Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Западноафриканское племя матами играет в футбол человеческим черепом.

Еще   [X]

 0 

Дверь к смерти (сборник) (Стаут Рекс)

автор: Стаут Рекс

В это издание вошли роман «В лучших семействах» и повести «Оживший покойник» и «Повод для убийства: цветов не присылать».

Год издания: 2014

Цена: 109 руб.



С книгой «Дверь к смерти (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Дверь к смерти (сборник)»

Дверь к смерти (сборник)

   В это издание вошли роман «В лучших семействах» и повести «Оживший покойник» и «Повод для убийства: цветов не присылать».


Рекс Стаут Дверь к смерти

   In the Best Families © Rex Stout, 1950
   Man Alive © Rex Stout, 1947
   Omit Flowers © Rex Stout, 1948
   © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.
   ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014

В лучших семействах

Глава первая

   Впрочем, в данном случае насчет пальца я выразился фигурально, поскольку мы с миссис Барри Рэкхем беседовали по телефону. Все дело было в ее голосе, приглушенном и нервозном. К тому же она без конца повторяла, что вопрос у нее совершенно, ну совершенно конфиденциальный. Даже после того, как я клятвенно заверил, что мы вовсе не всякий раз спешим известить прессу о том, что уговорились с кем-то о деловом свидании.
   Заканчивая разговор, она еще раз не поленилась напомнить, что предпочитает переговорить с мистером Вульфом с глазу на глаз, так что, повесив трубку, я счел не лишним позвонить в банк, мистеру Митчеллу, а также в «Газетт» Лону Коэну, чтобы аккуратно навести справки о возможной клиентке.
   Естественно, главным образом, меня интересовала ее платежеспособность. Что ж, сведения оказались утешительными: стоила она добрых четыре миллиона, а то и все пять. Ладно, пусть четыре, и пусть даже Вульф выставит счет лишь на половину этой суммы, все равно этого хватит, чтобы выплачивать жалованье мне – его секретарю и доверенному помощнику, а также назойливому кусаке оводу, который не дает ему бить баклуши, – в ближайшие сто шестьдесят семь лет. Добавлю к тому же, что, постоянно проживая в доме Вульфа, я имею еще и стол и крышу над головой. Так что, как ни крути, я буду обеспечен по гроб жизни, если, конечно, она оценит оказанные ей сыскные услуги в два миллиона.
   А она вполне могла позволить себе такое, судя по ее виду и поведению на следующее утро, в пятницу, в пять минут двенадцатого, когда раздался звонок и я открыл ей дверь. Рядом с ней на крыльце стоял какой-то мужчина, а она, метнув рысий взгляд на восток, потом на запад, оттеснила его плечом, резво проскочила в дом, уцепила меня за рукав и заявила громким шепотом:
   – Вы не Ниро Вульф!
   В тот же миг она отпустила меня, схватила за локоть своего провожатого, перетащила его через порог и громогласно повелела:
   – Зайди и закрой дверь!
   Ну точь-в-точь как герцогиня в лавке ростовщика.
   Мне, правда, всегда казалось, что герцогиня должна выглядеть более привлекательной. Я успел как следует разглядеть эту парочку, пока развешивал взятые из рук мужчины пальто и шляпу. Выглядела миссис Рэкхем парадоксально: все, что выше шеи, худое и костлявое, а ниже – наоборот, пышное, и даже чересчур. На щеках, скулах и подбородке кожа гладкая, туго натянутая, а вот вокруг рта и носа разбегаются сеточки морщин.
   Помогая ей снять меховое манто, я сказал:
   – Послушайте, миссис Рэкхем, вы ведь пришли посоветоваться с Ниро Вульфом?
   – Да, – прошептала она. Потом кивнула и громко добавила: – Естественно.
   – Тогда перестаньте дрожать, если можете, конечно. Мистеру Вульфу крайне неприятно, когда женщина дрожит. Он способен даже вбить себе в голову, что вы собираетесь закатить истерику, и тогда никто на свете не заставит его выслушать вас. Так что глубоко вздохните и постарайтесь взять себя в руки.
   – Ты и в машине всю дорогу дрожала, – добавил ее спутник приятным баритоном.
   – Ничего подобного! – отрезала она. Не дождавшись возражений, она повернулась ко мне: – Это мой кузен, Кэлвин Лидс. Он отговаривал меня приезжать к вам, но я тем не менее захватила его с собой. Где мистер Вульф?
   Я указал на дверь, ведущую в кабинет, пошел и распахнул ее, а затем провел их внутрь.
   Мне до сих пор так и не удалось понять, чем руководствуется Вульф, решая, вставать ему или нет, когда в его кабинет входит женщина. Если им движут объективные причины, то они слишком сложны для моего разумения, а если личные, тогда их столько, что я даже не знаю, с какой начинать.
   На сей раз Вульф не счел нужным даже слегка привстать из-за стола в углу возле окна, а довольствовался сухим кивком и каким-то невнятным бормотанием в ответ на представления.
   В первый миг мне показалось, что миссис Рэкхем смотрит на босса с укоризной, порицая его дурные манеры, но потом я сообразил, что она попросту остолбенела, не в силах поверить, что он такой необъятно толстый. Я-то уже настолько привык к размерам его туши, что стал потихоньку забывать о том, как это зрелище поражает людей, которые видят Вульфа впервые.
   Он ткнул большим пальцем в направлении красного кожаного кресла перед столом и буркнул:
   – Садитесь, мадам.
   Она приблизилась и села. Я тоже уселся за свой стол, стоявший под углом к столу Вульфа. Кэлвин Лидс, кузен, присаживался дважды, сначала на кушетку у двери, а потом на стул, который я к нему придвинул.
   На первый взгляд я бы рискнул предположить, что и он, и миссис Рэкхем явились в этот мир одновременно с двадцатым веком, хотя кузен, возможно, был чуть-чуть постарше. Кожа на его грубоватом лице казалась задубевшей. Волосы, некогда темные, изрядно поседели. Но при всем том этот средних статей мужчина сохранял вполне приличную резвость и живость. Он уже успел оглядеться по сторонам и теперь выжидательно смотрел на кузину.
   Миссис Рэкхем обратилась к Вульфу:
   – Пожалуй, вам не просто гоняться за преступниками?
   – Вот уж не знаю, – учтиво ответил он. – Я много лет этим не занимался, да и не собираюсь. За меня это делают другие. – Он указал на меня. – Мистер Гудвин, конечно, и еще кое-кто, когда требуется. А что, вам надо за кем-то гоняться?
   – Да. – Она замолчала. Уголки ее рта подергивались. – Думаю, что да. Если, конечно, это можно сделать без огласки, скрытно… Я имею в виду – чтобы никто об этом не знал. – Губы опять дернулись. – Мне страшно стыдно… в моем возрасте, впервые в жизни… обратиться к частному детективу по личному делу.
   – Тогда тебе не следовало приходить, – мягко сказал Лидс.
   – Тогда вы пришли слишком рано, – поправил Вульф.
   – Слишком рано? Почему?
   – Нужно было дождаться, пока дело не станет настолько неотложным или важным, что вы не постесняетесь обратиться за помощью, тем более такой недешевой, как моя. – Он покачал головой. – Слишком рано. Возвращайтесь тогда и в том случае, когда поймете, что иначе нельзя.
   – Ты слышишь, Сара? – спросил Лидс, не слишком, впрочем, настойчиво.
   Не замечая его, она наклонилась и выпалила:
   – Нет-нет, я уже пришла. Я должна знать! Я должна знать о моем муже!
   Голова Вульфа резко дернулась, и он обжег меня испепеляющим взглядом. Я не отвел глаза и с достоинством ответил:
   – Нет, сэр, это не так. В противном случае она солгала. Я предупредил, что мы не беремся за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем или женой, и она заявила, что ее вопрос заключается совсем в другом.
   Отвернувшись от меня, он воззрился на нее:
   – Желаете ли вы, чтобы мы установили слежку за вашим мужем?
   – Я… я не знаю. Не думаю, что…
   – Вы подозреваете его в измене?
   – Нет! Ни в коем случае!
   Вульф хрюкнул, откинулся на спинку кресла, поерзал, устраиваясь поудобней, и буркнул:
   – Расскажите обо всем по порядку.
   Подбородок миссис Рэкхем мелко задрожал. Она взглянула на Лидса. Тот вскинул брови и потряс головой, но не отрицательно, а как бы оставляя дело на усмотрение кузины. Вульф снова хрюкнул. Она посмотрела на него и уныло пролепетала:
   – Я неврастеничка.
   – А я не психиатр, – огрызнулся Вульф. – И сомневаюсь, что…
   Она оборвала его:
   – Я всю жизнь была неврастеничкой. Я росла в одиночку, без братьев и сестер. Моя мать умерла, когда мне было три года. Отец не уделял мне времени из-за моей отталкивающей внешности. Когда он умер – мне было двадцать, – я плакала на похоронах… Не потому, что потеряла его, а потому, что он не позволил бы мне стоять в такой близости от него – при отпевании, по дороге на кладбище или возле могилы.
   Губы ее опять затряслись, но она уняла дрожь и взяла себя в руки.
   – То, что я рассказываю, тайны ни для кого не составляет, но я хочу, чтобы вы поняли, зачем мне понадобилась помощь. Я так до сих пор и не знаю, почему мой первый муж женился на мне. Он был вполне обеспечен и крепко стоял на ногах. Прошло совсем немного времени, и он уже не выносил одного моего вида, как и отец. Поэтому я…
   – Это вовсе не так, Сара, – вмешался Кэлвин Лидс. – Ты просто себе внушаешь…
   – Вздор! – отмахнулась она. – Уж не такая я психопатка! Поэтому я подала на развод, который он, по-моему, воспринял с радостью, хотя был слишком хорошо воспитан, чтобы в том признаться. Я спешила покончить со всеми формальностями, желая скрыть от него свою беременность. Вскоре после развода у меня родился сын, и это, конечно, кое-что осложнило. Тем не менее я воспитывала ребенка одна… И он был мой, только мой, до тех пор пока не пошел на войну. Он никогда не проявлял ко мне неприязни, даже чисто внешне, в отличие от моего отца или мужа. Он не стыдился того, что его мать такая уродина. Ему было хорошо со мной. Не так ли, Кэлвин?
   – Конечно, – заверил Лидс, и, кажется, вполне искренне.
   Она согласно кивнула и умолкла, отрешенно глядя прямо перед собой. Потом вдруг вздрогнула, словно вспомнила про Вульфа:
   – Да, перед тем как отправиться на войну, он женился, причем на очень милой девушке. Это неправда, будто я хотела, чтобы его избранница походила на меня. Но естественно, я не могла не заметить, что он выбрал мою противоположность. Аннабел просто писаная красавица. Я гордилась, что она вышла за моего сына. Это уравняло мои счеты с другими красивыми женщинами, которых я встречала и знала. Она думает, что я ее ненавижу, но это неправда. К таким нервозным людям, как я, нельзя подходить с обычными мерками. Поймите меня правильно – я вовсе не виню Аннабел, так как прекрасно знаю, что, когда из Германии пришла весть о гибели моего мальчика, ее потеря оказалась горше моей. Тогда он был уже не мой, он принадлежал ей.
   – Прошу прощения, – вежливо, но решительно вмешался Вульф. – Вы хотели посоветоваться со мной о вашем муже. Из ваших слов явствует, что вы разведены, верно?
   – Нет, конечно! Я… – Она спохватилась. – Ох. Это же мой второй муж. Я просто хотела, чтобы вы все поняли.
   – Попытаюсь. Давайте поговорим о нем.
   – Его зовут Барри Рэкхем. – Она произнесла это имя так, словно имела на него авторские права или, по меньшей мере, получила его до конца жизни в аренду. – Он играл в регби в Йельском университете, потом нашел место на Уолл-стрит и оставался на бирже до самой войны. В конце войны он дослужился до майора, хотя за четыре года мог достичь и большего. Поженились мы в сорок шестом – три года и семь месяцев тому назад. Он на десять лет моложе меня.
   Миссис Барри Рэкхем замолчала, не сводя глаз с лица Вульфа, словно ожидая комментария, но его не последовало. Вульф лишь сделал попытку подстегнуть ее, глухо произнеся:
   – И потом?
   – Я думаю, – сказала она, словно сдаваясь, – во всем Нью-Йорке не сыскать человека, который не был бы уверен, что Барри женился на мне только из-за денег. Все знают больше меня, потому что я никогда не задавала ему лишних вопросов, а он единственный, кому это доподлинно известно. В одном я убеждена: он не испытывает неловкости, глядя на меня. Это я знаю точно, поскольку очень ранима и очень страдаю из-за этого, а он с самого начала не питал ко мне неприязни. Конечно, он понимает, как я выгляжу, насколько я безобразна, но он же в этом не виноват, и его это не раздражает, даже…
   Она запнулась, и щеки ее вспыхнули. Кэлвин Лидс кашлянул и заерзал на стуле. Вульф прикрыл глаза и через мгновение снова раскрыл их. Я не отводил от нее взгляда, чтобы она не подумала, что меня смутил ее девичий румянец.
   Впрочем, ей было не до меня.
   – В любом случае, – продолжала она, когда ее щеки приобрели прежний оттенок, – я все держу в своих руках. Дом записан на мое имя, я оплачиваю все счета, и содержание машины, и все прочее, но не выделяю ему никаких средств – это мы нигде не обговаривали. Хотя порой мне кажется, что это не совсем справедливо. Когда ему требовались деньги, я никогда не отказывала и не задавала никаких вопросов. Во всяком случае, почти никогда. Но на второй год совместной жизни запросы его увеличилась, а на третий – возросли еще больше, и мне показалось, что это уже чересчур. Три раза я давала ему меньше денег, чем он просил, существенно меньше, а однажды вообще наотрез отказала. Я по-прежнему ни о чем его не расспрашивала, но он сам объяснил, зачем ему деньги, и попытался уговорить меня, достаточно, впрочем, тактично, но я настояла на своем. Я чувствовала, что надо как-то положить этому конец. Хотите знать, сколько он запросил?
   – Не особенно, – пробурчал Вульф себе под нос.
   – В последний раз, когда я ему отказала, он просил пятнадцать тысяч. – Она нагнулась вперед. – Больше он ко мне с такими просьбами не обращался. Это случилось семь месяцев назад, второго октября, и с тех пор он ни разу не просил денег, ни единого разу! А тратит он много, больше прежнего. Причем на что он только не тратится – на прошлой неделе, например, закатил дорогой ужин на тридцать восемь персон в Университетском клубе. Я хочу знать, откуда у него деньги. Я уже давно об этом размышляла, месяца два, но представления не имела, что́ предпринять. Я не могла довериться своему юристу или банкиру – никому, однако нуждалась в помощи и потому обратилась к своему кузену, Кэлвину Лидсу. – Она метнула в него взгляд. – Он сказал, что попробует что-нибудь выяснить, но так ничего и не узнал.
   Мы все посмотрели на Лидса. Он поднял руку ладонью вверх.
   – Ну, – начал он, не то оправдываясь, не то протестуя, – я же не профессиональный детектив. Я спросил его прямо в лоб, а он просто расхохотался. Ты же не хотела, чтобы кто-нибудь об этом узнал, поэтому я даже не пытался наводить справки. Я сделал все, что было в моих силах, Сара, сама знаешь.
   – Мне кажется, – заметил Вульф, – что мистер Лидс поступил вполне разумно – не мудрствуя лукаво взял и спросил самого мистера Рэкхема. А вам такое в голову не приходило?
   – Конечно приходило. Еще давно. И муж ответил, что сделанное им вложение капитала превосходно окупается.
   – Может, так оно и есть. Почему бы и нет, в самом деле?
   – О нет, только не у моего мужа. – В голосе не было и тени сомнения. – Уж я-то знаю, как он обращается с деньгами. Ему ни за что на свете не сделать удачного вложения. И еще: он стал реже бывать дома. Теперь я уже не всегда знаю, где он находится. Не хочу сказать, что он пропадает неделями или даже сутками, нет. Иногда надолго отлучается днем, а порой вечером… И еще у него несколько раз случались встречи, которые он не согласился отложить, как я ни просила…
   Вульф хрюкнул, и она напустилась на него:
   – Я знаю! По-вашему, я уверена, что купила мужа с потрохами, что он – моя собственность! Ничего подобного! Я хочу только быть как все жены, как обычная жена. Не красивая и не безобразная, не богатая и не бедная – просто жена! А разве жена не имеет права знать, откуда берутся деньги у ее мужа? Разве она не должна знать? Будь вы женаты, неужели вы не хотели бы, чтобы она знала?
   Вульф поморщился:
   – Позвольте вам сказать, мадам, чего я не хочу. Я не хочу приниматься за это дело. Мне кажется, что вы сознательно водите меня за нос. Вы подозреваете, что муж обманывает вас либо в супружеской жизни, либо в финансовых вопросах, и хотите, чтобы я уличил его. – Он повернулся ко мне: – Арчи, тебе придется изменить формулировку. Отныне, когда будут просить о встрече, не ограничивайся сообщением, что мы не беремся за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем или женой. Уточняй, что мы ни за какие коврижки не возьмемся изобличать мужа или жену, под каким бы соусом это ни преподносили. Могу я спросить, что́ вы делаете, миссис Рэкхем?
   Раскрыв сумочку из коричневой кожи, она извлекла оттуда чековую книжку и изящную золотую ручку. Затем положила чековую книжку на сумочку и принялась писать. Вопрос Вульфа так и висел в воздухе, пока она не кончила водить пером, а потом вырвала чек, сунула книжечку и ручку в сумочку и защелкнула ее. Затем посмотрела на Вульфа.
   – Я вовсе не хочу, чтобы вы изобличали моего мужа, мистер Вульф. – Она держала чек кончиками пальцев, словно боясь обжечься. – Богом клянусь, что не хочу! Но я должна знать. Я безобразная, закомплексованная неврастеничка, а вы такой крупный, красивый и отважный, и вам сопутствует успех… Когда я осознала, что мне нужна помощь, а мой кузен не в состоянии мне помочь и обратиться мне некуда, то все тщательно взвесила. Я тайком навела о вас справки, так чтобы никто про это не прознал или, во всяком случае, не догадался, зачем мне это понадобилось. Конечно, если муж замыслил против меня что-то дурное, я с ним порву. Но я вовсе не хочу, чтобы вы пытались вывести его на чистую воду. Я хочу лишь знать правду. Вы величайший сыщик в мире и честный человек. Я хочу заплатить вам только за то, чтобы вы выяснили, где и как мой муж зарабатывает деньги, и всё. Вы не вправе отказать мне в этом. Просто не вправе.
   Она встала с кресла, подошла и положила чек на стол.
   – Здесь указана сумма в десять тысяч долларов, но я вовсе не считаю, что этого достаточно. Сколько вы скажете, столько я и заплачу. Но не вздумайте говорить, что я прошу вас изобличить его! Боже мой – изобличить его?
   Я ей даже немного посочувствовал, хотя она относилась к той породе людей, которые искренне убеждены, что богачам все дозволено, стоит лишь потрясти мошной. Простые служащие, вроде частного детектива например, таких обычно на дух не переносят. В здравом смысле этим богатеям, конечно, не откажешь, но вот одного они никак не способны уразуметь: из всякого правила есть исключения.
   Данный случай, впрочем, к исключениям не относился. И я надеялся, что Вульф тоже это поймет. Он понял. Его банковский счет еще не оправился от кошмарного потрясения, случившегося пятнадцатого марта[1], каких-то три недели назад. Не то бы он, конечно, заупрямился. Вульф нагнулся вперед, чтобы взглянуть на чек, перехватил мой взгляд, прочитал мои мысли, тяжело вздохнул и сказал:
   – Блокнот, Арчи. Проклятье.

Глава вторая

   Вульф решил, что прежде всего мы должны познакомиться с ее мужем. А поскольку у моего босса есть железное правило никогда не отлучаться из дому по делам и не нашлось приличного предлога, чтобы зазвать Барри Рэкхема к нам, завязать знакомство было поручено мне. И я уже придумал, как это устроить.
   Миссис Рэкхем настаивала на том, что ее муж не должен даже заподозрить, что за ним ведут слежку. Да и вообще, пусть это остается тайной для всех. Тем самым она, конечно, усложнила мою задачу.
   Она также решительно отвергла идею пригласить меня на уик-энд в Уэстчестер, в ее загородный дом, где ожидалась небольшая компания, под тем предлогом, что кто-то может опознать Арчи Гудвина, подручного Ниро Вульфа.
   И тогда Кэлвин Лидс внес предложение, которое было принято. Он владел клочком земли на краю владений миссис Рэкхем. Там, в Хиллсайдской псарне, Лидс разводил породистых собак. Месяц назад кто-то отравил одну псину ценной породы. Вот мы и решили, что в субботу днем я отправлюсь туда под собственным именем – как детектив Арчи Гудвин, который расследует отравление собаки. А потом кузина пригласит Лидса в свое имение Берчвейл на ужин, и Лидс прихватит меня с собой.
   Итак, ясным субботним утром я сидел в кабинете (Вульф, как обычно, с девяти до одиннадцати торчал наверху, в оранжерее), заканчивая печатать отчет без особых помех, за исключением пары телефонных звонков, с которыми я справился сам, и одного, из-за которого пришлось побеспокоить Вульфа.
   В ресторан «Муммиани» на Фултон-стрит привезли восемь фунтов свежей колбасы от Билла Дарста из Хэкеттстауна, и половину готовы были уступить Вульфу. Поскольку Вульф почитает Дарста за лучшего колбасника к западу от Шербура, он потребовал, чтобы колбасу немедленно доставили с посыльным, только ни в коем случае не в сухом льду.
   Когда в одну минуту двенадцатого послышался шум спускающегося лифта, я разложил перед собой на столе большой словарь, раскрытый на букве «К», и уткнулся в него, не обращая внимания на Вульфа, который вошел в кабинет, прошествовал к изготовленному для него на заказ креслу и сел. Клюнул он не сразу, поскольку мысли его витали где-то далеко. Прежде чем позвонить Фрицу, чтобы тот принес пиво, он спросил:
   – Колбасу доставили?
   Не поднимая головы, я ответил, что нет.
   Он дважды надавил на кнопку – сигнал Фрицу нести пиво, – откинулся на спинку кресла и хмуро воззрился на меня. Выражения его лица я разобрать, конечно, не мог, так как был полностью поглощен чтением словаря, но оно легко угадывалось по тону.
   – Что ты там разглядываешь? – спросил он.
   – Да так, смотрю одно слово, – небрежно бросил я. – Проверяю нашу клиентку. Мне подумалось, что с ее стороны было невежливо назвать вас крупным – помните? Ан нет – оказалось, что она просто вам польстила. Вот смотрите, черным по белому: «Крупный – большой, значительный, рослый, внушительных размеров». Например, «крупная сумма денег». Так что, выходит, вы и впрямь крупный детектив, то есть «внушительных размеров». – Я захлопнул словарь и водрузил его на место, жизнерадостно присовокупив: – Век живи – век учись!
   Увы, я зря старался. По всем правилам мне полагалось получить нахлобучку и еще долго выслушивать нравоучения, но, видно, сейчас он был слишком занят своими мыслями. Возможно, даже не слышал меня. Когда Фриц принес пиво из кухни, Вульф достал из ящика стола золотую открывалку, которую преподнес ему благодарный клиент, и изрек:
   – Хорошие новости, Фриц. Нам доставят колбасу от мистера Дарста – целых четыре фунта.
   Глаза Фрица засияли.
   – Вот это да! Сегодня?
   – С минуты на минуту. – Вульф налил себе пива. – И это вынуждает меня вновь вернуться к вопросу о гвозди́ке. Твое мнение?
   – Я против, – твердо отрезал Фриц.
   Вульф кивнул:
   – Возможно, ты и прав. Подчеркиваю – возможно. Кстати, помнишь, что́ говорил на сей счет Марко Вукчич в прошлом году? Надо пригласить его на пиршество. В понедельник к обеду?
   – Да-да, помню. – Вульф осушил стакан и вытер платком губы. Он всегда считал, что мужские платки должны пахнуть только пивом. – Значит, послезавтра за обедом Марко сначала полакомится колбасками, а потом отведает утку Мондор[3]. – Он наклонился вперед и погрозил пальцем. – Теперь о луке-шалоте и свежем тимьяне: на твоем месте я не стал бы полагаться на мистера Колсона. Нас могут опять подвести. Арчи придется съездить к…
   На этом месте Арчи пришлось идти отпирать дверь, что я сделал с превеликим удовольствием. Я высоко ценю, причем почти всегда, результаты глубокомысленных кулинарных бесед Фрица и Вульфа, когда блюда подают на стол, но сама болтовня действует мне на нервы. Так что, когда в дверь позвонили, я охотно оторвался от стула и заспешил в прихожую.
   На крыльце стоял моложавый субъект с приплюснутым носом и свертком в руках, в шапочке с надписью: «Служба доставки Флита». Я расписался на квитанции, закрыл дверь и двинулся к кабинету, перед которым меня ждал уже не только Фриц, но и сам Вульф, проявляющий недюжинное проворство в тех случаях, когда, как ему кажется, дело того стоит. Он принял сверток из моих рук и торжественно прошествовал на кухню, сопровождаемый по пятам Фрицем и мной.
   Небольшая картонка была заклеена липкой лентой. Вульф установил ее на длинном столе, достал со стойки нож, перерезал ленту и приподнял край крышки. Я всегда гордился своей реакцией, и не зря. В тот миг, когда послышалось шипение, я рванул Вульфа за руку и крикнул Фрицу:
   – Ложись! Бомба!
   Вульф, как я уже упоминал, при желании способен передвигаться с поразительной для человека его габаритов прытью. В мгновение ока мы с ним очутились в прихожей, Фриц пулей вылетел следом и даже успел захлопнуть за собой дверь, а взрыв еще не раздался. Не замедляя хода, мы пересекли прихожую и ворвались в кабинет, где притормозили, чтобы перевести дух. Взрыва по-прежнему не было.
   – Эта штука все еще шипит, – заметил я и начал подкрадываться к двери.
   – Назад, Арчи! – проревел Вульф.
   – Тише, – отмахнулся я и, опустившись на четвереньки, выбрался в прихожую.
   Там я повел носом по сторонам, втягивая воздух, подполз на один ярд к щели под кухонной дверью и снова принюхался.
   Секунду спустя я принял вертикальное положение, отряхнулся, возвратился в кабинет и снисходительно поведал:
   – Пустяки. Слезоточивый газ. И шипение прекратилось.
   Вульф возмущенно засопел.
   – Значит, колбасы не будет, – мрачно промолвил Фриц.
   – Окажись в этой картонке настоящая бомба, колбасы было бы предостаточно, – заверил я. – Только не для нас, а из нас. Тем не менее хлопот нам все равно задали. Так что посидите пока здесь и почешите языки.
   Я решительно протопал в прихожую, прикрыв за собой дверь, отомкнул парадную дверь и оставил ее раскрытой настежь, подошел к кухонной двери, постоял перед ней, потом, набрав в легкие воздуха, вошел на кухню, пробежал через нее к черному ходу, распахнул дверь, выходящую во двор, и бегом вернулся в прихожую. Там стоял удушливый запах газа, так что я ретировался на крыльцо. Не прошло и минуты, как меня окликнули:
   – Арчи!
   Я повернулся. Мясистая, немного удлиненная физиономия Вульфа маячила в окне гостиной.
   – Да, сэр? – радостно осклабился я.
   – Кто принес картонку?
   Я не стал выгораживать «Службу доставки Флита».
   Посчитав, что сквозняк уже достаточно очистил воздух, я воротился на кухню, где ко мне примкнул Фриц. Мы внимательно изучили внутренность картонки и пришли к выводу, что устройство было довольно нехитрое: металлический цилиндр с клапаном, который приходил в движение, как только кто-то пытался раскрыть картонку. Вблизи картонки еще чувствовался резкий запах газа, и Фриц отнес ее в подвал. Я же прошел в кабинет, где застал Вульфа, который сидел за столом и оживленно беседовал по телефону.
   Я плюхнулся на свой стул и промокнул носовым платком слезящиеся глаза.
   – Ну что, разоблачили этих лицемеров? – поинтересовался я, когда он положил трубку.
   – Я с самого начала был уверен, что Флит здесь ни при чем, – проворчал Вульф.
   – Конечно. Позвать полицейского?
   – Нет.
   Я согласно кивнул.
   – Вопрос был чисто риторический. – Я снова протер глаза и высморкался. – Ниро Вульф не обращается в полицию. Ниро Вульф сам вскрывает все посылки с колбасой и оставляет своих врагов в дураках. – Я еще раз высморкался. – Правда, в один прекрасный день Ниро Вульф вскроет не ту картонку, и тогда то, что от него останется…
   – Твой вопрос был не риторическим, – грубо оборвал меня Вульф. – Слово «риторический» имеет другой смысл.
   – Вот как? Но вопрос-то задал я. И я хотел, чтобы он звучал риторически. Кстати, как вы докажете, что я не знаю значения слова «риторический»? – Я шумно высморкался. – Всякий раз, когда вы задаете мне вопрос, а это, Бог свидетель, случается сплошь и рядом, должен ли я предполагать, что…
   Зазвонил телефон. В миллион обязанностей, за которые мне платят жалованье, входят и секретарские функции, так что я снял трубку. И тут случилось кое-что из ряда вон выходящее. Нечего и говорить о том, что этот голос потряс меня. Я вдруг ощутил, что под ложечкой предательски засосало. Шок бывает тем сильнее, чем меньше ты его ожидал, но я никак не могу сказать, что голос, прозвучавший в телефонной трубке, оказался для меня сюрпризом. Напротив, думаю, что мы оба, Вульф и я, сидели и переливали из пустого в порожнее в ожидании, что раздастся именно этот голос.
   Все, что он произнес, было:
   – Могу я переговорить с мистером Вульфом?
   В желудке у меня что-то оборвалось, но я охотнее сгорел бы в геенне огненной, чем обнаружил свою слабость. Я ответил, не слишком, впрочем, учтиво:
   – А, приветик. Если это вы, конечно. Кажется, вас когда-то звали Дункан?
   – Да. Мне мистера Вульфа, пожалуйста.
   – Минутку. – Я прикрыл трубку рукой и сказал Вульфу: – Это он.
   – Кто? – рявкнул Вульф.
   – Вы уже догадались по выражению моего лица. Мистер Икс. Мистер Зек. Он.
   Стиснув зубы, Вульф потянулся к телефону.
   – Ниро Вульф слушает.
   – Здравствуйте, мистер Вульф.
   Я продолжал держать возле уха параллельную трубку, и резкий, холодный и педантичный голос звучал в ней точно так же, как и четыре предыдущих раза за последние три года, когда мне доводилось его слышать[4]. Он отчетливо произнес, чеканя каждое слово:
   – Вы узнали меня?
   – Да, – отрывисто сказал Вульф. – Что вам угодно?
   – Хотел напомнить, что я умею быть великодушным. Сами понимаете, что в картонке могло оказаться нечто посерьезнее безобидного газа, но я решил ограничиться предупреждением. К тому же год назад я говорил, что без вас наш мир во многом утратит свою привлекательность.
   – Согласен, – сухо бросил Вульф.
   – Несомненно. Кстати, я не забыл, как вы блестяще изобличили убийцу Луиса Рони[5]. Впрочем, тогда наши интересы совпали. Теперь же, когда вы занялись делом миссис Барри Рэкхем, они расходятся, так что я не могу с этим примириться. Из уважения к вам я не хочу, чтобы вы лишились гонорара. Возвратите задаток, откажитесь от дела, и через два месяца, считая с сегодняшнего дня, я вручу вам десять тысяч наличными. В прошлом вы дважды пренебрегли аналогичным предложением с моей стороны, но обстоятельства спасали вас. Больше не советую рисковать. Придется вам понять, что…
   Вульф отнял трубку от уха и аккуратно поместил ее на рычажки. Буквально тут же я последовал его примеру, чтобы наш собеседник не заблуждался насчет того, что произошло.
   – Дьявольщина, опять началось, – простонал я. – Что за невезение…
   – Замолчи, – прорычал Вульф.
   Я повиновался. Вульф оперся локтями на ручки кресла, сплел пальцы над самым выпуклым местом необъятного пуза и уставился на уголок бювара. Собственно, сказать-то мне было нечего, кроме того, что наше дело – дрянь, а это было и так ясно.
   Однажды Вульф приказал мне раз и навсегда выбросить из головы имя Арнольда Зека. Однако, как бы я ни называл данного субъекта: Зек, или Он, или хотя бы Икс, это не отменяло того факта, что месяцев десять тому назад по его распоряжению пара головорезов, вооруженных автоматом и пулеметом Томпсона, расположившись на крыше дома напротив, открыла огонь по нашей оранжерее. Они перебили стекла и оборудования на добрых десять тысяч долларов и превратили восемь тысяч драгоценных орхидей в сырье для компоста. Это тоже замысливалось как предупреждение.
   И вот теперь он хотел, чтобы мы расторгли контракт и не связывались с Барри Рэкхемом. Вероятно, это означало одно: не шевельнув и пальцем, мы нашли ответ на вопрос миссис Рэкхем – откуда у ее мужа карманные деньги. Очевидно, он принимал участие в операциях Арнольда Зека, которые Вульф как-то назвал незаконными, а некоторые – отвратительными. Ничего удивительного, что Зек не хотел, чтобы мы занялись одним из его людей. Все это стало ясно как божий день, но вот беда – мы опять нарвались на Зека, что, по большому счету, было не лучше, чем заполучить цилиндр со слезоточивым газом вместо доброй порции дарстовской колбасы.
   – А ведь он точно все разыграл, черт его побери! – пожаловался я. – Прямо как по нотам. Кто-то наблюдал за домом и видел, что я взял сверток, а потом распахнул дверь и вышел подышать на крыльцо. Они поняли, что картонку вскрыли, сообщили Зеку, и он тут же позвонил. Черт возьми, он мог даже…
   Я умолк, так как заметил, что разговариваю сам с собой. Вульф меня не слышал. Он сидел в прежней позе, вперив взгляд в уголок бювара. Я захлопнул пасть, сел поудобнее и запасся терпением. Прошло добрых пять минут, прежде чем он заговорил.
   – Арчи, – сказал он, взглянув на меня.
   – Да, сэр?
   – Сколько у нас было дел начиная с прошлого июля?
   – Любых дел? Считая всякую мелочь? Э-э, сорок.
   – Мне казалось – больше. Хорошо, скажем, сорок. В первый раз мы случайно стали ему поперек пути два года назад, а во второй – в прошлом году. Мы оба, он и я, занимаемся преступлениями. Причем его сети раскинуты настолько широко, что совершенно логично ожидать: один раз в год или в одном из сорока дел, за которые беремся, мы будем натыкаться на него. И все начнется сначала. – Он ткнул пальцем в сторону телефонного аппарата. – Эта штуковина зазвонит, и этот гнусный голос станет диктовать мне условия. Если мы уступим, то сможем жить здесь и зарабатывать средства к существованию лишь с его благословения. Если же откажемся повиноваться, то обречены постоянно пребывать в состоянии тревожной бдительности и одного из нас или даже обоих, возможно, убьют. Твое мнение?
   Я потряс головой:
   – Вы все разложили по полочкам. Мне не нравится ни то ни другое.
   – Мне тоже.
   – Если вы погибнете, я потеряю работу. Если убьют меня, вам останется только уйти на покой. – Я посмотрел на циферблат наручных часов. – Самое неприятное, что у нас даже нет недели на размышление. Сейчас двадцать минут первого, а к трем часам я должен быть на Хиллсайдской псарне. И мне еще надо пообедать, побриться и переодеться. В том случае, если я поеду, конечно. Я поеду?
   – Увы, – вздохнул Вульф. – Здесь-то собака и зарыта. Два года назад, когда мы занимались делом Орчарда[6], я взял ответственность на себя и проигнорировал угрозы этого человека. И в прошлом году, расследуя дело Кейна[7], поступил так же. На сей раз я не хочу и не стану повторять прежние ошибки. Я отдаю себе отчет в том, что обычно выбираю нужную стратегию, но не стану требовать, чтобы ты, отрабатывая свое жалованье, отправился туда и познакомился с мистером Рэкхемом. Если хочешь, можешь позвонить и отложить поездку до лучших времен.
   Я вылупился на него:
   – Вот, значит, как? Черт побери, неужели вы решили взвалить всю ответственность на меня?
   – Да. Я его боюсь. Если должностные лица и другие уважаемые граждане подчиняются приказаниям этого человека, почему я должен стать исключением?
   – Ну и притворщик же вы, – терпеливо сказал я. – Хватит вешать мне лапшу на уши. Вы прекрасно знаете, что я скорее слопаю кусок мыла, чем позволю этому сукину сыну наступить себе на хвост. И мне прекрасно известно, что вы скорее намажете хреном устрицы, чем уступите ему. Работай мы поодиночке – другое дело, но коль скоро мы повязаны оба, другого выхода нет.
   Вульф испустил душераздирающий вздох.
   – Что ж, надо понимать, что ты едешь?
   – Да. Но при одном условии: «тревожная бдительность» наступает немедленно. Вы призовете Фрица с Теодором и объясните им, что́ нам угрожает. Обе двери постоянно будут на засове. Вы обещаете держаться подальше от окон. И еще: ничто и никто не должны пересекать порог нашего дома без моего ведома.
   – Боже всемогущий, – он мрачно покачал головой, – да это же тюремный режим!
   – Сперва испробуйте, потом говорите. Кто знает, может быть, десять лет спустя вы будете испытывать наслаждение от такого образа жизни?
   Я позвонил по внутреннему телефону в оранжерею, чтобы вызвать Теодора.
   Вульф, набычившись, следил за мной.

Глава третья

   Я бы мало что выиграл, если бы направился прямиком к въезду в имение, помеченному здоровенным каменным столбом с высеченной на нем надписью: «Исткрест», поскольку оттуда увидел бы только подъездную аллею, которая змейкой извивалась вверх по косогору и исчезала в лесу.
   Вместо этого я, не доезжая примерно мили, свернул на ухабистый проселок, поднимающийся в гору. На вершине дорога тянулась прямо, между лугами. Я съехал на траву, остановился, вынул бинокль и нацелил линзы на верхушку ближайшего холма, чуть возвышавшегося над окружающими, где над кронами деревьев виднелись крыша и стены каменного особняка.
   Сейчас, в начале апреля, когда листья еще не распустились, особняк, дворы и хозяйственные постройки лежали передо мной как на ладони. Я даже разглядел две сновавшие человеческие фигурки. Так вот, значит, каков он, Исткрест, законные владения беззаконного Арнольда Зека.
   Вы понимаете, конечно, что есть масса способов преступить закон. Можно, например, проскочить на красный свет. А можно нанять подручных, сорвать свой куш и ловко замести следы, не забывая, разумеется, щедро вознаграждать помощников, поскольку попытка купить подобные услуги задешево грозит кончиться крахом. Как раз такими махинациями наш Зек и занимался уже более двадцати лет.
   И вот теперь моему взору открывался Исткрест. В мои планы входило только одно – глянуть на него одним глазком с вершины холма. Самого Зека я никогда прежде не видел. И, насколько мне известно, Вульф – тоже. Но сейчас, когда наши пути в третий раз скрестились, и, возможно, надолго, я решил, что имею право хотя бы полюбоваться его крышей и пересчитать трубы. И только. Уж слишком этот Зек таинственный и неуловимый. И вот теперь я хотя бы узнал, что на его крыше четыре трубы и у одной из них, в южном крыле, отвалились два кирпича.
   Я развернул машину, пустившись в обратный путь, и, вы не поверите, то и дело поглядывал в зеркальце, проверяя, не сел ли кто мне на хвост. Вот насколько серьезно я относился к Зеку. Хотя, честно говоря, самолюбие мое от этого сильно страдало, так что всю дорогу я нервничал, бесился и в итоге порядком устал.
   До Берчвейла, резиденции миссис Рэкхем, отсюда было рукой подать, миль пять вокруг городка Маунт-Киско. Однако я ухитрился перепутать развилку и поэтому прибыл на место лишь в четверть четвертого. Въезд во владения нашей аристократки выглядел вполне респектабельно, хотя и неброско.
   Я преспокойно ехал, и вдруг, откуда ни возьмись, с левой стороны возникла аккуратная маленькая табличка:


   Протиснувшись в узкие воротца и прокатившись по узкой же аллее, я миновал дом, въехал на прямоугольную, посыпанную гравием площадку и поставил машину в углу возле какого-то деревянного строения.
   Когда я вылезал, откуда-то раздался возглас и тотчас из-за куста выпрыгнула свирепая дикая зверюга и молнией метнулась ко мне. Я застыл на месте – весь, кроме правой руки, которая автоматически взлетела к левой подмышке, к кобуре.
   – Назад! – Женский голос, отдавший команду, был резок, как удар хлыста.
   Зверь, с которым меня разделяло не более десяти шагов, мигом развернулся и потрусил к женщине, которая появилась на краю площадки. Затем опять развернулся и замер в изящной позе, не спуская с меня глаз, великолепный и смертельно опасный.
   С удовольствием всадил бы в него пулю. Терпеть не могу злобных псов, которые заранее видят в вас врага и заставляют лезть вон из кожи, чтобы доказать свое алиби. Нет, порядочный пес должен быть по убеждениям демократом.
   К женщине присоединился мужчина. Они приблизились ко мне.
   – Мистер Гудвин? – заговорила женщина. – Мистер Лидс был вынужден уехать по делам, но скоро вернется. Меня зовут Аннабел Фрей.
   Она шагнула вперед с протянутой рукой, и мы поздоровались.
   Я получил первую возможность проверить хоть что-то из сказанного миссис Рэкхем и поставил ей пятерку за честность. Если помните, она сказала, что ее невестка – писаная красавица. Возможно, нашелся бы чудак, попытавшийся это оспорить. Скажем, тот, кому не по душе широко расставленные глаза или кому розовые щечки милее смуглой кожи. Что до меня, я никогда не придираюсь к мелочам. Нужно шире смотреть на вещи.
   Она представила мне своего спутника, которого звали Хэммонд, и мы пожали друг другу руки. Он был плотно сбитый, средних лет, в ярко-синей рубашке, рыжевато-коричневой куртке и серых брюках – потрясающее сочетание! Иное дело я – в безукоризненном твидовом костюме от Фрэдика, молочно-белой рубашке и бордовом галстуке.
   – Пожалуй, дождусь Лидса в машине, – сообщил я им. – Не стану рисковать, когда такой хищник рыщет на воле.
   Аннабел рассмеялась:
   – Дюк вовсе не рыщет на воле, он гуляет со мной. Да он и не собирался нападать на вас. Остановился бы в трех шагах, на расстоянии прыжка, и подождал моей команды. Вы не любите собак?
   – Смотря каких. Если вы имеете в виду четвероногого друга, для которого разделяющая нас дистанция лишь расстояние для прыжка, то по отношению к нему я пребываю в состоянии тревожной бдительности. Да-да, именно тревожной бдительности.
   – Господи помилуй. – Длинные пушистые ресницы взлетели над темно-синими глазами. – Вы всегда так странно выражаетесь? – Она перевела взгляд на Хэммонда: – Ты слышал, Дэна?
   – Да, и полностью с ним согласен, – ответил тот, – что для тебя, впрочем, не тайна. Не боюсь в этом признаться. Возможно, хоть тогда ты поймешь, на какие жертвы я иду, лишь бы побыть с тобой. Когда ты открыла клетку и этот зверь выскочил наружу, я почувствовал, что волосы у меня на голове встали дыбом.
   – Знаю, – презрительно фыркнула Аннабел Фрей. – И Дюк тоже знает. Пожалуй, пойду запру его.
   С этими словами она повернулась и зашагала прочь, обронив что-то псу, который послушно засеменил следом. Вскоре они скрылись из виду, завернув за угол строения. Чем-то они были похожи – молодая женщина и пес. Возможно, движениями, упругими и грациозными, или походкой, быстрой и немного нервозной.
   – Теперь мы вздохнем свободнее, – поздравил я Хэммонда, проводив парочку взглядом.
   – Ничего не могу с собой поделать, – пожаловался Хэммонд, чуть раздраженно, как мне показалось. – Я и так не питаю симпатий к собакам, а эти твари… – Он передернул плечами. – Я бы охотнее водил дружбу с саблезубыми тиграми.
   Вскоре Аннабел вновь присоединилась к нам, съязвив что-то по поводу прически Хэммонда. Я заметил, что могу преспокойно дождаться Лидса и сам, если у них есть свои дела, но она не согласилась.
   – Мы хотели на вас посмотреть, – ни с того ни с сего брякнула она. – Во всяком случае, я. А мистер Хэммонд просто пришел за компанию. Поверьте, хоть вы и Арчи Гудвин, я не стала бы сломя голову нестись на другую сторону улицы, чтобы поглазеть на вас. Однако, признаюсь, мне любопытно понаблюдать, как вы работаете. Сами знаете, легко ли создать репутацию. И мне интересно, насколько соответствует своей славе знаменитый сыщик. Откровенно говоря, я уже настроена скептически. Вы выглядите слишком молодо, одеваетесь слишком элегантно. К тому же, если вы и впрямь опасались, что пес вас укусит, вам следовало бы принять какие-то меры… Ой, откуда взялась эта штука? Что вы делаете?!
   Порой мне случается выхватить револьвер не слишком-то ловко. Однако на сей раз он словно сам прыгнул мне в руку, выскочил как чертик из коробки. Я держал его дулом кверху. Хэммонд издал какой-то сдавленный звук и отпрянул.
   Я ухмыльнулся:
   – Пустяки, решил пустить пыль в глаза. Понравилось? Хотите попробовать еще разок? Науськайте его на меня из-за того же куста. Готов биться об заклад на любую сумму до двадцати пяти центов, что ему до меня не добраться. – Я засунул пушку в кобуру. – Вы готовы?
   Она заморгала:
   – Вы и в самом деле способны на такое?
   Хэммонд вдруг хихикнул. Такой представительный, солидный, с виду банкир, и надо же – такой конфуз. Но что случилось, то случилось, он хихикнул.
   – Не шути с ним, Аннабел, – посоветовал Хэммонд. – Он может.
   – Конечно, – присовокупил я, – при этом вы окажетесь на одной линии, а мне не доводилось прежде стрелять по нападающим псам, так что мы оба с вами рискуем. Мне только не по нутру ваш скептицизм. Ну да ладно, сейчас проверим.
   Ошибка! А все мой дурацкий характер. Я готов был лягнуть себя за эту промашку. Для человека моего возраста совершенно естественно наслаждаться общением с женщиной ее лет, девица она, жена или вдова. Тем не менее у меня должно было хватить здравого смысла, чтобы понять, во что я могу вляпаться.
   Стоило ей только ввернуть, что она хотела понаблюдать за моей работой, как я уже разинул варежку и заглотнул наживку целиком, вместе с крючком. В итоге я битый час строил из себя умника и притворялся, что кровь из носу должен разобраться, кто отравил собаку Лидса, когда на самом деле мне было глубоко на это наплевать. Не подумайте, что я заступаюсь за отравителей собак, просто мне было не до них.
   Вскоре появился Лидс, прикатил в видавшем виды фургончике с кузовом, переоборудованном под большую проволочную клетку. И мы вчетвером отправились смотреть псарню и округу. Лидс вводил меня в курс дела, я задавал умные вопросы и делал пометки в блокноте.
   Потом мы перекочевали в дом, где принялись обсуждать использованный яд, способ отравления, возможных подозреваемых и так далее. Я даже притомился. Мне ведь приходилось играть роль. И не только для того, чтобы ни одна живая душа не угадала истинную цель моего приезда. Аннабел была слишком смазливенькая, чтобы я стерпел ее скептический настрой.
   Самое смешное, что отравленный пес даже не издох. Он жил и здравствовал. Я же так пыхтел и старался, словно для нас с Ниро Вульфом это было самое крупное дело за весь год. В итоге Лидс просто так, за здорово живешь заполучил детективной работы на добрых полсотни долларов. Никого мы, естественно, на чистую воду не вывели. Но вы бы только послушали, какие каверзные вопросы я задавал!
   Когда Аннабел и Хэммонд оставили нас, чтобы вернуться в Берчвейл, я расспросил Кэлвина Лидса о Хэммонде, который, вообразите себе, и в самом деле оказался банкиром. Да еще каким – вице-президентом кредитной компании «Метрополитен», занимавшимся всеми финансовыми делами миссис Рэкхем после смерти ее первого мужа.
   Когда я съехидничал, что, похоже, Хэммонд собирается заняться также, причем всерьез, и невесткой миссис Рэкхем, Лидс пробурчал, что ничего такого не заметил. Я спросил, кто еще ожидается за ужином.
   – Вы и я, – ответил Лидс.
   Он не спеша потягивал виски из высокого стакана. Мы сидели в небольшой гостиной его домика, где не было ничего примечательного, кроме бесчисленных фотографий собак на стенах. На улице Лидс передвигался с энергичной живостью, способной сделать честь многим людям вдвое моложе. Теперь же он расслабленно раскинулся на кушетке. Он напомнил мне одну из собак, которую мы видели во время экскурсии. Та псина нежилась на солнышке у дверцы своей клетки.
   – Вы и я, – сказал Лидс, – а также моя кузина, ее муж, миссис Фрей, с которой вы уже познакомились, Хэммонд и еще один политический деятель, всего семеро…
   – Что за политический деятель?
   – Оливер А. Пирс.
   – Я на короткой ноге с целей кучей политиканов, но о таком не слыхал.
   – Только не говорите ему об этом, – крякнул Лидс. – В свои тридцать четыре он добрался лишь до законодательного собрания, но потерял несколько лет из-за войны, как и многие другие молодые люди. Дайте ему шанс. Один, больше не надо.
   – А кто он, друг семьи?
   – Нет, и это очко в его пользу. – Лидс снова крякнул. – Когда он впервые появился здесь прошлым летом, то приехал как гость миссис Фрей. Во всяком случае, она его пригласила. Но очень скоро один из них, видно, поднадоел другому. Однако Пирс не терял времени зря: успел познакомиться с Линой Дэрроу и втюрился в нее по уши.
   – Кто такая Лина Дэрроу?
   – Секретарша моей кузины… Кстати, она тоже будет за ужином, так что выходит восемь. Не знаю, кто позвал его… Возможно, кузина… Но приехал он, такой занятый деятель, только ради Лины Дэрроу. – Лидс хмыкнул. – В свои годы мог бы быть поосмотрительнее.
   – Вы невысокого мнения о женщинах, верно?
   – Они мне безразличны. – Лидс прикончил виски. – А с кем бы вы на моем месте предпочли жить – с такими изумительными животными или с женщиной?
   – С женщиной, – убежденно ответил я. – Правда, я ее еще не выбрал, ведь их так много. Но даже если она вдруг окажется сукой, то я искренне надеюсь, что не одной из ваших. Мне нужна такая, которую можно без опаски спускать с поводка. – Я махнул рукой. – Впрочем, оставим это. Вам больше по душе собаки, и на здоровье. А миссис Фрей тоже считается членом семьи?
   – Да, – лаконично ответил он.
   – Миссис Рэкхем держит ее при себе в память о погибшем сыне? Или это помогает от невроза?
   – Не знаю. Спросите кузину сами. – Лидс выпрямился и встал на ноги. – Вы, конечно, знаете, что я возражал против ее визита к Ниро Вульфу. И поехал-то с ней только потому, что она настаивала. Не представляю, на что она надеется. Вред ее затея принесет наверняка, это как пить дать. По-моему, вам не стоило приезжать сюда. Однако коль скоро вы здесь, то мы с таким же успехом можем пойти к ним и распивать их виски, а не мое. Пойду умоюсь.
   И он вышел.

Глава четвертая

   Денек выдался довольно теплым для начала апреля, но стоило солнцу скрыться за вершиной холма, как воздух заметно посвежел, и я невольно ускорил шаг, что, впрочем, было вполне оправданным, так как я едва поспевал за Лидсом. А Лидс несся, закусив удила.
   Когда я выразил недоумение по поводу того, что ни в лесу, ни на открытом месте нам не попалась ни одна изгородь, он пояснил, что его земля всего лишь уголок поместья миссис Рэкхем, который она отвела ему под застройку уже довольно давно.
   Заключительную часть пути мы проделали по извилистой гравиевой дорожке, которая змеилась между лужайками, кустами, деревьями и клочками голой земли. Вообще сельская жизнь стала бы куда краше, если бы удалось отменить закон, запрещающий прокладывать между примыкающими владениями прямые дорожки. А то получается, что чем крупнее и богаче имение, тем более извилисты тропы меж угодьями и тем труднее соседям навещать друг друга.
   Как бы то ни было, в конце концов мы с Лидсом, успешно преодолев замысловатый лабиринт, достигли усадьбы миссис Рэкхем и вошли без звонка или стука, из чего я заключил, что Лидс считался здесь своим.
   Все шестеро присутствующих собрались в комнате или, скорее, зале (она была длиннее и шире, чей весь дом Лидса), устланной двумя десятками ковров, так и норовивших выскользнуть у меня из-под ног, и уставленной тремя дюжинами предметов, пригодных для сидения. Несмотря на ломящийся от напитков бар на колесиках, мне показалось, что должное веселье еще не воцарилось, потому что встретили нас с Лидсом так, словно более замечательного события не случалось целую вечность. Лидс представил меня гостям и хозяйке, поскольку считалось, что я не знаком с миссис Рэкхем, а затем, когда мой бокал наполнили, Аннабел Фрей прочитала лекцию о том, как я работаю. Оливер А. Пирс, государственный муж, тут же загорелся и потребовал, чтобы я продемонстрировал свое искусство, учинив каждому из них допрос с пристрастием как подозреваемому в отравлении собаки. Я отбрыкивался, но они настаивали, и мне пришлось уступить. Увы, на сей раз я выступил без привычного блеска.
   Пирс оказался ловким малым. Его поведение подчинялось закону природы, который определяет особую, неповторимую манеру общения народного избранника со всеми, кто уже достиг возраста избирателя. Правда, природное чутье и отменная реакция позволяли ему легко маскировать этот недостаток, хотя он был примерно одних лет со мной. Впрочем, фигурой он мне тоже не уступал, высокий, широкоплечий, с располагающим, честным лицом и улыбкой, которая зажигалась в долю секунды, как лампа-вспышка. Я завязал узелок на память, чтобы проверить, не в его ли избирательном округе живу. Карьера ему, конечно, обеспечена, вопрос лишь в том, как высоко и как скоро он взлетит.
   Если вдобавок к собственным талантам и достоинствам Пирс сумеет заполучить в свою упряжку еще и Лину Дэрроу, то взлетит он очень высоко и очень скоро. На первый взгляд она была помоложе Аннабел Фрей, лет двадцати шести, и я никогда не видел более прелестных глаз. Она их явно недооценивала или излишне скромничала. Когда я ее допрашивал, она прикинулась, что я припер ее к стенке, но глаза выдали, что она в два счета могла оставить меня в дураках. Не знаю, водила она меня за нос, практиковалась или же просто пыталась сойти за простушку.
   Барри Рэкхем не только озадачил меня, но еще и ухитрился посеять в моей душе смуту. Не знаю, то ли я глупее, чем считает Ниро Вульф, и дважды глупее, чем считаю я сам, то ли мистер Рэкхем был умнее, чем выглядел. В Нью-Йорке таких, как он, хоть пруд пруди, а из него нью-йоркское так и лезло. Зайдите в любой бар на Мэдисон-авеню от пяти до половины седьмого – и увидите там шестерых, а то и восьмерых Барри Рэкхемов: не юнцов, конечно, но и отнюдь не убеленных сединами; мужественной наружности (если не считать длинных отполированных ногтей), утомленных и, напротив, свежих и рвущихся в бой, в зависимости от состояния; и всех с немного отечными глазами. Я знал его как облупленного, во всяком случае так думал, однако никак не мог решить, известна ли ему подлинная причина моего приезда; впрочем, как раз это я и собирался выяснить. Если известна, то считайте, что ответ на вопрос, состоит ли он на жалованье у Зека, уже получен; если же нет, то вопрос оставался открытым.
   Однако к тому времени, когда, покончив уже с десертом, мы встали из-за стола, чтобы перейти в гостиную пить кофе, я так и не справился с этой головоломкой. Сперва я подумал, что он просто не может быть таким умным, что он везучий недотепа, который по счастливому стечению обстоятельств попался на глаза миссис Рэкхем и сумел подобрать к ней ключик, но при дальнейшем наблюдении я пересмотрел эту точку зрения. С женой он держался вполне достойно, без малейших признаков заискивания и раболепства. А за ужином затеял спор с Пирсом по поводу налогообложения доходов с недвижимости и без малейших усилий загнал сего достойного политика в угол и посадил в лужу. Потом весело посмеялся, встал на позицию поверженного противника и торжествовал новую победу, выставив на посмешище Дэну Хэммонда.
   Я решил, что правильнее будет начать все сызнова.
   По дороге в гостиную ко мне пришвартовалась Лина Дэрроу.
   – Почему вы так на меня напустились? – без обиняков выпалила она.
   Я заметил, что ничего подобного.
   – Нет-нет, еще как напустились! Вы очень старались доказать, что собаку отравила я. С другими вы держали себя более пристойно. – При этих словах она легонько коснулась пальцами тыльной стороны моей руки.
   – Еще бы, – признался я. – Но ведь для вас подобное не в новинку? Когда мужчины держат себя с вами менее пристойно, чем с другими?
   – Благодарю вас. Но я вполне серьезно. Вы же знаете, что я скромная работающая девушка.
   – О да. Потому я и решил на вас отыграться. Еще, впрочем, потому, что вы явно строили из себя простушку.
   Мы пересекли порог гостиной, и тут же к нам подлетел законодатель Пирс, который умыкнул Лину Дэрроу; первым моим побуждением было вызвать его на дуэль, но потом я решил не связываться. Мы все сгрудились у камина, попивали кофе и толкли воду в ступе, пока кто-то не предложил включить телевизор, что Барри Рэкхем и сделал. Потом они с Аннабел повыключали свет. Когда все удобно устроились вокруг экрана, миссис Рэкхем куда-то вышла. Немного позже, когда я, сидя в полумраке, уныло пялился на рекламу какой-то косметики, неясное чувство поведало мне, что приближается опасность, и я резко обернулся. И точно: у самого моего локтя восседал здоровеннейший (в темноте у страха глаза велики) доберман-пинчер и таращился на экран.
   Сидевшая чуть позади чудовища миссис Рэкхем, по-видимому, неверно истолковала мой жест и поспешно затараторила, пытаясь перекричать голос диктора:
   – Не надо его гладить!
   – Не буду, – заверил я с выражением.
   – Не беспокойтесь, он умеет себя вести, – добавила она. – Он обожает смотреть телевизор.
   Она продвинулась вперед, увлекая за собой четвероногого телелюбителя. Когда они миновали Кэлвина Лидса, преданное создание приостановилось, чтобы обнюхать его, и удостоилось поглаживания по голове. Никто другой проявить подобную фамильярность не рискнул.
   Taк мы сидели и бессмысленно глазели на экран добрых девяносто минут, до половины одиннадцатого. Я и теперь не сумел составить определенного мнения о Барри Рэкхеме. К сожалению, телевидение подрубает сыскной бизнес на корню. Раньше бывало, оказавшись в подобном обществе в чьем-нибудь доме или на квартире, вы получали превосходную возможность раздобыть ценные сведения, толкаясь среди гостей, наблюдая, разговаривая и держа ушки на макушке. Теперь же, когда включают телевизор, вы можете с таким же успехом остаться дома в постели. Лиц в темноте не разглядеть; брошенных кем-то реплик не расслышать, если это не истошный визг; и даже глубоко личные обстоятельства (например, то, изменилось ли скептическое отношение к вам молоденькой вдовушки) уточнить не удается. В кинотеатре можно, по крайней мере, держаться за руки.
   Тем не менее в конце концов рыбка вроде бы клюнула. Когда наконец выключили телевизор и мы поднялись поразмять затекшие конечности, Аннабел предложила подбросить нас с Лидсом до его дома. Лидс сказал, что мы лучше пройдемся пешком. И тогда Барри Рэкхем, который словно ненароком приблизился ко мне, осведомился, не слишком ли утомила меня телепередача. Я ответил, что нет, могло быть и хуже.
   – Думаете, вам удастся изобличить отравителя? – поинтересовался он, потряхивая стаканом, так что льдинки тихонько звякали.
   Я пожал плечами:
   – Не знаю. Как-никак прошел целый месяц.
   Он кивнул:
   – Вот именно потому так трудно в это поверить.
   – Да? Во что же?
   – Что он ждал целый месяц, а потом вдруг решил раскошелиться на Ниро Вульфа. О гонорарах Вульфа все наслышаны. Лидсу он не по карману. – Рэкхем растянул губы в улыбку. – Возвращаетесь в город сегодня?
   – Нет, остаюсь переночевать здесь.
   – Разумно. Ночью ехать не безопасно. А в воскресенье в это время года движение здесь не слишком оживленное, если вы, конечно, выедете рано. – Он ткнул меня в грудь указательным пальцем. – Вот-вот, если вы выедете рано.
   И отчалил.
   Аннабел зевала, а Дэна Хэммонд смотрел на нее во все глаза, словно приехал в Берчвейл только для того, чтобы понаслаждаться ее зевками. Лина Дэрроу посматривала то на меня, то на Барри Рэкхема, делая вид, будто на самом деле ее лучезарные взгляды предназначаются вовсе не мне. Доберман-пинчер стоял настороже, а Пирс футах в десяти от него – на целый фут больше длины прыжка, – почитая себя в безопасности, разглядывал пса с таким выражением на лице, что я невольно ему посочувствовал, хотя прежде особого сочувствия к политическим деятелям не питал.
   Кэлвин Лидс и миссис Рэкхем тоже рассматривали пса, но выражения их лиц были совсем другие.
   – Как минимум на два фунта тяжелее, чем надо, – проронил Лидс. – Ты перекармливаешь его.
   Миссис Рэкхем запротестовала, что вовсе нет.
   – Значит, мало выгуливаешь.
   – Да, – вздохнула она. – Ничего, теперь я буду здесь почаще и займусь им как следует. Сегодня я была занята. Пожалуй, я его сейчас выведу. Замечательная ночь для прогулки… Барри, ты не составишь мне компанию?
   Тот отказался. Очень мило, впрочем. Миссис Рэкхем обратилась с тем же предложением к остальным, но желающих не нашлось. Тогда она предложила проводить нас с Лидсом до дома. Лидс возразил, что она ходит слишком медленно, а ему уже давно надо лежать в постели, поскольку он встает в шесть. И двинулся к выходу, велев мне следовать за ним, если я и вправду иду.
   Мы пожелали всем доброй ночи и откланялись.
   Ночь стояла довольно студеная. По небу рассыпалось несколько звезд, но луны не было, так что в одиночку, да еще без фонаря, я наверняка сбился бы с лесной дорожки и блуждал до утра. Лидсу же фонарик был бы только помехой. Он уверенно вышагивал с той же скоростью, что и днем, а я, чертыхаясь, поспешал за ним, то и дело спотыкаясь о корни и поскальзываясь на камешках, а однажды даже потерял равновесие и плюхнулся оземь. Представляете, какой охотник на оленей получился бы из меня? Когда мы приблизились к псарне, Лидс подал голос, и до моих ушей донесся шорох множества лап, но никто из этих тварей даже не тявкнул. Ну скажите сами, кому нужна собака, не говоря уж о тридцати и сорока, у которой не хватает сердечности даже для того, чтобы залиться лаем, радуясь возвращению хозяина?
   Лидс сказал, что после покушения на собаку он теперь всегда обходит свои владения, прежде чем отправиться на боковую. Я вошел в дом и поднялся в крохотную комнатку, где оставил свою сумку. Когда Лидс вернулся, поднялся наверх и зашел спросить, все ли у меня в порядке, я сидел на кровати в пижаме, почесывая шею и ломая голову над прощальными репликами Барри Рэкхема. Я рассеянно ответил, что все замечательно, Лидс пожелал мне спокойной ночи и ушел спать в свою комнату, расположенную напротив моей через маленький коридор.
   Я открыл окно, выключил свет и забрался в постель, однако три минуты спустя понял: не тут-то было. Обычно я гоню прочь любые мысли в тот миг, когда приклоняю голову к подушке. Если какая-то дума все же застревает в лабиринте моих извилин, я даю себе три минуты, и ни секундой больше, чтобы изгнать ее оттуда. Потом я отключаюсь. На сей раз, ясное дело, в моем мозгу угнездился Барри Рэкхем. Я должен был со всей определенностью решить, знал он или нет истинную причину моего появления. Или же принять твердое решение, что повременю с решением до утра. Размышляя так, я вылез из постели и уселся на стул.
   Прошло минут пять, а может, и пятнадцать, не знаю. Единственное, чего я добился, так это того, что сумел выкинуть Барри Рэкхема из головы, убедив себя, что утро вечера мудренее. Парень оказался слишком крепким орешком. Приняв решение, я с удовольствием нырнул в постель, потратил десять секунд на то, чтобы удобно расположиться на непривычном матрасе, и на сей раз, кажется, преуспел…
   Или почти преуспел. Стоило мне чуть-чуть задремать, как заскрипел ставень или нечто в этом роде. Но в первый миг я подумал, что ставень, и вдруг весь сон как рукой сняло: никаких ставней на окнах не было! Я уже достаточно проснулся, чтобы это утверждать. Звук повторялся с небольшим интервалом. Мало того что не ставень, это был вовсе не скрип. Похоже на всхлипывание или хныкание младенца; нет, чепуха, звук раздавался за распахнутым окном, а младенцев снаружи не было. Ладно, ну его к черту! Я перевернулся на другой бок, спиной к окну, но звук повторился снова. Я был не прав. Не хныкание, а слабое поскуливание. Наваждение какое-то!
   Я кубарем скатился с кровати, зажег свет, пересек холл, подошел к двери Лидса, постучался и вошел.
   – Что такое? – громко спросил Лидс.
   – У вас есть пес, который скулит по ночам?
   – Скулит? Нет.
   – Тогда, если не возражаете, я выйду и посмотрю. Он скулит под моим окном.
   – Может быть, это… Включите свет, пожалуйста.
   Я нашарил на стене выключатель и щелкнул им. Лидс сидел на кровати в зеленой пижаме с тонкими белыми полосками. Одарив меня взглядом, красноречиво говорившим, что к списку причин, по которым Лидс был против моего пребывания здесь, прибавилась еще одна, он прошлепал мимо меня в холл и в мою клетушку, а я шел за ним по пятам. Несколько секунд он стоял прислушиваясь, потом подошел к окну, высунул голову наружу, затем втянул ее назад и, ни слова не говоря, быстро вышел, на сей раз даже не взглянув на меня. Я спустился по лестнице следом за ним к боковой двери. Там он одной рукой повернул выключатель, а другой открыл дверь и вышел на крыльцо.
   – Боже мой, – выдавил он. – Ничего, Нобби, все будет в порядке.
   Он присел на корточки.
   Я не собираюсь брать назад свои слова о доберманах-пинчерах, но в тот миг не стал бы развивать эту тему. Пес лежал на боку на каменной плите, лапы его подергивались, но он попытался приподнять голову, чтобы посмотреть на Лидса; между ребрами, ближе к животу, почти вертикально торчала резная серебряная рукоятка ножа. Шерсть вокруг слиплась от крови.
   Пес перестал скулить. Внезапно он ощерился и еле слышно зарычал.
   – Все в порядке, Нобби, – сказал Лидс и приложил ладонь к телу собаки, в области сердца. – Боюсь, что ему уже не помочь, – промолвил он.
   – Может, вытащить лезвие? – предложил я. – Тогда…
   – Нет, это его добьет. Хотя он и так уже при последнем издыхании.
   Лидс был прав. Пес издох, пока Лидс сидел рядом на корточках, а я стоял, стараясь не дрожать на пронизывающем ветру. Вдруг стройные мускулистые лапы напряглись, дернулись и тут же расслабились, а несколько мгновений спустя Лидс убрал руку и встал на ноги.
   – Вы не могли бы попридержать дверь? – попросил он. – Она немного перекосилась и сама не держится.
   Я распахнул дверь и придержал ее, пропуская его. Лидс с бездыханным Нобби на руках вошел в прихожую и опустил тело на деревянную лавку у стены. Потом повернулся ко мне.
   – Я хочу одеться и выйти осмотреть округу. Можете пойти со мной или оставайтесь дома, как вам удобнее.
   – Я пойду с вами. Это одна из ваших собак или?..
   Он уже шагнул к лестнице, но остановился.
   – Нет. Это пес Сары… моей кузины. Вы его видели сегодня вечером. – Его лицо исказилось. – Боже всемогущий, только посмотрите на него! Приполз сюда с ножом в боку! Я подарил его Саре два года назад. Два года он служил ей верой и правдой, но приполз умирать ко мне. Ну и дела!
   Он зашагал наверх по ступенькам, а я последовал за ним.
   За годы работы у Ниро Вульфа мне нередко доводилось быстро одеваться, и я считал себя настоящим докой в этом деле, но когда Лидс вышел из своей комнаты, я еще сидел и завязывал последний шнурок. Лидс сказал:
   – Подождите внизу. Я вернусь через минуту.
   Я ответил, что уже иду, но он не стал ждать. К тому времени, как я спустился, его и след простыл, входная дверь была закрыта. Я отворил ее, вышел на крыльцо и крикнул:
   – Эй, Лидс!
   – Я же сказал – подождите! – донесся из темноты его голос.
   Даже если он решил не брать меня с собой, в таком кромешном мраке мне было за ним не угнаться, так что я посчитал самым разумным обогнуть дом и попытаться разыскать площадку, где стояла моя машина. Найдя ее и отомкнув дверцу, я забрался внутрь и извлек из бардачка фонарик. Я надеялся, что он хоть чуть-чуть уравняет меня с Лидсом в ночных странствиях по окрестностям. Я запер дверцу, посветил вокруг, потом выключил фонарик и вернулся к входной двери.
   Послышались шаги, сперва вдалеке, потом ближе, и вскоре Лидс возник в квадрате света, падающего из проема окна прихожей. Он был не один. Впереди, натягивая поводок, бежала собака. Когда они поравнялись со мной, я учтиво отступил в сторону, но пес не обратил на меня ровным счетом никакого внимания. Лидс открыл дверь, впустил собаку и вошел следом; я замыкал шествие.
   – Встаньте перед ней, – приказал Лидс, – примерно в ярде, и не шевелитесь.
   Я повиновался.
   – Знакомься, Геба!
   Тут только зверюга признала, что заметила мое присутствие. Она задрала морду, приблизилась и не спеша обнюхала мои ноги. Когда она покончила со мной, Лидс шагнул к лавке, на которой лежал труп Нобби, и жестом подозвал собаку.
   – Нюхай, Геба! – велел он, легонько погладив шерсть на животе мертвого пса.
   Она вытянула жилистую шею, принюхалась, отступила и посмотрела на хозяина.
   – Не будь такой самоуверенной, – сказал Лидс и ткнул пальцем в направлении тела. – Нюхай еще.
   Собака послушалась, обнюхала труп Нобби еще раз и снова посмотрела на Лидса.
   – Я и не знал, что они ищейки, – заметил я.
   – Они обучены всему, чему можно.
   Видимо, Лидс подал какой-то сигнал, хотя я ничего не заметил, так как собака вдруг устремилась к двери, увлекая за собой хозяина.
   – У них у всех превосходное чутье, а у Гебы оно просто потрясающее. Кстати, она мать Нобби.
   Снаружи, на каменной плите, на которой мы обнаружили Нобби, Лидс сказал:
   – Бери след, Геба. – И после того как она, издав низкий горловой звук, натянула поводок, добавил: – Тихо. Говорить буду я.
   Собака увлекла нас за угол дома, через стоянку для машин, вдоль стены хозяйственной постройки к самому концу псарни. И вдруг остановилась и задрала голову.
   Лидс выждал полминуты, потом заговорил:
   – В чем дело? Запуталась? Бери след!
   Я включил фонарик, но после сердитого замечания Лидса выключил его. Геба опять издала горлом тот же странный звук, пригнула нос к земле и устремилась вперед. Мы пересекли луг по тропинке, добрались до опушки и углубились в лес. Хотя шли мы достаточно быстро, для меня это казалось легкой прогулкой по сравнению с гонкой, которую задал мне Лидс давеча. Несмотря на то что деревья еще стояли голые, в лесу было темно, хоть глаз выколи, но если я еще не полностью утратил способность ориентироваться, то мы продвигались вдоль той самой дорожки, по которой я проходил уже дважды, если можно назвать ходьбой мои неуклюжие попытки поспевать за Лидсом.
   – Мы ведь направляемся к усадьбе вашей кузины? – решил удостовериться я.
   В ответ Лидс что-то невнятно буркнул.
   Углубившись в лес, мы прошли ярдов двести вверх по косогору, потом примерно столько же тропинка тянулась ровно, а затем, как я припоминал, начинался долгий пологий спуск прямо до ухоженных угодий Берчвейла. И вот примерно посередине ровного участка Геба вдруг сошла с ума. Она внезапно резко рванулась в сторону, так дернув Лидса, что он заплясал, пытаясь удержаться на ногах, потом круто развернулась, прижалась к его ногам и стала тоненько и протяжно подвывать – совсем не так, как прежде.
   Лидс резко сказал ей что-то, но я не разобрал его слов. К тому времени мои глаза уже достаточно свыклись с окружающим мраком. Но я вовсе не утверждаю, что уже тогда, в темноте, среди деревьев, с расстояния двадцати футов распознал то пятно на земле. Тем не менее я настаиваю, что, едва включив фонарик, сразу понял – передо мной лежит тело миссис Барри Рэкхем, хотя еще не направил на него луч.
   На сей раз меня не стали отчитывать. Мы с Лидсом сошли с тропинки и преодолели эти двадцать футов. Она лежала на боку, точь-в-точь как Нобби, шея неестественно вывернута, так что лицо смотрит в небо, и я даже на мгновение подумал было, что ей свернули голову, но потом разглядел, что белый свитер спереди обагрен кровью. Я наклонился и наложил пальцы на ее запястье. Лидс, подобрав сухой лист, опустил его на рот и ноздри женщины и попросил меня стать рядом с ним на колени, чтобы заслонить листок от ветра.
   Посмотрев на неподвижный лист секунд двадцать, Лидс сказал:
   – Она мертва.
   – Да. – Я встал на ноги. – Даже если и нет, она все равно недотянула бы до дома. Я пойду…
   – Ее убили, да?
   – Безусловно. Я пойду и…
   – Господи. – Он резко вскочил и выпрямился. – Сначала Нобби, потом она… Оставайтесь здесь…
   Он быстро шагнул вперед, но я успел схватить его за руку. Он вырвался.
   – Успокойтесь, – быстро заговорил я.
   Я снова держал его за руку и чувствовал, как он дрожит.
   – Если вы сейчас ворветесь туда, одному Богу известно, что́ вы можете натворить. Побудьте здесь, а я пойду…
   Он опять вырвался и быстро зашагал прочь.
   – Подождите! – скомандовал я, и он замер как вкопанный. – Сперва вызовите врача и позвоните в полицию. Сразу же. Я вернусь в ваш дом. Мы оставили нож в теле собаки, а кое-кому этот нож может понадобиться. Вы можете приказать Гебе охранять миссис Рэкхем?
   Он заговорил, обращаясь не ко мне, а к собаке. Та в два прыжка оказалась рядом. Лидс наклонился, прикоснулся к трупу кузины и сказал:
   – Сторожи ее, Геба.
   Собака послушно уселась, а Лидс, ни слова не говоря, повернулся и сгинул. Не прыгнул, не побежал, а просто растворился в темноте. Я крикнул вдогонку:
   – Позвоните в полицию до того, как убьете кого-нибудь!
   Потом разыскал тропинку и направился назад, к Хиллсайдской псарне.
   Благодаря фонарику добрался я без приключений. На сей раз при моем приближении собаки подняли истошный лай, и я, искренне надеясь, что все двери на запоре, все же достал пистолет и держал его наготове, пока не миновал псарню. Слава богу, никто на меня на набросился, а оглушительный лай словно по волшебству прекратился в тот миг, как я переступил порог дома и закрыл за собой дверь. Видимо, когда враг проникал в дом, доберманы отдавали его на растерзание хозяину.
   Нобби лежал на лавке, и нож по-прежнему торчал из раны в боку. Я сразу прошел в маленькую гостиную, где давеча приметил телефонный аппарат, включил свет, подошел к столику, вызвал телефонистку и сказал ей нужный номер. Пока дожидался, я глянул на наручные часы: пять минут первого. Я надеялся, что Вульф не забыл подключить внутренний телефон, прежде чем улечься спать. К счастью, он не забыл. На пятый звонок трубку сняли и послышался недовольный голос:
   – Ниро Вульф у телефона.
   – Это Арчи. Извините, что разбудил, но мне требуются указания. Мы лишились клиента. Я имею в виду миссис Рэкхем. Похоже, кто-то заколол ее, а потом всадил тот же нож в ее пса. Как бы то ни было, она мертва. Я только что…
   – Что ты плетешь? – раздался громовой рык. – Что за околесица?
   – Вовсе нет, сэр. Я только что вернулся из леса, с того самого места, где она лежит. Мы нашли ее вместе с Лидсом. Пес тоже издох, его труп здесь рядышком, на лавке. Я не хочу…
   – Арчи!
   – Да, сэр?
   – Это недопустимо. В данных обстоятельствах.
   – Да, сэр, полностью с вами согласен.
   – Мистер Рэкхем не замешан в этом деле?
   – Пока не знаю. Я же сказал – мы только что нашли ее.
   – Где ты?
   – В доме мистера Лидса, один. Стерегу нож в теле пса. Лидс отправился в Берчвейл, чтобы вызвать врача и полицию, а может, заодно и прикончить кого-нибудь. Помешать ему я не в состоянии. У меня уйма времени. Что вам рассказать?
   – Все, что может нам пригодиться.
   – Ладно, но на случай, если мне помешают, хочу сперва спросить. Раз я работаю на вас, а кроме того, помог найти тело миссис Рэкхем, полицейские, конечно же, проявят нездоровое любопытство. Что я могу им разболтать? Не бойтесь, линия свободна, если телефонистка не подслушивает.
   Хрюканье, потом молчание. Наконец:
   – Теперь, после случившегося, можешь рассказать про нашу встречу с миссис Рэкхем и про цель твоей поездки. А также выложить всю подноготную миссис Рэкхем, мистера Лидса и все, что ты там видел и слышал, без исключения. Но конечно, тебе следует ограничиться только этим.
   – Ни слова про колбасу?
   – Ни звука. Дурацкий вопрос.
   – Угу, я просто так, поразмяться. Ладно. Итак, я приехал и перезнакомился с массой доберманов-пинчеров и людей. Дом Лидса расположен на краю владений миссис Рэкхем. Мы с Лидсом прогулялись в Берчвейл через лес. За ужином было восемь человек, считая меня…
   Я довольно неплохо гоняю бильярдные шары, и только один Сол Пензер превосходит меня в умении вести слежку в Нью-Йорке, но зато в мастерстве скрупулезно и доходчиво изложить любые, самые запутанные факты Ниро Вульфу я дам сто очков вперед любому. Рассчитав, что на подробное изложение мне потребуется минут десять, я управился за восемь – две минуты оставил ему на расспросы. Чем он, естественно, не преминул воспользоваться. Пожалуй, он уже прилично владел материалом, когда я, заметив в окно огни фар приближающейся машины, пожелал доброй ночи и повесил трубку. Выйдя в тесную прихожую, я отпер дверь, и, когда по узкой подъездной аллее подкатила и остановилась машина с надписью: «Полиция штата» на борту, я уже стоял снаружи на каменном крыльце. Двое полицейских в мундирах вылезли из машины и двинулись ко мне. Я затаил дыхание, надеясь, что среди них не окажется моего обожаемого уэстчестерского врага, лейтенанта Кона Нунана[8], и, по счастью, мои надежды оправдались. Оба были низшими чинами.
   Один из них открыл рот:
   – Ваша фамилия Гудвин?
   Я признал это. Собаки загавкали.
   – Обнаружив тело, вы решили вернуться сюда только для того, чтобы размять ноги?
   – Тело обнаружил не я, а доберман-пинчер. А что касается вопроса о ногах – может, вы все-таки зайдете внутрь?
   Я распахнул и услужливо придержал дверь, и они вошли. Я ткнул большим пальцем в сторону трупа Нобби.
   – Это другой доберман. Он приполз сюда, чтобы умереть вон там, на пороге. А мне пришло в голову, что миссис Рэкхем могли прикончить тем же самым ножом, что и пса, и вам, ребята, захочется взглянуть на этот ножик, прежде чем кто-то попытается нарезать им хлеб. Поэтому Лидс пошел в усадьбу звонить, а я вернулся сюда.
   Один из них подошел к лавке и начал разглядывать Нобби.
   – Вы не трогали нож?
   – Нет.
   – Лидс был здесь с вами?
   – Да.
   – Он прикасался к ножу?
   – Не думаю. Если да, то я не обратил внимания.
   Полицейский повернулся к напарнику:
   – Оставим пока труп на месте. Посторожишь здесь, ладно?
   – Да.
   – Потом тебе скажут, что́ делать дальше. Идемте со мной, Гудвин.
   Он протопал к двери, открыл ее и пропустил меня вперед. Подойдя к машине, он залез, устроился за рулем и позвал меня:
   – Запрыгивайте.
   Я не шелохнулся.
   – А куда мы едем?
   – Куда надо.
   – Извините, – с видимым сожалением сказал я, – но я должен знать, куда именно. Если в Уайт-Плейнс или в участок, то вручите мне приглашение, составленное по особой форме. В противном случае вам придется тащить меня силой.
   – О, вы адвокат?
   – Нет, но я знаю одного адвоката.
   – Очень рад за вас. – Он наклонился в мою сторону и прогнусавил: – Мистер Гудвин, я еду в Берчвейл, имение миссис Рэкхем. Не окажете ли любезность составить мне компанию?
   – С превеликим удовольствием, премного благодарен, – задушевно проворковал я и залез в машину.

Глава пятая

   Лейтенант Кон Нунан нагрянул в Берчвейл среди прочих, но явно ощущал себя не в своей тарелке.
   Дело в том, что даже после прибытия самого окружного прокурора Кливленда Арчера сказать, будто расследование шло полным ходом, я бы не решился. Не то чтобы блюстители порядка позабыли о служении Фемиде, вовсе нет. Просто очень трудно возложить жертву на алтарь правосудия, когда убивают такую известную и богатую налогоплательщицу, как миссис Барри Рэкхем, а ваш краткий список подозреваемых включает: а) ее мужа, теперь вдовца, который только что сделался известным и богатым налогоплательщиком; б) многообещающего молодого политического деятеля, избранного в законодательное собрание штата; в) невестку убитой, которая, возможно, станет еще более известной и богатой налогоплательщицей, чем вдовец, и г) вице-президента одного из крупнейших нью-йоркских банков.
   Каждый из них потенциально мог оказаться преступником, чего полиции любой ценой хотелось бы избежать, чтобы целиком сосредоточиться на остальных трех подозреваемых: д) кузене убитой, который занимался разведением крайне недружелюбных доберманов; е) секретарше убитой, простой служащей, и ж) частном сыщике из Нью-Йорка, который уже давно напрашивался на хорошую нахлобучку.
   Ясно, что при таком раскладе нельзя просто увезти подозреваемых всем скопом в Уайт-Плейнс и начать обрабатывать по-свойски.
   Кроме пятнадцати минут, проведенных наедине с Коном Нунаном, я битых два часа проторчал в огромной гостиной, где мы тупо смотрели телевизор вместе с членами семьи, гостями, прислугой и полицейскими.
   Нельзя сказать, что было очень весело. Две служанки не переставая плакали. Барри Рэкхем бесцельно слонялся по комнате, иногда присаживался, потом вскакивал и не раскрывал рта. Оливер Пирс примостился на кушетке с Линой Дэрроу, переговариваясь вполголоса, причем Лина в основном слушала. Дэна Хэммонд, банкир, явно нервничал. Он сидел ссутулившись, закрыв глаза и повесив голову, но время от времени с большим трудом привставал, словно у него что-то болело, и подходил к одному из окружающих, обычно к Аннабел или к Лидсу.
   Когда меня запустили в гостиную, Лидс разводил огонь в камине, который с тех пор оставался его главнейшей заботой. Огонь был такой жаркий, что Аннабел передвинулась в дальний угол гостиной. Она держалась спокойнее всех, хотя стиснутые зубы выдавали, что случившееся потрясло ее не меньше, чем остальных.
   То одного, то другого поочередно вызывали и после беседы с глазу на глаз приводили обратно. Лишь когда подошел мой черед, я обнаружил, что нелегкая принесла лейтенанта Нунана. Мой «любимец» расположился за столом в комнате несколько меньших размеров дальше по коридору и вид имел превзъерошенный. Несомненно, жизнь не казалась ему пряником – с его-то повадками Гитлера или Сталина в стране, где граждане сами решают, за кого им голосовать. Приведший меня детектив указал на стул по другую сторону стола.
   – Опять ты, – прошипел Нунан.
   Я кивнул:
   – Сам подумал точно так же. Не имел чести лицезреть вас с тех самых пор, как не я задавил насмерть Луиса Рони.
   Его не перекосило, хотя я особенно на это и не рассчитывал.
   – Ты тут, кажется, расследуешь дело об отравлении собаки на Хиллсайдской псарне?
   Я воздержался от комментариев.
   – Да или нет? – рявкнул он. – Или ты не намерен отвечать на вопросы?
   – Ох, простите великодушно. Я и не знал, что это вопрос. Мне показалось, что вы просто констатировали факт.
   – Ты расследуешь дело об отравлении пса?
   – Да, только приступил. Примерно час провел у Лидса, а потом мы отправились сюда на ужин.
   – Так и он сказал. Ну и что ты успел выяснить?
   – Да ничего особенного. К тому же там толклись зеваки, что мало способствовало следствию. Я имею в виду миссис Фрей и мистера Хэммонда.
   – Вы прибыли сюда все вместе?
   – Нет. Мы вышли из дома через час после отъезда миссис Фрей и мистера Хэммонда.
   – Вы ехали на машине?
   – Шли пешком. Точнее, Лидс шел, а я бежал.
   – Бежали? Почему?
   – Чтобы не отставать.
   – Где ты выучился зубоскалить, Гудвин? В цирке?
   – Да, сэр.
   – Тогда поведай нам про ужин и все, что было потом. Со свойственным тебе остроумием, конечно.
   Это заняло десять минут, почти как изложение фактов Вульфу, хотя меня то и дело прерывали вопросами. Я подробно и без утайки описал все, чему был свидетелем. Когда я закончил рассказ, мы вернулись к самому началу. Нунан принялся настойчиво выяснять, все ли слышали, как миссис Рэкхем сказала, что собирается выгулять собаку, хотя это было совершенно очевидно, так как она приглашала каждого.
   Потом меня отвели назад, в гостиную, а на допрос вызвали Лину Дэрроу. Я спросил себя, станет ли она разыгрывать простушку с лейтенантом, так же как со мной.
   Даже не припомню, когда более никчемно проводил время в последний раз. С таким же успехом я мог быть бездомным псом. Никому не было до меня ровным счетом никакого дела. Я даже не имел права намекнуть, насколько они заблуждаются. Один раз я всерьез попытался завязать разговор, обходя всех подряд и бросая реплики, но тщетно.
   Дэна Хэммонд едва удостоил меня взглядом и не удосужился даже рта раскрыть. Оливер Пирс вообще не посмотрел в мою сторону. Лина Дэрроу пробормотала нечто нечленораздельное и отвернулась. Кэлвин Лидс спросил, что сделали с останками Нобби, а выслушав мой ответ, кивнул, нахмурился и подбросил в пламя очередное полено. Аннабел Фрей поинтересовалась, не хочу ли я еще кофе, но, услышав, что хочу, никак не отреагировала на мои слова.
   Барри Рэкхем, которого я заловил в углу комнаты, оказался самым разговорчивым. Сначала он пожелал знать, есть ли здесь кто-нибудь из конторы окружного прокурора. Я сказал, что не знаю. Тогда он спросил, как зовут лейтенанта полиции, который задает вопросы, и я ответил, что Коном Нунаном. Эта беседа оказалась рекордно длинной: целых два вопроса и столько же ответов.
   Впрочем, немного позже, когда на сцене появился окружной прокурор Кливленд Арчер, я кое-чего добился. Едва он вошел в гостиную, представился и все поднялись на ноги, чтобы подойти к нему, я кинул взгляд на его ботинки и сразу догадался, что он побывал в лесу, на месте убийства миссис Рэкхем.
   Оттуда же явно прибыл и Бен Дайкс, предводитель сыщиков округа Уэстчестер, который сопровождал Арчера. Мое настроение немного поднялось. Не мог же Арчи Гудвин проторчать здесь целую ночь и не сделать ни единого мало-мальски ценного умозаключения!
   После нескольких ничего не значащих реплик, обращенных к отдельным лицам, Арчер произнес речь:
   – Это кошмарное, жуткое злодеяние. Мы установили, что миссис Рэкхем и ее собаку закололи насмерть в лесу. Вы знаете, что орудие убийства мы нашли. Вам его предъявляли. Это один из столовых ножей, что держат здесь, в гостиной, в ящике. Вы пользовались такими ножами во время ужина. У нас есть также протоколы допроса каждого из вас, но, конечно, мне придется еще побеседовать с вами. Сейчас, в столь неурочное время, я этого делать не стану. Уже четвертый час, так что я вернусь утром. Хочу спросить только, не желает ли кто из вас поделиться со мной какими-то соображениями, которые не терпят отлагательства? Нет?
   Он обвел глазами присутствующих.
   Все словно воды в рот набрали. Болтливая подобралась компания, нечего сказать. Все, включая меня, просто стояли и смотрели на него. Меня так и подмывало разрядить обстановку, задав вопрос или ввернув меткое словцо, но я предпочел лишний раз не напоминать о своем присутствии.
   Впрочем, напоминать и не потребовалось. После того как все, включая прислугу, покинули гостиную и мы с Лидсом начали продвигаться к выходу, послышался голос Бена Дайкса:
   – Гудвин!
   Лидс продолжал идти. Я обернулся.
   Дайкс приблизился ко мне.
   – Мы хотели задать вам пару вопросов.
   – Валяйте.
   К нам присоединился окружной прокурор Арчер со словами:
   – Там, у Нунана, Бен.
   – Они с Нунаном как кошка с собакой, – возразил Дайкс. – Помните сцену у Сперлинга в прошлом году?
   – Ничего, я сам им займусь, – заявил Арчер и прошествовал через коридор в комнату, где Нунан сидел за столом и переговаривался с коллегой – тем самым, что доставил меня с Хиллсайдской псарни.
   При нашем появлении коллега вскочил и остался подпирать стенку. Нунан же привстал было и вновь уселся, как только Арчер, Дайкс и я расселись по стульям.
   Арчер, немного округлившийся за прошедший год, с припухшим одутловатым лицом и красными от бессонницы глазами, упер локти в стол и обратился ко мне:
   – Гудвин, я хочу поговорить с вами начистоту. – Тон его был серьезным и вовсе не оскорбительным.
   – Я целиком к вашим услугам, мистер Арчер, – заверил я. – Тем более что никогда еще прежде со мной не обращались как с пустым местом.
   – Нам было некогда. Лейтенант Нунан, конечно, доложил о том, что вы ему рассказали. Откровенно говоря, мне трудно этому поверить. Всем известно, что Ниро Вульф отклоняет предложения дюжинами каждый месяц и берется только за те, которые его по-настоящему интересуют, и что самый простой и быстрый способ заинтересовать его – это предложить ему заманчивый гонорар. Так вот теперь…
   – Это не единственный способ, – возразил я.
   – А я и не говорил, что единственный. Я знаю, что у него свои мерки и он щепетилен до привередливости. Вот потому-то я и не могу поверить, что он заинтересовался отравлением собаки – причем настолько, что послал вас сюда на уик-энд. И я крайне сомневаюсь, что Кэлвин Лидс, судя по тому, что я о нем слышал, в состоянии предложить Вульфу достаточно привлекательный гонорар. Его кузина, миссис Рэкхем, – иное дело. Но она никогда не любила сорить деньгами, скорее, наоборот. Конечно, мы собираемся расспросить и самого мистера Вульфа, но я думал, что сэкономлю время, если сначала задам эти вопросы вам. Я призываю вас сотрудничать с нами, чтобы раскрыть это трусливое и подлое убийство. Как вам известно, я имею право настаивать на этом. Однако, хорошо зная Вульфа и вас, я предпочитаю воззвать к вам как к законопослушному гражданину, а также частному детективу с лицензией на право работы в нашем штате. Повторяю: я не верю, и никогда не поверю, что вас послали сюда только для того, чтобы вы расследовали дело об отравлении пса.
   И они принялись пожирать меня глазами.
   – Не только, – спокойно ответствовал я.
   – Ха, вот, значит, как!
   – Да, черт возьми. Как вы сами изволили заметить, мистера Вульфа это не заинтересовало бы.
   – Опять наврал, каналья, – злорадно ощерился Нунан.
   – Вы, как всегда, заблуждаетесь, – возразил я с наилюбезнейшей улыбкой. – Вы же не спросили, зачем меня сюда послали, и даже не намекнули, что вам это было бы интересно. Вы всего лишь спросили, расследую ли я дело об отравлении пса. Я ответил, что потратил на него всего час, что было сущей правдой. Вы также спросили, что я успел выяснить, и я чистосердечно признался, что ничего особенного. Потом вы захотели узнать, что я видел и слышал за ужином и после ужина, и я выложил все начистоту. Конечно, это был самый дурацкий и нелепый допрос из тех, которым мне приходилось подвергаться, но ничего, со временем научитесь. Прежде всего надо…
   – Ах ты, чертов… – вырвалось у Нунана.
   – Я сам! – цыкнул на него Арчер и обратился ко мне: – Могли бы и сами сказать, Гудвин.
   – Нет уж, дудки, только не ему, – отрезал я. – Однажды я сглупил и сделал именно так, но он остался недоволен. К тому же я сомневаюсь, чтобы у него хватило мозгов понять.
   – Что ж, посмотрим, пойму ли я.
   – Да, сэр. Миссис Рэкхем позвонила в четверг днем и договорилась о встрече с мистером Вульфом. Она приехала вчера утром, в пятницу, в одиннадцать. И с ней был Лидс. По ее словам, когда она вышла замуж за Рэкхема три года и семь месяцев назад, у них так повелось, что всякий раз, как он просил, она давала ему денег на карманные расходы. Однако аппетиты его постоянно возрастали. И она стала давать меньше и меньше, пока наконец второго октября прошлого года он не попросил пятнадцать тысяч и она отказала совсем. Дала ему шиш. С тех пор, за последние семь месяцев, он ничего не просил и не получал, но тем не менее продолжал много тратить, а это ее сильно мучило. Она наняла мистера Вульфа для того, чтобы выяснить, как и откуда ее муж добывает деньги. А меня послали сюда взглянуть на мужа и по возможности разнюхать, что к чему. Мне требовался только предлог, чтобы приехать. Отравление пса подвернулось кстати, хотя, согласен, предлог несолидный. – Я махнул рукой. – Вот и все.
   – Вы говорите, Лидс был с ней? – резко спросил Нунан.
   – Вот что я имел в виду, – повернулся я к Бену Дайксу, – когда говорил о манере Нунана вести допрос. А ведь он прекрасно слышал, как я сказал, что Лидс был с ней.
   – Да, – сухо согласился Дайкс. – Но не стоит так язвить по этому поводу. Здесь не пикник. – Он перевел взгляд на Нунана: – А сам Лидс упоминал об этом?
   – Нет. Впрочем, я не спрашивал.
   Дайкс встал и обратился к Арчеру:
   – Может, стоит послать за ним? Он ушел домой.
   Арчер кивнул, и Дайкс вышел.
   – О господи, – с чувством и расстановкой произнес Арчер, адресуя, должно быть, эти слова гражданам Нью-Йорка, поскольку на нас он не глядел. Какое-то время он сидел, кусая губы, потом спросил меня: – Это все, чего хотела миссис Рэкхем?
   – Это все, о чем она просила.
   – Ссорились ли они с мужем? Угрожал ли он ей?
   – Она не говорила.
   – Что в точности она говорила?
   Это заняло полчаса. Для меня пара пустяков извлекать из памяти нужные сведения, не забывая, впрочем, про наказ Вульфа не упоминать о колбасе. Арчер не подозревал, на что способна моя память, поэтому я не стал утруждать себя дословным изложением разговора с миссис Рэкхем, хотя мне это было раз плюнуть. Правда, он все равно не поверил бы, решив, что я приукрашиваю. Тем не менее, когда я закончил, он знал всю подноготную.
   Потом меня оставили для очной ставки с Лидсом, которого привезли, когда я только начинал рассказ, но продержали в гостиной, пока я не закончил. Так что, хотя меня наконец и допустили к праздничному столу, это случилось слишком поздно, чтобы я успел услышать что-то новое.
   У Лидса, который практически считался членом семьи, им надо было выяснить не только подробности посещения Ниро Вульфа, но и обстоятельства тому предшествовавшие. Так что на это ушло еще полчаса, если не больше. Сам Лидс, по его словам, понятия не имел, откуда у Рэкхема деньги. Расследование, которое он предпринял по настоянию кузины, не принесло плодов. Он никогда не был свидетелем ссор и не слышал о ссорах между кузиной и мужем. И так далее. Нунану он не сказал о визите к Вульфу и настоящей причине моего приезда в Берчвейл, потому что тот об этом не спрашивал, а сам Лидс предпочел подождать, пока его спросят.
   Наконец окружной прокурор Арчер решил, что на сегодня достаточно, встал, потянулся, потер покрасневшие глаза, задал Дайксу и Нунану несколько вопросов, отдал распоряжения и обратился ко мне:
   – Вы остановились у Лидса?
   Я ответил, что пока особо у Лидса не задерживался, но моя сумка и в самом деле там.
   – Хорошо. Тогда продолжим завтра… Вернее, сегодня.
   Я сказал, что да, непременно, и вышел вместе с Лидсом. Бен Дайкс предложил подбросить нас, но мы отказались.
   Вместе с Лидсом, не переговариваясь, мы срезали угол и двинулись прямиком к лесной тропинке, не петляя по извилистым дорожкам. Забрезжил рассвет, вот-вот должно было вынырнуть солнце. Ветерок стих, о чем радостно поведали ранние птахи. Темп, который задал Лидс, поднимаясь вверх по пологому склону и шагая ровным участком, уступал его привычному галопу, что меня вполне устраивало. Не в том я был настроении, чтобы затевать гонки, как бы ни желал побыстрее добраться до постели.
   Внезапно Лидс замер как вкопанный, так что я чуть не налетел на него. Впереди на тропинке, ярдах в тридцати, маячила фигура мужчины, стоявшего на четвереньках. Заприметив нас, он поднялся и выкрикнул:
   – Стойте! Кто вы такие?
   Мы представились.
   – Что ж, – сказал он, – придется вам изменить маршрут. Пройдите кругом. Мы здесь только начали. Ни свет ни заря, ха-ха!
   Мы полюбопытствовали, какова протяженность запретной зоны, и он сообщил нам, что ярдов триста, на противоположном конце уже работает его напарник. Мы покинули тропу и направились вправо, в обход, что замедлило продвижение, хотя лес был не такой уж густой. Через пару минут я спросил Лидса, сможет ли он узнать то злополучное место, и мой спутник утвердительно кивнул.
   Вскоре он остановился, и я поравнялся с ним. Я и сам узнал бы это место, поскольку его отгородили веревками, натянув их полукругом между деревьями. Мы приблизились вплотную к веревкам и молча остановились.
   – А где Геба? – спросил наконец я.
   – Им пришлось послать за мной, чтобы увести ее. Сейчас она в клетке Нобби. Ему клетка больше не понадобится. Полиция забрала его.
   Мы пришли к безмолвному согласию, что больше нас тут ничего не интересует, и возобновили путь, не приближаясь к тропинке, пока не поравнялись с напарником давешнего следопыта, что означало конец запретной зоны. Напарник не только остановил нас грозным окриком, но еще долго и придирчиво выяснял, как это таким кровопийцам и лжецам удается столь успешно прикидываться добропорядочными гражданами. В конце концов он смилостивился и отпустил нас.
   Я был рад, что Нобби увезли, поскольку мне не улыбалось опять войти в крохотную прихожую и увидеть его труп на лавке. В остальном дом выглядел таким же, как мы его оставили.
   Лидс задержался у псарни, а я поднялся в свою комнатенку и уже стаскивал брюки, которые в суматохе натянул поверх пижамных штанов, как вдруг ослепительная вспышка за окном заставила меня вздрогнуть. Я подошел к окну и высунул голову наружу. Оказывается, солнце решило надо мной подшутить, возвестив таким образом о своем пробуждении. Я взглянул на наручные часы, убедился, что они показывают пять часов тридцать девять минут. Тем не менее, как я уже говорил, у меня не было уверенности в том, что я наблюдал настоящий горизонт. Не опуская гардину, я лег на кровать, вытянулся и сладко зевнул, едва не вывихнув челюсть.
   Входная дверь приоткрылась, потом захлопнулась. На лестнице послышались шаги. Лидс появился в проеме моей распахнутой двери, постоял, словно колеблясь, потом зашел и сказал:
   – Через час мне уже надо вставать и заниматься собаками, так что я закрою вашу дверь.
   Я поблагодарил. Он не двинулся с места.
   – Моя кузина уплатила Вульфу десять тысяч. Что он теперь будет делать?
   – Не знаю, еще не спрашивал. А что?
   – Мне пришло в голову, что он, возможно, захочет потратить эту сумму или хотя бы ее часть в интересах покойной. Если полиция не найдет убийцу, например.
   – Не исключено, – согласился я. – Я ему предложу.
   Он продолжал стоять, словно его заботило еще что-то. Наконец выдавил из себя:
   – Такое случается и в лучших семействах.
   И он попятился, прикрывая за собой дверь.
   Я смежил веки, но даже не попытался очистить голову от мыслей. Если я засну, то одному Богу известно, когда проснусь, а я твердо настроился позвонить Вульфу в восемь утра, за пятнадцать минут до того, как Фриц войдет в его комнату с завтраком на подносе. А покамест, решил я, придумаю-ка что-нибудь выдающееся для детективного бизнеса. После нескольких минут напряженнейшей умственной работы я сообразил, что мне даже не с кем поделиться ее плодами. Лидс не в счет. Менее благодарного и словоохотливого слушателя и вообразить нельзя.
   Есть у меня привычка вдруг подмечать, что я уже неосознанно принял какое-то вполне определенное решение некоторое время назад. Так произошло и тем утром в двадцать пять минут седьмого. Взглянув в очередной раз на часы и отметив, что стрелки показывают именно это время, я внезапно осознал, что бодрствую и, следовательно, могу не только позвонить Вульфу в восемь, но и смыться домой, чтобы доложить ему лично, как только буду уверен, что Лидс уснул, – а в ту минуту я как раз был в этом уверен.
   Я встал, сбросил пижаму, натянул свои одежды, не стараясь установить рекорд, но и не слишком копаясь, и, держа в одной руке сумку, а в другой туфли, на цыпочках выбрался в коридор, спустился по ступенькам и вышел на каменное крыльцо.
   Я удирал вовсе не от Кэлвина Лидса, просто мне казалось вполне благоразумным исчезнуть из Уэстчестерского округа, прежде чем кто-нибудь обнаружит, что я вовсе не почиваю в мягкой постели наверху.
   Однако не тут-то было. Я сидел на крыльце, завязывая шнурок на второй туфле, когда залаяла собака и это послужило сигналом для всех остальных. Я кое-как вскочил на ноги, схватил сумку, вихрем промчался к машине, подгоняемый заливистым лаем и адскими завываниями, отомкнул дверцу, залез внутрь, запустил мотор, развернулся и уже почти миновал дом, когда в дверном проеме появился Лидс. Я надавил на тормоз, высунул голову и с криком: «Я по срочному делу, до скорого!» – лихо проскочил воротца и выбрался на дорогу.
   В столь раннее воскресное утро дорога была пустынна. Яркое свежее солнце светило слева так весело, что путешествие оказалось бы вполне приятным, будь у меня соответствующее настроение. Но его не было.
   Нынешнее положение дел разительно отличалось от того, что складывалось в двух предыдущих случаях, когда мы пересекали дорогу Арнольду Зеку и кто-то при этом погибал. Тогда эта печальная участь постигла подручных Зека, а он сам, Вульф и общество оказались по одну сторону баррикад. На сей же раз главным подозреваемым был Барри Рэкхем, человек Зека.
   Теперь Вульф должен был либо возвратить полученные от мертвого клиента десять тысяч, либо оставить деньги себе, не предпринимая попыток их отработать, если желал избежать лобового столкновения с Зеком. Зная Вульфа как никто другой, я гнал машину со скоростью восемьдесят пять миль в час в южном направлении по парковой магистрали Сомилл-Ривер.
   Часы на щитке показывали семь часов восемнадцать минут, когда я свернул с Вестсайдской магистрали на Сорок шестую улицу. Мне надо было проехать по ней до Девятой авеню и потом повернуть к югу. Улица выглядела такой же пустынной, как и загородное шоссе. Повернув направо на Тридцать пятую улицу, я пересек Десятую авеню и, чуть-чуть не доезжая Одиннадцатой, заглушил мотор перед старым каменным особняком Вульфа.
   Двигатель еще чихал и кашлял, когда я заметил нечто такое, отчего глаза мои едва не вылезли из орбит. Подобного мне не приходилось видеть никогда, хотя я тысячи раз останавливал здесь машину.
   Входная дверь была распахнута настежь.

Глава шестая

   – Проветриваете, что ли? – с наигранной веселостью осведомился я.
   – Он ушел, – убитым голосом сказал Фриц.
   – Куда ушел?
   – Не знаю. Сегодня ночью. Когда я увидел, что дверь открыта…
   – Что ты держишь в руке?
   – Он оставил их на столе в кабинете… для Теодора, для меня… и для тебя.
   Я выхватил из его дрожащих пальцев записки и впился глазами в верхнюю. Почерк Вульфа я узнал сразу.
   Дорогой Фриц,
   Марко Вукчич возьмет тебя к себе. Он должен платить тебе не менее двух тысяч в месяц. Всего самого доброго.
Ниро Вульф
   Я пробежал глазами следующую.
   Милый Теодор,
   все растения заберет мистер Хьюитт, который выразил желание, чтобы ты ухаживал за ними. Он будет платить тебе около двухсот долларов в неделю. Всего доброго.
Ниро Вульф
   И наконец, последняя.
   А. Г.
   Не разыскивай меня. Всего доброго и с наилучшими пожеланиями.
Н. В.
   Я еще раз перечел записки, внимательно всматриваясь в каждое слово, потом отрывисто бросил Фрицу и Теодору:
   – Сядьте в кресла и подождите, – отправился в кабинет и уселся за свой стол.
   Они придвинули кресла и сели лицом ко мне.
   – Он ушел, – глухо повторил Фриц, словно пытаясь убедить себя.
   – Какая наблюдательность! – огрызнулся я.
   – Тебе известно, где он. – В голосе Теодора прозвучало обвинение. – Некоторые орхидеи нельзя перевезти, не повредив их. Я вовсе не хочу работать на Лонг-Айленде, даже за двести долларов в неделю. А когда он вернется?
   – Послушай, Теодор, – взорвался я. – Мне совершенно наплевать, чего ты там хочешь, а чего не хочешь. Мистер Вульф избаловал тебя, поскольку никто не вынянчивает его цветы лучше тебя. Но мне ты сейчас напоминаешь только одно – свернувшееся молоко. Я имею в виду твою кислую рожу. Я не знаю ни где находится мистер Вульф, ни когда он вернется, если вообще вернется. Тебе он приписал «всего доброго», а мне «всего доброго и с наилучшими пожеланиями». Уловил разницу? Тогда заткнись и не мешай. – Я переключился на Фрица: – Мистер Вульф считает, что Марко Вукчич станет платить тебе вдвое больше, чем он сам. Очень на него похоже, да? Сам видишь, я зол как черт из-за его выходки, хотя и вовсе не удивлен. Теперь, чтобы вы поняли, насколько хорошо я его знаю, расскажу вам, как было дело. Вскоре после моего звонка он нацарапал эти записки и покинул дом, оставив дверь распахнутой – ты же сам сказал, что дверь была открыта, – чтобы любой праздношатающийся убедился: в доме больше нет никого и ничего стоящего внимания. Ты встал, как всегда, в шесть тридцать, увидел открытую дверь, поднялся в его спальню, убедился, что кровать пуста, и нашел на столе записки. Потом поднялся в оранжерею и позвал Теодора. Вы спустились с ним в спальню, устроили обыск и обнаружили, что все вещи на месте. А потом сидели и таращились друг на друга до самого моего приезда. Можешь что-нибудь добавить?
   – Я не хочу работать на Лонг-Айленде, – заявил Теодор.
   А Фриц добавил только:
   – Разыщи его, Арчи.
   – Он запретил.
   – Да, но ты… все равно найди его! Где он будет спать? А что будет есть? – Фриц всплеснул руками.
   Я встал, подошел к сейфу, открыл его и заглянул в ящичек, где мы всегда хранили наличные на случай непредвиденных расходов. Прежде там было чуть больше четырех тысяч, теперь же осталось чуть больше тысячи. Я закрыл дверцу сейфа, крутанул ручку и заявил Фрицу:
   – Ему хватит и на ночлег, и на питание. Так я точно изложил факты?
   – Не совсем. Мы не досчитались одной сумки, пижамы, зубной щетки, бритвы, трех рубашек и десяти пар носков.
   – А трость он захватил?
   – Нет. Только старое серое пальто и старую серую шляпу.
   – Посетители у него были?
   – Нет.
   – А телефонные звонки кроме моего?
   – Я даже не знал, что ты звонил. Мой параллельный аппарат тоже подключен к сети, как и у него, но сам знаешь, в твое отсутствие я отвечаю на звонки, лишь когда он меня просит. Звонок был всего один, в двенадцать минут первого.
   – Проверь свои часы. Звонил я. В пять минут первого. – Я подошел и потрепал его по плечу. – Ладно. Надеюсь, работа на новом месте тебе понравится. А как насчет завтрака?
   – Но Арчи! Его завтрак…
   – Ничего, я готов его съесть. Я сорок миль проделал на пустой желудок. – Я снова похлопал его по плечу. – Послушай, Фриц. Я, конечно, зол на него, чертовски зол. Но после того как я проглочу дюжину гренок с жареной ветчиной и восемь – десять яиц под твоим фирменным соусом, а также кварту кофе, возможно, я и подобрею. Скорее всего, разозлюсь еще сильнее, а может, и нет. Кстати, как насчет его любимого меда, который ты мне уже давненько не давал? Тимьянового, кажется?
   – Его осталось… немного. Четыре банки.
   – Отлично. Тогда на десерт подай мне его вместе с горячими оладьями. Может, тогда я и сменю гнев на милость.
   – Ни за что бы не подумал… – Голос Фрица предательски задребезжал, и он умолк, а потом начал заново: – Ни за что бы не подумал, что такое может случиться. В чем дело, Арчи? – Он буквально скулил. – Что произошло? У него был такой прекрасный аппетит в последнее время…
   – А мы сегодня собирались пересадить несколько мильтоний, – упавшим голосом добавил Теодор.
   Я досадливо крякнул:
   – Так иди и пересаживай. От него все равно толку как от козла молока. И вообще, убирайся и оставь меня в покое! Я должен пораскинуть мозгами. К тому же я голоден как волк. Поди прочь!
   Теодор, бурча себе под нос, зашаркал вон из комнаты. Фриц направился следом за ним, но в дверях притормозил.
   – Правильно, Арчи. Пораскинь, пожалуйста, мозгами. Очень прошу. А я пока приготовлю тебе завтрак.
   Он вышел, а я остался, чтобы напряженно мыслить, но шарики упорно отказывались шевелиться. Я был слишком выбит из колеи, чтобы спокойно думать. «Не разыскивай меня». Абсолютно в его духе. Он прекрасно знал, что, случись мне заявиться домой и обнаружить, что он исчез, я тут же приступлю к поискам. Вот и сделал так, что мне даже подступиться к ним нельзя.
   Не могу сказать, правда, что он застал меня врасплох, нет. Не зря я покинул дом Лидса без предупреждения и по дороге жал на все педали: у меня было предчувствие. Два года минуло с тех пор, как Вульф наказал мне: «Арчи, ты должен забыть, что знаешь имя этого человека. Если когда-либо во время одного из моих расследований окажется, что я столкнулся с ним и должен его уничтожить, я покину свой дом, найду место, где смогу работать – а также спать и есть, если хватит времени, – и останусь там, пока все не закончится».
   Так что насчет Вульфа я не беспокоился, но как быть со мной? С другой стороны, год спустя он заявил пятерым членам семейства Сперлинг в моем присутствии: «В этом случае он поймет, что мы схлестнулись не на живот, а на смерть. Но это буду знать и я, поэтому заблаговременно перемещусь в оперативный штаб, местонахождение которого будет известно лишь мистеру Гудвину и, возможно, еще двоим».
   Ладно. Никто не собирался вступать с ним в пререкания по поводу оперативного штаба или перемещения. Но я был тем самым упомянутым им мистером Гудвином, и этот мистер Гудвин сейчас тупо пялился на записку: «Не разыскивай меня». Что мне делать, скажите на милость?
   Естественно, что под теми двумя он имел в виду Сола Пензера и Марко Вукчича. Однако я лишился даже права позвонить Солу и задать пару закамуфлированных вопросов. Правда, если босс посвятил в свою тайну Сола и не посвятил меня, то и черт с ним. С другой стороны, что мне говорить людям? Например, прокурору округа Уэстчестер?
   На последний вопрос ответ я получил, по меньшей мере частично, из совершенно неожиданного источника.
   Расправившись с гренками, оладьями, ветчиной, яйцами, тимьяновым медом и кофе, я вернулся в кабинет, чтобы проверить, сумею ли совладать с эмоциями и начать шевелить мозгами, и усердно этим занимался, когда вдруг заметил, что сижу в кресле Вульфа за его столом.
   Меня словно пружиной подбросило. Кроме самого Вульфа, еще никто, не исключая и меня, никогда не сидел в этом кресле, а тут я расположился в нем, будто так и положено. Значит, дело плохо, подумалось мне. Видно, я уже подсознательно решил, что Вульф расстался со своим креслом раз и навсегда, а такие мысли совершенно непростительны, даже в моем обозленном состоянии.
   Я выдвинул ящик стола, чтобы просмотреть его содержимое, и сделал вид, что именно с этой целью и занял кресло шефа. Я уже начал копаться в бумагах, когда в дверь позвонили.
   Я не помчался сломя голову открывать, поскольку за недостатком времени не успел обмозговать линию поведения. Сквозь одностороннее стекло в парадной двери я разглядел, что на крыльце стоит незнакомец в штатском, и решил было позволить ему натешиться вдоволь и звонить до упаду, но любопытство взяло верх, и я отпер дверь.
   Передо мной стоял невзрачный субъект с оттопыренными ушами, в стареньком замызганном пальтишке, который пожелал видеть Ниро Вульфа. Я ответил, что по воскресеньям мистер Вульф не принимает, но я его доверенный помощник и, возможно, сумею чем-нибудь помочь. Лопоухий согласился, достал из кармана конверт, извлек из него лист бумаги и развернул.
   – Я из «Газетт», – заявил он. – Вот копия объявления, которое мы получили утром с почтой. Мы хотим удостовериться, что оно подлинное.
   Я забрал у него бумагу и пробежал ее глазами. Почерк Ниро Вульфа на нашем фирменном бланке я узнал мгновенно. Наверху было написано:
   Поместите это объявление в «Газетт» в понедельник, в первом разделе. Шириной в два столбца, длиной, какая потребуется. Шрифт светлый, неброский. Счет пришлите по указанному адресу.
   Ниже печатными буквами было выведено:
   МИСТЕР НИРО ВУЛЬФ ОБЪЯВЛЯЕТ
   О СВОЕМ ВЫХОДЕ ИЗ ДЕТЕКТИВНОГО БИЗНЕСА
   С НЫНЕШНЕГО ДНЯ,
   10 апреля 1950 г.
   Отныне мистер Вульф клиентов не принимает. По всем незавершенным делам просьба обращаться к мистеру Арчи Гудвину. Лиц, не являющихся клиентами, прошу не беспокоить.
   Под объявлением стояла подпись Вульфа. В ее подлинности сомневаться не приходилось.
   Заучив текст наизусть, я возвратил объявление ушастому.
   – Да, все в порядке. Нормально. Поместите его на видное место.
   – Оно подлинное?
   – Абсолютно.
   – Послушайте, я хотел бы поговорить с ним. Помогите мне! Черт побери, это же настоящая сенсация, если мне удастся взять у него интервью!
   – Вы что, собственным объявлениям уже не верите? Тут написано черным по белому, что отныне мистер Вульф не принимает. – Я притворил дверь, оставив лишь тонкую щель. – Вас я прежде не встречал, но Лон Коэн – мой старый приятель. Он приходит в полдень, кажется?
   – Да, но…
   – Передайте, чтобы он не терял времени зря и не звонил по этому поводу. Мистер Вульф не принимает, а я занимаюсь только клиентами, как гласит объявление. Не прищемите ножку, дверь закрывается.
   Я затворил ее и задвинул засов. Не успел я сделать и двух шагов, как из кухни появился Фриц и выпалил:
   – Кто это был?
   Я смерил его взглядом:
   – Черт побери, а ведь при мистере Вульфе ты никогда не отваживался даже мечтать о том, чтобы задать такой вопрос ему или мне. И теперь не мечтай. Во всяком случае, пока я в таком премерзком настроении.
   – Я только хотел…
   – Прекрати. И вообще, советую не попадаться мне под горячую руку, пока я все не обдумаю.
   Я возвратился в кабинет и уселся – теперь уже в собственное кресло. Хоть какие-то инструкции от Вульфа я наконец получил, пусть даже таким окольным путем. Объявление означало, что я не должен ломать голову над тем, как скрыть его отсутствие. Как раз наоборот.
   И что еще важнее, мне возбранялось и дальше заниматься Рэкхемом. Я должен был только встречаться с клиентами, и с ними одними, по поводу незавершенных дел. Миссис Рэкхем, ныне покойная, встретиться со мной не могла. Следовательно, этот вопрос также был исчерпан.
   И еще: за мной, в отличие от Фрица и Теодора, похоже, сохранялось место. Правда, я не мог подписывать чеки и… Тут я кое-что вспомнил. Можете теперь представить себе мое тогдашнее состояние, если это не пришло мне в голову раньше.
   Описывая одно из прежних наших дел, я упомянул, что Вульф, предвидя возможность своего ухода в подполье из-за столкновения с Арнольдом Зеком, велел мне поместить пятьдесят тысяч долларов наличными в ячейку банковского сейфа, абонированного в Джерси, каковое распоряжение я и выполнил. Босс желал иметь заначку для конспиративного существования. Так или иначе, эти денежки покоились в сейфе, снятом на вымышленное имя, которое я придумал специально для этой цели.
   Я сидел и размышлял над тем, насколько выбит из седла, если запамятовал об этом, когда зазвонил телефон. Я снял трубку.
   – Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин. – Мне показалось, что правильнее будет представиться так, раз уж в объявлении говорилось, что Вульф уходит от дел начиная с завтрашнего дня.
   – Арчи? – Голос, который я хорошо знал, казался удивленным. – Это ты, Арчи?
   – Угу. Привет, Марко. Не рановато для воскресенья?
   – Я думал, ты в отъезде! Хотел оставить Фрицу весточку для тебя. От Ниро.
   Марко Вукчич, владелец и распорядитель ресторана «Рустерман», единственного места, кроме собственного дома, где Вульф мог получить пищу по душе, один во всем Нью-Йорке звал Вульфа по имени. Я сказал, что готов принять весточку лично.
   – Она, правда, не от самого Ниро, – поправился Марко. – Скорее, от меня. Я должен срочно увидеться с тобой. Ты можешь приехать?
   Я сказал, что могу. Куда приезжать, не спросил, поскольку Вукчич всегда обретался при своем заведении – если не в ресторанных залах на первых двух этажах и не на кухне, то наверху, в личных апартаментах.
   Я сообщил Фрицу, что ухожу, но когда-нибудь вернусь.
   По пути через город до Пятьдесят четвертой улицы я процентов на восемьдесят уверился, что несколько минут спустя буду беседовать с Вульфом. Лучшего убежища для него было не сыскать – место, где готовили и подавали самую изысканную пищу во всей Америке, да еще со спальней, которую готов предоставить его лучший друг.
   Даже когда я вошел через черный ход, как было условлено, поднялся на третий этаж, увидел выражение лица поздоровавшегося со мной Марко, ощутил крепкое пожатие его руки и услышал сказанные проникновенным голосом слова: «О мой друг, мой бедный юный дружок», даже тогда я все еще думал, что он просто играет, чтобы театрально возвестить Вульфу о моем появлении.
   Увы, я жестоко просчитался. О моем появлении стало известно лишь стулу у окна, на который посадил меня Марко. Сам он уселся напротив, лицом ко мне, уперев ладони в колени и немного склонив голову набок – его излюбленная поза.
   – Друг мой, Арчи, – начал он сочувственным тоном. – Я должен сказать тебе то, что мне поручено. Но сначала прибавлю кое-что от себя лично. Хочу напомнить, что знаю Ниро куда дольше, чем ты. Мы с ним дружим с детства, с тех самых пор, когда жили в другой стране и были куда моложе, чем ты в тот день, когда впервые познакомился с ним и стал на него работать. Мы с ним старые и закадычные друзья. Поэтому вполне естественно, что он пришел ночью ко мне.
   – Конечно, – согласился я. – Почему бы и нет?
   – Ты не должен иметь зуб на него. Не серчай.
   – Ладно, я переборю себя. А в котором часу он пришел?
   – В два часа ночи. Он провел у меня час, а потом ушел. Это я и хотел тебе сказать, а потом передать инструкции. Ты будешь записывать?
   – Постараюсь запомнить, раз даже вам это удалось. Выкладывайте.
   Марко кивнул:
   – Я знаю, что у тебя феноменальная память. Ниро не раз говорил об этом. – Он на мгновение прикрыл глаза, потом снова открыл их. – Всего пять пунктов. Первое – растения. Он позвонил ночью мистеру Хьюитту, и они условились, что мистер Хьюитт заберет к себе орхидеи и примет на службу Теодора, который станет за ними ухаживать. Второе…
   – Должен ли я составить список растений? Или он забирает и все наши записи?
   – Не знаю. Я передаю только то, что мне было сказано. Это все, что касается орхидей. Может, мистер Хьюитт сам распорядится. Второе – Фриц. Я беру его к себе и буду хорошо платить ему. Сегодня мы с ним встретимся и обговорим все детали. Он, наверное, расстроен?
   – Он боится, что мистер Вульф умрет от голода.
   – Ну конечно. Или от чего другого. Я всегда считал, что Ниро поступил безрассудно, став детективом. Третье… третье – это я. Он оставил мне генеральную доверенность. Хочешь взглянуть?
   – Нет, спасибо, я поверю вам на слово.
   – Она заперта в том сейфе. Ниро сказал, что все это законно, а уж он-то знает. Я могу подписывать для тебя чеки. И все другие бумаги. Иными словами, я могу заменить его во всем.
   – С некоторыми ограничениями. Вы не можете… – Я махнул рукой. – Ладно, не будем об этом. Четвертое?
   – Четвертое – это дом. Я должен выставить дом со всем его содержимым на продажу. У меня есть на то конфиденциальные указания.
   Я вылупился на него:
   – Продать дом со всем содержимым?
   – Да. Я получил указания о цене и особых условиях.
   – Не могу поверить.
   Он пожал плечами:
   – Я сказал Ниро, что ты подумаешь, будто я лгу.
   – Я не думаю, что вы лжете. Я просто не могу поверить. К тому же кровать и другие предметы в моей комнате – мои собственные. Должен ли я вывезти их сегодня или могу подождать до завтра?
   Марко сочувственно вздохнул.
   – Бедный мой дружок, – проговорил он, словно извиняясь, – не стоит торопиться. Продать дом не то же самое, что продать телячью отбивную. Мне кажется, что тебе стоит пока жить там.
   – Он так сказал?
   – Нет. А с чего тебе переезжать? Так я думаю, и это тесно связано с последним пунктом – с инструкциями, которые оставил для тебя Ниро.
   – О, вот как! Очень предусмотрительно с его стороны. И что это за инструкции?
   – Ты должен действовать, руководствуясь собственным опытом и интеллектом.
   Он замолк. Я кивнул:
   – Это запросто. Я всегда так действую. А конкретно?
   – Это все. Других инструкций нет. – Марко развел руками. – Я все передал.
   – И вы называете это инструкциями?
   – Я – нет. Он назвал. – Марко пригнулся ко мне: – Я сказал ему, Арчи, что он ведет себя непростительно. Он уже собирался уходить, изложив мне эти пять пунктов. Он меня выслушал, потом молча повернулся и ушел. И больше я ничего не знаю, совсем ничего.
   – А куда он ушел? Где он? Он ничего мне не передал?
   – Ни слова. Кроме того, что я сказал.
   – Проклятье, все-таки он наконец спятил, как большинство гениев, – провозгласил я и поднялся на ноги.

Глава седьмая

   Оставаясь в доме, я не сумел запустить свой мыслительный процесс и надеялся, что езда прочистит мои мозги. К тому же мне до смерти не хотелось видеть Фрида с Теодором, да и вообще общаться с кем-то, кроме меня самого. Вот поэтому, руководствуясь собственными опытом и интеллектом, я и колесил по Центральному парку.
   По пути меня наконец осенило, в чем причина моих затруднений: впервые за много лет я остался без поручений. Как мне решать, что́ делать, если делать мне нечего?
   Теперь я убежден, что ни разу не заехал севернее Сто десятой улицы или южнее Четырнадцатой улицы за те два часа, поскольку подсознательно надеялся, что Вульф находится где-то в указанных пределах, и не хотел покидать их. Когда же я все-таки их покинул, случилось это не по моей вине.
   Следуя по Второй авеню в районе Семидесятых улиц, я притормозил на красный свет одновременно с полицейской машиной, по правую сторону от нее. Сигнал светофора уже менялся на зеленый, когда полицейский высунул из окна голову и крикнул мне:
   – Остановитесь у тротуара!
   Польщенный вниманием, как и любой другой водитель на моем месте, я повиновался. Патрульная машина стала рядом, полицейский вылез и с ходу изобрел еще более оригинальную фразу:
   – Предъявите ваши права.
   Я достал водительское удостоверение, и он всмотрелся в него.
   – Да, мне сразу показалось, что я узнал вас.
   Он вернул мне удостоверение, обошел вокруг капота моей машины, открыл дверцу с противоположной от меня стороны, устроился на соседнем сиденье и выпалил:
   – Поехали в Девятнадцатый участок. Шестьдесят седьмая улица, восточнее Лексинггон-авеню.
   – Можно и туда, – согласился я. – Хотя лично я предпочитаю Бруклинский ботанический сад, особенно сейчас, на Пасху. Давайте бросим жребий.
   Он и ухом не повел.
   – Ладно, Гудвин, не старайтесь. Я знаю, что вы за словом в карман не лезете, да и вообще наслышан, что вы за штучка. Поехали!
   – Приведите любой довод – хороший или плохой. Если вы не против, конечно?
   – Какой еще довод? Час назад по радио передали, что вас следует найти и задержать. Почем я знаю, может, по случаю Пасхи вы подбросили младенца к церковным ступенькам.
   – Да, вы правы, – согласился я. – Поедем заберем его.
   Я тронул машину с места, сопровождаемый почетным эскортом. Место назначения, Девятнадцатый полицейский участок, было мне уже знакомо. Именно там я однажды сподобился провести изрядный кусок ночи в оживленной беседе с лейтенантом Роуклиффом, нью-йоркским Коном Нунаном.
   Доставив меня в участок и предъявив сержанту, баловень судьбы, нашедший и задержавший самого Арчи Гудвина, сделал заявление. Он требовал запомнить, что его зовут Джон Р. О’Брайен, а никак не Джон Ф. О’Брайен. А все потому, как объяснил он сержанту, что в прошлом году один из его выдающихся подвигов ошибочно приписали Джону Ф. Так что с него хватит. Он и сам не прочь пожинать лавры, раз задержал объявленного в розыск беглеца от правосудия. Закончив речь, он пожелал мне приятного времяпрепровождения и отчалил. Тем временем сержант позвонил по телефону. Повесив трубку, он взглянул на меня уже с меньшим равнодушием.
   – Вас требует к себе Уэстчестер, – возвестил он. – Вы сбежали с места преступления и препятствуете отправлению правосудия. Хотите исповедоваться?
   – Не особенно, хотя не сомневаюсь, что это было бы забавно. А что случится, если я откажусь?
   – Человек из Уэстчестера уже в городе. Несется сюда на всех парах, чтобы забрать вас.
   Я покачал головой:
   – Я буду биться как загнанная крыса. У меня четырнадцать адвокатов, и все предупреждены. Десять против одного, что у него нет ордера. Такие дружеские услуги не в моем вкусе. Похоже, вы влипли, сержант.
   – Ой как напугали! Если у него не окажется ордера, я отошлю вас в городское управление, а там уж разберутся.
   – Да, – признал я, – тогда вы выйдете сухим из воды. Но, если желаете, могу избавить вас от лишних хлопот. Свяжитесь по телефону с уэстчестерским окружным прокурором и позвольте мне поговорить с ним. Я готов даже заплатить за звонок.
   Сначала эта мысль его не вдохновила, но потом чем-то приглянулась. Видно, он передумал после того, как сообразил, что может оказаться причастным к расследованию самого громкого убийства месяца. Конечно, пришлось еще его поуламывать. Однако, после того как я сообщил, что окружной прокурор сейчас пребывает в рэкхемовской резиденции, и дал номер телефона, сержант сдался. И позвонил. Правда, подстраховался. Сказал, что хотел только предоставить окружному прокурору возможность, если тот пожелает, переговорить с Арчи Гудвином. Тот пожелал. Я обогнул заграждение, подошел к столу и взял трубку.
   – Мистер Арчер?
   – Да! – проревела трубка. – Это совершенно…
   – Минуточку! – решительно прервал я. – Как бы вы ни охарактеризовали мой проступок, я берусь удвоить силу ваших выражений. Так вот: это возмутительно! Чудовищно! Ни в какие ворота не лез…
   – Вам было приказано оставаться на месте, а вы улизнули! Вы сбежали с места…
   – Мне вовсе не приказывали оставаться. Вы спросили, остановился ли я у Лидса, а я ответил, что там моя сумка. Вы сказали, что мы продолжим сегодня, на что я ответил, что да, непременно. Если бы я остался у Лидса, мне позволили бы поспать семь часов. Я же решил использовать эти законные часы по своему усмотрению, и они еще не истекли. Впрочем, вы мне кое-что напомнили. Выбирайте: либо я сейчас перехвачу что-нибудь на завтрак и, заморив червячка, приеду к вам сам, без сопровождения, либо же упрусь рогом, и тогда ваш посланник изрядно попотеет, чтобы вытащить меня за пределы города. Вот, кстати, и он, легок на помине.
   – Кто?
   – Ваш человек. Входит в дверь. Если надумаете увидеть меня сегодня, велите ему не таскаться за мной. Я от этого робею.
   Молчание. Потом:
   – Вам было сказано – не уезжать из округа.
   – Ничего подобного.
   – Ни вас, ни Вульфа не было дома в одиннадцать часов… или вы уклонялись от встречи с моим человеком.
   – Я был на пасхальном шествии.
   Опять молчание, теперь более затянувшееся.
   – В котором часу вы приедете? Сюда, в Берчвейл.
   – Пожалуй, к двум поспею.
   – Мой человек там?
   – Да.
   – Передайте ему трубку.
   Что ж, это уже было вполне приемлемо. Пока все шло как по маслу, за одним лишь исключением. После того как уэстчестерский сыщик завершил телефонные переговоры и мы сошлись на том, что я поеду сам, сержант великодушно заявил, что счет оплатит полицейское управление.
   Я спросил сыщика, осознал ли он, что я не потерплю слежки за собой, на что он ответил, чтобы я не волновался, он возвращается на Тридцать пятую улицу, дабы встретиться с Ниро Вульфом. Мне это не понравилось, но я смолчал, поскольку еще не решил, что́ говорить.
   Поэтому, заглянув в забегаловку на Лексинггон-авеню, чтобы проглотить сэндвич и пинту эля, я первым делом зашел в телефонную будку, позвонил домой и наказал Фрицу не снимать дверную цепочку и говорить посетителям, что Вульф отбыл из города, и больше ничего, и еще никого не впускать.
   Все-таки движение мне помогло. Колеся по Центральному парку и близлежащим авеню, я разобрался с самыми насущными проблемами и теперь, по пути в Берчвейл, составил для себя ясную картину.
   Учитывая все обстоятельства – например, то, что дом выставляют на продажу, не оставив мне даже намека, не говоря уж о четком плане действий, – я бы не рискнул побиться об заклад, что Вульф попросту затаился. Уж больно искренне Марко кудахтал: «О мой друг, мой бедный юный дружок…»
   Вполне могло статься, что Вульф и в самом деле решил умыть руки. Сотню раз, а то и больше, когда что-то или кто-то – частенько я – ему особенно докучали, он начинал разглагольствовать о своем доме в Египте и о том, как замечательно было бы пожить там.
   Я, естественно, пропускал это мимо ушей, как досужие бредни. Теперь же я осознал, что человек, настолько эксцентричный, чтобы угрожать переездом на житье в Египет, вполне эксцентричен для того, чтобы претворить свою угрозу в жизнь. Особенно когда дело заходит так далеко, что он вынужден улепетывать словно заяц, вскрыв коробку с колбасками.
   Следовательно, я был бы олухом, полагая, будто он просто отсиживается где-то, собираясь с силами и вынашивая планы контрнаступления. Но и обратного полагать я не мог. Я вообще ничего не мог полагать.
   Исчез ли он навсегда или замыслил нечто такое, по сравнению с чем его обычные выходки казались бы детскими шалостями? Подразумевалось, видимо, что я одним махом отыщу ответ на этот вопрос, как и на все остальные, руководствуясь, естественно, собственным опытом и интеллектом. Однако в моем нынешнем положении комплимент мне не польстил.
   Если случилось так, что я окончательно и бесповоротно предоставлен самому себе, очень даже хорошо. Как-нибудь справлюсь. Но с другой стороны, жалованья меня вроде бы пока не лишили… И что из этого следует? Свихнуться можно.
   В итоге, все для себя прояснив и разложив по полочкам, в Берчвейл я прибыл в более свирепом настроении, чем когда бы то ни было.
   У въезда в имение меня подстерегал один из коллег Нунана, и на извилистую аллею я был допущен лишь после того, как предъявил четыре разных документа. Оставив машину на площадке, окаймленной вечнозеленым кустарником, я обогнул дом и подошел к парадному входу. Дверь открыла служанка, бледная и заплаканная. Она не проронила ни слова, только стояла и держала дверь, но тут подвернулся один из подручных шерифа, которого я знал в лицо, но не по имени. Он буркнул: «Сюда» – и провел меня направо, в ту самую комнатенку, в которой я уже побывал.
   – А, добрались наконец, – проворчал Бен Дайкс, сидевший за столом перед кипой бумаг.
   – Я обещал Арчеру, что приеду к двум. Сейчас еще без двух минут два.
   – Угу. Присаживайтесь.
   Я присел. Дверь осталась открытой, но до моих ушей не доносилось ни одного звука, кроме шелеста бумаг, которые ворошил Дайкс.
   – Раскрыли уже убийство? – вежливо поинтересовался я. – Здесь так тихо. В Нью-Йорке куда шумнее. Если вам…
   Я умолк, так как получил ответ. Где-то поблизости застрекотала пишущая машинка. Звук был приглушенный, но, без сомнения, принадлежал ей, причем печатал профессионал.
   – Полагаю, Арчер знает, что я здесь, – заявил я.
   – Не трепыхайтесь, – посоветовал Дайкс, не поднимая головы.
   Я пожал плечами, вытянул ноги, скрестил лодыжки и вперил взор в лежащие перед ним бумаги. Я был слишком далеко, чтобы различить отдельные слова, но по разным признакам вскоре заключил, что Дайкс сравнивал отпечатанные показания членов семьи, гостей и прислуги.
   Не будучи в данный миг занят, я бы с радостью помог ему разобраться в них, но прекрасно понимал, что делать такое предложение – значит просто сотрясать воздух. От напряженного разглядывания бумаг мои утомленные веки смежились, и тут я впервые ощутил, насколько хочу спать. Я решил, что лучше разомкну глаза, потом подумал, что проявлю силу воли, если сумею бодрствовать с прикрытыми глазами…
   Кто-то, видимо, перепутал мою голову с шейкером для коктейлей. Протестуя против такого обращения, я отшатнулся и отмахнулся кулаком, а уж потом открыл глаза и вскочил на ноги. Щуплый малый с гусиной шеей едва успел отпрянуть. Он казался одновременно испуганным и разозленным.
   – Простите, – выдавил я. – Кажется, я задремал на секундочку.
   – Вы задремали на сорок минут, – поправил Дайкс.
   Он по-прежнему сидел за столом и ковырялся с бумагами, а подле него высился окружной прокурор Арчер.
   – Все равно я еще не добрал до семи часов, – напомнил я.
   – Нам нужны ваши показания, – нетерпеливо выпалил Арчер.
   – Чем скорее, тем лучше, – согласился я и придвинул стул поближе.
   Арчер уселся у края стола, слева от меня, Дайкс восседал напротив, а тщедушный субъект устроился справа, с блокнотом и ручкой.
   – Сперва, – начал Арчер, – повторите то, что рассказали нам вчера о визите миссис Рэкхем и Лидса к Вульфу.
   – Это займет полчаса, – возразил я, – а вы так заняты. Для меня это пара пустяков. Заверяю вас, что мои показания не изменятся ни на йоту.
   – Начинайте. Я хочу послушать, и у меня есть вопросы.
   Я всласть зевнул, потер ладонями глаза и приступил. В первую минуту я испытывал некоторые затруднения, но потом слова потекли свободно. И я с удовольствием предложил бы сравнить мой рассказ с предыдущими показаниями, если бы сохранился протокол.
   Арчер задал несколько вопросов, и Дайкс добавил один или два. В конце концов Арчер спросил:
   – Вы согласны подтвердить свои показания под присягой, Гудвин?
   – Конечно, с радостью. Если вы оплатите нотариуса.
   – Идите и отпечатайте их, Чини.
   Щуплый встал на ноги, прихватил блокнот и засеменил из комнаты. Когда дверь закрылась, Арчер заговорил:
   – Пожалуй, вы должны это знать, Гудвин. Ваши утверждения опровергают. Мистер Рэкхем говорит, что вы лжете про разговор его супруги с Вульфом.
   – Вот как? А откуда он знает? Его там не было.
   – Он говорит, что она никак не могла такого сказать, поскольку это неправда. По его словам, в денежных вопросах никаких трений или непонимания между ними не было. Кроме того, он показал, что жена делилась с ним подозрениями насчет мистера Хэммонда из кредитной компании «Метрополитен», который будто бы недобросовестно вел ее финансовые дела, и высказывала желание проконсультироваться по этому поводу с Ниро Вульфом.
   – Что ж, – зевнул я. – Занятно. На моей стороне Лидс. А кто подтверждает его слова?
   – Пока никто.
   – А Лидсу вы это уже сказали?
   – Да. Как вы выразились, он на вашей стороне. Он подписал протокол. Как, впрочем, и мистер Рэкхем.
   – А что говорит Хэммонд?
   – Я не… – Арчер остановился, задумчиво глядя на меня. – Возможно, не стоит говорить вам. Пусть это останется между нами. Сами понимаете, дело щекотливое… Он крупная шишка в таком влиятельном банке…
   – Верно, – согласился я. – Кстати, обозвать новоиспеченного миллионера гнусным лжецом тоже щекотливое дело. Для вас, во всяком случае. Но не для меня. Так вот, я заявляю: он гнусный лжец! Думаю, он уже миллионер, не так ли?
   Арчер и Дайкс переглянулись.
   – Если не хотите, не говорите, – великодушно согласился я. – Дайкс мне скажет. Если знает. Он знает?
   – Да. Завещание огласили сегодня. Я присутствовал при этом. Слугам и дальним родственникам отказано по мелочи. Миссис Фрей унаследовала усадьбу и миллион долларов. Лидс получил полмиллиона. Лина Дэрроу – двести тысяч. Остальное досталось мистеру Рэкхему.
   – Ясно. Стало быть, он и впрямь миллионер, а дельце и впрямь щекотливое. Все равно он гнусный лжец. К тому же нас двое против него одного. Я подпишу свои показания в трех экземплярах, если хотите. Что я еще могу сказать?
   – Я хочу, чтобы вас стало трое против одного. – Арчер пригнулся ко мне. – Послушайте, Гудвин. Я преклоняюсь перед талантами Ниро Вульфа. Как вам известно, у меня есть для этого основания. Но я не допущу, чтобы из-за его капризов страдало следствие. Мне нужны его показания, подтверждающие ваши с Лидсом слова. И я намереваюсь заполучить их без проволочек. Я послал к Вульфу человека. Сегодня утром, в одиннадцать, ему сказали, что Вульф не принимает, а вас нет дома и, где вы находитесь, неизвестно. Тогда-то мы и объявили вас в розыск. Час назад мне снова позвонил мой человек. Он опять побывал в доме Вульфа, и ему сказали, что Вульф отбыл из города. Больше ничего выведать ему не удалось. – Арчер сжал кулак и упер его в крышку стола. – Я не потерплю такого, Гудвин. Это самое серьезное преступление, случившееся с того времени, как я занял свой пост в округе. И я не потерплю вульфовских штучек. Пусть он и гений, но он также жирный тщеславный павлин. Пора поставить его на место. Позвоните ему с этого телефона. Если через два часа он не прибудет сюда давать показания, я выпишу ордер на его арест, как важного свидетеля. Вот телефон.
   – Сомневаюсь, что вам удастся пришить ему статус свидетеля. Его и близко здесь не было.
   – Чушь! – прорычал Бен Дайкс. – Не будьте простофилей. В пятницу она поплакалась ему в жилетку, а в субботу ее прикончили.
   Я решил вызвать огонь на себя. Что касается меня, я бы с удовольствием позволил им попасть впросак с их ордером. Но, к сожалению, в голову мне не приходило сколько-нибудь вразумительного объяснения для завтрашнего дня, когда им на глаза неминуемо попадется объявление в «Газетт». Черт с ними, решил я и провозгласил:
   – Я не могу ему позвонить, поскольку не знаю, где он.
   – Ха-ха, – сказал Дайкс. – Ха-ха-ха!
   – Да, – признал я, – это сошло бы за шутку. Но это не шутка. Я даже не знаю, в Нью-Йорке он сейчас или нет. Мне известно лишь, что из дому он ушел вчера ночью, пока я был здесь, и с тех пор не возвращался… Нет, не совсем так. Еще мне известно, что он зашел к своему другу по имени Вукчич и договорился о том, что тот организует перевозку орхидей и возьмет на работу нашего повара. Вульф выдал Вукчичу генеральную доверенность. И отправил в «Газетт» объявление, в котором извещает, что навсегда оставил сыскной бизнес.
   На сей раз «ха-ха» не последовало. Дайкс, насупив брови, смотрел на меня. Арчер скривил рот и тоже пожирал меня глазами, словно пытаясь прожечь взглядом насквозь. Так продолжалось некоторое время, и я заерзал на стуле. Я запросто выдерживаю любой взгляд, но тут меня буравили две пары глаз одновременно спереди и сбоку.
   Наконец Дайкс повернул голову и обратился к Арчеру:
   – Хорошенькое дело!
   Арчер кивнул, не спуская с меня глаз.
   – Этому трудно поверить, Гудвин.
   – Еще бы. Чтобы он вышел из дома…
   – Нет-нет. Трудно поверить, что вы с Вульфом пойдете на такой блеф. Видимо, у него не было другого выхода. Ночью вы звонили ему от Лидса, как только вам представилась такая возможность после убийства миссис Рэкхем. Чуть…
   – Извините, – решительно прервал я. – Не как только мне представилась такая возможность после убийства миссис Рэкхем. Правильнее так: как только мне представилась такая возможность после того, как я узнал, что миссис Рэкхем убили.
   – Ладно, ладно. Мы не на суде. – Он пригнулся ко мне. – Это случилось чуть позже полуночи. Что вы ему сказали?
   – Я рассказал, что́ произошло. Подробно, насколько позволяло время, описал все события от моего приезда до той самой минуты. Если телефонистка подслушивала, то она вам подтвердит. Я спросил, должен ли при допросе рассказывать полицейским лишь о том, что происходило здесь, предоставив объяснять все остальное ему. Однако он ответил, что нет, я не должен ничего утаивать, включая даже подробности его беседы с миссис Рэкхем. Вот и все. Как вам известно, все инструкции я выполнил.
   – Господи! – вздохнул Дайкс. – Да, сынок, похоже, пришел твой черед попотеть.
   Арчер, не обращая на него внимания, продолжал:
   – А потом, велев вам ничего не утаивать от полиции, Вульф вдруг посреди ночи решает, что ему надоел сыскной бизнес, шлет в газету объявление о своем уходе на покой, навещает друга, с которым договаривается об орхидеях, и… Что он сделал потом? Я что-то запамятовал, слишком увлечен был вашим рассказом.
   – Я не знаю, что́ он сделал потом. Ушел. Исчез.
   Представляю, как дико это прозвучало. Бред сумасшедшего. Только полоумный поверил бы, что его не водят за нос. И я еще едва не проболтался про колбасу и слезоточивый газ, собираясь, естественно, умолчать о том, что мы знали, кто прислал нам этот гостинец, но вовремя спохватился, сообразив, к чему могла привести такая неосторожность. Вот уж точно была бы сенсация! Но что-то добавить или сделать мне следовало, и я решил представить доказательства и полез за ними в карман.
   – На столе в спальне, – сказал я, – он оставил записки Фрицу, Теодору и мне. Вот моя.
   Я протянул ее Арчеру. Тот пробежал ее глазами и передал Дайксу. Дайкс перечел ее дважды и вернул Арчеру, который упрятал записку в собственный карман.
   – Господи! – с чувством повторил Дайкс, взглянув на меня с выражением, которое мне не понравилось. – Ну и наворотили! Я всегда считал, что у Вульфа семь пядей во лбу. Да и вам я пальца в рот не положил бы. Но тут вы, пожалуй, перестарались. Это как пить дать. – Он повернулся к Арчеру: – Все здесь ясно.
   – Несомненно. – Арчер опять сжал кулак. – Гудвин, я даже не прошу, чтобы вы рассказали, что́ случилось на самом деле. Я сам расскажу вам. Найдя тело миссис Рэкхем, вы сговорились с Лидсом и придумали эту сказку про визит к Вульфу. Лидс пришел сюда, чтобы сообщить об убийстве. Вы поспешили к его дому, чтобы позвонить Вульфу и доложить как о преступлении, так и о вашем сговоре с Лидсом… Или же Вульф уже знал о нем, поскольку вы прикидывались, что расследуете дело об отравлении собаки. В любом случае Вульфу было известно нечто такое, что он не сумел бы скрыть и, в равной степени, не отважился бы выложить нам. А тут еще убийство, которое подлило масла в огонь. Поэтому он счел за благо исчезнуть. И нам, возможно, потребуется день, а то и неделя, чтобы разыскать его. Зато вы в наших руках. – Он стукнул кулаком по столу, не слишком, впрочем, сильно. – Вы знаете, где скрывается Вульф. Вы также знаете, какой именно информацией он располагает, из-за чего вынужден прятаться. Это ценные улики, которые необходимы мне для расследования убийства. Неужто вы сами не понимаете, что приперты к стенке? И двадцать Ниро Вульфов не вытащат вас из такой передряги. Даже если он готовит нам один из своих сенсационных сюрпризов, даже если завтра он предъявит убийцу вместе с неопровержимыми уликами для суда, мне этого будет недостаточно. Протокола вашего вчерашнего допроса не существует. Я сейчас вызову стенографиста, мы разорвем его блокнот и все, что он напечатал, и вы начнете заново.
   – Соглашайся, сынок, – дружелюбно посоветовал Дайкс. – Я сам за преданность патрону, но не тогда, когда он такой сумасброд.
   Я широко зевнул:
   – Боже, как мне хочется спать. Я, ни секунды не колеблясь, навешал бы вам лапши на уши, но сейчас, когда говорю чистейшую правду, доказать это не в состоянии. Спросите меня завтра, допрашивайте хоть целое лето, но лгать я категорически отказываюсь. И я не знаю, где находится мистер Вульф.
   Арчер вскочил на ноги.
   – Выпишите ордер на его арест. Пусть отдохнет в нашем тюремном люксе. – Голос прокурора сорвался на визг, и он пулей вылетел из комнаты.

Глава восьмая

   За двадцать часов, что я проторчал там на протяжении воскресной пасхальной ночи и последующего дня, мне не представилось возможности совершить ознакомительную экскурсию. Однако, за исключением мерзкой вони, жаловаться в газету было не на что. Особенно если согласиться с тем, что общество должно хоть как-то защищать себя от таких головорезов, как я.
   Моя камера, вернее, наша камера, ибо у меня имелся сосед, оказалась на удивление чистой. Одеяло, правда, внушало подозрения, и я не стал натягивать его на голову, но, возможно, причиной тому послужила обычная мнительность. Что касается света, то он уступал солнечному, но был достаточно ярок, чтобы читать при нем в течение тридцати суток.
   Когда после досмотра меня привели в камеру, я спал на ходу, поэтому с интерьером и сокамерником познакомился уже только в понедельник.
   Тюремщики были дотошными, но зверствовать не стали. Мне позволили звякнуть Фрицу и предупредить, чтобы домой меня не ждали. Шаг вполне гуманный. Трудно предугадать, какой номер отколол бы Фриц, если бы сразу после бесследного исчезновения Вульфа столкнулся с моим безвестным отсутствием.
   Я попросил его связаться с Натаниэлем Паркером, единственным адвокатом, общество которого Вульф иногда терпел за ужином. Однако из этой затеи ничего не вышло, так как Паркер уехал на уик-энд.
   Добравшись наконец до койки, я уснул мертвым сном через десять секунд после того, как привалился головой к подушке, изготовленной из моих брюк, завернутых в мою же сорочку.
   Кстати, именно благодаря брюкам, а вернее, пиджаку и жилету, составлявшими с брюками цельный ансамбль, мое пребывание в тюрьме оказалось более приятным, чем могло бы быть. Я проспал примерно половину желаемого времени, когда мои барабанные перепонки задребезжали от адского грохота.
   Приподняв гудящую голову, я разлепил глаза. На койке напротив, на таком приличном удалении, что мне пришлось бы вытянуть руку, чтобы дотронуться до него, сидел мой сокамерник – широкоплечий детина, примерно моего возраста или чуть старше, с копной взъерошенных черных волос. Он только очнулся от сладкого сна и теперь позевывал.
   – Что за бардак? – проквакал я. – Побег, что ли?
   – Через десять минут завтрак и построение, – ответил он, опуская ноги в носках на пол. – Идиотское правило.
   – Придурки, – согласился я и, извернувшись, сел на край койки.
   Шагнув к стулу, на котором была развешана его одежда, черноволосый мимоходом взглянул на мой стул и остановился, приметив пиджак с жилетом. Он уважительно потрогал лацканы, полюбовался подкладкой и воздал должное петлям. Затем, ни слова не говоря, в два шага вернулся на свою половину и принялся одеваться. Я последовал его примеру.
   – А где мы умываемся? – поинтересовался я.
   – После завтрака, – ответил он. – Если будешь настаивать.
   По другую сторону зарешеченной двери появился надзиратель, крутанул что-то, и дверь открылась.
   – Погоди минутку, Уилкс, – попросил мой товарищ и повернулся ко мне: – Тебя выпотрошили?
   – Естественно. Это современная тюрьма.
   – Яичница с беконом устроит?
   – Как раз то, что надо.
   – Гренки пшеничные или ржаные?
   – Пшеничные.
   – У нас одинаковые вкусы. Удвой заказ, Уилкс. Все вдвойне.
   – Как скажете, – с расстановкой произнес наш тюремщик и вышел.
   Мой новоиспеченный приятель, заправляя галстук под воротничок рубашки, добавил:
   – От поверки и построения отделаться не удается, но бурду можно не жрать. Позавтракаем в камере, здесь спокойно.
   – Воистину человек человеку друг, – с чувством сказал я. – Расплачусь за наш завтрак, как только заполучу назад свой бумажник.
   – Ерунда, – отмахнулся мой благодетель.
   На перекличке и построении случая почесать языки не представилось. Всего нас набиралось человек сорок – разношерстная довольно публика, и отнюдь не ангельского толка. Аромата тюремного завтрака в сочетании с дезинфектантом хватило бы с лихвой, чтобы объяснить тоскливые выражения, застывшие на перекошенных рожах, которые не стали симпатичнее от заточения. Поэтому мы с соседом облегченно вздохнули, когда возвратились в нашу уютную камеру.
   Мы уже сидели с чистыми руками и умытыми физиономиями, а мой новый приятель – также с вычищенными зубами, когда принесли еду на большом свежеотдраенном алюминиевом подносе. Поданный нам завтрак Фриц посчитал бы несъедобным, но по сравнению с местным рационом, запах которого мои ноздри позабудут не скоро, нам устроили настоящий пир. Поскольку сосед заказал все в двойном количестве, нам досталось два экземпляра «Газетт». Еще не прикоснувшись к апельсиновому соку, он вцепился в свой номер и, не удостоив передовую даже мимолетным взглядом, сразу погрузился в спортивную хронику. Закончив смаковать предстоящие соревнования, он пригубил сок и спросил:
   – Лошадками не интересуешься?
   – Не особенно, – признался я. – Но мне нравится, как ты выражаешься. Приятно пообщаться с культурным человеком.
   Он метнул в меня взгляд, преисполненный подозрительности, но, увидев мое открытое и честное лицо, успокоился.
   – Немудрено. Судя по твоему гардеробу.
   Мы сидели на стульях, разделяемые крохотным деревянным столиком. Особых неудобств не испытывали, если не считать того, что некуда было поместить развернутую газету. Мой сокамерник расстелил свой выпуск на койке и продолжал штудировать спортивную полосу, усердно перемалывая зубами кусок бекона с гренкой. Я же довольствовался собственным коленом, пристроив газету на нем передовицей кверху.
   На фотографии миссис Рэкхем смотрелась лучше, чем при жизни, – чертовская несправедливость! Имена Вульфа и вашего покорного слуги красовались в заголовках под отчетом об убийстве, занимавшим целых три колонки.
   Я перевел взгляд ниже, и тут же последовал совету продолжить чтение на четвертой странице, где поместили остальные фотографии. Вульф выглядел как ему и полагалось – раздутым мыльным пузырем. Мое же изображение просто потрясало. По соседству оказался снимок добермана, застывшего по стойке «смирно». Подпись свидетельствовала, что это Геба, в чем я сильно сомневался.
   В материале про нас с Вульфом основное внимание уделялось его внезапному исчезновению из города и уходу из бизнеса, а также тому, что я оказался на месте преступления и был арестован, как важный свидетель.
   «Газетт» напечатала также эксклюзивное интервью с Марко Вукчичем, данное им Лону Коэну. Готов ставить не меньше десяти против одного, что ловкий прохвост воспользовался моим именем, чтобы проникнуть к Марко.
   Расправившись с завтраком, в том числе и с кофе, который оказался на удивление приличным, я настолько увлекся чтением, что даже не заметил, как мой товарищ, насытившись спортивными новостями, перекинулся на уголовную хронику.
   Вдруг у меня появилось неясное чувство, будто я стал объектом самого пристального изучения. И оно не обманывало. Сосед откровенно посматривал то на меня, то на четвертую страницу.
   Я ухмыльнулся:
   – Потрясающе похожа, да? Хотя не думаю, что это та самая собака. Я, правда, не эксперт, но Геба не такая тощая, как эта тварь.
   В его взгляде появилось новое выражение, и отнюдь не самое дружеское.
   – Так ты, значит, и есть маленький Арчи Ниро Вульфа?
   – Был, – отмахнулся я. – Читай внимательнее. Кажется, теперь я уже свой собственный маленький Арчи.
   – Значит, я заплатил за завтрак легавого!
   – Ничего подобного. Разве я не сказал, что расплачусь сам, как только заполучу назад бумажник?
   Он потряс головой:
   – Ни за что бы не поверил. Такой шикарный костюмчик! Я-то думал, тебя зацапали во время облавы. Проклятые фараоны совсем озверели – хватают всех подряд. Потрясающе: в каталажке встречаю такого разодетого парня, и на́ тебе – фараон!
   – Строго говоря, я не фараон. – Он уязвил меня до глубины души. – Я частный сыщик. Я говорил, что мне нравится, как ты выражаешься, но тебе изменило чувство меры. Я подметил, что ты человек культурный. И это должно было меня сразу насторожить. Образованные люди редко попадают в тюрягу. А вот фараоны в наши дни пошли вполне себе культурные. Меня сюда засадили, поскольку подозревают в утаивании важных сведений об убийстве, и зря. Хотя этот трюк стар как мир, они на него пошли. Ошибка не в том, что тебя ко мне подсадили. Им не впервой попадать впросак. Просто ты перестарался, когда ни с того ни с сего купил мне завтрак. Тогда-то я и начал соображать.
   Он вскочил на ноги, набычился и обжег меня свирепым взглядом:
   – Ну, держись, трепло! Сейчас я тебя по стенке размажу.
   – За что?
   – Чтобы проучить тебя. По-твоему, я подсадная утка?
   – Чушь собачья! Не строй из себя обиженного. Ты меня обозвал, я – тебя. Мы квиты. Давай начнем заново.
   Но он оказался слишком обидчивым, чтобы помириться так быстро. Кулак он, правда, разжал, а потом, испепелив меня напоследок взглядом, устроился на койке с газетой. Лежал он лицом к коридору, так что света ему вполне хватало. И я вскоре последовал его примеру, подложив под голову вместо подушки свернутое одеяло, поверх которого на всякий случай расстелил носовой платок.
   В течение двух часов и десяти минут обе койки безмолвствовали. Это мне известно доподлинно, так как, приняв горизонтальное положение, я взглянул на часы, чтобы прикинуть, сколько мне еще ждать, пока заявится Паркер с ломом и вызволит меня отсюда. Тогда было двадцать минут десятого. Когда же я в очередной раз прочитал «Газетт» от первой полосы до последней и в двадцатый раз посмотрел на циферблат, стрелки показывали половину двенадцатого… И тут он внезапно заговорил:
   – Послушай, Гудвин, а что ты теперь собираешься делать?
   От неожиданности газета выскользнула из моих рук на пол.
   – Не знаю. Может, всхрапну чуток.
   – Я не имею в виду сию минуту, а вообще. Есть кому о тебе позаботиться?
   – Да. И на его месте я бы поторопился. Весьма дорогой адвокат по фамилии Паркер.
   – И что потом?
   – Вернусь домой и залезу в ванну.
   – А потом?
   – Почищу зубы и побреюсь.
   – Ну а потом?
   Я повернул голову и уставился на него:
   – Что-то ты слишком настойчив. К чему ты клонишь?
   – Ни к чему я не клоню. Просто подумал, что раз Ниро Вульф сгинул, то ты остался без работы. Что, разве и подумать ничего нельзя?
   – Нет, почему же. Думай себе на здоровье.
   Кратковременное молчание. Потом:
   – Я немного о тебе наслышан. Что ты за человек?
   – О… я тоже мыслитель и тоже культурный. По алгебре всегда имел пятерки. Сплю как сурок. Честный, честолюбивый, одним словом – славный малый.
   – Похоже, в своем деле ты собаку съел.
   – Что верно, то верно. В радиусе десяти миль от Таймс-сквер сбросить меня с хвоста можно, только если завязать глаза. А какие еще требования предъявляются к соискателю работы, которую ты хочешь мне предложить?
   Он пропустил мой вопрос мимо ушей и начал с другого конца:
   – Моя фамилия Кристи… Макс Кристи. Слышал обо мне?
   Если я что и слышал, то помнил крайне смутно, но задевать его самолюбие смысла не было.
   – Макс Кристи? – вылупился я. – Да брось ты!
   – Я так и думал. Я в Нью-Йорке всего пару лет, но скажу без бахвальства, что известность приобрел довольно быстро. Сколько тебе платил Вульф?
   – Мне неловко, – вяло запротестовал я. – Не хотелось бы, чтобы это просочилось в газеты. Меня обеспечивали питанием, и я поднакопил ценных бумаг. Я с готовностью…
   Шаги в коридоре затихли перед нашей дверью, и послышался голос надзирателя:
   – Мистер Кристи! Вас ждут внизу, в конторе.
   Мой собеседник и ухом не повел.
   – Зайди минут через десять, Уилкс, – сказал он. – Я занят.
   Я поспешил засвидетельствовать это, выкрикнув:
   – У нас совещание, Уилкс!
   – Но мне кажется, вас выпускают.
   – Должно быть. Возвращайся через десять минут.
   Уилкс удалился, бормоча себе под нос. Кристи возобновил беседу:
   – Так ты говорил…
   – Да. Что с готовностью выслушаю любое предложение, но меньше чем на пятьдесят тысяч не соглашусь.
   – Я не шучу, Гудвин.
   – Я тоже.
   – Чушь. Тебе такие деньги в жизни не снились. – Он повернул голову и буравил меня взглядом. – В любом случае речь идет не о том, сколько тысяч в год тебе положат – только не в нашем бизнесе.
   – В каком бизнесе?
   – Которым я занимаюсь. Как, я сказал, меня зовут?
   – Макс Кристи.
   – Так что тебе еще надо? Вот, например, почему я здесь? Вчера меня замели по ошибке во время облавы. Однако я бы и часа здесь не провел, если бы не воскресенье, да к тому же пасхальное. Но сейчас… – Он взглянул на часы. – Сейчас еще нет и полудня, а меня уже выпускают. Наша организация всесильна. Для такого человека, как ты, у нас найдется подходящая работенка. Как только начнешь, перед тобой откроются любые возможности. Конечно, учитывая твой сомнительный послужной список, на это потребуется время. Придется повкалывать на совесть. Но жалованье ты заломил совершенно нереальное. Во всяком случае, пока идет испытательный срок. Зато потом все уже будет в твоих руках. Если придешься ко двору, перед тобой все двери откроются. Я уже не говорю о подоходном налоге.
   – А что там с подоходным налогом?
   – Суди сам. Допустим, Вульф платил тебе тридцать тысяч в год, чего, конечно, и в помине не было. Задумывался ли ты хоть раз о подоходном налоге? Нет. Его высчитывали из твоего жалованья, прежде чем его выплатить. Ты никогда о нем и не вспоминал. В нашем же бизнесе ты сам решаешь, как с ним поступить. Например, ты не собираешься конфликтовать с законом и хочешь играть честно, но при этом не желаешь, чтобы тебя обдирали как липку, – так сам и решай, как быть с налогом.
   Кристи приподнял стакан и сел на край койки.
   – Послушай, Гудвин, пользуясь случаем, хочу сделать тебе предложение. Я вот лежал тут, читал про тебя и вдруг подумал: вот есть парень подходящего возраста, знающий дело, неженатый, толковый, разбирается в людях, знаком с кучей фараонов, много лет был частным сыщиком. Что, если он откликнется на дельное предложение? Ведь он только что лишился работы, по уши запутался в деле об убийстве в Уэстчестере и, возможно, нуждается в помощи. Вот о чем я подумал, а потом решил: почему бы не спросить его самого? Гарантировать я ничего, конечно, не могу. Особенно если на тебя навесят убийство. Но если тебе сейчас нужна помощь или когда-нибудь потом ты захочешь испробовать себя в деле, то вот он я, Макс Кристи, всегда готов замолвить за тебя словечко. Если ты…
   Он замолк, прислушиваясь к звуку шагов. От двери донесся голос Уилкса:
   – Вас требуют, мистер Кристи. Я сказал им, что вы заняты, но они настаивают. Сейчас за вами пришлют.
   – Ладно, Уилкс. Иду. – Мой сокамерник встал на ноги. – Так что скажешь, Гудвин?
   – Спасибо за любезное предложение, – улыбнулся я. Уилкс, отомкнув дверь, стоял в проеме, так что я попридержал язык. – Вот выйду отсюда, немного очухаюсь и тогда буду лучше знать, что́ творится вокруг. – Я поднялся на ноги. – Как с тобой связаться?
   – Лучше всего по телефону. Черчилль пять-три-два-три-два. Бываю я там, правда, нечасто, но мне быстро передадут. Запиши номер.
   – Запомню. – Я пожал протянутую руку. – Рад был познакомиться. Куда выслать чек за завтрак?
   – Брось. Мне было приятно. Надеюсь, еще увидимся.
   Вышел он как президент корпорации на встрече с папой римским – Уилкс почтительно придержал дверь.
   Я уселся на койку, размышляя о том, что Макс Кристи сделал Арчи Гудвину чертовски заманчивое предложение. Но куда, черт возьми, запропастился Паркер? В тюрьме быстро становишься нетерпеливым.

Глава девятая

   Окружной прокурор Арчер пожелал свидеться со мной в присутствии моего адвоката, и мы с Паркером уважили его просьбу. Конца этой встрече не было видно, и тянулась она на редкость занудливо. Мне ни разу не представилось возможности блеснуть остроумием. В отличие от других случаев, когда я общался с подобными крючкотворами, ничто меня не вдохновляло. Мне все время приходилось говорить правду, и ничего, кроме правды… Исключая, конечно, эпизоды с колбасой и телефонным звонком от Арнольда Зека.
   Когда слуги закона наконец решили, что на сегодня хватит, и мы с Паркером стояли на тротуаре перед зданием суда, он спросил:
   – Могу ли я узнать, где находится Вульф?
   – Сомневаюсь. Он приказал не разыскивать его.
   – Понятно.
   Его тон разозлил меня.
   – Все сказанное мною там, – заявил я, – сущая правда. И я не имею ни малейшего представления о том, где он скрывается и что там делает.
   Паркер только пожал плечами:
   – Я вовсе не жалуюсь. Надеюсь лишь, что он не ввязался в дело, которое ему не по зубам… Да и вам тоже.
   – Подите к черту, – посоветовал я и ушел.
   Уэстчестерская шайка, конечно, не виновата, но уж кто-кто, а Паркер достаточно знал меня, чтобы понять, когда я вру, а когда нет. Чертовски досадно, когда ты в кои-то веки говоришь правду, а тебе не верят.
   Не меньшую досаду я испытал от приема, оказанного мне в доме Вульфа. Вместо Фрица меня встретила записка, оставленная на моем столе и прижатая уголком конторской книги.
   Дорогой Арчи,
   очень жаль, что ты угодил в тюрьму. Надеюсь – ненадолго. Приехал Марко Вукчич, и я уезжаю с ним – буду у него работать за полторы тысячи в неделю. От мистера Вульфа никаких известий. Молю Бога, чтобы он был жив и здоров, и считаю, что ты должен отыскать его, несмотря на все запреты. Банку с сардинками я выбросил и перестал заказывать молоко. Всего доброго и с наилучшими пожеланиями,
Фриц
1 час 35 мин пополудни
   Я с удовлетворением отметил, что он, как было у нас заведено, не забыл поставить время. Меня тронуло также то, что записку ко мне он закончил теми же словами, что и Вульф. Тем не менее после проведенной в каталажке ночи такой прием обескураживал. Не говоря уж о том, что целых пять часов никто не отвечал на телефонные звонки, – подобного за все годы, что я здесь работал и жил, не случалось ни разу. Если только Теодор…
   Я метнулся к ступенькам, вихрем взлетел на три марша и ворвался в оранжерею. Сделав один шаг в теплицу, я остановился и огляделся по сторонам.
   Увиденное потрясло меня даже больше, чем год назад, когда нашу оранжерею обстреляли из крупнокалиберного оружия. Тогда после них оставались хотя бы разгром и беспорядок. Теперь же моему взору открылись безжизненно голые скамейки и опустевшие стеллажи.
   Добрую минуту я простоял словно громом пораженный. Потом прошел дальше через центральный отсек, холодильную камеру, питомник, поливочную и комнату Теодора. Везде было пусто и голо, хоть шаром покати. Хьюитт должен был прислать целую армию, чтобы вывезти все за один день, подумал я, направляясь вниз.
   На кухне меня ждала еще одна записка от Фрица, подлиннее предыдущей. В ней перечислялись телефонные звонки и всякие разности. Пошарив в холодильнике, я остановил выбор на баночке с домашним паштетом, ломте итальянской булки, вермонтском сыре и молоке.
   Когда я уселся за стол и приступил к трапезе, одновременно просматривая вечернюю газету, мои уши невольно продолжали прислушиваться – ни к чему особенному, просто так, по привычке. В нашем доме никогда не было шумно, но подобной тишины я припомнить не мог. Кажется, и машины перестали проезжать мимо, а те, что проезжали, должно быть, сбрасывали скорость.
   Закончив ужин и убрав со стола, я обошел столовую, кабинет, прихожую, спустился в подвал, заглянул в комнату Фрица, потом поднялся в покои Вульфа и, наконец, еще на один этаж – в свою комнату.
   Раздеваясь, чтобы принять ванну и смыть с себя тюремный запах, я подумал, что самое нелепое в моем дурацком положении не чувства, которые я испытываю, а то, что я даже не знаю, как к ним относиться. Одно дело, если мне и впрямь не суждено вновь увидеть Вульфа. Тогда все печально, и думать нечего. Но предположим, я сижу и распускаю нюни, комок застрял в горле, а тут открывается дверь и кто-то входит. Показывать ли мне, что я скуксился? А вдруг войдет сам Вульф? Вот ведь где закавыка. Хорош я буду, если раскисну, а он возникнет невесть откуда и начнет читать мораль.
   После того как я принял ванну, побрился, надел пижаму и ответил на пару звонков от назойливых репортеров, а потом прошаркал в кабинет и немного поковырялся там, кое-кто и вправду вошел. Услышав, что парадную дверь открывают, я рванулся в прихожую, как будто рассчитывал на новую партию колбасы, и… узнал Фрица. Тот запер за собой дверь, повернулся и, увидев меня, радостно осклабился:
   – А! Арчи! Ты сбежал?
   – Меня выпустили под залог.
   Он выразил желание пожать мне руку, и я его ублажил.
   – Спасибо за записку. Как твоя новая работа?
   – Ужасно. Но я держусь. Как мистер Вульф?
   – Мне ничего не известно о мистере Вульфе. Я слопал полбанки паштета.
   – Мистер Вукчич собирается продать наш дом. – Фриц уже не улыбался.
   – Он собирается выставить его на продажу, а это не одно и то же.
   – Возможно. – Фриц тяжело вздохнул. – Устал я. Мистер Вукчич сказал, что не будет возражать, если мне захочется ночевать здесь, но я должен спросить у тебя. Мне бы очень хотелось… Я так привык к своей комнате…
   – Бога ради. Я тоже привык к своей. И собираюсь в ней жить, пока меня не выгонят.
   – Отлично. – Он шагнул в сторону кухни, потом остановился и повернулся ко мне: – Ты попробуешь найти его?
   – Нет! – Выкрикнув, я почувствовал некоторое облегчение, поэтому заорал снова: – Ни за что!
   Потом подошел к лестнице и устремился вверх.
   – Спокойной ночи.
   – Спокойной ночи, Арчи.
   Я уже преодолел один марш, когда снизу послышался голос Фрица:
   – Я приготовлю тебе завтрак! Мне только в десять уходить!
   – Прекрасно! – прокричал в ответ я. – Так мы даже не заметим его отсутствия!
   На следующий день, во вторник, времени кукситься у меня не было. Звонили без конца: то из газет, то бывшие клиенты и друзья, то еще кто-нибудь. Позвонил и Кэлвин Лидс, который попросил меня приехать. Я сказал, что пока сыт по горло Уэстчестером. Однако он настаивал, и я согласился принять его в два часа в кабинете Вульфа.
   Воспользовавшись звонком Лона Коэна из «Газетт», я навел у него справки о моем бывшем сокамернике, Максе Кристи. Лон – приличный парень, но ни один репортер на свете не расстанется даже с самой пустяковой информацией, не задав вам встречный вопрос, а то и два.
   – Мне просто любопытно, – отбился я. – Познакомились в тюрьме, на уик-энд. Парень вроде ничего себе. Вся биография мне ни к чему, а вот несколько фактиков из личной жизни не помешают.
   – Ссылаться будешь?
   – Нет.
   – Тогда слушай. Всплыл он недавно, но продвигается довольно резво. Акулы, правда, считают его мелкой рыбешкой. Насколько мне известно, в Нью-Йорке он занимается сейчас только арендой комнат для временных жильцов. А вообще специализируется на уютных сборищах в предместье на уик-энд.
   – Карты, женщины или еще что-то?
   – Все, на что мужчины готовы поставить деньги. Или просто потратить. Слышал, он завел дружбу с Малюткой Костиганом. Кстати, насколько тебе это важно знать? Стоит ли твое любопытство хорошего стейка? А может, оно стоит адреса или телефона, по которому я разыщу Вульфа?
   К этому времени я уже распрощался с желанием уверять кого бы то ни было, даже Лона Коэна, в том, что всегда говорю правду. Так что я просто поблагодарил его и повесил трубку.
   С утренней почтой пришли два чека, в том числе очередной взнос от бывшего клиента, которого мы избавили от шантажиста. С ними хлопот у меня не было, благо у нас имелся резиновый штамп для учета чеков.
   Но вот для уплаты по трем счетам пришлось прокатиться на Пятьдесят четвертую улицу и проверить, вступила ли уже в силу генеральная доверенность, оформленная на Марко Вукчича. Выяснилось, что да (благодаря стараниям Паркера). К моей радости, Марко подмахнул мне чек, даже не пикнув и не заглядывая в счета. Вздумай он меня проверять, клянусь Богом, я бы съехал из дома в какой-нибудь отель.
   Кое-что мне еще предстояло сделать. Например, позвонить Хьюитту на Лонг-Айленд и выяснить, благополучно ли добрались орхидеи и Теодор. Потом договориться с телефонной компанией, чтобы регистрировали все звонки. Обработать рапорт Фреда Даркина по делу об отравленном письме – одному из оставшихся незаконченными – и так далее. Я едва успел со всем этим покончить, когда время подошло к двум, что предвещало появление Кэлвина Лидса.
   Встретив его и проводив в кабинет, я столкнулся с проблемой. Где мне сидеть – за своим столом или за столом Вульфа? С одной стороны, я не был Вульфом и не имел особого желания им становиться. С другой стороны, когда во время бейсбольного матча происходит замена, свежий игрок сразу становится в круг, а не остается за его пределами. Любопытно к тому же было бы взглянуть, как падает свет на лицо клиента, сидящего в красном кожаном кресле. Вот почему я уселся в кресло Вульфа во второй раз, сейчас уже намеренно.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →