между работой на абвер или арестом за торговлю наркотиками.
   Кокино окаменел, сраженный, когда перед ним это открылось. Однако ему не потребовалось много времени на обдумывание. Уже через несколько секунд после шока он дал свое согласие на сотрудничество с разведкой, если за это что – нибудь заработает. Кокино утверждал, будто у него много долгов, с которыми ему нужно расплатиться. В действительности же он согласился в основном из страха потерять свое место, если в Данциге против него возбудят уголовное дело.
   Кокино выполнял для абвера ценную работу, в первую очередь донося о возникавших подозрениях против определенных лиц, имевших связь с германской разведкой. Благодаря этому некоторые информаторы абвера смогли уберечься от ареста службой польского контршпионажа.
   Кокино за вознаграждение долгие годы оказывал неоценимые услуги. Внезапно он бесследно исчез. Абвер не смог прояснить тайну его дальнейшей судьбы. Неподтвержденные донесения свидетельствовали, будто бы его разоблачил польский контршпионаж и уничтожил без суда и следствия.
Положение на тайном фронте в 1929 году
   Служба военной разведки Польши сумела первое десятилетие своего существования лучшим образом использовать для того, чтобы выстроить мощную организацию и основательно обучить своих сотрудников. Сверх того, ей удалось углубить сотрудничество с разведками западных держав, которое началось в 1919 году, в особенности в направлении разведки в Советском Союзе.
   Разведка польской военной секретной службой Германии в 1929 году, как и прежде, велась главным образом из филиалов в Познани и Бромберге. Но между тем создавались новые отделения, например в Диршау и Гдыне. Они в основном работали против Восточной Пруссии и Померании.
   Польская разведка в 1920–х годах значительно усилила и свою данцигскую резидентуру. В 1927 году дипломатическое представительство Польши в Данциге на запрос Верховного комиссара Лиги Наций отвечало, что в их военном отделе служат девять военных, включая офицеров. Но кроме того, уже тогда на складе боеприпасов на Вестерплатте служило три офицера, 20 унтер – офицеров и 65 рядовых. К этому добавлялось то, что большая часть польского военного флота постоянно стояла в Данциге. Благодаря этому у польской разведки было много благоприятных возможностей тайно доставлять своих людей и агентов в район вольного города и нелегально внедрять их; не в последнюю очередь в само дипломатическое представительство Польши, которое насчитывало свыше 100 сотрудников, которых данцигские власти не имели права ни контролировать, ни досматривать.
   Помимо майора Зикона, упомянутого в начале книги, в те годы в Данциге появились новые представители польской секретной службы. Среди них офицеры: Горовски, Рознер, Грунвальд и Бендер, обращавшие на себя внимание главным образом плохой маскировкой при вербовке людей. Нередко вербуемые представителями польской разведки являлись к данцигским властям и делали заявление. Тогда я и мои помощники могли установить вербовщика.
   Хотя территория вольного города Данцига предоставляла польской секретной службе множество преимуществ, но для нее имелся и один крупный недостаток: территория была слишком мала и легко контролировалась ее противником. Поэтому абвер мог держать под наблюдением выявленных сотрудников польской разведки силами всего лишь нескольких доверенных лиц, когда те выходили из своего служебного здания. Между тем сравнительно легко оповещали отдел абвера по Восточной Пруссии об информаторах и агентах, которых мои польские соперники вербовали на территории вольного города Данцига и засылали для разведки в Германию. Так многие из них, благодаря разведывательной работе в Данциге, были арестованы и осуждены в Германии.
   В самом Данциге против лиц, ведших с территории вольного города разведку против Германии, нельзя было возбудить уголовного дела; для этого не существовало законодательной базы.
   Но представители польской разведки вербовали не только данцигских или польских граждан, а старались завербовать преимущественно немецких, поскольку сами могли в любое время и скрытно въезжать в Германию и разъезжать по ней. Поэтому в некоторых случаях германских граждан, работавших на польскую секретную службу, высылали в Восточную Пруссию, где их арестовывала немецкая полиция.
   Затем, благодаря использованию информаторов, моим помощникам и мне было не трудно выявлять связи, которые представители польской разведки поддерживали с генконсульством западных держав в Данциге. Например, майор Зикон лично очень часто посещал французское генконсульство.
   Наблюдение за английским консульством в Данциге среди прочего показало, что консул, мистер Кебл, слишком часто негласно принимает одного из своих коллег, вице – консула. Проведенное абвером расследование показало, что крупные силы разведок Великобритании, Франции и Эстонии вели активный шпионаж против Советского Союза. При этом секретные службы этих стран скрывали свои добытые сведения. Одна из главных целей в Советском Союзе – прояснить германо – советское сотрудничество в военной области.
   Разведки западных держав в 1920–х годах также содержали резидентуры, работавшие преимущественно против Германии и в Чехословакии. Вести из Праги разведку против Советского Союза в том же объеме, что и из Варшавы, они не могли, поскольку Чехословакия придавала большое значение дружественным отношениям с Москвой.
   В целом к концу 1920–х годов секретные службы западных держав и Польши насчитывали тысячи кадровых сотрудников на тайном Восточном фронте. А как же в этом смысле выглядела германская сторона?
   В июне 1929 года в Мюнхене проводилось ежегодное совещание отдела абвера. В нем принимали участие не только руководители отделений абвера и большинство их сотрудников, но и руководящие чиновники прусской полиции и сотрудники отделов контршпионажа полиции земель. 21 июня участники совершили экскурсию в баварские Альпы. Все вместе уместились в двух автобусах. Я тоже ездил на ту экскурсию.
   Отделения абвера за десять лет после подписания Версальского договора в кадровом отношении практически не были усилены. Состав отделения абвера по Восточной Пруссии в Кёнигсберге в 1929 году выглядел следующим образом.
   Руководитель: капитан генштаба Волльман[16]; сотрудники I службы абвера с задачей разведки в Польше: обер – лейтенант резерва Раух, служащий, и лейтенант Горачек; сотрудники службы контршпионажа: ротмистр резерва Рудольф[17] и лейтенант резерва Картельери[18], служащий.
   Кроме того, у руководителя абвера имелся еще аналитик, а также штат канцелярских служащих и машинисток.
   В остальных семи отделениях абвера дела обстояли еще хуже, поскольку Восточную Пруссию обеспечивали в первую очередь. Правда, абвер использовал прошедшие годы для того, чтобы значительно укрепить сеть доверенных лиц.
   В связи с этим стоит еще отметить, что абвер в борьбе на тайном фронте на Востоке приобрел союзника. Это была литовская разведка, работавшая против Польши в том же направлении, что и Германия, тоже частично предоставлявшая абверу свою информацию. С другой стороны, абвер через дислоцированного в Ковно офицера связи, капитана резерва Кляйна, передавал литовским союзникам некоторые секретные сведения по Польше.
   Несколько лет спустя эти отношения ухудшились, поскольку литовское правительство стало принимать жесткие меры против немецкого населения в Мемельской области, которой оно тогда управляло. Но в 1929 году обмен разведданными между секретными службами рейха и Литвы еще был довольно обширен. В качестве подтверждения того можно привести историю одного польского провокатора и дезинформатора.
   Как – то в 1929 году поляк, проживавший в Вильно и назвавшийся Бриморой, появился во II отделении литовского генерального штаба. Он сообщил, будто в качестве офицера резерва работает на польскую разведку. В частности, он «раскрыл» литовцам подробности убийства польского генерала Загорски. Сведения Бриморы привели к усилению напряженности между Польшей и Литвой. При таком положении дел литовская разведка подключила абвер. Тогда объединенными силами в несколько дней удалось установить, что Бримора был дезинформатором и никогда не являлся польским офицером.
   С тех пор как я приобрел некоторый опыт на тайных фронтах на Востоке и Западе, оглядываясь назад, поражаюсь, что в 1920–х годах абвером, с его слабыми силами, было достигнуто так много в борьбе со столь превосходящим противником. Абвер был хорошо информирован о мобилизационных приготовлениях Польши и замыслах ее правительства, поскольку ему неоднократно удавалось вербовать польских офицеров в качестве информаторов.
   Такие достижения объясняются прежде всего тем, что немногочисленные сотрудники абвера, которым поручалось ведение разведки в Польше, занимались своим делом энергично, кропотливо и с воодушевлением, но в то же время умело подбирали своих помощников и доверенных лиц по принципу: лучше иметь на дюжину меньше, чем хотя бы одного ненадежного. Соблюдение этого принципа подбора кадров привело и к другому важному результату. Больше десятилетия удавалось блокировать попытки польской разведки внедриться в абвер.
   Принцип «Безопасность – прежде всего!» во все времена остается основополагающим для любой секретной службы.
   За легкомысленное отклонение от него обычно дорого расплачиваются.
   После прихода к власти национал – социалистов в течение всего лишь нескольких лет в абвер влились сотни новых людей, которые принялись выстраивать сеть доверенных лиц, привлекая их насильно, в результате чего абвер потерпел несколько провалов, один из которых коснулся и меня, хотя и косвенно.
Положение на тайном Восточном фронте в 1930–1934 годах
   Отношения между народами и государствами находятся в постоянном движении. Как и сама жизнь, они подвержены влиянию времени. Ретроспективный взгляд на период с 1930–го по 1934 год приводит к печальному и неутешительному выводу, что межгосударственные соглашения и договоры соблюдались лишь короткое время и многократно нарушались.
   Отношения между Советским Союзом и Польшей к концу 20–х годов на какое – то время улучшились, что выразилось в подписании в 1932 году договора о ненападении между обеими странами. Это объяснялось главным образом тем, что Советский Союз в 1928 году приступил к выполнению первой пятилетки и Сталину требовался мир. Польша же, заключив этот мирный договор, считала, что отныне она может не опасаться за свои восточные границы и теперь у нее открыт путь на Запад.
   В связи со своей военной слабостью рейху приходилось полностью сосредоточиться на оборонительных задачах. Мобилизационные планы Германии в то время предусматривали, что пограничные районы Шлувига в случае военного конфликта могут быть сданы противнику, чтобы иметь возможность вести борьбу на стратегически выгодных направлениях.
   В феврале 1932 года в Женеве после 12–летнего перерыва была вновь открыта Конференция по всеобщему разоружению. На ее заседаниях Польша вновь выступала как против широкомасштабного разоружения союзников, так и снятия с Германии ограничений по вооружениям, налагаемых Версальским договором. Эта позиция Польши привела к резкому обмену мнениями и кризису в отношениях между Германией и Польшей.
   В 1934 году в Германии было раскрыто дело крупного польского шпиона ротмистра Сосновского. Дело Сосновского со всей очевидностью показало, насколько слабы органы разведки и контрразведки рейха и не соответствуют создавшейся ситуации. Это послужило косвенной причиной отставки прежнего руководителя абвера Патцига. Поэтому военная разведка и контрразведка наконец – то стали получать значительные кадровые подкрепления. Адмирал Канарис, в конце 1934 года возглавивший абвер, воспользовался делом Сосновского, чтобы строжайше запретить своим подчиненным пользоваться морально неприглядными методами работы, которые практиковались польской разведкой.

Глава 2


   Его сопровождала легендарная слава. Еще будучи совсем молодым офицером тогдашних императорских военно – морских сил, он пережил нечто совершенно из ряда вон выходящее. Морской обер – лейтенант на крейсере «Дрезден» 1 ноября 1914 года участвовал в сражении при Коронеле, в ходе которого все английские военные корабли были уничтожены германской эскадрой, за исключением крейсера «Глазго». Но уже пять недель спустя, 8 декабря 1914 года, германская эскадра у Фолклендских островов столкнулась с превосходящими британскими силами. На этот раз победили англичане. Все германские корабли пошли ко дну, лишь крейсеру «Дрезден» благодаря высоким ходовым качествам удалось уйти.
   Следующие месяцы «Дрезден» прятался в фиордах и бухтах Огненной Земли. Из – за отсутствия пополнения топлива и запасов корабль уже не мог продолжать полноценные боевые действия. 9 марта 1915 года «Дрезден» был вынужден бросить якорь у Мас – а–Тиерра в чилийских территориальных водах. Внезапно там появился превосходящий по артиллерийскому вооружению крейсер «Глазго», открывший огонь по «Дрездену». Это означало нарушение международного права, поскольку «Дрезден» находился в нейтральных водах. Поэтому командир корабля отправил на борт «Глазго» в качестве парламентера обер – лейтенанта Канариса. На аргумент последнего, что британская сторона нарушила международное право, английский капитан ответил коротко и ясно: «У меня приказ уничтожить «Дрезден», где бы он ни был. Все остальное урегулируют дипломаты Великобритании и Чили».
   После того как Канарис вернулся на свой корабль, сражение продолжилось. Поскольку положение «Дрездена» было безнадежным, решили корабль затопить. Чилийские власти отправили раненых с «Дрездена» в Вальпараисо, остальных немецких офицеров и команду интернировали на острове Квириквина. Здесь в течение нескольких месяцев Канарис настолько усовершенствовал свой испанский, что стал подумывать о том, чтобы выдать себя за чилийца, сбежать с острова и уехать в Германию.
   По договоренности со своим командиром Канарис воплотил свой замысел. Поздней осенью 1915 года он начал свое невероятное путешествие. Попробуйте представить себе долгий путь из юго – западной части Южной Америки в Европу и те непреодолимые трудности, которые возникли на пути маскирующегося путешественника. Сначала Канарису нужно было суметь перебраться с острова Квириквина на чилийскую территорию, затем пересечь Анды и Аргентину и, наконец, в каком – нибудь южноамериканском порту найти подходящее судно, которое могло бы доставить его в Европу.
   Канарис сделал невозможное. Он убежал из лагеря для интернированных и проделал путь длиной почти 1200 километров через Анды и Аргентину, от Тихого до Атлантического океана, преодолевая лишения, передвигаясь большей частью пешком или на лошади. Ему пришлось весьма кстати, что он еще мальчиком научился ездить верхом и полюбил лошадей. У его отца, директора металлургического завода, в Дуйсбург – Хёхфельд был большой дом с просторным садом – идеальным местом для игр младшего сына семьи, Вильгельма. На свое 15–летие Вильгельм получает от отца в подарок верховую лошадь. Он, будучи большим другом животных, впоследствии стал страстным и умелым наездником.
   Во время своего невероятного путешествия Канарису удалось встретить рождественские праздники 1915 года уже в Аргентине в гостях у семьи немецкого поселенца фон Бюлова. Тем временем он раздобыл паспорт и соответствующие документы на имя чилийского вдовца Рида Розаса. Потом под этим именем на пароходе «Фризия» Канарис отправился в Роттердам. Во время плавания ему неизбежно приходилось разговаривать с англичанами. Он использовал эту возможность, чтобы освежить свои знания английского. Никто на судне не заподозрил, что под именем Рида Розаса скрывается германский обер – лейте – нант флота Канарис. Наоборот, он настолько завоевал доверие многих спутников – англичан, что они приглашали его в гости.
   Когда «Фризия» подходила к Европе, ее задержали английские военные корабли и потребовали, чтобы она проследовала в Плимут. Английские чиновники подвергли там всех пассажиров и команду судна строгому досмотру. Канарис прошел его и смог продолжить путь в Роттердам. Здесь возникли новые трудности. Хотя Нидерланды и не были воюющей стороной, но их власти явно считали необходимым установить личность чилийского гражданина Рида Розаса, прежде чем разрешить ему въезд в Германию. Наконец разрешение было получено. Измученный долгими мытарствами, но в результате успешно Канарис добрался до родины.
   Так он проделал невероятное путешествие, во многом до сих пор окутанное тайнами. Настоящая же разведывательная работа началась для Канариса вскоре после этого, а именно летом 1916 года. Его направили в Мадрид в качестве помощника германского военно – морского атташе, капитана 3–го ранга фон Крона.
   Испания во время Первой мировой войны являлась центром политического и военного шпионажа для стран, участвовавших в войне. У Германии там были резидентуры, некоторые из них вели разведывательную деятельность во Франции, другие наблюдали за вооруженными силами союзников. Разведслужбы вражеских держав, в свою очередь, из Испании засылали различными путями в страны германской сферы влияния шпионов. Та же самая ситуация складывалась на Пиренейском полуострове и во время Второй мировой войны.
   Как Канарису тогда удалось добраться, установить я не смог. В любом случае летом и осенью 1916 года его можно было встретить во многих испанских портах. Он снова выступал в качестве чилийца Рида Розаса и вербовал людей, которые могли бы наблюдать за движением судов противника, в особенности на английской базе Гибралтар. Чтобы получить информацию в этом направлении, Канарис не боялся под маской нейтрального чилийского гражданина искать контактов с членами экипажей судов противника и подслушивать их. Затем в его задачу входил поиск капитанов судов и коммерсантов, согласных снабжать провиантом германские базы подводных лодок.
   Найти подходящего человека для этой тяжелой задачи можно было с трудом. При этом следовало действовать анонимно. Германский военно – морской атташе и его официальные помощники не могли выполнять такую работу. Для Канариса это означало новые осложнения. Он не должен афишировать свою принадлежность к германскому посольству. Но Канарис взялся за тайную деятельность, которая была для него огромным соблазном. Его увлекали опасные предприятия в испанских портах, где он, полагаясь только на самого себя, мог испытать свои способности. Интуиция, чутье и фантазия счастливо сочетались в нем с даром трезвого расчета за и против, так что он с успехом доводил до успешного завершения рискованные предприятия. И его начальник, фон Крон, был полностью доволен достижениями своего помощника. Но обер – лейтенанта военно – морского флота Канариса ненадолго удовлетворила подобная деятельность в Испании. Ввиду тяжелого положения он непременно желал отправки на фронт и добивался своего перевода на подводный флот.
   Его рапорт о переводе был удовлетворен. Но возник вопрос, как Канарису надежно добраться до Германии, воевавшей с Францией. Тогда Канарис – снова под видом Рида Розаса – решил пробраться в Швейцарию через Южную Францию и Северную Италию. Для обоснования поездки Рид Розас решил выдавать себя за чахоточного больного, собиравшегося лечиться в Швейцарии. По виду Канариса в это можно было поверить, потому что от перенесенной малярии он сильно похудел и выглядел изможденным. Его сопровождал испанский друг – священник.
   Путешествие из Испании во Францию и оттуда в Италию прошло по плану. Но когда Рид Розас и его спутник захотели выехать в Швейцарию, их арестовали на вокзале Домодоссола. Обоих несколько недель держали сотрудники итальянской службы контршпионажа. Но Канарис и испанский священник не выдали своей тайны. Однако Канарису стало ясно, что, скорее всего, их осудит итальянский военно – полевой суд. Тогда его ожидала смертная казнь через повешение – типичное в то время наказание за шпионаж.
   Канарис упрекал себя в недостаточной предусмотрительности, чувствуя вину и ответственность за гибель своего испанского друга. Но по всей видимости, итальянская контрразведка не располагала доказательствами того, что Рид Розас и обер – лейтенант военно – морских сил Канарис – одно и то же лицо. Но у них явно имелись документы, что Рид Розас в Испании тайно работал на Германию.
   Тем временем германский посол в Мадриде получил информацию об аресте Рида Розаса. Друзья Канариса после этого мобилизовали влиятельных лиц, чтобы добиться его освобождения. По дипломатическим каналам и при использовании личных связей в итальянские ведомства были направлены сообщения, что Рид Розас действительно тот, за кого себя выдает.
   Остается под большим вопросом, поверили ли итальянские власти этим заверениям. Во всяком случае, главные ведомства в Риме решили посадить Канариса с его испанским спутником на испанское грузовое судно, следовавшее из Генуи через Марсель в Картахену. Вместе с тем опасность для Канариса и испанского священника еще не миновала. По всей видимости, итальянская контрразведка оповестила своих коллег в Марселе. Канарис оценивал свое положение так, что ему не избежать повешения во Франции, если испанское грузовое судно бросит якорь в Марселе. У французской секретной службы, нежели у итальянской, вероятно, гораздо больше сведений о шпионской деятельности Рида Розаса.
   Поэтому обер – лейтенант принял смелое, но типичное для него решение. Он пошел к капитану судна и открыл ему, что он никакой не чилиец Рид Розас, а германский офицер. Если судно зайдет в Марсель, то он пропал. Он вверяет свою судьбу в руки капитана. Тем самым Канарис апеллировал к рыцарским чувствам испанского моряка. Это была игра ва – банк, игра не на жизнь, а на смерть. Канарис выиграл ее. Капитан поступил как истинный кабальеро и взял прямой курс на Картахену.
   Так обер – лейтенант избежал смертельной опасности. Целый и невредимый прибыл он в Испанию. Теперь его возвращение на родину готовилось морем. И тут пришлось преодолевать трудности. Но после двух неудавшихся попыток подводной лодке U–35 наконец удалось взять Канариса на борт на рейде порта Картахены.
   Этот маневр также был небезопасен, потому что агенты стран Антанты после возвращения Канариса из Италии стерегли его денно и нощно. Поэтому для посадки в Картахене выбрали темную ночь, чтобы оторваться от шпиков разведок противника при отъезде в порт, а также чтобы испанская береговая охрана не засекла германскую подводную лодку.
   На родине Канарис, по его желанию, был переведен в подводный флот. Это означало для него, что поначалу он должен был пройти обучение. Затем после нескольких месяцев стажировки он сам стал преподавать в школе подводного плавания в Эккернфьорде. Когда наконец весной 1918 года его назначили командиром одной из подводных лодок, подводная война уже достигла кульминации. Несмотря на это, Канарису удалось провести свою подводную лодку через Атлантику и бдительно охраняемый вражескими силами Гибралтар, войти в Средиземное море и с австрийской базы Каттаро успешно вести войну против держав противника.
   Когда война подошла к концу, Канарис, несмотря на мятеж на некоторых кораблях и на падение дисциплины на флоте, остался верен профессии офицера. Благодаря своим связям и знанию языков он легко мог бы найти достойные его занятия внутри страны или за рубежом, но предпочел в революционные времена возложить на себя гораздо более тяжелую задачу – в качестве офицера водворять порядок, дисциплину и спокойствие в своем германском отечестве.
   Не миновала Канариса и борьба за восстановление порядка на флоте. Он быстро понял, откуда руководят красными агитаторами. Видимо, глубокое неприятие коммунизма у патриотично настроенного Канариса сформировалось именно в тех политических боях в первые годы после Первой мировой войны.
Канарис становится шефом абвера. Новая структура военной разведки и контрразведки
   Канарису исполнилось 48 лет, когда он возглавил германскую военную разведку и контрразведку. Прошло 20 лет с тех пор, как он участвовал в гибельном для германских кораблей морском бою у Фолклендов, побывал в итальянской тюрьме по подозрению в военном шпионаже. Кому на долю выпало подобное, кто, как он, в течение нескольких недель ежедневно и ежечасно должен был ждать, что его вот – вот приговорят к смерти и повесят, тот благодаря такой судьбе навсегда приобретает характерную закалку и стойкость.
   Следы трагических переживаний чувствовались не только во внешности, но и в характере Канариса. В свои 48 лет у него были уже белые как снег волосы. Поэтому офицеры абвера между собой очень скоро стали называть адмирала «старик» или «седовласый». Но опыт и необыкновенная судьба сделали Канариса прежде всего чрезвычайно молчаливым, одним из тех, кто проявлял искреннее участие ко всем страдающим и нуждающимся, кто многое знал о добре, зле и несбыточном. Такие люди предпочитают промолчать, нежели держаться опрометчиво или даже нескромно. Болтунов и бахвалов он на дух не переносил. Но при этом в обществе не был некомпанейским человеком.
   Правда, Канарис с удовольствием слушал. Но если он что – то говорил после того, как присутствующие долго и пространно рассуждали о каком – либо предмете, то нередко, к их удивлению, обнаруживалось, как внимательно он следил за обсуждением и к каким глубоким выводам приходил. Нередко в его замечаниях звучали скрытая насмешка или затаенный незлой юмор. Те, кого это касалось, иногда ничего не замечали. Настолько искусно он умел завуалировать смысл своего высказывания, что даже людям из его окружения иногда требовалось время, чтобы осмыслить суть сказанного.
   При этом адмирал не был ни в коем случае надменным. На своем испанском опыте времен Первой мировой войны он знал о трудностях, которые могли возникать на тайном фронте. Поэтому он относился к своим подчиненным с пониманием и терпением, если замечал, что они действительно прилагают все силы для достижения поставленной цели. Если же этого не происходило, адмирал, напротив, мог сильно разгневаться и стать непреклонно жестким, в особенности против тех из своих офицеров, которые поступали наперекор его указаниям в соответствии с его представлениями о чести. Хотя он и был одним из самых добродушных людей, с которыми мне приходилось встречаться.
   Канарис точно знал, какое значение для его страны может иметь хорошо функционирующая секретная служба и что в этой тяжелой работе важные результаты никому не падают с неба без труда. Он много требовал от своих подчиненных. Кто не соответствовал его требованиям, должны были рассчитывать на увольнение из абвера.
   Канарис не терпел любую излишнюю помпезность. Скромная обстановка его бюро на улице Тирпицуфер, 74–76 была лучшим свидетельством тому. В помещении среднего размера стояла только самая необходимая мебель. Было похоже, что ее собрали из старых фондов. На стенах висели фото его предшественников и портрет генерала Франко, кроме того, несколько огромных географических карт. Самыми примечательными были два предмета на письменном столе адмирала. Взору посетителя представала миниатюрная модель крейсера «Дрезден», на котором Канарис участвовал в сражениях у Коронеля и Фолклендских островов. Далее на каменной плите стояли бронзовые скульптуры, простой символ любой секретной службы: три обезьянки, одна из которых, приложив руки к ушам, внимательно прислушивается, другая зорко разглядывает даль, а третья руками прикрывает рот. Служащие в секретной службе должны держать открытыми глаза и уши, но уметь молчать.
   Кто близко не знал Канариса, поражался тому, с какой энергией, деловитостью он взялся за работу на новом посту. Там, где это было важно и где он мог действовать самостоятельно, адмирал отступал от своей привычной скрытности и мог быть необычайно красноречивым и изобретательным, преследуя поставленные перед собой цели.
   Как одну из важнейших, персонально на него возложенных обязанностей, адмирал рассматривал установление и поддержание дружественных связей с влиятельными людьми в правительствах и разведслужбах причастных и нейтральных стран. Поэтому он совершал множество поездок, посещая нужных людей и консультируясь с ними, каким образом сообща можно было бы достичь определенных целей. При этом лингвистически одаренный адмирал проявлял такие дипломатические способности, что завоевал за рубежом доверие большого числа ведущих военных и политиков. Среди них, если назвать только некоторых, руководители итальянской разведки Роатта и Аме; венгры Хорти и Хомлок; шеф румынской разведслужбы Морузов; финн Маннергейм; индиец Субхас Чандра Бозе; муфтий Иерусалима и испанский «каудильо», генерал Франко.
   Одним из первых результатов этих усилий адмирала, достигнутых уже в 1935 году, была договоренность с руководителями австрийской и венгерской разведок о контрразведывательном сотрудничестве против Чехословакии. В основном оно заключалось в обмене сведениями о военных мероприятиях и замыслах чехов. Знаменательно, что австрийская военная разведка и контрразведка принимала участие в этом сотрудничестве с согласия своего правительства. Постепенно втайне совместные усилия задействованных офицеров трех стран очень скоро распространились не только на контрразведку чешского шпионажа, но и на разведку целей в Советском Союзе.
   Майор граф Маронья – Редвиц[20], руководитель отдела абвера в Мюнхене, получил задание в этом сотрудничестве контролировать соблюдение германских интересов. Два года спустя, примерно в середине 1937 года, обычный обмен сведениями трех разведок происходил через военных атташе. Обсуждение и обработка принципиальных вопросов и важных контрразведывательных и разведывательных мероприятий, само собой разумеется, как и прежде, оставались в ведении специально назначенных лиц.
   Многочисленные поездки адмирала к своим друзьям и коллегам в Вену, Рим, Будапешт, Бухарест, Мадрид, Хельсинки и другие столицы дали еще и другие важные результаты. Прежде всего они служили укреплению дружественных связей с соответствующими странами. Впрочем, в доверительных разговорах с иностранными политиками и специалистами Канарис узнавал много полезного.
   Но адмирал сразу же после занятия поста деятельно принялся за строительство структуры руководимой им службы. Как старый специалист и совершивший дальние походы морской офицер, он знал: германский абвер по сравнению с мощными кадрами разведок Великобритании, Франции, Советского Союза, Польши и других стран состоит из крайне маленькой горстки мужчин и женщин, которые к тому же совершенно недостаточно оснащены. Таким образом, следовало привлечь больше кадров и найти средства.
   Общие тенденции развития Германии совпадали с этими устремлениями адмирала. 16 марта 1935 года Гитлер ввел всеобщую воинскую повинность. В ходе строительства вермахта в 1935–1936 годах в результате этого возникли штабы корпусов в Кёнигсберге, Штеттине, Берлине, Дрездене, Штутгарте, Мюнстере, Мюнхене, Бреслау, Касселе, Гамбурге, Ганновере, Висбадене и Нюрнберге. В тот же самый отрезок времени были отмобилизованы новые дивизии. Абвер, в свою очередь, использовал благоприятную ситуацию, чтобы при штабах корпусов создать новые отделения абвера там, где их прежде не было, а именно: в Касселе, Гамбурге, Ганновере, Висбадене и Нюрнберге.
   Таким образом, к старым восьми прибавилось пять новых отделений абвера. Возросло также и число их сотрудников. Если до 1933 года в каждом отделении абвера в среднем было по четыре – пять человек, то в течение последующих двух лет число их выросло почти в три раза. Впрочем, адмирал Канарис беспокоился о сплошной реорганизации и новом распределении задач подчиненных ему ведомств. В отделах абвера возникли группы I, II и III соответственно структуре отделений абвера[21], которые после введения всеобщей воинской повинности подчинялись имперскому военному министерству, до тех пор называвшемуся министерством рейхсвера.
   С введением новой структуры начались специализация и новое распределение рабочих задач. Хотя группы I отдела абвера сохранили свои старые задачи военной разведки стран потенциального противника, но в последующем они должны были включаться в работу гораздо основательнее. Потому внутри этой группы создавались секторы IH, IL, ITLw, IM и IWi. Соответственно в каждой стране, подчиненной конкретному отделу абвера, требовалось разведывать следующие сферы:
   сотрудниками сектора IH – организация и оснащение войск, далее возможные замыслы против рейха и подготовка к войне;
   сотрудниками сектора IL и ITLw – организация и оснащение ВВС, а также планы вероятного боевого применения военно – воздушных сил против рейха, далее последние исследовательские достижения в авиационно – технической области;
   сотрудниками сектора IM – организация и оснащение сухопутных вооруженных сил, далее, планы дальнейшего строительства и вероятного боевого применения сухопутных вооруженных сил в случае войны;
   сотрудниками сектора IWi – организация и уровень труда в различных отраслях военной промышленности и разработка новых видов вооружений.
   Эта деятельность по разведке в военной области на профессиональном языке называлась Службой сбора информации. Добывание информации о военном потенциале и военных мероприятиях, направленных против рейха, и замыслах вероятного противника, было исключительной задачей абвера I. Результаты, в важных случаях с оценкой источников и содержанием донесений в компетентных ведомствах генерального штаба, затем передавались главному командованию вермахта и в главный штаб люфтваффе, а также главному командованию военно – морских сил. Тем не менее абвер не мог оказать решающего влияния на мероприятия, которые одобрялись адресатами на основании содержания донесений. Правда, ему предоставлялось право стимулировать появление рациональных мероприятий.
   Хотя задачи абвера II в 1935 году также были четко обрисованы, но практически еще не выполнялись. Сначала лишь некоторые отделы абвера получили сотрудника для группы II. Он занимался исключительно приготовлениями на случай войны. Правда, затем требовалось подготовить людей и требуемые средства для ведения диверсий в стране противника, в особенности для нарушения важных тыловых коммуникаций и путей подвоза. Во время войны абверу неоднократно ставились и обратные задачи, точнее, сохранить от уничтожения важные объекты на вражеской территории, поскольку они должны использоваться для собственных целей.
   Далее, в случае войны к задачам абвера II относилась деморализация на вражеской территории. Для этого уже в мирное время в соответствующих странах следовало наладить контакты с отдельными лицами, согласными при необходимости оказывать тайное сопротивление своим правительствам и проводить мероприятия по подавлению воли населения к отпору.
   У адмирала Канариса были сомнения в применении тайного оружия абвера II в мирное время. Фактически оно также использовалось только с началом войны, поскольку уже выходило за рамки проводимой в мирное время подготовки к формированию подразделений для выполнения задач абвера II на территории противника. Непосредственно перед началом войны абвер получил от генерального штаба задание предотвратить разрушения в промышленности польской части Верхней Силезии. Этот район, важный для германской военной экономики, как можно быстрее должен был включиться в германскую программу вооружений.
   Напрашивалось само собой, что для подобной операции следовало рекрутировать людей, прекрасно владевших польским языком и хорошо знавших опекаемые объекты. Затем, законспирированных должным образом, непосредственно перед вводом в действие германских армий, их следовало перебросить на место, чтобы во время боевых действий обезопасить объекты от разрушения польскими солдатами или гражданскими лицами.
   В связи с этим и принимая во внимание, что абверу в ходе войны могли поставить другие подобные задачи, в октябре 1939 года в Бранденбурге началось формирование роты под условным названием Учебно – строительная рота zbV 800 под командованием капитана доктора фон Гиппеля. Уже в начале 1940 года из нее сформировался Учебно – строительный батальон zbV 800 во главе с майором Кевишом. Этот батальон во время кампании во Франции добился больших успехов. Штаб оперативного руководства вооруженными силами и генеральный штаб оказались заинтересованными в дальнейшем развитии подразделений, которые под соответствующей маскировкой могли быть применены в прифронтовом тылу противника. Поэтому уже в октябре 1940 года батальон переформировали в учебный полк «Бранденбург», а в декабре 1942 года – в дивизию «Бранденбург».
   В эти части абвера в основном набирались фольксдойче, владеющие языком и знавшие страны предполагаемого применения. «Бранденбуржцы» за год войны добились огромных успехов в тылу фронтов противника. Но здесь не место подробно рассматривать эти операции.
   Группа III в отделах абвера была самой многочисленной. В ее обязанности входила борьба со шпионажем и саботажем в широком смысле. Адмирал Канарис придавал большое значение превентивным мерам по охране государственных тайн. Каждый отдел абвера еще в 1935 году получил по пять сотрудников для использования в этом направлении. У них была задача в сотрудничестве с компетентными полицейскими силами проверять на надежность носителей тайн в вермахте, в органах административной власти и в военной промышленности, но с другой стороны – консультировать их при возникновении подозрений в шпионаже или диверсионной деятельности лиц из своего окружения и по вопросам сохранения государственных тайн.
   Проверка тысяч лиц порождала для этих сотрудников обширнейшую переписку. Но центр тяжести в их работе приходился на обучение носителей государственных тайн в территориальной сфере деятельности отдела абвера. Поэтому им приходилось предпринимать постоянные поездки, чтобы обучать соответствующих сотрудников штабов, ведомств и военных предприятий правилам сохранения тайн и помогать им при мероприятиях по соблюдению тайн переписки и секретов на объектах.
   В одном отделе абвера ведали сотрудники: IIIH по ведомствам и подразделениям сухопутных войск; IIIL по ведомствам и подразделениям люфтваффе; IIIM по ведомствам и подразделениям военно – морских сил; IllWi по военным предприятиям и IIIC по органам власти.
   В последующие годы были созданы другие сектора, занимавшиеся превентивными мерами охраны государственных тайн, а именно: IIIN по охране почтовой и телеграфной связи в рамках отдела абвера и IIIAO по охране секретных военных объектов, как, например, «линия Зигфрида». Во время войны добавился еще один сотрудник по превентивной охране тайн с обозначением IIIKgf, главная задача которого состояла в том, чтобы предотвращать шпионаж военнопленными.
   Сотрудники, обычно в звании капитана, в подавляющем большинстве были офицерами службы комплектования. В основном речь шла о военнослужащих, которые после Первой мировой войны овладевали гражданскими профессиями и лишь в 1933–1935 годах снова призывались в вермахт. По большей части их самих еще нужно было обучать секретной работе.
   Адмирал Канарис придавал большое значение основательному обучению своих офицеров. На совещаниях абвера в Берлине, на которые каждый раз собирали представителей соответствующих секторов со всего рейха, он принимал личное участие. Целыми днями терпеливо выслушивал, как его начальники отделов обсуждали с обучаемыми сотрудниками рабочие цели и применяемые методы.
   «Зубры» абвера получали большое удовольствие, наблюдая за Канарисом во время совещаний. Он вмешивался лишь изредка, но если что – то говорил, то в самую точку. Правда, иногда новички понимали его не сразу или намеревались, несмотря на возражения адмирала, продолжать по – своему ими намеченный путь в определенных операциях. Тогда шеф службы, лукаво улыбаясь, предоставлял их своей воле. Тот, кто его знал, мог по лицу адмирала прочесть, что он думал: «Что же, извольте! Пусть попытается! Может, несмотря на предстоящие трудности, ему удастся. В любом случае на этом пути он чему – нибудь научится».
   Но адмирал давал инициативным офицерам абвера не только свободу действий, но и прикрывал их, и именно тогда, когда они, пойдя своим путем, от которого он их отговаривал, терпели поражение; правда, лишь при условии, что они использовали разрешенные им методы и вели себя безупречно.
   При любой представляющейся возможности адмирал наказывал своим сотрудникам обязательно избегать аморальных или совершенно бесчеловечно жестоких средств. Каждый из офицеров, признавая за Канарисом профессиональный авторитет, прежде всего уважал его еще и за то, что он многое старался делать для своих подчиненных. Поэтому офицеры абвера со всей своей энергией принимались за работу даже в самых сложных и опасных ситуациях. Часто они отважно брались за дело, зная, что им обеспечена подстраховка со стороны шефа. Только с таким настроем можно добиться чего – либо выдающегося на тайном фронте.
   Я сам принимал участие во множестве заседаний абвера в Берлине. На них мне посчастливилось, поскольку я мог причислить себя к «зубрам» абвера, выслушивать доклады адмирала о последних задачах его разведслужбы. По его словам, они всегда исходили из того, чтобы, заблаговременно распознавая угрозы отечеству, иметь возможность предпринимать контрмеры для сохранения мира. Кроме того, я с благодарностью вспоминаю моего первого учителя в абвере, капитана генштаба Вейсса и начальника данцигской уголовной полиции Фробёса, обучавших меня азам разведывательной работы.
   Но для обучения молодой поросли оставалось очень мало времени. В военных округах спешно формировались новые дивизии. Им требовался присмотр абвера. Сверх того, разведки противника задавали темп. С тех пор как Гитлер утвердил закон о всеобщей воинской повинности, они из Франции, Великобритании и соседних восточных стран стали засылать в рейх шпионов тысячами. Их хозяева желали во всех подробностях следить и знать, что происходит в Германии с военной точки зрения. Статистика приговоров за измену родине и передачу военных секретов угрожающе росла.
   При этих обстоятельствах многие молодые офицеры абвера после недостаточных инструкций были вынуждены одни решать свои задачи, без помощников или какой – либо иной поддержки.
   Например, перед сотрудником IIIWi стояла задача на каждом военном предприятии в своем округе поставить собственного ответственного за контрразведку и совместно с ним «просеять» весь рабочий коллектив. Это означает: на каждом предприятии найти сначала надежного и подходящего человека, проинструктировать относительно контрразведывательных задач и обязать к конфиденциальному сотрудничеству. Затем IIIWi должен был разработать и курировать с руководителями крупных военных предприятий в своем регионе так называемый план «катастрофы». Поскольку сотрудник ездил в одиночку, без какого – либо сопровождения, то ему приходилось осматривать предприятие, с которым он нередко лишь бегло знакомился по описанию, в компании руководителя, и затем решать, какие превентивные меры по защите уязвимых мест требуется предпринять и что необходимо сделать на случай большого пожара или крупной диверсии[22].
   Задачи сотрудника отдела абвера IIIC были не менее сложными. К нему сходились сведения обо всех донесениях, касающихся подозрения в шпионской и диверсионной деятельности в военной области округа. Его задача состояла в том, чтобы вместе с уполномоченными сотрудниками IIIH, IIIL или IIIM и соответствующими штабами и воинскими частями собирать дополнительные доказательства и затем свести их в заключение, чтобы все обработанные документы передать в руки соответствующих ведомств исполнительной власти и судебных органов для дальнейшего расследования.
   Теперь многие вновь поступавшие в абвер сотрудники IIIWi приходили не с производства, и у немногих из них имелась правовая подготовка. В результате нередко «новые специалисты» абвера с недостаточной правовой базой и подготовкой к разведдеятельности оказывались на секретной работе. У адмирала Канариса и подчиненных ему начальников групп, позднее отделений, была возможность для укрепления организации спокойно отбирать срочно требующиеся кадры из огромного числа кандидатов. Но особого наплыва в абвер не было. К сожалению, в Германии, в отличие от отношения населения во многих других европейских странах, не все понимали необходимость и важность секретной службы. Подавляющее большинство бывших офицеров, которых в 1933–1935 годах снова призвали на военную службу, предпочитали абверу ее.
   Вновь набранные офицеры абвера были проникнуты любовью к отечеству и горели желанием принести ему пользу. Но одного желания мало и в разведке. Поэтому, оглядываясь назад, удивляешься, как абвер за короткий период во время войны – поставленный перед тяжелейшими задачами – в общем и целом проявил себя достойно.
   И все же еще раз вернемся к реорганизации абвера. Адмирал Канарис после вступления в должность очень быстро понял, что не обойтись одними органами превентивной контрразведки для успешного подавления постоянно расширявшейся на территории рейха активности иностранных разведок. Сотрудники IIIH, IIIL, IIIM, IIIC и IllWi работали исключительно внутри страны – их еще называли оборонными органами абвера. В Германии отсутствовало тайное оружие, которое в других странах, а точнее, в Великобритании и Франции, уже давно было опробовано и введено в действие, – контршпионаж. Адмирал Канарис ввел его в 1935 году как новую отрасль германской военной разведслужбы. Что же нового привнес контршпионаж?
   Все прежние меры «оборонного абвера» против иностранного шпионажа и саботажа ограничивались границами рейха. Они зарекомендовали себя как необходимые и эффективные. Но при их применении выявилась их недостаточность. Например, не имелось подходящих кадров, которые можно было бы использовать для негласного сопровождения подозрительных лиц, выезжавших за границу. В результате допросы арестованных агентов и возбужденное против них уголовное дело хотя и давали сведения о том, с какими заданиями они засылались, но отсутствовала четкая картина, какие основные цели вражеские разведки преследовали в рейхе и в каком объеме использовали силы. Каждый арестованный агент был нацелен лишь на один или два объекта. Об истинных целях их заказчиков и имевшихся в их распоряжении силах и средствах обычно никто ничего не знал.
   Если абвер желал более детально знакомиться с организацией, методами работы разведок противника и замыслами, направленными против Германии, было необходимо создать инструмент, способный работать в странах потенциального противника. По этой причине адмирал Канарис в 1935 году создал направление контршпионажа как новую отрасль абвера и дал ему следующее задание.
   1. Произвести вербовку лиц, способных к выполнению контрразведывательных задач за границей, в особенности к наблюдению за подозреваемыми в шпионаже лицами и пригодными для использования при установлении резидентур противника и его персонала.
   2. Изыскать средства для внедрения тайными путями в органы разведслужб противника и выяснения их методов работы и замыслов, направленных против рейха.
   3. Наладить тайные контакты, с помощью которых можно было бы внедрять дезинформацию в разведслужбы противника.
   Благодаря этим директивам центр тяжести работы по контршпионажу перемещался в страны противника, тогда как компетенция других секторов III службы абвера по – прежнему ограничивалась пределами страны.
   В английской Интеллидженс сервис контрразведывательная работа издавна была распределена подобным образом. Сектор МИ–5[23] ее военной разведки в основном работает внутри страны, а сектор МИ–6 концентрированно за границей.
   Заданием, отданным германской службе контршпионажа, прежде всего преследовали две цели. Во – первых, абвер желал иметь как можно более точные сведения о том, какие опасности для рейха исходят от вражеских разведслужб, чтобы суметь предпринять контрмеры. Во – вторых, нелегалы собственной военной разведки, работающие в странах противника. Эта последняя задача могла быть решена лишь тогда, когда, соответственно, станет известно, какие лица в разведслужбах противника попали под подозрение, что они немецкие шпионы.
   Насколько крайне важна и останется важной эта задача для любой секретной службы, продемонстрировала нам, немцам, английская Интеллидженс сервис в 1914 году. Сразу же после начала войны большинство германских информаторов в Великобритании было в мгновение ока арестовано. Интеллидженс сервис уже давно распознала в них инструмент германской секретной службы, но с арестом ждала до начала войны. Эти меры сильно ударили по германской разведке. Именно сейчас арестованные нелегалы могли бы выполнять очень важную работу, да и потери эти долго не восполнялись. Невозможно в течение нескольких недель или даже месяцев создать надежную сеть информаторов в чужой стране, в особенности во время войны. Таким образом, подобное в будущем следовало предотвратить с помощью контршпионажа.
   Средства для достижения обозначенных целей контршпионажа были многообразными. Огромную роль при этом играли хитрость, притворство, подкуп и умение уговаривать. Светлые и темные, многочисленные, меняющиеся в зависимости от ситуации и обстоятельств, пути, которыми приходится идти в разведке, чтобы послужить родине.

   У адмирала Канариса были и другие задачи, помимо подбора и обучения пригодного персонала для неизбежной реорганизации службы. До того как он пришел к руководству, абвер располагал малыми финансовыми средствами, которыми невозможно покрыть расходы, необходимые для выполнения требований, предъявляемых к нему после введения всеобщей воинской повинности. Поскольку Гитлер поначалу благоволил адмиралу, Канарису удалось обеспечить абверу бюджет, позволявший щедро финансировать все те предприятия и операции с нелегалами и агентами, для которых требовались только немецкие деньги. Валюта, напротив, далеко не всегда имелась в достаточном количестве.
   Оснащение абвера техническими средствами оставляло желать лучшего. И в этом случае шеф вмешался лично. Еще в 1935 году он дал задание I отделу абвера задание сконструировать как можно более компактный радиопередатчик, который нелегалы и агенты за границей могли бы легко и незаметно прятать, перевозить и обслуживать. Такой аппарат в 1937 году действительно поступил в распоряжение службы, готовившей агентов – радистов. В первые годы войны он превосходил рации разведслужб противника, предназначенные для этой цели.
   Хотя Канарис для нужд абвера мог распоряжаться суммами в рейхсмарках почти в неограниченном количестве, в своей частной жизни и на службе он оставался непритязательным и скромным. Это в нем отмечали и его позднейшие враги. Но когда речь шла о том, чтобы добыть важные сведения, адмирал не колеблясь давал разрешение и на большие расходы, если существовала перспектива достижения поставленной цели.
Каналы информации «Отец и Сын» и «Прекрасная графиня»
   Как и отдел абвера в Восточной Пруссии, другие отделы, работавшие против Польши, само собой разумеется, также прилагали все свои силы в то напряженное время весной 1936 года, чтобы внести ясность в польские военные процессы и планы правительства страны. Служебные документы об их работе и ее результатах утрачены. Но многие участники тех событий из тогдашней военной разведки и контрразведки писали заметки о самых примечательных источниках информации того периода, которые они предоставили в мое распоряжение.
   Из этого материала я беру только то, что мне кажется безупречно достоверным и важным. Перед рассказом о каналах информации «Отец и Сын» и «Прекрасная графиня» я хочу сделать примечание, что вместе с операцией «Большой канал» Адамчика и Гапке они представляют собой лишь малую часть тех мероприятий, которые абвер в целом осуществлял в тот период против Польши.
Отец и Сын[24]
   Отец жил в той части Восточной Верхней Силезии, что была оккупирована Польшей в 1921 году благодаря бунтовщикам. Она осталась в Польше, несмотря на то что плебисцит, проведенный под контролем представителей Лиги Наций, высказался в пользу Германии. Среди его предков преимущественно были чехи, но также и несколько немцев. Отец владел чешским, польским и немецким настолько хорошо, что мог изъясняться на всех трех языках. И все же он предпочитал чешский, да и ощущал себя чехом. Поляков он «ненавидел как заразу», говаривал он, разумеется в тесном семейном кругу. По профессии Отец был шахтером, выносливым и трудолюбивым.
   Тео Радке[25], сотрудник абвера I в Бреслау, в 1929 году установил с ним контакт. Движимый своими чувствами к полякам, Отец прикладывал много сил, чтобы выполнять пожелания абвера. По работе он сталкивался со многими поляками и сообщал Радке обо всем, что, как он полагал, могло принести Германии пользу и причинить вред Польше. Несмотря на это, канал информации поначалу приносил мало пользы, но для общего сбора информации, в особенности в период напряженности, он все – таки годился.
   Но в следующем году на военную службу призвали его сына. Члены этой семьи, поскольку они после включения этой территории в состав Польши остались жить на прежнем месте и не использовали право выбора гражданства в пользу Германии, стали польскими гражданами. Когда Радке узнал, что Сына призвали в польские вооруженные силы, ему пришла мысль завербовать его и оставить на длительное оседание. Радке, работавший на абвер с середины 1920–х годов, задумал убедить Сына сделаться образцовым польским солдатом, с виду примерно исполнять свой долг, а тайно работать против Польши. Правда, план обещал дать какую – либо отдачу лишь в том случае, если Сын окажется достаточно умным и не попадет в поле зрение польских властей за свои антипольские настроения.
   Тео Радке обсудил план с Отцом. Тот с воодушевлением поддержал идею и считал, что у польских властей нет ничего против его сына. В польской армии служило много украинцев, белорусов, хорватов, словенцев и чехов. Вряд ли самих поляков хватило бы на военную службу, если бы они решили взять под полицейский контроль всех молодых граждан национальных меньшинств, проживающих в их стране. Впрочем, в последнее время многие офицеры польской армии были уже непольской национальности.
   Сын, здоровый, крепкий и довольно умный парень, также дал свое согласие. Он сразу уяснил себе, что в дальнейшем в разговорах ему следует полностью избегать любых антипольских высказываний и на службе стараться соблюдать строжайшую самодисциплину, стремясь внешне сделаться образцовым солдатом. Отец и Сын охотно пошли на предложение Радке еще и потому, что тот пообещал им дополнительный приработок, что было немаловажно в их положении.
   Замысел удался. Сын на службе показывал отличные результаты в стрельбе и в других военных упражнениях. Тем временем ему посчастливилось начать карьеру унтер – офицера. По заданию Сын, в особенности в первые годы службы, очень редко брал отпуск, чтобы навестить родителей. Зато в результате он смог сообщить много ценного для абвера о том, что происходит непосредственно в польских частях. Отец каждый раз подробно записывал, что нового привез Сын, и передавал записи по надежным каналам связи или иногда на надежной явке лично капитану Радке. Последний с Сыном встречался только раз в два года, чтобы сообщить ему новые инструкции. Отец четко передавал поручения Сыну.
   Таким образом, в общем и целом это был надежно выстроенный канал информации, бесперебойно поставлявший массу сведений о войсковых частях, в которых служил Сын. Но самое большое значение источник приобрел, когда Сына в 1935 году произвели в сержанты и перевели в штаб 6–й пехотной дивизии в Кракове. Там у него появилась возможность знакомиться с секретной корреспонденцией штаба дивизии. Затем с весны 1936 года его донесения стали еще более ценными. В основном они подтверждали то, что в тот критический период доносили Гапке, Адамчик и Марковски, ценнейшие источники Ганса Горачека, а именно: что хотя в штабе дивизии и в польских частях и говорили о возможности, даже вероятности войны с Германией, однако не предпринималось никаких мер, предусматривавших бы изменения на случай мобилизации.
   На основании данных по названным каналам абвер в то время пришел к убеждению, что польский план развертывания войск, который в своих основных чертах был установлен и известен германским вышестоящим штабам, не изменился в марте 1936 года и в течение последующих месяцев.
   Но что должно было бы означать, что в те кризисные недели в польских кругах так много говорили о предстоящей войне с Германией? Был ли это слух, распущенный польской пропагандой, или разговоры пошли оттого, что польское руководство серьезно раздумывало о войне с Германией? Об этом ценные сведения доносили политические каналы информации абвера.
Прекрасная графиня
   Это была молодая, элегантная и богатая блондинка, к тому же начитанная, умная, с чувством юмора. Мужчины находили ее писаной красавицей. Она говорила по – французски и по – немецки так же бегло, как и на своем родном польском. Париж и Берлин были для нее родным домом, как Варшава и Вена. В крупных европейских столицах ее с удовольствием принимали в высшем свете. Она страстно любила танцевать и потому посещала разнообразные балы и вечеринки, на которых могла предаваться этой страсти. Тогда она вся излучала жизнерадостность и блистала остроумием.
   Прекрасная графиня много путешествовала. С одной стороны, ей доставляло радость разъезжать на роскошном автомобиле из одной страны в другую, к каждому сезону по последней моде одеваться в Париже или же посещать танцевальные вечера, концерты, ходить в оперу в Варшаве, Берлине и Вене. Графиня к тому же была очень музыкальна и восторгалась Моцартом, Чайковским и конечно же Шопеном, великим польским композитором. Но путешествовала она еще и по другой причине.
   У ее семьи были землевладения не только на территории бывшей провинции Познань, но еще и в германских восточных землях. Она следила за порядком в поместьях, заботилась о правильном ведении хозяйства. Она немного разбиралась в современном сельском хозяйстве и, если это было необходимо, могла быть такой же требовательной, какими иногда бывают управляющие. Однако ей редко приходилось пользоваться этим средством. Почти всего она достигала своим обаянием.
   Весной 1936 года Прекрасная графиня совершала особенно частые поездки, постоянно находилась в пути. То она появлялась в Варшаве, то оказывалась в Париже и Берлине. Никому это не бросалось в глаза. Никому не приходило в голову чинить ей препятствия в ее разъездах. Во всех упомянутых столицах у нее имелись влиятельные покровители. В Варшаве, например, она вращалась в кругу ближайших друзей министра иностранных дел Бека. Еще меньше ее знакомым могла прийти в голову мысль, что в некоторых поездках она выполняла некую тайную миссию. И тем не менее в кризисные недели марта 1936 года она была одним из самых значительных источников, имевшихся у германского абвера в области политической разведки.
   Как же могло случиться, что эта красивая и богатая полька сделалась информатором абвера? Может, она не любила свою родину? О нет! Именно ситуация на родине, столь беспокоившая графиню, привела ее к немецким друзьям, а через них в абвер. Как умная и жизнерадостная женщина, она принимала участие во внутриполитической жизни страны. Для крупных землевладельцев это было само собой разумеющимся. В кругах, близких польскому министру иностранных дел Беку, она из первых рук узнала, каким путем собиралось двигаться польское правительство после смерти Пилсудского.
   Министр иностранных дел Бек не был врагом бутылки. Иногда он выпивал лишнего. Для иллюстрации пристрастия Бека к выпивке можно привести такой эпизод. Когда первые сотрудники абвера после захвата Варшавы осматривали резиденцию польского министерства иностранных дел, дворец Брюль, они обнаружили огромный ящик пустых бутылок из – под шампанского и другие следы грандиозной попойки. Но самым примечательным в этом отношении оказались письма госпожи Бек к своему мужу, найденные там же во дворце. В одном из них была такая строчка: «Ночи, в которые ты не был пьян, я могу пересчитать по пальцам».
   Именно тогда, в приподнятом настроении, Бек в высокопарных словах охотно делился со своими друзьями о будущем польской внешней политики. При таких обстоятельствах один из близких мужчин Прекрасной графини, друг Бека, в течение 1935 года и узнал о том, какие цели преследует министр иностранных дел.
   Бек отвергал как идеи и предложения политика Дмовского, который ратовал за совместный путь Польши с Советским Союзом, так и политика Студницкого, выступавшего за налаживание взаимопонимания с Германией. Все больше и больше Бек склонялся к тезисам историка Адольфа Боженского, который провозглашал политику кровопролития как единственно верную для Польши. Он задумал с помощью держав Запада снова ввергнуть Европу в большую войну. Поскольку Первая мировая война дала Польше самостоятельность и вернула часть исконных польских земель, следовало надеяться, что другая большая война подарит Польше остальные территории, на которые она могла притязать.
   Взгляды на подобное развитие дел вызывали у некоторых поляков большую озабоченность. Прекрасная графиня также не поддерживала эту политику кровопролития. Война для крупных польских землевладельцев могла нанести только ущерб. Кроме того, тогда пришлось бы распроститься с ее замечательной кочевой жизнью по европейской метрополии. В таком смысле она высказалась однажды вечером в декабре 1935 года в дружеском кругу одной семьи в Берлине. В разговоре принимал участие один человек, который на следующий день с глазу на глаз предложил Прекрасной графине вступить в контакт с абвером, поскольку она желает, чтобы Германия не впуталась в военный конфликт.
   Графиня согласилась и вступила в контакт с майором Юргеном[26], сотрудником абвера. Этот ловкий и элегантный офицер сумел убедить графиню, что Германии не нужна война и что абвер сделает все возможное, что в его силах, чтобы избежать германско – польской войны.
   С тех пор Прекрасная графиня работала добровольно и с воодушевлением. Ее способность к разведывательной работе подверглась испытанию уже через несколько недель. Она как раз находилась в Варшаве, когда Гитлер 7 марта 1936 года объявил о занятии германскими войсками демилитаризованной Рейнской области. На следующий день от близкого друга министра иностранных дел Бека она узнала, что тот сразу же после этого шага немецкой стороны в вежливой форме запросил Францию о военной помощи против Германии и рассчитывал на то, что в ближайшие дни начнется война. Тогда графиня села в свою самую быструю машину и на бешеной скорости помчалась в Берлин, чтобы донести в абвер об этом обстоятельстве.
Работа абвера против Советского Союза
   До 1933 года абвер не вел какой – либо планомерной разведки в Советском Союзе. Правда, если появлялась благоприятная возможность получения сведений из районов по ту сторону Польши, то ею пользовались.
   Разведка советских вооруженных сил в период до 1933 года для абвера в целом не имела того значения, как для польской армии. Тогда между рейхсвером и советской армией существовали дружественные отношения, в некоторых областях приведшие к тесному сотрудничеству.
   Например, под руководством немецких офицеров и техников в Советском Союзе стали производиться и испытываться тяжелые вооружения, использование которых было запрещено Германии по Версальскому мирному договору. С другой стороны, немецкие специалисты передавали русским экспертам накопленный ими в Первой мировой войне опыт и оказывали поддержку в совершенствовании вооружений. Между тем немецкие офицеры, принимавшие участие в этом сотрудничестве, в общем и целом получали информацию о структуре, вооружении и численности армии и военно – воздушных сил Советского Союза. Их знания и опыт, само собой разумеется, оценивались и анализировались абвером и отделом генерального штаба «Иностранные армии Востока».
   Однако это не должно создавать впечатления, будто немецкие офицеры и специалисты имели в Советском Союзе свободу передвижения и могли осматривать все, что бы ни захотели. Самое точное представление об отношениях между немцами и русскими в ту эпоху дает забавный отчет одного офицера рейхсвера, который получил разрешение от советских властей на поездку через весь Советский Союз в целях изучения языка. Хотя он и мог путешествовать, но почти две недели его денно и нощно сторожили несколько сопровождающих – соглядатаев. Они заботились о том, чтобы у офицера были удобные места в самолете или поезде, они опекали его во всех ситуациях, а также вели с ним любезные разговоры, но ни на секунду не выпускали из поля зрения и в конечном счете определяли, что немецкий офицер мог видеть, а что «не стоило внимания».
   Эта маленькая история должна наглядно показать, что абверу и отделению генерального штаба «Иностранные армии Востока» даже во времена военного сотрудничества с Советским Союзом было не так – то легко составить ясное представление о структуре и вооружении Красной армии.
   Приход к власти национал – социалистов одним махом изменил ситуацию. Прежние источники информации в Советском Союзе исчезли и наступил полный информационный вакуум.
   Гитлер уже через несколько недель после того, как стал рейхсканцлером, отдал абверу распоряжение начать разведку в Советском Союзе всеми имеющимися силами и средствами. Факт этот в контексте общей оценки Гитлера представляется значительным, поскольку вначале он запретил абверу вести активную разведывательную деятельность против Великобритании и некоторых других стран. Только в течение 1936 года он дал абверу зеленую улицу и против нее, после того как без всякого сомнения было установлено, что Интеллидженс сервис начала в огромных количествах засылку шпионов в Германию.
   Итак, в 1933 году абвер приступил к планомерной разведывательной деятельности против Советского Союза. Наиболее благоприятную исходную позицию для этой работы, как представлялось, имел отдел абвера в Кёнигсберге, поскольку у него были традиционно дружеские связи с военной разведкой Литвы. В Ковно постоянно находился офицер абвера, так что надеялись, что из Литвы можно будет засылать в Советский Союз определенное число нелегалов. Ведь общей границы рейха с Советским Союзом не существовало.
   Хотя отношения Германии и Литвы в предшествующие годы подвергались сильным испытаниям, между представителями секретных служб обеих стран сохранилась дружественная атмосфера. В нашем случае примечательно то, что литовские офицеры каждый раз, как только в Ковно с визитом появлялись сотрудники абвера из Восточной Пруссии, устраивали праздник. При этом все затем выливалось в кутеж и празднование на восточный лад. В конце одного такого празднества, в котором принимали участие и женщины, дамы собрались сопровождать немецких офицеров в номера. Старший среди литовских офицеров заявил: «Господа, за все уже уплачено, включая дам». Он никак не мог уяснить себе, отчего немецкие товарищи отказываются от бесплатных спутниц.
   Но, несмотря на такие дружественные отношения, этот путь не привел к существенным результатам. Сотрудники литовской разведывательной службы в этой работе не оказывали поддержки немецким коллегам, а сами и пальцем не шевелили в работе против Советского Союза.
   И второй путь, попытка использовать экономические связи между рейхом и Советским Союзом, тоже оказался малоэффективным. Немецкие коммерсанты и промышленники, время от времени ездившие в Советский Союз, опасались выполнять секретные задания, поскольку они там имели дело исключительно с представителями государственных ведомств и, кроме того, находились под строгим контролем. Надзор за иностранцами в Советском Союзе осуществлялся крупными силами и был практически непрерывным, поскольку иностранцы получали разрешение на въезд только в очень ограниченном количестве.
   Третий путь, открывавший возможность разведывательной деятельности против Советского Союза, все – таки давал некоторые, хотя далеко и не удовлетворительные результаты. Отделы абвера, у которых издавна существовали нелегальные резидентуры в Польше, пытались засылать информаторов польской, белорусской или украинской национальности в Советский Союз. Для этой цели восточно – прусский отдел среди прочих завербовал одного польского офицера, обещавшего лучшие перспективы. Против своей страны он не желал работать ни при каких обстоятельствах, а вот шпионить против ненавистных красных, это да, он готов приложить все свои силы.
   Но у него и других информаторов абвера на этом пути возникли почти непреодолимые трудности. В то время Красная армия на русско – польской границе создала нейтральную полосу с препятствиями из колючей проволоки, которая контролировалась со сторожевых вышек вооруженными часовыми. Сверх того, днем и ночью по дорожке вдоль полосы препятствий патрулировали солдаты в сопровождении собак – ищеек. По обеим сторонам этой дорожки земля была заборонована, так что пограничники могли видеть следы человека, которому темной ночью посчастливилось незаметно преодолеть проволочные заграждения и нейтральную полосу. К этому добавлялось то осложнение, что в приграничной полосе глубиной 30 километров ни один советский гражданин не имел права приютить незнакомца, направляющегося в глубь страны.
   Результаты работы информаторов, засылаемых из Польши, против Советского Союза, как уже говорилось, были минимальными. Похоже, подтверждалось то, о чем говорили некоторые эксперты по России: «Нет никакого четкого представления о Советском Союзе и его военном потенциале, а лишь различные степени незнания».
   Но существуют неисчислимые возможности попасть из одной страны в другую. Поэтому соответствующие сотрудники абвера неутомимо исследовали новые пути, могущие привести к раскрытию тайн в Советском Союзе. Военно – морские сотрудники I отдела абвера нашли иной путь. Они попытались переправить в Советский Союз нелегалов на кораблях, заходивших в русские порты. Получилось ли это, выяснить не удалось. Наоборот, один из участников подобной, к сожалению, неудачной попытки рассказывал мне следующее:
   «В Кёнигсберге с борта русского судна сбежал один матрос. Это был умный парень. После беседы, проведенной с ним полицейскими чиновниками и представителем абвера, он заявил о своей готовности на любую работу для Германии. Сотрудник отдела IM по Восточной Пруссии устроил русского матроса на германское судно, которое заходило в Кронштадт. Русский на судне пришел туда. В Кронштадте на корабле его спрятали в угольной яме, поскольку ночью должны были незаметно переправить на сушу. Но, услышав, что русские таможенники на борту, парень так грохнулся о стенку угольной ямы, что русские насторожились и обнаружили его. Разговор его с русскими неизвестен. Но капитану немецкого судна приказали тотчас же покинуть Кронштадт».
   Но и совсем безрезультативной работа сотрудников IM не была. Им часто удавалось устраивать на суда, заходившие в русские порты, доверенных лиц с хорошей фотоаппаратурой. Некоторые из рейсов привозили отличные панорамные снимки русских береговых укреплений.
   Обсуждалось много и других путей, как добиться разведывательных успехов против Советского Союза. Тогда, например, на территории Германии имелось определенное количество советских консульств и торговых представительств. Нельзя ли попробовать завербовать их сотрудников подкупом или каким – либо иным способом? Завлечь их, например, свободным образом жизни на Западе или тайно настроить их против коммунистической диктатуры, чтобы, поработав некоторое время на абвер, они потом навсегда остались в какой – нибудь из западноевропейских стран?
   Само собой разумеется, соответствующие ведомства абвера разрабатывали и эти варианты. Работниками дипломатических, консульских и торговых представительств Советского Союза на территории Германии занимались прежде всего сотрудники IIIf, офицеры контршпионажа. В первую очередь они пытались завербовать на работу сотрудников названных советских учреждений. Но они обсуждали и второй путь, а именно – классический контршпионаж. Проверенные информаторы абвера, преимущественно те, у кого не было германского гражданства, по правдоподобным поводам вступали в контакт с советскими организациями и при удобных обстоятельствах предлагали свои услуги для шпионажа против Германии. Разумеется, подобные предложения не воспринимались всерьез, однако они служили для зондирования, занимается ли соответствующее советское учреждение разведкой и против каких лиц и объектов на территории рейха направлена их шпионская деятельность. Но доверенные лица, направляемые германской службой контршпионажа, повсюду выпроваживались из советских дипломатических и консульских представительств.
   Результаты других расследований, проводимых абвером и тайной государственной полицией по выявлению советских шпионов на территории рейха с 1934 года до начала войны, были почти что равны нулю. А вот на подпольно действующих коммунистических функционеров компетентные германские ведомства наталкивались довольно часто. Однако они, как это выяснялось, не имели ничего общего с собственно советской разведывательной службой. Но некоторое число из них удалось завербовать и использовать для разведки против Советского Союза. В кругу своих друзей и знакомых они, разумеется, по – прежнему выдавали себя за фанатичных коммунистов. Поэтому некоторые из них сумели использовать свои хорошие связи с коммунистическими функционерами соседних стран и добиться полезных результатов для военной и политической разведки. Однако германская служба контршпионажа в 1930–х годах с помощью «перевербованных» коммунистических функционеров не добилась сколько – нибудь значительных успехов в нейтрализации действовавших на территории рейха агентов советской секретной службы.
   Лишь во время войны германской военной разведке и контрразведке, благодаря ликвидации агентурных групп «Красной капеллы» в Бельгии, Франции и Германии, удалось получить серьезные сведения об организации, методах работы и целях советской разведки. Только тогда стало ясно, какой огромной шпионской сетью советская секретная служба опутала европейские страны. В ходе допросов арестованных «красных агентов» также выяснилось, что советская секретная служба строго отделяла от шпионской работы пропаганду и подпольную коммунистическую деятельность за границей. Для последней лишь в исключительных случаях привлекались члены коммунистической партии. Руководство советской разведки избегало всякой шпионской деятельности, которая могла бы скомпрометировать собственные дипломатические и консульские представительства. Поэтому – то работники советских консульств отсылали лиц, которые приходили к ним с предложением работать против Германии.
   Затем тогда же выяснилось, что советская секретная служба вела шпионскую работу против определенной страны из резидентуры, законспирированно внедренной в третью страну. Так, московский Центр руководил шпионской сетью в Германии в основном через резидентуры в Швейцарии.
   Как все дороги ведут в Рим, так бесчисленны и возможности получать информацию из страны противника. Поскольку разведка в Советском Союзе была сопряжена со столь большими трудностями, абвер постоянно искал новые, лучшие пути к разведываемым секретным объектам в Советском Союзе. Правда, нередко они оказывались совершенно недоступными, иногда же это приводило к дезинформации.
   Однажды сотрудник I сектора отдела абвера по Восточной Пруссии установил контакт с одной группой русских эмигрантов в Данциге, называвшейся «Зеленый дуб». В нее входило несколько человек, которые еще хорошо помнили свою родину и будто бы через друзей в Прибалтийских странах состояли в переписке с советскими офицерами. До установления многообещающего контакта в Советском Союзе, казалось, было руку протянуть. Поэтому руководителя эмигрантской группы завербовали в информаторы и после подробного инструктажа, как рациональнее всего действовать, применили против Советского Союза.
   Не прошло много времени, как завербованные русские эмигранты предоставили первый отчет о военном и политическом положении в стране. Кроме того, они доносили, будто через своих друзей в Прибалтике наладили рабочий контакт с высшими офицерами Красной армии, стоявшими в оппозиции Сталину и готовыми к диверсионной деятельности в Советском Союзе. При этом завербованные русские эмигранты называли некоторые имена известных бывших царских офицеров.
   Первые сомнения в правдивости представителей «Зеленого дуба» возникли, когда они не захотели показать, как осуществляются их контакты с Советским Союзом через друзей в Прибалтике. Когда задействованные офицеры абвера выразили свое неудовольствие этим, председатель эмигрантской группы, церковный староста русской колонии в Данциге, сослался на находящееся в Бухаресте руководство объединенной организации «Зеленый дуб».
   Абвер решил до конца исследовать это дело. Один сотрудник I сектора, который говорил и писал по – русски, сообщил о себе руководителю «Зеленого дуба» как о члене данцигской эмигрантской группы. Офицер абвера действительно встретился в Бухаресте с «шефом» русских эмигрантов и получил от него целую кучу докладов, среди которых были отчеты и по советским общевойсковым соединениям, и о группах Сопротивления в Красной армии. О последних данцигское отделение «Зеленого дуба» уже давало кое – какие сведения.
   Итак, отдел абвера в Восточной Пруссии дал материал для проверки и отзыва в отделение «Иностранные армии Востока» генерального штаба. Напряженно ждали оценки. Она не заставила себя ждать и гласила: «Тот же самый материал уже продавала одна русская эмигрантская группа с филиалами в Париже и Брюсселе, а именно: руководителю подотдела абвера в Кельне. Предлагаемые донесения сфабрикованы».
   Дальнейшее расследование показало, что председатель данцигского филиала «Зеленого дуба», церковный староста, принадлежал к группе эмигрантов, которая хотя и была разбросана по различным крупным европейским городам, но в тесном сотрудничестве систематически обрабатывала все доступные им газеты для фабрикации «секретных» отчетов.
   Таким образом, раскрылся классический пример информационного надувательства. Одна и та же русская эмигрантская организация продавала в Бухаресте, Данциге, Брюсселе и Париже якобы полученные от друзей в Советском Союзе донесения, которые на самом деле частично высасывались из пальца, частично черпались из открытой прессы.
   Несмотря на этот случай и некоторые другие подобные опыты, сотрудники абвера, работавшие против Советского Союза, постоянно использовали эмигрантов, поскольку среди них, скорее всего, находились люди, знавшие Россию и в совершенстве владевшие русским языком. Кто не отвечал этим условиям, был непригоден для секретного применения против Советского Союза или просто для использования на его территории. Хороших результатов абвер добивался при работе с украинскими эмигрантами. После русской революции в конце Первой мировой войны германские ведомства поддерживали устремления к созданию самостоятельного украинского государства, главой правительства которого стал гетман Скоропадский, мечтавший о создании автономной Украины в рамках царской Великороссии.
   Политическое развитие в 1920–х годах превратили замыслы Скоропадского в несбыточные мечты. Однако в то время между немцами и украинцами завязались многочисленные дружественные связи. Именно бывшие русские и австрийские офицеры украинской национальности искали и находили контакты с германскими ведомствами. Это использовал абвер. Ему удалось привлечь к военной разведке в двух странах некоторое число германофильски настроенных украинцев, окольным путем через третьи страны поддерживавших отношения с Россией и Польшей. Но это применение, которым руководили офицеры I абвера, удерживалось в узких рамках.
   После того как адмирал Канарис взял на себя руководство абвером и установил, что, принимая во внимание нарастающую напряженность, разведка в отношении Советского Союза была слабой, он распорядился проработать вопрос, нельзя ли использовать украинскую эмиграцию в гораздо большем объеме, нежели прежде. Результатом явилось решение адмирала в январе 1937 года установить контакт и начать сотрудничество с ОУН – Организацией украинских националистов. Но отныне для своих замыслов подходящих людей из украинской эмиграции должен был рекрутировать уже II абвер.
   ОУН в основном финансировалась украинцами, жившими в западных странах. Большую поддержку она получала от земляков из США. Возглавлял ОУН в 1937 году Коновалец, революционер с умеренно реформистскими взглядами. Адмирал Канарис лично вел с ним переговоры о будущей совместной работе против Советского Союза. Принимавшие участие в этой встрече офицеры абвера свидетельствовали, что Канарис явно выражал личную симпатию к революционеру Коновальцу. Это совпадало с консервативно – национальными взглядами самого адмирала. Однако сотрудничество с Коновальцем продлилось короткое время. После нескольких переговоров, которые вели с ним уполномоченные офицеры абвера, он был убит в Нидерландах, где жил в изгнании. По данным следствия, проведенного нидерландскими властями, в качестве убийцы подозревались агенты одной восточной разведслужбы. Характерно для Канариса, что он, пока это было возможно, заботился об уходе за могилой Коновальца.
   После убийства Коновальца Мельник, бывший управляющий митрополита греко – католической церкви в Лемберге, графа Щептицки, принял руководство ОУН. Его поддерживал Рикко Джери, бывший кадровый офицер австрийской армии. Но среди лидеров ОУН был и Штефан Бандера, радикал – революционер, имевший среди украинской молодежи в Галиции значительное количество приверженцев. Между ним и Мельником существовали столь сильные разногласия относительно целей и тактических методов, что это привело к разрыву между обоими. В соответствии с этим абвер работал как с Мельником, так и с Бандерой и его приверженцами.

   Однако вернемся к строительству адмиралом Канарисом резидентур абвера против Советского Союза.
   В первую очередь это было II отделение абвера, которое для выполнения своих задач подыскивало подходящие кадры среди украинских эмигрантов на территории рейха. В эти задачи в первую очередь входила подготовка диверсионных операций на случай войны и мероприятия по разложению войск противника.
   Отобранные украинцы с 1938 года обучались частично в уединенно расположенном пансионате на озере Химзе, частично в лабораториях II отделения абвера в Тегеле под Берлином, частично в Квенцгуте под Бранденбургом. Обученные там украинцы до начала войны практически не использовались ни против Польши, ни против Советского Союза.
   Отношения доверия, возникшие в результате этого сотрудничества между задействованными немцами и украинцами, уже год спустя подверглись тяжелому испытанию. В особенности оттого, что Гитлер в 1939 году решил отдать украинскую часть Карпат Венгрии. Украинские партнеры были этим глубоко разочарованы. Вскоре после этого им пришлось пережить еще более неприятное. Как только 23 августа 1939 года был заключен германо – советский договор о дружбе, Гитлер запретил абверу какие – либо контакты с ОУН. Абверу строго запрещалась и какая – либо финансовая поддержка украинской организации.
   Что примечательно, приказ Гитлера в какой – то степени производил впечатление, что в этот период фюрер хотел соблюдать пакт о ненападении с Советским Союзом. Или он так действовал по расчету, поскольку уже решился на войну с Польшей и хотел избежать любого осложнения германо – советских отношений – по меньшей мере в ближайшие месяцы?
   После того как Гитлер запретил абверу сотрудничество с ОУН, сотрудники японской секретной службы перехватили тайные контакты с украинцами. Японцы как партнеры германско – японского антикоминтерновского пакта 1936 года были не менее озадачены и ошеломлены заключением германо – советского пакта о дружбе, нежели украинцы, состоящие в контакте с абвером.
   Тем временем заключение германо – советского пакта о ненападении ничего не изменило в дружественных отношениях между абвером и японской секретной службой. Японские специалисты еще до того, как они подхватили у абвера украинских доверенных лиц, налаживали контакты с белорусами в Германии, оказывавшими им помощь в изготовлении антикоммунистических пропагандистских материалов. Японцы финансировали взятых под опеку украинских доверенных лиц в том же объеме, что раньше абвер. Это было очень важно. Ибо в июне 1941 года ситуация изменилась таким образом, что у абвера появилась настоятельная потребность вновь вернуть себе украинских доверенных лиц и стоящие за ними группы.
   Во избежание недоразумений подчеркнем: сотрудничество с украинскими и другими эмигрантами не возобновилось не потому, что Германией планировалась война, а скорее оттого, что руководители военной разведки опасались спровоцировать войну с неприятельскими странами. Кроме того, адмирал Канарис считал неотложной необходимостью ускорить строительство абвера, поскольку, как уже говорилось, он, по сравнению со странами потенциального противника, был слишком маленьким и слабым. Предварительная подготовка абвера к запланированной рейхом войне не рассматривалась уже потому, что Гитлер совершенно не посвящал Канариса в свои тайные планы.

   До сих пор описываемые пути, которыми абвер через информаторов и агентов пытался проникнуть на территорию Советского Союза, начинались в рейхе. Но и в дружественных и нейтральных странах существовало множество иных возможностей обретения источников информации на территории Советского Союза. Поэтому I отделение абвера под руководством полковника генштаба Пикенброка в 1935–м и в последующие годы приступило к созданию небольших тайных резидентур в соответствующих странах. В Вене и Будапеште это происходило по согласованию с шефами секретных служб этих стран.
   Но в те времена абвер I по тайным каналам искал людей, которых можно было бы использовать для выполнения своих задач, и в Болгарии, Румынии, а также в странах Ближнего, Среднего и Дальнего Востока.
   Разумеется, всего за несколько лет до начала войны из небольших резидентур было нереально создать плотную сеть информаторов в странах потенциального противника. И все же проведенных в мирное время поисковых работ хватило для того, чтобы сразу в начале войны в течение нескольких месяцев абвер более или менее законспирированно сумел развернуть резидентуры и отделения в следующих странах: в Венгрии, Болгарии, Румынии, Турции, Иране, Афганистане, Китае и Японии.
   В заключение о проводимой разведывательной работе абвера в предвоенные годы против Советского Союза можно сказать следующее: вряд ли какая – либо другая страна предпринимала столь обширные профилактические меры против внедрения шпионов, как Советский Союз. Поэтому тем более поразительно, что отделение германского генерального штаба «Иностранные армии Востока» в те немногие мирные годы, в которые против Советского Союза велась военная разведка, смогло составить довольно полное представление о Красной армии, ее оснащении, вооружении и вероятном потенциале в мирное и военное время. Составленные этим отделом германского генерального штаба уже в предвоенное время сведения содержали точные данные по большинству советских частей, которые позднее воевали против Германии.
Канарис и Гейдрих. Попытка разграничения сферы деятельности между абвером и тайной государственной полицией (гестапо). Дело Тухачевского
   В первое время после прихода к власти национал – социалистов у военной разведки и контрразведки была сильная позиция. Имперскому военному министерству удалось добиться распоряжения Гитлера, неоднократно именуемого как «кабинетский указ», который уполномочивал предпринимать все необходимые меры по охране вновь образованных вооруженных сил, исключительно за счет вермахта, в особенности что касалось борьбы со шпионажем и диверсиями. Поэтому абвер мог проводить широкомасштабные профилактические меры безопасности по всей территории Германии, вводить уполномоченных абвера в учреждения власти и на военных предприятиях и многое другое.
   Начиная с указанного распоряжения Гиммлер и Гейдрих, руководители полиции и СС, старались урезать исключительную компетенцию военной разведки и контрразведки и все больше и больше распространяли свое влияние на дела разведки. Так как абвер по всем вопросам исполнительной власти вынужден был обращаться к тайной государственной полиции, в чьей компетенции находились аресты, обыски и допросы по делам государственной измены, то Гейдрих и тут пустил в ход все средства. Еще в 1934–1935 годах он, как руководитель гестапо в Пруссии, использовал любую представлявшуюся ему возможность, чтобы вмешиваться в работу военной разведки и контрразведки.
   Предшественник Канариса, капитан 1–го ранга Патциг, энергично протестовал против подобного напора Гейдриха. Это также явилось единственной причиной, отчего Патциг ушел из абвера и вернулся на службу в военно – морской флот. Канарис стремился к примирению и пытался наладить терпимую рабочую атмосферу между абвером и тайной государственной полицией. Это пожелание было высказано адмиралу его тогдашним начальником, военным рейхсминистром фон Бломбергом, и шефом вермахта, генералом фон Рейхенау, при его напутствии, когда адмирал принимал руководство абвером. Фон Бломберг и Рейхенау явно хотели избежать конфликта с Гиммлером и Гейдрихом.
   Поначалу казалось, что все идет хорошо. Канарис и Гейдрих давно знали друг друга еще со времени совместной службы в военном флоте. Многие годы назад Канарис был начальником Гейдриха и держал себя с ним как старый, добрый товарищ. Такое обращение явно импонировало Гейдриху, уволенному с флота в свое время за неблаговидный проступок и комплексовавшему от этого.
   В деловых отношениях Канарис придерживался умеренной тактики и шел навстречу пожеланиям Гейдриха в несущественных моментах, но не уступал в важных вопросах. Тем временем Гейдрих был недоволен мелкими уступками, что – чем далее, тем больше – приводило к трениям и противоречиям между военной контрразведкой и тайной государственной полицией. В конце концов Канарис и Гейдрих попытались заключить письменное соглашение из десяти пунктов, называвшееся потом среди своих «Десять заповедей», разграничивающих компетенцию обеих сторон. Основные положения «Десяти заповедей» в целом содержали следующее.
   1. Так называемая Секретная служба сбора информации, то есть военная разведка в странах противника, как и прежде, остается в ведении абвера.
   2. Сфера контршпионажа в основном оставалась в компетенции абвера, однако понятие контршпионажа в соглашении не было четко очерчено.
   3. Далее абвер по своему усмотрению занимался подготовкой скрытного боевого применения на случай войны и при необходимости мог приводить его в действие.
   4. В исключительное же ведение тайной государственной полиции передается:
   а) оперативное расследование всех тяжких и государственных преступлений;
   б) внутриполитический контроль за всеми, с точки зрения гестапо, подозрительными слоями населения;
   в) добывание политической информации из – за границы, в особенности из стран, враждебных Германии.
   Но эти положения не смогли устранить трения и противоречия между абвером и тайной государственной полицией. Даже в военных округах, в которых представители абвера и тайной государственной полиции хорошо ладили между собой, выяснилось, что сферу контршпионажа не удается четко поделить между двумя ведомствами, поскольку всегда возможны дублирования, даже если стороны стараются придерживаться соглашения, что одна сторона действует только внутри страны, а другая за границей. Доверенным лицам контршпионажа, которых используют внутри страны, если они добиваются результатов, рано или поздно требуется выезжать за границу, чтобы скрытно вступать в контакт с представителями секретной службы противника. Именно при таких обстоятельствах у них появляется возможность добыть важные сведения. С другой стороны, действующие за границей нелегалы контршпионажа нередко добиваются результатов, делающих необходимым их использование внутри страны.
   Еще более зыбкими становятся границы между военной и политической разведкой. Как, например, избежать бесед на политические темы, если абвер II готовит украинцев и белорусов для того, чтобы они подговаривали своих земляков, служивших в польской и советской армиях, чтобы те стали перебежчиками? Подобные операции оправданы лишь в том случае, если ведомства, проводящие их, имели полную информацию о политическом и военном положении на соответствующих польских и советских территориях. Следовательно, основательная военная и политическая разведка района применения была просто необходимым условием.
   И что же оставалось делать адмиралу Канарису, когда от военных атташе за границей, подчинявшихся ему вместе с шефом группы заграничной службы, он получал важные донесения для политического руководства рейха? Должен ли был он их выбрасывать в корзину и запрещать отправителям и впредь собирать информацию по политическим вопросам? Нет, этого он не делал. Наоборот, как только подобные сведения поступали к адмиралу, он сразу же информировал Риббентропа и Гитлера и предостерегал их от возможных опасностей. Правда, в результате Канарис потерял расположение Гитлера и навлек гнев министра иностранных дел. Оба неохотно выслушивали неприятные новости. В той мере, в какой адмирал утрачивал свое влияние на обоих, росли и разногласия между военной контрразведкой и тайной государственной полицией, позднее главным управлением имперской безопасности, пока Канарис в конце концов в феврале 1944 года не был отстранен от своей должности.
   Можно привести еще множество примеров, как многократно дублировались задачи главным управлением имперской безопасности и заграничной службой абвера. Отсутствие единого руководства порождало тяжкие последствия. Раздоры обеих служб и их органов в некоторых случаях заходили так далеко, что ведомства главного управления имперской безопасности и СД, занимаясь разведкой на вражеской территории, подвергали неоправданной опасности жизнь людей, не имея представления, что интересует военное командование. С другой стороны, нередко происходило так, что офицеры абвера и группы заграничной службы пользовались благоприятными возможностями для политической разведки, совершенно не зная, что конкретно важно для руководства рейха.
   Но не только в связи с дублированием задач и неудовлетворительным разграничением полномочий постоянно возникали трения между абвером и органами главного управления имперской безопасности. Нередко резко расходились в мнениях по вопросам применяемых методов. Именно по этому пункту росла непреодолимая пропасть между Гейдрихом и Канарисом. Наиболее наглядно это проявилось в деле Тухачевского.
   В начале 1937 года Гейдрих однажды лично обратился к адмиралу Канарису и попросил его о передаче документов, относящихся к периоду военного сотрудничества с Советским Союзом. Особенно важно для него было получить образцы почерка германских генералов фон Секта и фон Хаммерштейна, а также советского маршала Тухачевского. Кроме того, весьма желательно, чтобы абвер предоставил ему специалистов, имеющих опыт копирования почерков.
   Канарис, догадывавшийся, что затевает Гейдрих, наотрез отказался выполнять это беспардонное требование. Примерно через два месяца адмирал узнал, какую бесчестную игру начал Гейдрих, когда в Москве пошла чистка верхушки Красной армии, в ходе которой Тухачевский[27] и ряд других высших офицеров советских вооруженных сил были приговорены к высшей мере и казнены. Тогда абвер узнал, что в руки тайной государственной полиции советской секретной службы – ОГПУ – через чешскую секретную службу попали документы о якобы предательском заговоре Тухачевского и других русских военных.
   Гейдрих и его люди верили, что казнь Тухачевского объясняется их «игрой». Об этом советские власти, единственные, кто мог бы дать ясное и исчерпывающее объяснение, насколько мне известно, умалчивают.
   Во всяком случае, Гейдрих был убежден в том, что тогдашний шеф ОГПУ Ежов попался на сфабрикованных им письменных документах В одном разговоре Гейдрих похвастался этим своим подвигом перед Канарисом. Когда потрясенный адмирал спросил, а какой, собственно говоря, смысл имела вся эта операция, Гейдрих пояснил, что сама идея исходила от Гитлера и имела целью лишить Красную армию высшего руководства и ослабить ее на многие годы.
   По теме разграничения компетенции и методов работы обеих секретных служб мне, если будет позволено, хотелось бы добавить несколько слов из моей более чем двадцатилетней практики.
   Если наряду друг с другом в одной и той же стране работают две и более секретных служб, то даже при самом лучшем взаимопонимании между их руководителями это приводит к постоянным провалам или же чаще всего к бессмысленному дублированию. Этот успех или скорее неуспех проистекает уже из того, что одна секретная служба не раскрывает другой имен своих самых ценных информаторов и не ставит в известность об операциях, поскольку в противном случае имена мужчин и женщин, которые при выполнении опасных заданий рискуют своей свободой и жизнью, стали бы известны слишком большому кругу людей.
   Важнейшие вопросы по одной стране для главы правительства составляют единое целое. Все, что ему докладывают о просьбах и неотложных потребностях министерств иностранных дел и экономики, вооруженных сил и других государственных ведомств, он поневоле обязан свести в единый план, по которому проблемы осмысливаются и получают свое разрешение. Поэтому для благополучия страны желательно, чтобы глава правительства назначил руководителем своей секретной службы человека, которому доверяет, с кем может открыто обсуждать все то, что следует установить и прояснить. Тогда руководитель секретной службы в состоянии осознанно использовать имеющиеся в его распоряжении силы и средства в фарватере политики правительства. При этом можно распределить задачи по различным отделениям и ведомствам так, чтобы каждое из них имело лишь частичное представление о разведываемых задачах и потребных мероприятиях.
   Затем желательно, чтобы исполнительные органы ограничивались своими задачами. Если, чего доброго, полиция на свой страх и риск займется разведывательной деятельностью, как это делала тайная государственная полиция в период 1933–1945 годов, то это неизбежно приведет к постоянным трениям, провалам и бессмысленному дублированию.
   Насколько больших результатов могла бы добиться военная разведка и контрразведка, если бы исполнительные органы ее поддерживали, а не соперничали с ней. Вероятно, можно было бы даже избежать Второй мировой войны, если бы Гитлер полностью доверял Канарису и внял бы его предостережениям. Адмирал оценивал потенциал англичан не ниже, нежели Гитлер, но при этом он оценивал их и исходящую от них угрозу более трезво.
Войны в период с 1935–го по 1938 год
   Здесь имеются в виду многочисленные мелкие восстания и крупные правительственные перевороты, а также локальные войны, которые, к сожалению, почти непрерывно происходят где – нибудь на земном шаре. В канун нового 1963 года, названного некоторыми газетами одним из самых мирных на памяти человечества, боевые действия, например, шли в Катанге и во Вьетнаме, и на индийско – китайской границе друг другу противостояли крупные войсковые соединения.
   Имеется здесь в виду нападение Италии на Абиссинию, затем Гражданская война в Испании и японско – китайская война. Разумеется, абвер внимательно отслеживал все эти события. На Испанском и Дальневосточном театрах военных действий, впрочем, развернулись сражения и между разными секретными службами, которые следует добавить к противоборству на тайном фронте на Востоке.
   Война Италии против Абиссинии в контексте рассматриваемой темы важна лишь постольку, поскольку проливает свет на слабость женевской Лиги Наций и позицию тогдашних великих держав. Когда они оказались перед выбором понести материальный ущерб и тем самым предотвратить войну или заработать на войне, они решились на последнее.
   Италию в прошлом столетии, как и германский рейх, при разделе колоний обделили. Хотя она владела Ливией, Киренаикой, Сомали и частью Эритреи, но все это были пустыни, в которых никто не желал селиться. Тем временем Италия переселяла излишек своего населения большей частью в заморские страны. И все же итальянцы, переселяясь в колонии, упорным, прилежным трудом шаг за шагом отвоевывали землю у пустыни.
   Бенито Муссолини, мечтавший о великих временах Древнего Рима и о том, чтобы вновь установить итальянскую империю, намеревался избыток людских ресурсов своей страны использовать лучше. Поэтому он заботился об укреплении итальянских вооруженных сил. С их помощью он в подходящий момент хотел завевать упоминаемые территории. В первую очередь Муссолини думал об африканской империи Абиссинии. Эта страна в своих недрах хранила богатые запасы сырья, а ее райские плоскогорья замечательно подходили для поселений европейцев. Кроме того, пустынями и горами она естественным образом отделена от соседних государств.
   В 1896 году Италия уже пыталась завоевать Абиссинию, но потерпела поражение под Адуа. Но память об этом не пугала Муссолини. Весной 1935 года он посылает один караван с войсками за другим через Суэцкий канал Красным морем в Эритрею, порты которой превращаются в армейский лагерь. В результате этого итальянский план стал очевиден. Поэтому Великобритания и Франция обязали Лигу Наций официально указать Муссолини, что Абиссиния является ее членом и имеет право на военную поддержку стран – участниц, если Италия нападет на нее.
   Великобритания и Франция были заинтересованы в том, чтобы Италия не расширила свои колониальные владения и не стала слишком сильной. Поэтому они незамедлительно предприняли дипломатические шаги, отправив высокопоставленных правительственных чиновников в Рим, чтобы предупредить Муссолини и пригрозить, что война против Абиссинии будет иметь следствием ответные меры стран – участниц Лиги Наций.
   Но Муссолини не дает себя запугать. В начале октября 1935 года итальянские части вторгаются на абиссинскую территорию и начинают боевые действия против плохо вооруженных частей негуса Хайле Селассие. Лига Наций в ответ на это 11 октября вводит санкции против Италии. Ее постановление недвусмысленно запрещало странам – участницам помогать Италии кредитами, оружием, сырьем, углем и нефтью.
   Между тем выяснилось, что война в Абиссинии для итальянцев не оказалась прогулкой. Части аборигенов сражались блестяще в гористой местности среди бездорожья. Война могла быть в несколько недель проиграна, если бы Италия не сохранила поставки угля и нефти. Муссолини сам в этой ситуации высказался следующим образом:
   «Если Лига Наций последует совету Идена и распространит экономические санкции на нефть, то я буду вынужден вывести войска из Абиссинии в течение восьми дней. Для меня это означало бы ужасную катастрофу».
   Великобритания и Франция в то время имели решающее влияние в Лиге Наций, были достаточно сильными и могущественными, чтобы установить блокаду Италии. Но коммерческие интересы победили и привели к тому, что Италия вопреки решению Лиги Наций снабжалась нефтедобывающими странами.
   Гитлер, делая крупные поставки угля Италии, также выгодно воспользовался ситуацией, правда, преимущественно политически. Первые шаги к «Оси Берлин– Рим» были сделаны.
Гражданская война в Испании
   О Гражданской войне в Испании, ее возникновении и ходе уже написано довольно много. Поэтому в рамках данной книги я хочу ограничиться только разведывательными вопросами. Предварю это замечанием, что генерала Франко 2 октября 1936 года провозгласили главой государства и наделили всей полнотой власти для подавления красного террора в Испании.
   Насколько сильно восточные секретные службы в свое время и до последнего времени имели дело с испанской Гражданской войной, явствует из доклада, который генерал – лейтенант в отставке Рудольф Бамлер сделал в 1950–х годах. Доклад назывался: «Германская секретная служба в период подготовки и во время Второй мировой войны» и был издан Германской секцией комиссии историков ГДР и СССР в рамках ученых записок «Вторая мировая война 1939–1945 годов».
   Бамлер перед войной в звании майора и подполковника генштаба несколько лет был шефом III отделения абвера, то есть подчиненным адмирала Канариса. Из работы Бамлера я хотел бы процитировать несколько абзацев:
   «При попытках приподнять завесу над тайной подготовки войны… прогрессивная историческая наука наталкивается на белое пятно, а именно: потому что один из факторов, который сыграл не последнюю роль, то есть влияние секретной службы, до сих пор в исторических сочинениях о Второй мировой войне по вполне понятным причинам либо полностью не обсуждался, либо освещался крайне скупо.
   Как уже рассказывали множество моих предшественников, империалистические государства, среди них в особенности милитаристские круги Федеративной Республики, в литературе послевоенного периода пытаются и далее скрывать эту тайну или всеми возможными способами помешать разоблачению… В сущности, Вторая мировая война со стороны Германии началась уже в 1936 году в Испании, то есть далеко от последующих полей сражений. Об этом факте следует не забывать, особенно сейчас, после того как правительство Аденауэра недавно с помощью договора «Евроатом» и «Общего рынка» теснейшим образом оказалось связанным со старыми колониальными державами. Уже снова западные газеты, и в особенности гамбургская «Вельт», все больше места посвящают корреспонденциям о франкистской Испании и о связях каудильо с правительством Аденауэра…
   Итак, в этой ситуации, требующей скорых решений, – в 1936 году – Канарис поставил на Франко как будущего главнокомандующего испанской контрреволюцией. Это решение быстро нашло поддержку и у Геринга с Гитлером. Сначала Геринг по представлению Канариса послал небольшую группу, две замаскированные под гражданские самолеты эскадрильи транспортной авиации, в Тетуан, чтобы перебросить Франко и авангард его частей в Севилью…»
   Эти записки Бамлера соответствуют действительности, поскольку именно адмирал Канарис инициировал и реализовал военную поддержку генералу Франко. Хотя Геринг был заинтересован в том, чтобы продавать немецкие самолеты за валюту, но также еще и в том, чтобы опробовать новые типы самолетов в боевых условиях, однако перспективы испанского восстания военных казались ему сомнительными.
   В этой ситуации Канарис связался с шефом итальянской секретной службы, полковником Роаттой, поскольку знал, что представители испанского восстания искали поддержку не только у Германии, но и у Италии. В Риме от влиятельных членов правительства Канарис получил заверения, что Италия срочно окажет помощь Франко. После такого предварительного зондирования Канарис поначалу заручился военной поддержкой Геринга, а затем и Гитлера.
   В записках Бамлера не столь удивителен способ описания исторических событий, сколько их оценки. Я знаю Бамлера по многим личным беседам и с профессиональной точки зрения считаю его умелым и умным человеком. Поэтому я удивлен тем, что он тогдашнюю немецкую поддержку Франко определяет как начало Второй мировой войны. Разве не существуют признания историков ГДР и СССР, что вооруженные силы Советского Союза бок о бок уже воевали с испанскими революционерами, когда только началась немецкая помощь Франко? Ведь именно это подтолкнуло масштабно мыслящего Канариса встать на сторону Франко. Адмирал опасался расползания большевизма по региону Юго – Западной Европы и Северной Африки. Тогдашняя точка зрения Канариса верно отражается в записках Бамлера, который пытался исследовать исторические события с точки зрения ленинизма.
   Нам, европейцам в свободных странах, стоит поблагодарить адмирала Канариса за то, что он так деятельно поддержал Франко в Гражданской войне в Испании. Кто знает, что было бы сегодня со свободами в Западной Европе и Северной Африке.
   Еще несколько слов относительно одного момента в докладе Бамлера. На деле до сих пор опубликовано мало аутентичных материалов о влиянии крупных секретных служб в период с 1920–го по 1945 год. Это относится и к абверу. Но, к сожалению, в его случае дело обстояло так, что германская военная разведка и контрразведка в 1945 году была полностью разрушена и ее секретные документы и архивы распылены. Кроме того, как известно, национал – социалистический режим казнил адмирала Канариса 9 апреля 1945 года. А те, кто после него больше всех знал о тайных планах и делах абвера, шеф отделения Пикенброк и фон Бентивеньи, после 1945 года десять лет содержались в советской тюрьме и после освобождения, к глубокому прискорбию, очень быстро умерли.
   Но задача данной книги хотя бы закрыть белые пятна с помощью воспоминаний бывших сотрудников абвера и пока еще доступных документальных свидетельств, появившихся в результате утраты архивов и смерти руководящих лиц тогдашней военной разведки и контрразведки.
Японско – китайская война
   Она началась осенью 1937 года. У абвера появился повод увеличить число доверенных лиц и наблюдателей на Дальнем Востоке. В обеих воюющих партиях частично официально, частично скрытно находились представители абвера и следили за ходом боевых действий.
   Германские ведомства на основе антикоминтерновского пакта поддерживали тесный контакт с Японией, тогда как при китайском руководстве находилась делегация германских военных советников под командованием генерала фон Фалькенхаузена.
   Фон Фалькенхаузен и его товарищи исполняли свои обязанности на основе долгосрочных личных договоров. Но им пришлось вернуться на родину, когда министр иностранных дел Риббентроп из – за договора с Японией посчитал необходимым угрожающей телеграммой отозвать их в Германию. Это произошло в 1938 году.
   Но некоторые нелегалы продолжали оставаться в окружении китайского военного руководства и сопровождали его при отступлении с побережья, где началась война, от Шанхая через Нанкин на Ухань и далее Чун – цын. Некоторое количество американцев, англичан и французов в течение нескольких лет также сопровождали китайского главнокомандующего Чан Кайши от Тихого океана до внутренних районов Китайской империи. Большинство из них были журналистами, спецкорами и представителями информационных агентств. Но кто из этих американцев, англичан и французов не имел поручений секретных служб своей страны?
   Абверу поручалось:
   а) следить за ходом боевых действий на японской и китайской стороне;
   б) выяснить, в какой мере другие страны и в особенности Советский Союз вмешиваются в японо – китайское противостояние, скажем, поставками самолетов и других военных материалов, посылкой военных советников или политическим влиянием;
   в) проследить, какие политические и экономические последствия оказывает война на страны Дальнего Востока.
   Вот такие важные донесения передавались руководству абвера в те годы информаторами из Японии и Китая. К сожалению, документальных свидетельств этому найти не удалось. Но совершенно точно, что некоторые нелегалы проделали тогда важную предварительную работу для более поздней военной организации абвера на Дальнем Востоке. О военной организации «КО Дальний Восток» будет рассказано в главе о войне между Германией и Россией.
   Но за ходом японско – китайской войны следили не только секретные службы западных держав и абвер. Советская разведка тоже присутствовала. Дело Зорге, одно из самых громких шпионских дел Второй мировой войны, яркое тому подтверждение.
Последние недели перед началом войны. Тайны вокруг заключения в Москве германо – советского пакта о ненападении от 23 августа 1939 года
   Последние недели перед началом кампании против Польши были насыщены страшными событиями, позволявшими предчувствовать близость большой беды.
   В Польше тлевшая почти два десятилетия ненависть ко всему немецкому вспыхнула ярким пожаром. Его поджигателями стали министр иностранных дел Бек и его премьер – министр Славой – Складковский.
   Пламя пожара 4 августа 1939 года перекинулась на Данциг. Еще 29 июля вольный город направил Польше ноту протеста, в которой предъявил претензии польским таможенникам, увлекавшимся рукоприкладством. Одна данцигская газета воспользовалась случаем, чтобы потребовать применения репрессий против польских таможенников, при исполнении своих служебных обязанностей выходивших за предписанные им по договору рамки.
   Ходацкий, дипломатический представитель Польши в Данциге, по согласованию с министром иностранных дел Беком, в ответ на это вручил 4 августа 1939 года президенту сената вольного города ультиматум. В нем говорилось, что Польша перекроет импорт всех иностранных продуктов питания в Данциг, если правительство вольного города до 18 часов 5 августа не даст твердого согласия, что в будущем оно никогда не станет вмешиваться в деятельность польских таможенников. Впрочем, последние в дальнейшем при исполнении своих обязанностей в Данцигской области будут носить оружие.
   Содержание ультиматума означало не более не менее как угрозу, что Польша намеревается взять измором население вольного города Данцига, если его правительство не выполнит польских требований, поскольку в области вольного города производилось небольшое количество продуктов питания для населения.
   По требованию Гитлера Грейзер, президент сената вольного города, следующим утром встретился с дипломатическим представителем Польши и заявил ему, что данцигское правительство подчиняется ультиматуму. Гитлер опасался, что ультиматумом Польша желает спровоцировать конфликт с Германией, и пока пытался сохранить мир.
   Польша предъявила ультиматум, не проконсультировавшись с Верховным комиссаром Лиги Наций по Данцигу. Не только в Германии, но и во многих других странах сложилось впечатление, что польское правительство полностью игнорирует Лигу Наций и хочет взять на себя права Верховного комиссара. Сегодня известно, что Польша была готова к военному выступлению против Данцига, если бы ультиматум был отклонен. Министр иностранных дел Бек объявил это тогдашнему английскому послу в Варшаве Кеннарду поздним вечером 4 августа 1939 года.
   В последующие дни и недели последовали удар за ударом.
   6 августа, в День легионов Пилсудского, польский маршал Ридц – Смигли произнес в Кракове большую праздничную речь. Он заверил, что Польша готова отвечать за все последствия в споре вокруг Данцига. Тогда толпа как по команде закричала: «Отдайте нам Данциг! Отдайте нам Данциг!» Годами ведшаяся психологическая война против Германии переживала апогей.
   Днем позднее, 7 августа 1939 года, уже произошел другой инцидент, имевший тяжелые последствия. «Иллюстрированный курьер» в Кракове, крупная польская газета, опубликовала статью, в которой с провокаторской беспардонностью описывалось, будто военные подразделения постоянно вторгаются на германскую территорию, чтобы разрушать военные объекты и ввозить в Польшу вооружение и военное снаряжение вермахта. Германский рейх в те дни действительно подвергся целому ряду пограничных нападений с польской стороны.
   То, что подобное поведение Польши должно привести к войне, ясно понимали большинство польских дипломатов и политиков. И все же многие из них были совершенно несогласны с политикой министра иностранных дел Бека. Посол Польши в США граф Потоцкий, например, в августе 1939 года встретился со своим министром иностранных дел, чтобы уговорить его заключить договор с Германией. Бек отказал ему. Об этой беседе со своим министром иностранных дел граф Потоцкий в одном месте выразился так: «Польша предпочитает Данциг миру».
   Граф Потоцкий был не единственным польским дипломатом, высказывавшим озабоченность польской внешней политикой. И польский генконсул в Берлине, полковник Кава, пытался что – нибудь предпринять для налаживания германо – польского взаимопонимания. Он встретился с секретарем германо – польского общества, Робертом Бёнингом, и умолял его 13 августа 1939 года поехать в Варшаву и попытаться польских вождей, как он выразился, призвать к разуму. Хотя лорд Галифакс и министр иностранных дел Бек явно были настроены на войну с Германией, все же в министерствах польского правительства еще имелись люди, с которыми можно было разумно разговаривать. Среди них полковник Кава назвал шефа кабинета Бека, графа Михала Любиньского, затем государственного секретаря Арцышевского и чиновника министерства Куницкого. Но, к сожалению, все эти люди уже не могли изменить рокового хода вещей.
   14 августа польские власти начали массовые аресты немцев в Верхней Силезии. Тысячи арестованных в принудительном порядке отправлялись в глубь страны. Тысячи других пытались бежать в Германию. Немецкие предприятия и благотворительные организации закрывались, немецкие общества потребкооперации и торговые объединения распускались. Панический страх охватил всех немцев, пока еще проживающих в Польше.
   В свою очередь, доведя отношения между обоими государствами до невыносимого состояния, пресса в Германии начала дикую травлю Польши с самого начала лета. Но следует отметить, что, несмотря на ужасные преступления национал – социалистов во время Второй мировой войны, поляки в Германии не подвергались такому террору, по меньшей мере в той степени, в какой немцы в Польше в августе 1939 года.
   Страдания немцев в Польше еще не были исчерпаны. Последние работавшие немцы увольнялись, не получая пособий по безработице.
   18 августа 1939 года барон Вюлиш, советник германского посольства в Варшаве, доносил во внешнеполитическое ведомство, что польские власти подготовили новые массовые аресты немцев, и теперь уже не только в Верхней Силезии, но и в Познани, Поморье и в Центральной Польше. В качестве повода использовалось утверждение, будто немцы в этих областях формируют многочисленные диверсионные отряды.
   Донесение барона Вюлиша подтвердилось самым печальным образом, приведшим к кровавому террору, в том числе к так называемому Бромбергскому кровавому дню, когда жертвами пали тысячи немцев.
   А в первой половине дня 31 августа, еще до того как Гитлер подписал приказ о наступлении на Польшу, внешнеполитическое ведомство получило донесение об убийстве германского консула в Кракове.
Тайны вокруг начала Второй мировой войны. Приложила ли советская секретная служба к этому руку?
   О в высшей степени интересных с политической точки зрения неделях, предшествовавших началу Второй мировой войны, уже написано много книг. В том числе многие политики и военные с обеих сторон, среди которых были Черчилль и Сталин, давали комментарии по поводу тех дней, насыщенных событиями. Но все эти выступления и попытки исторически объяснить процессы того периода оказались не способны высветить одну примечательную тайну.
   С 10–го по 22 августа 1939 года в Москве находилась особая миссия Великобритании и Франции. Обе делегации под руководством английского адмирала Дракса и французского генерала Дюмека вели переговоры с маршалом Ворошиловым. Они зондировали, готов ли Советский Союз и в какой мере совместно с ними предпринять меры, чтобы запугать Гитлера. Последний уже несколько месяцев не скрывал своих намерений вновь присоединить к рейху Данциг и ведущий через бывшую Западную Пруссию в Балтийскому морю так называемый польский коридор.
   Так обстояли дела, когда Дракс и Дюмек вели переговоры с Ворошиловым. При этом у Ворошилова сложилось впечатление, что правительства Великобритании и Франции окончательно не решились на войну в случае, если Германия нападет на Польшу. Хотя он доложил Сталину это свое мнение, тот предпринял следующие шаги: 19 августа сообщает Политбюро о своем намерении заключить пакт с Германией; 22 августа распоряжается отправить делегацию англичан и французов восвояси и 23 августа заключает с Германией пакт о ненападении. В более поздних публикациях Сталин, в отличие от своих генералов, аргументировал это следующим образом:
   «Мы были абсолютно убеждены в том, что Германия, если бы мы заключили союзнический договор с Францией и Великобританией, вынуждена была бы отступить перед Польшей. Тем самым можно было бы избежать войны и последующее развитие событий при таком положении вещей приняло бы для нас опасный характер. С другой стороны, Германия, если мы принимаем ее предложение пакта о ненападении, точно нападет на Польшу, и вступление Франции и Великобритании в войну окажется неизбежным. Тогда с пользой для себя мы можем ждать момента, когда придет наша очередь. Поэтому наше решение очевидно: нам следует принять германское предложение и под вежливым предлогом отправить французско – английскую миссию. Повторяю, в наших интересах, если начнется война между рейхом и англофранцузским блоком. Существенно для нас, чтобы она длилась как можно дольше, пока обе группировки не истощат друг друга».
   Как случилось, что Сталин мог в то время предвидеть эффект и все последствия пакта о ненападении с Германией? Отчего с такой уверенностью он рассчитывал на то, что Гитлер после заключения этого договора нападет на Польшу, а Франция и Великобритания в ответ на это вступят в войну против Германии?
   Удивительно, что это хладнокровное и страшное решение Сталина было принято в момент, когда Гитлер еще рассчитывал, что хотя две страны и ответят на германское выступление против Польши всеми возможными политическими и дипломатическими средствами, но не вступят в войну. Подчинялся ли Сталин политическому инстинкту или же советская секретная служба смогла столь хорошо информировать его о замыслах ведущих политиков данных стран, что он был уверен в выгодности для своей страны принятого решения?
   Советская разведка, как установили органы абвера в ходе войны, уже в то время имела чрезвычайно эффективную агентурную сеть в различных западноевропейских странах. Так что вполне возможно, что она компетентно консультировала Сталина по этому решающему вопросу. О том, что так оно и было в действительности, видимо, говорит следующий ход событий. Риббентропа и сопровождавших его лиц, 22–го и 23 августа 1939 года обсуждавших в Москве положения пакта о ненападении, после подписания договора пригласили на небольшой прием, во время которого произошел обмен тостами. Один из этих тостов в приподнятом настроении произнес сам Сталин: «Позвольте поднять этот бокал за умелого господина Берию!» – тогдашнего шефа советской секретной службы. Сталинский тост не сочетался с приемом по поводу заключения пакта о ненападении, он содержал как благодарность Берии, так одновременно и высокомерную иронию в адрес германской делегации.
   То решение Сталина характерно для мышления и позиции руководителей Советского Союза. Сталин, по его же словам, знал, что от его решения зависят мир или всеобщая война. Он выбрал войну, обещавшую выгоды для его страны. Премьер – министр Советского Союза Никита Хрущев публично признал в 1959 году тогдашнее решение Сталина правильным и рациональным. Этого на Западе никогда не должны забывать.
   Но вот о чем думал и что планировал в те дни Гитлер? С кем он советовался? Посвящал ли он до конца кого – нибудь в свои замыслы? И когда, в какой момент принял окончательное для себя решение напасть на Польшу?
   Эти вопросы окутывает еще одна тайна, совсем не раскрытая историей. С адмиралом Канарисом, шефом своей разведки, Гитлер точно не консультировался, поскольку не доверял ему. Не посвящал в свои планы он и соответствующих командующих. Когда Гитлер 31 августа 1939 года в 17 часов подписал приказ о наступлении, фельдмаршал фон Рундштедт и начальник его штаба генерал фон Манштейн все еще полагали, что речь все – таки идет о блефе, ибо Гитлер уже отдавал подобный приказ конкретно 25 августа в 15.25, а в 20.30 уже его отменил. В течение лета 1939 года он также предпринимал и другие меры, в частности, приказывал проводить передвижения войск вблизи польской границы, которые могли бы означать начало боевых действий, однако явно предназначались для того, чтобы военными демонстрациями оказать давление на Польшу.
   Оглядываясь назад, с точки зрения абвера можно сделать вывод: Гитлер, не доверяя собственным генералам, которые должны вести войну, и ни разу не приняв с докладом шефа собственной военной разведки о том, как тот оценивал ситуацию, поступал слишком безрассудно по отношению к самому себе, а по отношению к собственной стране в высшей мере безответственно.

Глава 3


notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

   Таким образом, руководство германской военной разведки и контрразведки с 1935–го вплоть до создания в 1938 году главного командования вермахта являлось отделением (отделением абвера) имперского военного министерства, которое в основном состояло из групп I, II и III. Из отделения абвера в 1938 году возникла Служебная группа внешней разведки и контрразведки. В то же время три группы прежнего отделения абвера были переименованы в отделения абвера I, II и III. Наконец в 1941 году возникла Служба внешнего абвера.

22

23

24

25

26

27

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →