Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самая часто исполняемая песня в мире – «Happy birthday to you» - находится под защитой авторских прав.

Еще   [X]

 0 

Происхождение марксистской психологии (Богданчиков Сергей)

В 20-е годы в нашей стране происходила широкомасштабная дискуссия о значении марксизма для психологии, о возможности и необходимости построения особой науки – марксистской психологии. Основу этой полемики составляла дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым. В работе представлены результаты историко-научной реконструкции данной дискуссии, показаны ее предпосылки, условия, содержание и динамика. Большое внимание уделено историографии проблемы. Книга рассчитана на психологов и философов, специалистов в области истории науки, на всех интересующихся проблемами истории отечественной психологии.

Год издания: 2014

Цена: 249 руб.



С книгой «Происхождение марксистской психологии» также читают:

Предпросмотр книги «Происхождение марксистской психологии»

Происхождение марксистской психологии

   В 20-е годы в нашей стране происходила широкомасштабная дискуссия о значении марксизма для психологии, о возможности и необходимости построения особой науки – марксистской психологии. Основу этой полемики составляла дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым. В работе представлены результаты историко-научной реконструкции данной дискуссии, показаны ее предпосылки, условия, содержание и динамика. Большое внимание уделено историографии проблемы. Книга рассчитана на психологов и философов, специалистов в области истории науки, на всех интересующихся проблемами истории отечественной психологии.


Богданчиков С. А. Происхождение марксистской психологии. Дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым в отечественной психологии 20-х годов

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Идея о построении особой «марксистской психологии» красной нитью проходит через всю историю отечественной психологии советского периода. Как бы мы сейчас не относились к этой идее или вообще к вопросу о значении марксизма для психологии, в любом случае наши оценки должны быть эмпирически обоснованными. Собственно этим и определяется главная задача данной книги – осуществить адекватную историко-научную реконструкцию истоков марксистской психологии, попытаться выяснить, как там было «на самом деле», показать фактически, с чего все начиналось, чтобы затем уже на этой основе строить суждения и давать оценки.
   Разумеется, мы хорошо понимаем, что полемика между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым и по содержанию, и по временным рамкам была только частью проходившей в СССР на всем протяжении 20-х годов обширной общенаучной дискуссии о значении марксизма для психологии. В той или иной мере участниками бескомпромиссных споров (как в устной форме, так и в печати) были М.Я. Басов, В.М. Бехтерев, П.П. Блонский, Л.С. Выготский, Э.С. Енчмен, Ю.В. Португалов, М.А. Рейснер, В.Я. Струминский, Ю.В. Франкфурт, П.О. Эфрусси и многие другие психологи и представители смежных наук, ставившие и обсуждавшие, впрочем, вопросы не только чисто психологические, но и на стыках психологии с другими науками, областями знания и сферами практики – биологией, физиологией, рефлексологией, педологией, социологией, философией, физикой, политикой, идеологией и т.д. Воссоздать и проанализировать всю эту картину, осуществить многоплановую реконструкцию всего начального этапа развития советской психологии как марксистской науки – ее становления под флагом марксизма в течение 20-30-х годов – тема дальнейших исследований, требующая больших (и, безусловно, коллективных) затрат времени и творческой энергии.
   Представленные в данной книге материалы являются результатом наших многолетних историко-научных исследований проблемы «психология и марксизм». Поэтому вполне естественно, что некоторые из этих материалов в той или иной форме (в виде тезисов или статей) ранее уже нашли отражение в ряде наших публикаций 1991-1999 гг. Основная идея данной книги в развернутом виде впервые прозвучала в 1993 г. в нашей кандидатской диссертации «История проблемы «психология и марксизм» (дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым в отечественной психологии 20-х годов)», а в сокращенном варианте – в статье «Дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым в 1923-1927 гг.: схема и факты» (Психологический журнал. 1996. Т. 17. № 6).
   Автор считает своим долгом выразить глубокую благодарность доктору психологических наук, профессору кафедры общей психологии факультета психологии МГУ им. М.В. Ломоносова Антонине Николаевне Ждан, а также О.В. Гордеевой, В.А. Кольцовой, А.А. Никольской, И.Е. Сироткиной, Е.Е. Соколовой, О.К. Тихомирову, В.В. Умрихину – всем тем московским психологам, чья помощь, поддержка, критические замечания и дружеское участие во многом способствовали появлению на свет данной работы.
С.А. Богданчиков
Саратов, 25 октября 2000 г.

ГЛАВА 1. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ДИСКУССИИ МЕЖДУ К.Н. КОРНИЛОВЫМ И Г.И. ЧЕЛПАНОВЫМ

   Сударь, я делаю вам официальное предложение: вступить в ряды нашего подразделения корректировщиков истории. Я сразу хочу сказать главное. Это очень жестокая профессия. Она потребует такого напряжения совести, что вы тысячу раз пожалеете о своем согласии. Мы ею занимаемся вынужденно…
А.Г. Лазарчук1
   Предлагаемый историком вариант реконструкции прошлого приобретает свою истинную ценность, только будучи соотнесенным с тем, что уже было сделано другими исследователями, работавшими в той же области и над той же проблемой. Поэтому прежде чем непосредственно обращаться к работам К.Н. Корнилова и Г.И. Челпанова, мы должны получить ясное представление о том, какое отражение дискуссия между этими учеными нашла в работах отечественных историков психологии, в чем состояли основные тенденции, приведшие к современным представлениям о дискуссии. С этой целью мы предприняли изучение отечественной историографии дискуссии. В поле нашего внимания оказались работы Б.Г. Ананьева, В.А. Артемова, Л.С. Выготского, П.И. Иванова, Г.С. Костюка, Н.К. Индик, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурии, А.В. Петровского, С.Л. Рубинштейна, Н.А. Рыбникова, А.А. Смирнова, М.В. Соколова и Б.М. Теплова, опубликованные в 20-80-е годы, т.е. относящиеся к советскому периоду нашей истории; в общем виде мы касаемся и работ, опубликованных в 90-е годы. Все эти работы мы рассматриваем в хронологическом порядке, реконструируя, таким образом, историю изучения дискуссии между Корниловым и Челпановым отечественными исследователями. Мы не затрагиваем работ зарубежных исследователей, считая это задачей отдельного исследования. Отметим лишь, что в переведенной на русский язык работе [16] ее автор Л. Грэхэм в разделе, специально посвященном психологии, ничего не пишет о дискуссии между Корниловым и Челпановым, упоминая лишь о критике идей Корнилова со стороны В.Я. Струминского [16, с. 169-170].
   Данная глава состоит из четырех параграфов. Первые три из них посвящены анализу того, как дискуссия между Корниловым и Челпановым представлена в работах отечественных исследователей, начиная со статьи Л.С. Выготского 1927 г. [13] и заканчивая работой А.В. Петровского 1984 г. [48]; кроме того, в конце третьего параграфа говорится о современных работах, опубликованных на протяжении 90-х годов.
   Четвертый параграф является обобщающим, т.к. речь в нем идет об основных чертах и тенденциях историографии дискуссии, выявленных в ходе анализа. По-видимому, некоторые из этих черт и тенденций можно считать присущими отечественной психологической историографии советского периода в целом.

§ 1. Оценки дискуссии между К. Н. Корниловым и Г.И. Челпановым, содержащиеся в работах 20-30-х годов

   Первой работой, в которой прозвучала историческая оценка марксистской психологии Корнилова после окончания дискуссии с Челпановым, является, с нашей точки зрения, статья Л.С. Выготского «Психологическая наука», опубликованная в 1928 году в юбилейном сборнике «Общественные науки СССР» [13]. Статью Корнилова, также опубликованную в 1927 г. [32], мы рассматриваем как одну из последних работ, завершающих дискуссию, а работа Выготского «Исторический смысл психологического кризиса» [14], в которой достаточно много места уделено дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым, заслуживает, с нашей точки зрения, особого рассмотрения, поскольку в свое время она так и осталась рукописью и была опубликована только в 1982 г. (в ходе нашего анализа мы ограничились несколькими высказываниями Выготского из этой работы).
   Хотя в статье Выготского «Психологическая наука» [13], как и во многих последующих работах «юбилейного жанра», конкретно о дискуссии речь не идет, тем не менее в ней можно найти оценку первых работ, в которых Корнилов выдвинул свои марксистские идеи и выступил с критикой взглядов Челпанова. Оценивая путь, пройденный советской психологией за десять лет (1917-1927), Выготский писал: «В 1923 г. на Всероссийском съезде по психоневрологии К. Корнилов сделал доклад «Современная психология и марксизм», в котором указал на необходимость применить метод диалектического материализма к психологии … На II Всероссийском съезде по психоневрологии в 1924 г. в Ленинграде были К. Корниловым формулированы основные принципы марксистской психологии, на основе которых началась теоретическая и экспериментальная разработка отдельных психологических проблем. Этим был сделан решительный, исторический поворот в развитии психологии. Психология осознала себя как марксистскую дисциплину. Она сознательно вошла в «железный инвентарь материалистической идеологии», сознательно стала на службу революции. Вместе с тем она вступила на единственный путь, который обеспечивает осуществление психологии как науки» [13, с. 38].
   В словах Л.С. Выготского мы видим в целом высокую оценку основной идеи Корнилова – о возможности и необходимости построения марксистской психологии. Вместе с тем, говоря о том, что Корнилов «защищал» свои новаторские идеи, Выготский не указывает конкретно, против кого и насколько успешно боролся Корнилов. Спорность, дискуссионность при превращении психологии в марксистскую дисциплину подразумевается и принимается как должное, но не уточняется и не анализируется. Сама идея Корнилова дается в предельно общем виде, и у Выготского мы не находим какой-либо критики этой идеи по существу и в деталях. Любопытно, что Выготский не указывает автора слов, поставленных им в кавычки. Скорее всего выражение «железный инвентарь материалистической идеологии» взято из статьи Н.И. Бухарина, который в 1923 г. отмечал: «Исходные методологические пути и результаты исследований проф. Павлова есть орудие из железного инвентаря материалистической идеологии» [12, с. 225].
   Тот же, что и у Л.С. Выготского, подход в оценке взглядов Корнилова мы находим и у А.М. Деборина [17], который подчеркивал во взглядах К.Н. Корнилова лишь позитивное и не высказывал каких-либо критических замечаний. В 1927 г. А.М. Деборин писал: «Марксистская психология стремится преодолеть с точки зрения диалектического материализма односторонности как субъективной, так и объективной психологии и дать их синтез» [17, с. 370].
   Оценки Выготского и Деборина показательны как выражение официальной точки зрения на теорию Корнилова и соответственно на взгляды его противника – Челпанова. Подчеркнем, что такая точка зрения оставалась неизменной вплоть до начала 30-х годов.
   Все последующие исторические работы, в которых так или иначе затрагивается вопрос о марксизме в психологии вообще или только у Корнилова и Челпанова, обязательно исходили из оценок, сформулированных в партийной резолюции 1931 г. «Итоги реактологической дискуссии» [29]. Обойти вниманием «Итоги…» историкам было никак нельзя. Во-первых, это был прежде всего партийный документ, что в сочетании с безымянностью авторов исключало возможность принципиальной ответной критики. Весьма показательно в этом плане, что К.Н. Корнилов в ходе реактологической дискуссии отвечал на критику [33], содержащуюся не в этой резолюции, а в статье одного из ее авторов – А.А. Таланкина [71]. Во-вторых, именно после партийной резолюции марксистская психология (реактология) Корнилова прекратила свое существование.
   Главный смысл «Итогов» – этого одиозного, мало- научного, а местами просто безграмотно написанного «произведения», удивительным образом сочетающего в себе жанры критической научной работы, «разносной» газетной статьи и «принципиальной» резолюции партийного собрания, – состоял в том, что Корнилову отказывалось в марксизме. Теория Корнилова (уже не «марксистская психология», как ранее, а опять «реактология» или «реактологическая психология») – это «прикрытая марксистскими фразами грубая механистическая теория, перерастающая в меньшевиствующий идеализм, переплетающаяся с ним и выливающаяся в различные формы правого оппортунизма на практике» [29, с. 2].
   Авторы резолюции находят всего лишь несколько слов для того, чтобы охарактеризовать все то положительное и правильное, что было сделано К.Н. Корниловым в первой половине 20-х годов. При определении исторических заслуг Корнилова появляется фамилия Г.И. Челпанова: «Исторически реактология сослужила прогрессивную роль в борьбе с реакционно-идеалистической психологией Лопатина, Челпанова и т.п.» [29, с. 34]. Впрочем, связь взглядов Корнилова и Челпанова отмечается в резолюции не только по контрасту, но и по сходству: «Реактология Корнилова выросла на почве эмпирической психологии Челпанова» [29, с. 34]. Последняя характеризуется в резолюции как один из «остатков буржуазно- идеалистических теорий, являющихся прямым отражением сопротивления контрреволюционных элементов страны социалистическому строительству», в связи с чем ставится задача окончательно разгромить и уничтожить эти «остатки» [29, с. 2]. Так что с Корниловым авторам резолюции все ясно, а с Челпановым и «челпановщиной» [29, с. 2] – тем более.
   При всех каких только возможно в то время «смертных грехах» (механицизм, оппортунизм, меньшевиствующий идеализм и т.д.) реактология К.Н. Корнилова все же сыграла прогрессивную, т.е. разрушительную роль в борьбе с идеалистической психологией Г.И. Челпанова, – пожалуй, это все, что мы можем найти в резолюции о борьбе Корнилова против Челпанова. Обращает на себя внимание, что у авторов резолюции Челпанов в этой борьбе изначально и имманентно играет негативную, реакционную роль, а Корнилов соответственно – роль прогрессивную. Из такой картины борьбы невольно напрашивается вывод, что, несмотря на все свои недостатки, в 20-е годы Корнилов был лучшим, что мог из себя представлять материализм и марксизм в психологии в борьбе против идеализма Челпанова.
   Из чего же исходили и в какой степени были правы авторы резолюции, давая столь суровые оценки взглядам Корнилова? В общем мы можем сейчас сказать, что эти оценки были следствием механического переноса в психологию оценок, стиля, языка и формулировок из сферы политических, философских, рефлексологических и прочих дискуссий конца 20-х – начала 30-х годов. Резкость оценок резолюции может быть объяснена, что немаловажно, и тем, что к тому времени (к июню 1931 г.) Корнилов уже не был директором Института психологии. Не случайно в резолюции он характеризуется как «бывшее психологическое руководство» [29, с. 3]. В связи с этим стоит привести выдержку из более раннего документа – из газеты «Известия» от 20 ноября 1930 г., где говорится:
   «Коллегия НК РКИ предложила Наркомпросу усилить Институт коммунистическим руководством, закрепив за ним определенное ядро научных работников – марксистов по каждому разделу работы» [56]. Следовательно, в ноябре 1930 г. Корнилов был смещен с поста директора. О том, что сразу же после Корнилова какое-то время директором был А.Б. Залкинд, говорится в статье А.М. Эткинда [82]. Мы знаем, что А.Б. Залкинд с конца 1923 или начала 1924 г. входил в коллегию Института [51, с. 245] и в отличие от К.Н. Корнилова был членом партии [24].
   Было бы слишком большой честью для авторов резолюции относиться сейчас к их опусу как к серьезной научной работе. При таком подходе, когда исходное описание картины и ролей уже таит в себе конечную оценку, за пределами анализа остается учет конкретных исторических фактов: когда и как началась борьба, каковы были взгляды участников, чем борьба закончилась и т.д. В частности, было бы наивно думать, что в резолюции в плане критики прозвучало откровение относительно ошибок К.Н. Корнилова. Напротив, в собственно научном аспекте резолюция, если отбросить модные в то время политические ярлыки, представляла собой эклектическое собрание всего критического, что говорилось в адрес марксистской психологии Корнилова в предшествующие годы. Разносторонняя (безотносительно к дискуссии с Челпановым) критика марксистских и реактологических идей Корнилова шла на протяжении всего периода 20-х годов [5], [23], [54], [70], [81] и др.
   Тем не менее значимость этой резолюции заключается, с нашей точки зрения, в том, что она явилась одним из важных источников в формировании общей схемы изложения дискуссии. Согласно этой схеме (о чем подробно речь пойдет далее в этой главе) дается однозначная оценка Челпанова как идеалиста, метафизика и реакционера, а Корнилова – как относительно прогрессивного, принимается в качестве аксиомы утверждение о неизбежности победы материализма над идеализмом в психологии и т.д.
   В работе А.Р. Лурии [37] мы также не находим конкретного анализа дискуссии между Корниловым и Челпановым. Время после Октябрьской революции 1917 г. Лурия рассматривает как время борьбы «вульгарного материализма естествоиспытателей» против «проявлений всякого идеализма и всякой мистики в науке» [37, с. 27]. В целом Лурия исходит в своей статье из следующей периодизации: до 1917 г. (точнее, даже до 1922) – господство идеалистической психологии (Г.И. Челпанов, А.П. Нечаев, А.Ф. Лазурский, Г.И. Россолимо), в 20-е годы (1922-1931) – господство «механицизма» в психологии (т.е., как мы понимаем, практически всех остальных направлений в лице В.М. Бехтерева, И.П. Павлова, К.Н. Корнилова, П.П. Блонского и т.д., побеждавших и победивших идеализм), после 1931 г. – утверждение подлинно марксистской психологии. Критику концепции Корнилова Лурия проводит с позиций культурно- исторической теории Выготского.
   Содержание периода после 1931 г. Лурия раскрывает, недвусмысленно имея в виду научную школу, к которой принадлежал он сам, и положительно оценивая при этом реактологическую дискуссию: «Дискуссия по психологии, проведенная в Московском психологическом институте в 1930-1931 гг., подвела итоги прошлому периоду в развитии психологии и наметила те пути, которые легли в основу ее перестройки. Процессы исторического формирования психики человека перестали после этого быть частными проблемами в ряду других проблем психологии и стали основной позицией, отличавшей советскую психологию ото всех, даже передовых, школ буржуазного Запада» [37, с. 33-34]. Существенным дополнением к этим словам может служить публикация в журнале «Вопросы психологии», в которой, в частности, приведено выступление А.Р. Лурии на реактологической дискуссии (наряду с выступлениями К.Н. Корнилова и А.А. Таланкина) [55].
   Немногословен и осторожен в своих оценках и С.Л. Рубинштейн в «Основах психологии» 1935 г. [59]. Не конкретизируя саму проблему, он пишет: «Большой заслугой К.Н. Корнилова перед историей советской психологии является то, что еще в 1923-1924 гг. он выдвинул лозунг: не за старую психологию, а за новую, марксистскую психологию … Попытка К.Н. Корнилова «исходя из учения о реакциях превра-тить всю психологию в реактологию, признавать ее конкретной реализацией марксистской психологии и определить марксистскую психологию как «синтез» эмпирической и поведенческой психологии сделалась в 1931 г. предметом острой методологической дискуссии» [59, с. 36]. Таким образом, если в резолюции 1931 г. позитивно оценивается лишь факт участия Корнилова в борьбе против Челпанова, а марксизм Корнилова оценивается сугубо негативно (марксизм как фраза для «прикрытия» своих реактологических взглядов), то у Рубинштейна, напротив, марксизм Корнилова оценивается как в принципе правильный, прогрессивный и актуальный лозунг.
   Однако уже в работе С.Л. Рубинштейна «Основы общей психологии» 1940 г. [60] содержатся более конкретные и жесткие оценки. Попытка Корнилова выдвинуть идею марксистской психологии как реактологии оценивается здесь Рубинштейном уже не как «заслуга», а как «в корне ошибочная» [60, с. 69]. При этом, что характерно, Рубинштейн ставит под сомнение и научный уровень оппонентов Корнилова: дискуссия 1931 г. оценивается как проведенная «на недостаточно высоком теоретическом уровне» [60, с. 69]. Не становясь ни на сторону Корнилова, ни на сторону его оппонентов, Рубинштейн тем самым формулирует собственную точку зрения. Так, Рубинштейн уже не просто сообщает об идее «синтеза», а признает ее «в основе своей ошибочной». Тем не менее итоговая оценка оказывается близкой к оценкам партийной резолюции 1931 г.: Корнилов создал под «лозунгами марксистской психологии эклектическую, грубо механистическую теорию» [60, с. 69]. Факт борьбы Корнилова с Челпановым Рубинштейн отмечает в самом общем виде: «Вступив в борьбу с челпановской школой, отмежевавшись от рефлексологических попыток ликвидировать психологию, Корнилов выдвинул в 1923-1924 гг. лозунг…» и т.д. [60, с. 69]. Вообще о Челпанове Рубинштейн пишет очень мало. Все внимание Рубинштейн сосредоточивает не на начальном этапе развития теории Корнилова (в первой половине 20-х годов), а на том, как эта теория оказалась представленной в ходе реактологической дискуссии 1931 г.
   В 1940 г. вышел в свет сорок седьмой том первого издания Большой Советской Энциклопедии, где авторы статьи «Психология» А.Н. Леонтьев и А.Р. Лурия [36] с позиций культурно-исторической теории высказывают критические замечания в адрес К.Н. Корнилова (а также его оппонентов по дискуссии 1931 г.). В этой работе мы впервые обнаруживаем указание на прямую связь двух явлений – идейной борьбы между Корниловым и Челпановым и факта увольнения Челпанова с поста директора института и назначения на этот пост Корнилова [36, с. 524]. В то же время второй психоневрологический съезд и марксистская борьба на нем не упоминаются вовсе: «На психоневрологическом съезде в 1922 г. [так в тексте. – С.Б.] К.Н. Корнилов высказывает положение о необходимости построения психологии на основе диалектического материализма и в 1923 г. вместе с группой психологов, разделяющих эту позицию, становится во главе Московского института психологии, работа которого полностью перестраивается. Задача построения марксистской психологии понимается, однако, в этот первый период очень упрощенно и неверно по существу … Вульгарно- механистическая сущность реактологии была вскрыта в психологической дискуссии в 1930-1931 гг. Давая критику механистической концепции в психологии, эта дискуссия еще не могла достаточно конкретно сформулировать основных положений советской психологии» [36, ст. 524-525]. Характерно, что критическое отношение у А.Р. Лурии и А.Н. Леонтьева к К.Н. Корнилову и его концепции сохранилось вплоть до 70-х годов [см., например, 35, с. 18-19], [38, с. 17-18].
   Таким образом, формировавшиеся в 30-е годы две ведущие школы советской психологии – Л.С. Выготского и С.Л. Рубинштейна – каждая со своих позиций, но в конечном счете одинаково оценивали в 30-е годы марксистские опыты Корнилова: марксизм у Корнилова – лозунг, фраза, а его реактология из-за своей эклектики и механицизма на самом деле не соответствует марксистским критериям научности. Но при всей резкости оценок взглядов Корнилова ни Рубинштейн, ни Выготский, ни Лурия и Леонтьев, словом, никто даже и не пытался высказаться, насколько же был прав Челпанов, дискутируя с Корниловым.

§ 2. Дальнейшее изучение дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым: новые факты и оценки в работах 40-50-х годов

   В статье [4], опубликованной в 1942 г. и посвященной 25-летию революции, В.А. Артемов вводит при изложении дискуссии новые факты и оценки. Характеризуя период «от Октября до конца 1923 – начала 1924 г.», В.А. Артемов дает свое видение происходивших в то время вокруг Г.И. Челпанова и К.Н. Корнилова событий: «В начале этого периода со стороны университетских профессоров психологии происходит попытка приспособить философию марксизма к своим эмпирическим воззрениям. Однако с первых же дней революции борьбу за советскую психологию возглавил К.Н. Корнилов, под руководством которого молодые силы советских психологов столкнулись со своими бывшими учителями (Челпановым, Нечаевым – старыми силами дореволюционных психологов) на московском съезде по психоневрологии 1015 января 1923 г. Победа осталась за молодыми и прогрессивными учеными. Нельзя не сказать о том, что позиция молодых психологов, выступивших против проф. Челпанова и его школы, была прогрессивной относительно, но поскольку постольку она была направлена против старой метафизической психологии, поскольку она резко ломала старые традиции, – в этом ее большая заслуга. Позиция проф. Корнилова, его доводы нередко выглядели марксистскими лишь декларативно, по существу же психологическая теория оставалась немарксистской» [4, с. 25].
   Спустя несколько месяцев после появления статьи В.А. Артемова в журнале «Советская педагогика» была опубликована еще одна юбилейная статья – Н.А. Рыбникова [58]. Из этой статьи мы узнаём, что уже в 1923 г. шла критика в адрес Корнилова не только со стороны Челпанова, но и со стороны других психологов – А.П. Нечаева, П.О. Эфрусси. Для особенностей развития отечественной историографии показательно, что Рыбников вступает в спор с П.О. Эфрусси по поводу ее книги [83], вышедшей двадцатью годами (!) ранее.
   Как и В.А. Артемов, всю «прогрессивность» Корнилова Н.А. Рыбников видит в борьбе с идеалистической психологией. Указания на созидательные, конструктивные моменты марксистских взглядов Корнилова в изложении и оценках у Артемова и Рыбникова отсутствуют. Но все же позиция этих авторов по отношению к взглядам Корнилова является более доброжелательной, снисходительной и конкретной, чем позиция Рубинштейна, Леонтьева и Лурии. Последние хотя и говорят о борьбе Корнилова с Челпановым, но никаких подробностей и оценочных суждений по этому поводу не высказывают. Напротив, Артемов и Рыбников позитивно оценивают борьбу и результат – «разгром» Корниловым Челпанова.
   С.Л. Рубинштейн в вышедшем в 1946 г. втором издании «Основ общей психологии» [61] дает более подробное, чем ранее, описание идейных корней концепции К.Н. Корнилова. Как и другие авторы, Рубинштейн не использует высказанные Корнилову в резолюции 1931 г. чисто идеологические обвинения типа «меньшевиствующий идеализм», «оппортунизм», «классово враждебные взгляды», «антимарксизм» и т.д. Кроме того, низко оценивая Корнилова и как психолога, и как марксиста, Рубинштейн все же, в отличие от партийной резолюции 1931 г., не выводит взгляды Корнилова за пределы науки вообще. Но по сути своей оценки Рубинштейном взглядов Корнилова по- прежнему совпадают с оценками 1931 г.: теория Корнилова не является марксистской ни по происхождению, представляя собой результат эклектического сочетания бихевиоризма, интроспекционизма и рефлексологии, ни по своему уровню и содержанию ввиду механистичности и антидиалектичности.
   С.Л. Рубинштейн отказывает К.Н. Корнилову в звании первого советского психолога-марксиста и даже психолога-марксиста вообще в силу того, что Корнилов, обратившись к марксизму, не изменил своих прежних, ранее сформировавшихся реактологических взглядов; Корнилов только добавил к своей реактологии 1916-1921 гг. марксистские понятия и формулировки. Поэтому он является механицистом, прикрывающим свои реактологические взгляды марксистской фразеологией. При этом Рубинштейн не высказывает каких-либо негативных оценок по поводу борьбы Корнилова и других психологов против Челпанова и идеалистической психологии вообще.
   Доклад Б.М. Теплова «Советская психологическая наука за 30 лет», опубликованный в виде брошюры в 1947 г. [72], по существу является первой из всех рассмотренных нами выше серьезной научной работой по истории отечественной психологии советского периода, оставаясь при этом, разумеется, все же в рамках своего времени и жанра «юбилейной статьи». В этой работе много имен, фактов, анализируются различные теоретические взгляды и т.д. Здесь мы впервые узнаём об основных положениях и аргументах Корнилова по вопросу о марксистской психологии. Но, что примечательно, такого же подробного изложения взглядов Челпанова в споре с Корниловым мы не находим.
   Б.М. Теплов в своей работе указывает, что уже в «Реактологии» Корнилов пошел «вразрез с установками Челпанова» [72, с. 11]. Лозунг Корнилова о «полном отделении психологии от философии» и превращении психологии в «естественную науку» Теплов называет «боевым» [72, с. 11]. Дискуссию между Корниловым и Челпановым Теплов описывает как борьбу между «новой, материалистической» и «старой, идеалистической» психологией [72, с. 12]. Эта борьба началась, как пишет Теплов, на первом съезде и была продолжена на втором. При описании хода борьбы Теплов упоминает ряд существенных деталей: «Ожесточенная борьба велась и в печати. Челпанов опубликовал пять полемических брошюр, в которых защищал позиции старой психологии … В конце 1923 г. произошла коренная реорганизация Московского института психологии: во главе его стал К.Н. Корнилов и основной состав его образовали молодые, прогрессивно настроенные работники. Важнейшие положения защитников новой, марксистской психологии были развернуты в ряде программных докладов и статей Корнилова, опубликованных в 1923-1925 гг.» [72, с. 12]. Далее Теплов цитирует основные марксистские положения из докладов Корнилова на первом и втором съездах.
   Не замечая (как бы не замечая?) внутренней противоречивости своих оценок, Б.М. Теплов подчеркивает недостаточность положений Корнилова и в то же время утверждает, что именно с их помощью Корнилов победил: «Принятия только этих положений было еще недостаточно для построения подлинной марксистской науки о психике. Да и не все эти положения, как показала дальнейшая работа, были правильно поняты и до конца освоены в то время. Но важнейшие для того момента задачи были решены: открыто идеалистическая психология Челпанова и других была разбита полностью и вышла из борьбы» [72, с. 12].
   Свои правильные марксистские лозунги, добавляет Теплов, Корнилов попытался реализовать на материале реактологии. Вследствие этого у него «получилось огромное противоречие между правильно намеченными задачами новой психологии и скуднейшей программой ее конкретного содержания: изучение скорости и силы ответных движений никогда не могло, конечно, привести к разрешению тех больших задач, которые стояли перед советской психологической наукой» [72, с. 13].
   В статье Б.Г. Ананьева [2], так же как и в статье Б.М. Теплова, мы встречаемся с утверждением, что К.Н. Корнилов начал свою борьбу с Г.И. Челпановым еще не будучи марксистом. Переход Корнилова из немарксистского состояния в марксистское Ананьев описывает следующим образом: «Реактологические аргументы, выдвинутые первоначально Корниловым, сыграли ничтожную роль в борьбе против старой идеалистической психологии Челпанова. Положение резко изменилось, однако, когда Корнилов выдвинул против Челпанова на первый план уже не «реактологическое», а философско-психологическое оружие – положение о необходимости марксистской перестройки психологии. Борьба против Челпанова приобрела острый и актуальный политический и философский характер, и заслугой Корнилова является чрезвычайная энергия и непоколебимость в этой борьбе …
   Сейчас нам хорошо понятно, что положения, выдвинутые в то время Корниловым, не могли правильно решить поставленную им задачу марксистской перестройки психологии» [2, с. 47-48]. Критикуя корниловскую идею «синтеза», Ананьев в то же время отмечает позитивный смысл в идеях Корнилова: «При всем этом, однако, многие из положений, выдвинутых Корниловым, сыграли в то же время важнейшую передовую роль, как настойчиво призывавшие к построению психологии на новой, марксистской основе» [2, с. 48].
   Таким образом, Ананьев, как и Теплов, формулирует логически противоречивую позицию: с одной стороны, выдвинутые Корниловым положения «не могли правильно решить поставленную им задачу марксистской перестройки психологии», с другой – эти же положения сыграли «важнейшую передовую роль» [2, с. 48]. Эту двойственность Ананьев пытается устранить или, по крайней мере, объяснить, апеллируя к конкретно-историческим условиям: тогда, в 20-е годы, взгляды Корнилова были прогрессивными, но сейчас, в конце 40-х, мы понимаем несовершенство этих взглядов. При этом вся прогрессивность Корнилова сводится к двум моментам: во-первых, надо было разгромить Челпанова, и Корнилов это сделал; во-вторых, Корнилову удалось этого достичь благодаря лозунгу марксистской психологии. Тем самым неявно подразумевается, что марксизма даже как лозунга хватило, чтобы сокрушить Челпанова, но только значительно позже, в 1931 г., стала ясной недостаточность марксистской психологии Корнилова.
   Оценка роли Корнилова в разгроме Челпанова у Ананьева довольно обтекаема: признается «чрезвычайная энергия и непоколебимость в этой борьбе», но устранил Челпанова не столько Корнилов, сколько некий «стремительный ход развития новой советской психологии» [2, с. 48]. Тем самым Корнилов у Ананьева вовсе не характеризуется, например, как «возглавивший борьбу», а оценивается как представитель лишь одной из сил, разрушивших идеализм в психологии. Обращает на себя внимание, что в самом начале статьи Ананьев особо подчеркивает значение школ Бехтерева и Павлова в борьбе против Челпанова. Как и другие авторы, Ананьев дает весьма суровую оценку марксистским идеям Корнилова, а Челпанова почти полностью третирует. Из статьи Ананьева мы узнаем о существовании «ряда брошюр полемического характера» Челпанова (Теплов и здесь более конкретен, говоря о пяти брошюрах). Конкретный анализ дискуссии (аргументы, цитаты, соотношение сил сторон и т.д.) у Ананьева отсутствует, изложение идет на уровне общих слов. Как и другие авторы, Ананьев в оценках дискуссии идет не «изнутри» ее, а извне, исходя из общего представления о 20-х годах и идеологической расстановке сил в этот период.
   Г.С. Костюк в статье [34] указывает, что в 20-е годы в психологии шла критика идеализма, но с позиций устаревшего, домарксистского материализма. При этом рефлексологи «отрицали правомерность самой психологии как науки. Против этой мысли выступил Корнилов, справедливо указывая, что она не имела и не имеет ничего общего с марксизмом, и обосновывая необходимость построения марксистской психологии. В этом его безусловная заслуга перед советской психологией» [34, с. 57]. Эти слова интересно сопоставить с тем, что в статье Ананьева [2] борьба Корнилова против Челпанова рассматривается как часть совместной борьбы, которую вели против Челпанова также школы Павлова и Бехтерева. Подчеркивание Ананьевым в рефлексологии Бехтерева прежде всего прогрессивных черт и сближение в описании борьбы позиций Бехтерева и Корнилова (причем Корнилов вписывается в контекст бехтеревских прогрессивных идей, но не наоборот) нельзя понять, если не учитывать, что до 1931 г., до статьи [1], Ананьев был учеником и последователем Бехтерева.
   Как и другие авторы, Г.С. Костюк формулирует тезис о том, что ошибки К.Н. Корнилова стали понятными только к началу 30-х годов. Имея в виду период 20-х годов, Костюк пишет, что «уже под конец этого периода, в год великого перелома, стало ясно, что не только рефлексология, но и реактология, которая выдавала себя за марксистскую психологию, была далека от удовлетворения тех требований, которые были поставлены ей советской жизнью» [34, с. 58]. Впрочем, Костюк бросает упрек и в адрес критиков Корнилова, отмечая, что критика в 1930-1934 гг. не вскрыла до конца тех антинаучных концепций, которые были заимствованы советскими психологами у буржуазной психологии.
   Статья Г.С. Костюка наглядно демонстрирует, как по-разному могут излагаться одни и те же по существу события и взгляды в зависимости от собственной научной биографии историка и от его принадлежности к определенной научной школе.
   Статья А.А. Смирнова [64] является важной вехой в истории изучения дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым, поскольку в ней развиваются и уточняются идеи, высказанные ранее Б.М. Тепловым. А.А. Смирнов упоминает книги П.П. Блонского [6] и К.Н. Корнилова [30] как положившие начало борьбе против идеалистической психологии Г.И. Челпанова, а также особо подчеркивает значение 1-го и 2-го психоневрологического съездов и того обстоятельства, что в 1923 г. директором института вместо Челпанова стал Корнилов. Для статьи Смирнова показательна попытка согласовать и примирить оценки марксизма Корнилова в 1923 и 1931 гг. В этой статье впервые (спустя тридцать лет после окончания дискуссии!) цитируются положения и аргументы, которые выдвигал в дискуссии Челпанов.
   А.А. Смирнов пишет: «Как показала происходившая в последующем (в 1930 г.) так называемая реактологическая дискуссия, Корнилов, так же как и многие другие советские психологи, допустил в этот первый период развития советской психологии ряд серьезных ошибок механистического порядка (одной из них, несомненно, была и его попытка заменить психологию реактологией). Но это нисколько не мешает признать, что задачей, которую он перед собой ставил, было создание диалектико-материалистической психологии. Ошибки, допущенные им и другими, указывают лишь на большие трудности, возникавшие на этом пути из-за недостаточного еще овладения советскими психологами марксистской философией. Главой идеалистического лагеря, с которым Корнилов и его единомышленники вели острую борьбу, был Челпанов. Его позиция характеризовалась следующим: он не ратовал открыто за идеализм в психологии (признаваясь, однако, в том, что оставался все же идеалистом в философии), но всячески старался спасти старую, идеалистическую психологию и с этой целью пытался, хотя и безнадежно, доказать недоказуемое, а именно, что господствовавшая до того времени так называемая эмпирическая психология будто бы не состоит в противоречии с марксизмом. Психофизический параллелизм, лежащий в основе «эмпирической» психологии, по словам Челпанова, есть якобы учение материалистическое. Больше того, Челпанов утверждал, что, по его мнению, «в философии Маркс был монист, при построении же психологии, согласующейся с идеологией марксизма, совершенно нет никаких оснований стремиться к какому бы то ни было философскому монизму, а достаточно оставаться на почве эмпирического дуализма» [67, с. 66].
   Как позитивное следует отметить, что в этих словах мы видим достаточно подробное изложение взглядов Челпанова, хотя и без указания источников. Далее в статье даже упоминаются две работы Челпанова [79], [80]. В качестве вывода Смирнов указывает, что позиция Челпанова «сразу же была разоблачена как вопиющее искажение марксизма, и Челпанову ничего не оставалось, как вскоре же полностью сложить оружие и отойти от дальнейшей борьбы» [67, с. 66-67]. Так было нанесено «решительное поражение идеалистической психологии» [67, с. 67]. А.А. Смирнов подчеркивает быстротечность дискуссии и, кроме уже встречавшегося нам ранее показателя успеха Корнилова (смещение Челпанова с поста директора), указывает на второй критерий победы, когда пишет, что Челпанов «отошел от дальнейшей борьбы», т.е., как мы понимаем, замолчал, перестал публиковаться. Однако анализа дискуссии между Корниловым и Челпановым в статье мы не находим. У Смирнова получается, что Корнилов боролся не столько с Челпановым, сколько с идеалистической психологией вообще. Точно так же Челпанов боролся не столько с Корниловым, сколько с марксистской психологией вообще, выступая против введения марксизма в психологию в принципе.
   Показательно, что в статье можно встретить высказывания Корнилова конкретно против Челпанова, но высказываний Челпанова конкретно против Корнилова нет. Челпанов и Корнилов оцениваются не в ходе полемики, не в сравнении и сопоставлении между собой, а по отдельности. Смирнов с точки зрения своего времени вначале дает оценку взглядам Корнилова, а затем – Челпанова. Общий, неконкретный подход к дискуссии и ее результатам виден в статье Смирнова в словах о том, что «позиция Челпанова была разоблачена», «Челпанов сложил оружие» и т.д.
   В статье Н.К. Индик [28] изложение по интересующему нас вопросу идет по уже ставшей, видимо, к тому времени привычной логической цепочке: прогрессивная и успешная борьба Корнилова против Челпанова как часть борьбы «на два фронта», затем скрытый механицизм и другие ошибки и пороки Корнилова как реактолога и, наконец, реактологическая дискуссия 1931 г. Весь период 20-х годов определяется автором статьи как «идеологическое оформление советской психологической науки на базе марксистской методологии» [28, с. 68].
   Некоторые дополнительные подробности и оценки борьбы Корнилова против Челпанова можно найти в статье П.И. Иванова [26]. Позицию Челпанова в споре Иванов определяет вполне традиционно: «Критика эмпирической психологии должна была быть особенно активной ввиду того, что представители этой психологии, как и вообще идеалистической философии, не сразу сдали свои позиции. Так, проф. Челпанов в своих выступлениях пытался доказать, что эмпирическая психология не противоречит марксизму. Челпанов утверждал, что когда К. Маркс и Энгельс касались вопросов психологии, то они всегда имели в виду эмпирическую психологию, представителем которой является он – Челпанов» [26, с. 11].
   Из рассмотренных выше работ мы уже знаем о двух критериях победы Корнилова над Челпановым. Это, во-первых, увольнение в конце 1923 г. Челпанова на пенсию и назначение на этот пост Корнилова и, во-вторых, тот факт, что Челпанов «замолчал» и «сложил оружие». П.И. Иванов, подводя итоги борьбы в психологии на два фронта, указывает третий критерий: «Эмпирическая психология в том виде, как она сложилась перед революцией, можно сказать, прекратила свое существование. Эмпирическая психология была окончательно вытеснена как предмет преподавания» [26, с. 12-13].
   Из высказываний П.И. Иванова хорошо видно, что несогласованность мнений отечественных исследователей относительно мнения об источниках и содержании взглядов Корнилова во многом определяется субъективностью и эклектичностью этих взглядов. Так, указывая источники теории Корнилова, Иванов видит их не столько в эмпирической психологии, сколько в объективной психологии: «На самом деле уже в самом понимании предмета психологии Корнилов исходил из того же определения, которое давалось бихевиористами и рефлексологами» [26, с. 13]. Это не мешает Иванову несколько ниже указывать в качестве основной заслуги Корнилова борьбу с … рефлексологией: «Проф. Корнилов, возглавлявший в то время борьбу за построение новой психологии, не обошелся без ошибок, но его исторической заслугой является то, что он в период бурного натиска со стороны бихевиористов и рефлексологов боролся и сумел отстоять самостоятельность науки психологии» [26, с. 17].
   Немного нового о дискуссии мы можем узнать из обзорной статьи М.В. Соколова [68]. Необходимость борьбы против Челпанова Соколов обосновывает тем, что еще до революции Челпанов боролся против материализма. Автор указывает, что в начале 20-х годов под флагом материализма против идеалистической психологии Челпанова выступали Блонский, Бехтерев и Корнилов. При этом «наиболее действенную роль в борьбе с челпановской психологией сыграл Корнилов, хотя его собственная позитивная программа страдала серьезными теоретическими ошибками и в дальнейшем была подвергнута острой критике» [68, с. 632]. Далее Соколов непосредственно ссылается на материалы реактологической дискуссии 1931 г.
   Для понимания общей тенденции отечественной историографии в оценке К.Н. Корнилова и его дискуссии («борьбы») с Г.И. Челпановым характерны высказывания С.Л. Рубинштейна, сделанные в конце 50-х годов [62]. Резко, как и раньше, отзываясь о марксистских и психологических идеях Корнилова, Рубинштейн пишет: «Когда наступил советский, послеоктябрьский период, не оказалось у нас психологов, которые шли бы от Сеченова, тогда как оказалось немало психологов, которые шли от Челпанова, которые – даже если они, как Корнилов и другие, последовавшие за ним – прошли через его школу и так или иначе были его учениками» [62, с. 247].
   К этим словам Рубинштейн делает примечание, где критически оценивает взгляды Корнилова еще с одной стороны: «В 20-х годах, когда в нашей психологии, боровшейся со старым интроспекционизмом, нарастали механистические поведенческие тенденции, в психологической литературе (у Корнилова, Блонского, Выготского) встречаются нередко ссылки на Сеченова: его мысли трактуются механистически и привлекаются как опора для механистических тенденций того времени» [62, с. 247, прим.].
   Критикуя идею Корнилова о марксистской психологии (реактологии) как синтезе объективной и субъективной психологии, Рубинштейн подчеркивает, что Корнилов все же оставался при этом «в рамках механистической поведенческой концепции» [62, с. 250]. Этих оценочных суждений было бы достаточно, чтобы прийти к выводу, что Рубинштейн при оценке взглядов Корнилова остался на позициях 1946 г., – если бы Рубинштейн не сделал весьма характерное уточнение. А именно, в примечании Рубинштейн пишет:
   «Эта критика того понимания «синтеза» интроспективной и бихевиористской концепции, посредством которого Корнилов хотел реализовать построение психологии, разрабатываемой с марксистских позиций, не означает, конечно, что мы не видим той исключительно большой роли, которую сыграл Корнилов на начальных этапах становления советской психологии, и недооцениваем тот факт, что Корнилов ориентировался на построение психологии, базирующейся на принципах диалектического материализма» [62, с. 250]. Мы полагаем, что эти слова Рубинштейна отражают его частичный компромисс с постепенно побеждающей точкой зрения Теплова и Смирнова на марксистскую психологию Корнилова.

§ 3. 60-80-е годы: окончательная схема изложения дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым

   Окончательно сложившаяся в 60-80-е годы схема изложения дискуссии между Корниловым и Челпановым выражена в работах Е.А. Будиловой [11], А.В. Петровского [45], [46], [47], [48], А.А. Смирнова [64], [65] [66], Б.М. Теплова [73], в кандидатской диссертации и статьях Л.М. Цыплёнковой (Орловой) [43], [44], [77], [78], работах М.Г. Ярошевского [84], [85] и в ряде других работ. В этот период наиболее весомый вклад в изучение дискуссии между Корниловым и Челпановым внесли работы Б.М. Теплова, А.В. Петровского, Е.А. Будиловой и А.А. Смирнова.
   По своей проблематике (борьба за марксизм в психологии) и по рассматриваемому периоду (1923-1925 гг.) для нас прежде всего представляет интерес статья Б.М. Теплова [73]. В этой статье, помещенной в сборнике, посвященном памяти К.Н. Корнилова, Б.М. Теплов развил свои основные идеи, высказанные еще в 1947 г. [72], а также обобщил уже имевшиеся к концу 50-х годов исследования, касающиеся идейной борьбы в советской психологии первой половины 20-х годов. Вкратце остановимся на основных положениях этой статьи.
   Б.М. Теплов подчеркивает, что К.Н. Корнилов в 20- е годы боролся за те марксистские положения, которые теперь «являются самоочевидными истинами, вошедшими во все наши учебники психологии» [73, с. 8], причем боролся на два фронта – с рефлексологами и с «защитниками идеалистической психологии» [73, с. 8]. Теплов характеризует Челпанова как «директора крупнейшего психологического института, видного представителя идеалистической, т.е. основанной на самонаблюдении, психологии», «официально возглавлявшего» в начале 1923 г., когда происходил первый всероссийский психоневрологический съезд, «психологический фронт» [73, с. 9].
   Как и в статье 1947 г., Теплов указывает, что борьба против Челпанова происходила и до революции, а «с 1921 г. начался «взрыв» челпановской школы изнутри: два его ученика, Блонский и Корнилов, независимо друг от друга выступили с книгами, в которых была объявлена открытая война против идеалистической, субъективистской психологии» [73, с. 9-10]. «Учение о реакциях» Корнилова Теплов оценивает двойственно – как «свидетельство искреннего и горячего желания автора порвать с традиционной идеалистической психологией», но в то же время, добавляет Теплов, «эта книга (несмотря на наличие в ней ценного экспериментального материала) говорит о неподготовленности Корнилова к решению тех больших теоретических и практических задач, которые он перед собой поставил» [73, с. 10-11]. Причину такого положения дел Теплов видел в том, что Корнилов философию марксизма «знал еще слабо и поэтому не имел фундамента, на котором он мог бы построить новую психологию» [73, с. 11].
   Одна из основных идей Теплова при оценке Корнилова заключена в следующих словах: «Предисловие к «Учению о реакциях» подписано в июне 1921 г. Прошло полтора года, и в январе 1923 г. Корнилов делает доклад, который по своему теоретическому уровню настолько выше «Учения о реакциях», что невольно изумляешься огромной теоретической работе, проделанной автором за это короткое время» [73, с. 11]. Эта идея Теплова (впервые прозвучавшая у него в работе 1947 г. и тогда же и у Ананьева) заключается в противопоставлении Корнилова-механициста (в 1921 г.) Корнилову-марксисту (в 1923 г.). Тем самым тезис о борьбе между материализмом и идеализмом у Теплова при изучении 20-х годов получает законченное персонифицированное выражение: Челпанов был идеалистом, а Корнилов – материалистом и марксистом. После этого Теплов идет дальше, стремясь показать и доказать это на примере решения Корниловым и Челпановым отдельных психологических проблем. Теплов, в частности, положительно оценивает борьбу Корнилова с дуализмом, поясняя, что «борьба за монистическое понимание предмета психологии была направлена против представителей идеалистической психологии, активным защитником которой выступал тогда Челпанов» [73, с. 12]. Особо Теплов подчеркивает, что Корнилов боролся против Челпанова за марксистское понимание психики [73, с. 13].
   Однако по всем «марксистским аксиомам», которые приводятся Тепловым, мы не встречаем изложения ответных аргументов Челпанова. Ясно только, что Корнилов говорил правильно, а Челпанов был против (и потому был неправ). Только в вопросе о пространственности (пространственной протяженности) психических процессов Теплов непосредственно сопоставляет утверждения Челпанова и Корнилова [см. 73, с. 15]. Далее Теплов приводит точку зрения Корнилова на вопросы о методах психологии, общественной сущности человеческой психики, практической направленности психологии и т.д., но мы нигде уже больше не встречаемся с точкой зрения Челпанова по этим же вопросам.
   Для доказательства соответствия марксизму научных взглядов Корнилова Теплов использует следующую методику. Он берет во внимание не всю марксистскую психологию Корнилова (в 1923-1931 гг.), а только его работы 1923-1925 гг., фактически только второе издание сборника его статей [31]. Более того, судя по цитатам, Теплов рассматривает в этом сборнике не все статьи, а только первую и последнюю. Но даже в этих статьях Теплов вынужден констатировать ошибки и просчеты в рассуждениях и выводах Корнилова. Естественно, при этом уже нет речи о динамике взглядов Корнилова. В результате такого многоэтапного «просеивания» у читателя должно остаться обещанное в самом начале все ценное, что внес Корнилов – марксистские положения, ставшие «самоочевидными истинами». Реально же дело в итоге сводится к нескольким марксистским цитатам о психике и сознании.
   Свои оценки Б.М. Теплов соотносит с оценками партийной резолюции 1931 г.: «Психологическая концепция, развивавшаяся Корниловым в 20-х годах, была подвергнута во многом справедливой критике на так называемой «реактологической дискуссии» (1930-1931 гг.) и впоследствии в ряде книг и статей советских психологов. С другой стороны, не раз подчеркивалась выдающаяся роль Корнилова в развернувшейся в 20-х годах борьбе за перестройку психологии на основах марксизма» [73, с. 19]. Как видим, таким нехитрым способом – с помощью слов «с одной стороны, с другой стороны» – Теплов, подчеркивая заслуги Корнилова как первого советского психолога-марксиста, стремился избежать противопоставления своих оценок оценкам партийной резолюции 1931 г.
   Тема статьи позволила Теплову более подробно, чем кому-либо ранее, раскрыть систему взглядов К.Н. Корнилова в соотношении с взглядами Г.И. Челпанова. Именно здесь, в статье 1960 г., оценка Корнилова как первого советского психолога- марксиста (а Челпанова соответственно как последнего психолога-идеалиста) приобрела законченный вид – если не в деталях, то в общем, как схема. Последующие авторы (А.В. Петровский, Е.А. Будилова, А.А. Смирнов и другие) руководствовались в этом вопросе статьей Б.М. Теплова как образцом, беря ее за точку отсчета.
   Основные постулаты Теплова по поводу Корнилова и, следовательно, всей борьбы между Корниловым и Челпановым можно свести к нескольким утверждениям.
   К.Н. Корнилов – первый советский психолог- марксист, и в этом его историческая заслуга перед советской психологией. Корнилов боролся за новую, научную, марксистскую психологию, а Г.И. Челпанов защищал, наоборот, старую, идеалистическую, метафизическую психологию и был против введения марксизма в психологию. Корнилов боролся против Челпанова и победил благодаря «грозному оружию» – марксизму. Дискуссия между Корниловым и Челпановым была недолгой: Корнилов выдвинул свои марксистские взгляды и Челпанов вскоре потерпел поражение. Корнилов был психологом-марксистом, совершавшим механистические ошибки. Недостаточность марксистских познаний Корнилова объясняется тем, что он шел неизведанным путем, делал первые шаги в освоении марксизма. Кроме того, окружавшие Корнилова философы давали ему искаженное представление о марксистской философии. Корнилов до 1921 г. был реактологом и механицистом, не знавшим марксизма. Но в 1923-1925 гг. он уже стал психологом, вооруженным марксизмом, выдвигающим правильные марксистские лозунги в психологии. В 1926 г. (и, по- видимому, далее вплоть до 1931 г.) Корнилов пытался с помощью реактологии конкретизировать марксистские идеи, но без успеха. В частности, его учебник психологии явился «шагом назад по сравнению с ранее написанными статьями» [73, с. 19].
   Как и все предыдущие авторы, Теплов рассматривает в качестве закономерного и естественного результата дискуссии то, что Корнилов сменил Челпанова на посту директора института психологии, т.е. организационные и административные меры являлись прямым, закономерным следствием победы Корнилова над Челпановым в области теории.
   В статье Теплова мы видим тот метод изложения дискуссии, который затем получит дальнейшее развитие в работах А.В. Петровского, Е.А. Будиловой, А.А. Смирнова и других авторов: хотя и признается, что у К.Н. Корнилова главным оппонентом был Г.И. Челпанов, их борьба, их дискуссионный диалог излагается, разъятый на две части: в одном месте излагаются взгляды Корнилова, в другом – Челпанова. Получается, что не столько Корнилов и Челпанов оценивают друг друга в ходе спора, сколько Теплов оценивает Корнилова и Челпанова, споря или соглашаясь с ними. Естественно, что в такой форме дискуссия практически не реконструируется, поскольку с самого начала все ясно: Корнилов – прогрессивный психолог-марксист, и уже поэтому, несмотря на все оговорки относительно его понимания и использования марксизма, он должен победить. Напротив, Челпанов – психолог-идеалист, представитель «старой» психологии, и уже поэтому он был обречен на поражение.
   И все же статью Теплова можно считать одним из существенных вкладов в изучение не только взглядов Корнилова, но и взглядов Челпанова на проблему «психология и марксизм». Теплов явился первым, кто в конкретном историческом исследовании попытался изучить борьбу Корнилова (не только с Челпановым) в первой половине 20-х годов. Теплову удалось выйти на более высокий уровень анализа благодаря непосредственному обращению к первоисточникам – работам Челпанова и Корнилова. Большая историческая и теоретическая конкретность была достигнута Тепловым благодаря значительному сужению хронологических (1923-1925 гг., а не 20-е годы в целом) и содержательных рамок исследования (изучение борьбы за марксизм, а не всей совокупности психологических взглядов Корнилова и Челпанова).
   В статье 1960 г. Б.М. Теплов впервые выдвинул и развил тезис о большой исторической значимости марксистских работ Корнилова 1923-1925 гг., что, по существу, входило в противоречие с оценками партийной резолюции 1931 г. Теплов также наметил путь изучения дискуссии, сопоставляя аргументы и контраргументы сторон. Кроме того, Теплов поставил вопросы о предпосылках, условиях, динамике и значении дискуссии и попытался ответить на эти вопросы.
   В целом Теплову в значительной степени удалось подняться над ограничениями сложившегося к тому времени стереотипа в оценке идейной борьбы в советской психологии в 20-е годы.
   А.В. Петровский в работах [47], [48] развил и конкретизировал те оценки К.Н. Корнилова, Г.И. Челпанова и дискуссии между ними, которые ранее были высказаны в работах Б.М. Теплова [72], [73], А.А. Смирнова [64] и других авторов. А.В. Петровский подробно излагает дискуссию по проблеме «психология и марксизм» на первом и втором психоневрологических съездах [48, с. 83-98]. Кроме того, к оценке взглядов Корнилова Петровский возвращается при изложении реактологической дискуссии 1931 г. [см. 48, с. 130-135], но уже естественно без соотнесения со взглядами Челпанова. По поводу позиции Челпанова автор указывает: «Основная задача, которую преследовал Челпанов в полемике, происходившей в период первых съездов по психоневрологии, сводилась к следующему: не допустить осуществления "реформы психологии в согласии с идеологией марксизма"» [48, с. 84].
   Затем А.В. Петровский приводит приемы и аргументы Г.И. Челпанова, направленные на то, чтобы «преградить марксизму путь в психологию» [48, с. 84], и показывает их реакционную сущность [48, с. 84-88]. Подчеркнем, что при этом точка зрения Корнилова по тем же вопросам не приводится. Сопоставления нет. С Челпановым полемизирует не Корнилов, а сам А.В. Петровский. Свой анализ А.В. Петровский заканчивает словами: «Г.И. Челпанову не удалось остановить начавшийся процесс проникновения марксизма в психологическую науку, несмотря на всю его хитроумную тактику борьбы» [48, с. 88].
   Общий результат борьбы А.В. Петровский оценивает в пользу К.Н. Корнилова, хотя при этом не может избежать двойственности при оценке концепции Корнилова (с одной стороны, Корнилов был марксистом, с другой – реактологом и плохо знал марксизм):
   «Трудности развития советской психологии, которые отчетливо выявились в период борьбы на два фронта – против идеализма и механистического материализма – и которые усугублялись рядом теоретических ошибок Корнилова и некоторых других психологов, сотрудничавших с ним, ни в коей мере не могут заслонить значения борьбы последних с идеализмом Челпанова. Эта борьба была с успехом завершена психологами-марксистами в период Первого Всероссийского съезда по психоневрологии и последовавшей реорганизации Московского психологического института. Начиная с 1923 г., советская психология, освободившись от влияния челпановского эмпиризма и усваивая диалектико-материалистическую методологию, сознательно ставит перед собой задачу построения марксистской психологии» [48, с. 93].
   При оценке взглядов Корнилова в соотношении со взгляда ми Челпанова А.В. Петровский следует схеме Б.М. Теплова [48, с. 91-92]. При этом А.В. Петровский соглашается, что взгляды К.Н. Корнилова в 1921 г., изложенные в «Учении о реакциях», носили вульгарно- материалистический характер, но на первом съезде Корнилову «в значительной степени» удалось освободиться от своего наивного материализма [48, с. 92], и в споре с Челпановым Корнилов отстаивал марксистское понимание психики как «свойства наиболее организованной материи» [48, с. 92].
   Как и Теплов, доказательство правильности утверждения Корнилова о пространственности психических процессов (в противовес утверждению Челпанова о непространственности) Петровский видит в совпадении мысли Корнилова с пониманием психики как пространственного явления у Павлова.
   Таким образом, А.В. Петровский при изложении полемики между Корниловым и Челпановым не внес никаких принципиальных изменений в метод ее изложения и оценки. Петровский только более полно и детально, но по отдельности и вне связи друг с другом, изложил и оценил аргументы и логику сторон. Дискуссионность, диалогичность вопроса о значении марксизма для психологии у Петровского по сравнению с Тепловым не получила дальнейшего развития.
   Е.А. Будилова в своей монографии [11] при изложении начального периода развития советской психологии во многом опирается и прямо ссылается на предшествующие работы Теплова и Петровского. Как и другие авторы, Е.А. Будилова указывает, что Корнилов вступил в полемику с Челпановым еще до 1923 г.: «В 1922 г. вышла книга Корнилова «Учение о реакциях человека», в которой он требовал полного отделения от идеалистической философии. Эта книга отколола Корнилова от школы Челпанова» [11, с. 12]. Затем Будилова рассказывает о первом и втором съездах по психоневрологии [11, с. 12-13], напрямую увязывая идейную борьбу с организационными выводами: «К.Н. Корнилов, последовательно боровшийся против идеалистической психологии, которую отстаивал Г.И. Челпанов, сплотил для этой борьбы большую группу молодых психологов, стремившихся к построению марксистской психологии … В 1923 г. Челпанов был отстранен от руководства Институтом экспериментальной психологии. Директором его стал К.Н. Корнилов. Институт объединил московских психологов, начавших создание новой психологии» [11, с. 12-13].
   По традиционной схеме Е.А. Будилова описывает борьбу Челпанова в ходе дискуссии: «Отстраненный от руководства Институтом экспериментальной психологии Челпанов наступал на материалистическую психологию, надеясь приспособиться к новому времени и восстановить былую силу идеализма. Идти открыто против марксизма стало невозможно. И он принялся маскировать под марксизм старые взгляды. Одну за другой он публикует в частных издательствах полемические брошюры, в которых «согласовывает» психологию с марксизмом. Но попытки его терпели неудачу – устои идеалистической психологии были подорваны» [11, с. 14].
   Непосредственное сопоставление взглядов Корнилова и Челпанова мы находим в книге Е.А. Будиловой в первой главе, где идет речь об основных положениях и аргументах Корнилова: психика как свойство наиболее организованной материи [11, с. 31], борьба за материализм в психологии против идеализма Челпанова [11, с. 32]. Приведя высказывания Челпанова о том, что психология никак не может быть идеалистической, что марксистской может быть только социальная психология, что Маркс в своих воззрениях на природу психики следовал принципу психофизического параллелизма, Будилова констатирует, что «К.Н. Корнилов, П.П. Блонский и другие психологи не замедлили изобличить Челпанова не только в извращении марксизма, но и искажении приводимых цитат» [11, с. 33]. Е.А. Будилова указывает и на некоторые достижения Челпанова в полемике, правда, не с Корниловым, а с рефлексологами: «В полемике Челпанов умело использовал промахи и ошибки своих противников. Ошибка рефлексологии и других поведенческих теорий состояла в том, что они отбрасывали проблему сознания. И Челпанов был прав, когда квалифицировал отрицание сознания как позицию механистического материализма» [11, с. 34]. Описание поражения идеализма в психологии Будилова заключает выводом: «Приспособленчество Челпанова никого не обмануло, и его попытки прикрыть идеализм фразами о независимой от философии эмпирической психологии потерпели неудачу» [11, с. 34].
   Реактологические и марксистские взгляды Корнилова Будилова воспроизводит и оценивает без какого- либо соотнесения со взглядами Челпанова по тем же вопросам [11, с. 35-39]. В своих выводах Будилова опирается на цитированные нами выше слова Теплова относительно противоречия у Корнилова между правильно намеченными задачами и «скуднейшей программой» их реализации [11, с. 39]. Обращаясь к вопросу о социальной психологии в дискуссии, Будилова приводит ряд цитат из книг Корнилова и Челпанова [11, с. 78-83]. Однако и здесь мы не видим реконструкции возникшей между Корниловым и Челпановым дискуссии по этому вопросу.
   В изучение и реконструкцию дискуссии в целом между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым, в ее оценки Е.А. Будилова не внесла, как и А.В. Петровский, каких-либо принципиальных изменений. В то же время стоит отметить, что Е.А. Будиловой в значительной мере удалось продвинуться в деле конкретизации схемы изложения и оценки дискуссии.
   В монографии А.А. Смирнова [66] изложение взглядов Корнилова и Челпанова и дискуссии между ними примерно то же, что и у А.В. Петровского и Е.А. Будиловой. Сведения о полемике между Корниловым и Челпановым мы находим в главах, посвященных первым годам после революции (1917-1922) и идейной борьбе в 20-х – начале 30-х годов. Кроме того, взгляды Корнилова рассматриваются в связи с изложением результатов реактологической дискуссии 1931 г. [66, с. 179, 182], а также в главе об основных направлениях исследований советских психологов в 20-30-е годы [66, с. 185-186].
   А.А. Смирнов достаточно подробно и без особых комментариев излагает основные положения докладов Корнилова на первом и втором психоневрологическом съездах, затрагивая при этом и другие статьи из сборника Корнилова [66, с. 137-139]. После этого излагаются и оцениваются взгляды Челпанова на проблему «психология и марксизм» [66, с. 139-140]. Сопоставления взглядов сторон и, следовательно, реконструкции дискуссии и здесь не проводится.
   А.А. Смирнов ясно определяет исходную установку Челпанова в дискуссии: «Борьба, которую вел Челпанов против идеи построения марксистской психологии, против первых попыток разработать ее основы, нашла свое отражение в пяти брошюрах, опубликованных им в 1925-1927 гг.» [66, с. 139]. При оценке итогов борьбы Смирнов пишет, что, «уступая» марксизму социальную психологию, Челпанов «ценой этого старался сохранить за идеализмом всю прежнюю, индивидуальную (т.е. фактически всю общую) психологию. Такая позиция не получила общественной поддержки, и Челпанов вынужден был сложить оружие, прекратить борьбу. Советская психология начала успешный путь своего развития» [66, с. 140].
   Смирнов подчеркивает, что спустя два года после публикации «Учения о реакциях» Корнилов, выступая на первом психоневрологическом съезде, занял «диаметрально противоположную позицию» [66, с. 143] в вопросе о соотношении психологии и философии.
   Однако, если Корнилов «перешел от отрицания необходимости связи психологии с философией к признанию ее, то Челпанов, наоборот, от признания закономерности связи перешел к ее отрицанию» [66, с. 144].
   Тем самым Смирнов вслед за Тепловым, Петровским и Будиловой указывает на значительное изменение взглядов Корнилова в период с 1921 по 1923 год.
   А.А. Смирнов также отмечает «огромную историческую заслугу» К.Н. Корнилова в том, что тот «первым из советских психологов» осознал, «что основой научной психологии должна быть философия марксизма», и указывает при этом: «Борясь за создание марксистской психологии, Корнилов допустил, однако, некоторые ошибки механистического порядка, справедливо подвергнутые критике в последующее время – в период важнейших теоретических дискуссий, происходивших в советской психологической науке в конце 20- х – начале 30-х годов. Содержание этих ошибок будет указано в дальнейшем в разделе, специально посвященном этим дискуссиям» [66, с. 147].
   Во многом соглашаясь с результатами дискуссии 1931 г. (К.Н. Корнилов – механицист и т.д.), А.А. Смирнов все же выступает против слишком резких оценок корниловской концепции:
   «Когда в дальнейшем развернулась реактологическая дискуссия, отнюдь не все критические замечания в адрес Корнилова были справедливы» [66, с. 182].
   Таким образом, схема изложения дискуссии в работе А.А. Смирнова остается той же, что и у Б.М. Теплова, А.В. Петровского и Е.А. Будиловой, только вводятся в оборот некоторые новые факты, работы, цитаты.
   В заключение следует сказать о том, как дискуссия между Корниловым и Челпановым представлена в работах современных отечественных исследователей. Новые интересные подробности и оценки по интересующей нас проблеме содержатся в работах Г.М. Андреевой [3], А.Н. Ждан [19], [20], [21], [22], В.П. Зинченко [25], Т.Д. Марцинковской и М.Г. Ярошевского [39], А.А. Никольской [40], [41], А.В. Петровского и М.Г. Ярошевского [49], [50], И.Е. Сироткиной [63], Е.Е. Соколовой [69], В.В. Умрихина [74], [75], [76], М.Г. Ярошевского [86], [87], в коллективной монографии «Психологическая наука в России XX столетия» [52], в опубликованных архивных материалах и воспоминаниях [15], [27], [55], в материалах дискуссий по проблеме «психология и марксизм» [42], [53] и др. Однако, если не брать во внимание цикл наших исследований, специально посвященных содержательному аспекту дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым [7], [8], [9], [10], то следует констатировать, что с середины 80-х годов до настоящего времени ситуация с изучением дискуссии между Корниловым и Челпановым в содержательном плане изменилась незначительно; в то же время следует признать, что в оценочном плане практически у всех авторов перечисленных работ произошла радикальная смена установок прежде всего, как мы понимаем, в силу изменений в общих (теоретических, философских и идеологических) критериях оценки событий 20-х годов.
   Наиболее важный сдвиг, произошедший в последнее десятилетие в схеме изложения и оценки дискуссии между Корниловым и Челпановым, заключается, судя по указанным работам, в отказе от тезиса о прямой связи между результатами дискуссии и увольнением Челпанова. При этом на основе новых данных (главным образом – архивных материалов) в современных работах подробно рассматривается прежде всего идеологическая составляющая дискуссии: раскрываются формы и средства идеологического контроля и давления, идеологическая атмосфера в стране в целом и в психологии в частности и т.д. В то же время собственно содержательный аспект дискуссии по-прежнему специально не анализируется. В лучшем случае исследователи рассматривают взгляды Челпанова и Корнилова по отдельности, не вникая в содержание дискуссионного диалога, не рассматривая взгляды Челпанова и Корнилова в динамике, взаимосвязи и взаимообусловленности. По-видимому, это можно объяснить тем, что, так же как и раньше, в советские времена тезис об идейном превосходстве Корнилова казался не требующим специальных доказательств, так и теперь стал столь же очевидным тезис о том, что Корнилов в условиях «нормальной науки» (т.е. не прибегая к вненаучным средствам) никогда не смог бы победить. Естественно, прямо противоположными стали и оценки событий 20-х годов (самого факта дискуссии, ее форм, средств и результатов, увольнения Г.И. Челпанова и т.д.).
   Новые материалы по интересующей нас проблеме, которые мы находим в работах отечественных исследователей 90-х годов, в значительной степени уточняют и конкретизируют наше представление об К.Н. Корнилове и Г.И. Челпанове и дискуссии между ними. В общем и целом эти материалы, с нашей точки зрения, дают убедительное подтверждение тем результатам и выводам, к которым мы приходим в ходе анализа истории и историографии дискуссии.

§ 4. Основные черты и тенденции историографии дискуссии между К. Н. Корниловым и Г.И. Челпановым

   Говоря обо всем периоде изучения дискуссии между Корниловым и Челпановым отечественными историками психологии (с конца 20-х до середины 80-х годов), следует выделить следующие существенные черты процесса изучения дискуссии. В работах отечественных исследователей 20-80-х годов мы узнаем совсем немного о взглядах Корнилова и Челпанова на проблему «психология и марксизм» и о дискуссии между этими учеными. Основной причиной такого положения дел является отсутствие конкретных исследований периода 20-х годов вообще и в частности первой их половины. Все авторы рассматривают борьбу между Корниловым и Челпановым исходя из более общего представления о содержании периода 20-х годов. Практически все авторы указывают на декларативность марксизма Корнилова, на эклектичность и традиционность его реактологии, на близость его психологических взглядов взглядам Челпанова. Но как оценивать сам марксистский лозунг Корнилова? Мы видим здесь две точки зрения. Первая – у Л.С. Выготского в 1927 г. и С.Л. Рубинштейна в 1935 г., вторая, противоположная, – в остальных работах и особенно у Рубинштейна в работах 1940 и 1946 гг.
   Схема изложения дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым в работах отечественных авторов 1927-1946 гг. выглядит следующим образом: в 20-е годы материализм в психологии борол-ся с идеализмом. Корнилов представлял (или даже возглавлял) лагерь (фронт) материалистический (или даже марксистский), а Челпанов – лагерь (фронт) идеалистический. Но сам марксизм Корнилова был не настоящим, а декларативным, его реактология была в основном продолжением идей эмпирической психологии, рефлексологии и бихевиоризма. В ходе борьбы идеализм в первой половине 20-х годов быстро сошел «со сцены», однако и сам Корнилов был раскритикован за свои ошибки в 1931 г.
   Как мы могли наглядно убедиться, в работах 1927-1946 гг. авторы при изложении дискуссии движутся от общих представлений о периоде 20-х годов (борьба между материализмом и идеализмом и т.д.) к конкретным фактам, так что эти факты являются лишь иллюстрацией заранее данного ответа, наперед заданной жесткой схемы, включающей в себя совокупность исходных принципов описания и конечных оценок различных сторон дискуссии. Уже в работах 1927-1946 гг. мы обнаруживаем общие контуры схемы изложения периода 20-х годов как части всей истории науки. Общее представление о 20-х годах и неоднозначность в оценке взглядов Корнилова определяет в дальнейшем в работах советских авторов эволюцию схемы изложения дискуссии между Корниловым и Челпановым, а также постепенное по мере конкретизации нарастание внутренних противоречий в этой схеме.
   В конце 40-х и в 50-е годы мы наблюдаем в отечественной историографии тенденцию к конкретизации всего периода 20-х годов и, в частности, дискуссии между Челпановым и Корниловым. Основы здесь были заложены работами Б.М. Теплова [72], Б.Г. Ананьева [2] и А.А. Смирнова [64]. Именно в это время мы обнаруживаем тенденцию к конкретному анализу аргументов сторон, к оценке взглядов Корнилова и Челпанова с учетом общенаучного и социокультурного контекстов. Но фактически взгляды Корнилова и Челпанова по- прежнему воспроизводятся и оцениваются вне связи друг с другом, и прогресс заключается в основном в более подробном, чем в работах предыдущего периода, цитировании соответствующих работ Челпанова и Корнилова.
   В конце 40-х и в 50-е годы авторы работ, как и ранее, исходили из общего представления о 20-х годах как периоде борьбы материализма с идеализмом и победы материализма, утверждая, что Челпанов представлял (возглавлял) идеалистический лагерь-фронт, а Корнилов – материалистический. Но если, например, в партийной резолюции 1931 г. или у С.Л. Рубинштейна говорилось о том, что Корнилов фактически сочетал в своей реактологии позиции механицизма и идеализма, то теперь уже считается, что Корнилов боролся на два фронта, представляя собой, так сказать, третий, марксистский фронт в психологии. Кроме того, новизна в работах после 1947 г. заключается в признании огромной роли Корнилова- материалиста в разгроме Челпанова-идеалиста.
   Следовательно, можно сказать, что линия, идущая от работ А.Н. Леонтьева и А.Р. Лурии [36], В.А. Артемова [4] и Н.А. Рыбникова [58], одерживает верх над линией С.Л. Рубинштейна прежде всего благодаря усилиям Б.М. Теплова [72].
   Подчеркивая значимость победы К.Н. Корнилова, историки волей-неволей были вынуждены детализировать взгляды на проблему «психология и марксизм» не только у Корнилова, но и Челпанова. Тем самым мы постепенно получаем все более полное представление о борьбе между Корниловым и Челпановым именно как о дискуссии, в которой каждая из сторон выдвигала свои аргументы и контраргументы, доказывая правильность своих взглядов и ошибочность взглядов оппонента. Основное внимание при этом уделяется изложению взглядов Корнилова.
   Существенные изменения по сравнению с точкой зрения С.Л. Рубинштейна схема изложения дискуссии претерпевает в работе Б.М. Теплова [72]: если у Рубинштейна марксизм Корнилова носит декларативный характер («лозунг» в негативном смысле – как пустая фраза, «фразеология»), то у Теплова марксистские идеи Корнилова оцениваются позитивно: лозунг уже в положительном смысле, как «правильно намеченные задачи». У Рубинштейна Корнилов – это механицист, прикрывавший свою реактологию марксистскими фразами; у Теплова, наоборот, Корнилов – первый советский психолог-марксист, совершавший механистические ошибки. Вследствие этого в схеме изложения появляются следующие нюансы. Вводится тезис о том, что до 1923 г., в частности, в первом издании «Учения о реакциях» Корнилов был механицистом и т.д., но в докладе в январе 1923 г. Корнилов оказывается уже сторонником «новой, материалистической» [72, с. 11] психологии, которая «должна строиться на основе диалектического материализма» [72, с. 11]. Тем самым признается принципиальное изменение взглядов Корнилова от механистических в сторону марксистских, в связи с чем оценивается результат его борьбы с Челпановым: именно благодаря обращению к марксизму Корнилову удалось разгромить Челпанова. Кроме того, вводится тезис о том, что марксистские идеи Корнилова изначально содержали в себе внутреннее противоречие: правильным марксистским идеям-лозунгам не соответствовала их реактологическая конкретизация.
   Таким способом Б.М. Теплову удается найти основание для компромисса, признавая, с одной стороны, значимость К.Н. Корнилова-марксиста в борьбе против идеалиста Г.И. Челпанова, но, с другой стороны, критикуя «марксистскую психологию» (реактологию) Корнилова за недостаточность в ней марксизма с позиций партийной резолюции 1931 г. Подчеркнем, что в эту схему неявным образом входят еще два тезиса: во- первых, признается, что в начале 20-х годов Корнилов как психолог был лучшим, что мог выставить «марксистский лагерь» в борьбе против эмпирической психологии; во-вторых, подразумевается, что до 1931 г., т.е. до «реактологической дискуссии», ошибки Корнилова никем не были вскрыты и Корнилова никто не критиковал.
   Таким образом, изменения в схеме изложения дискуссии в работах послевоенного периода заключаются, во-первых, во все большем подчеркивании роли Корнилова в разгроме Челпанова и, во-вторых, во все более уверенном признании Корнилова марксистом (очевидно, оба утверждения логически взаимосвязаны). При этом роль Челпанова остается неизменной: он боролся против марксизма в психологии, отстаивая свою старую, идеалистическую, эмпирическую психологию. Это очень показательный момент: если Корнилов предстает фигурой со все более сложной, двойственной, противоречивой системой (системой ли?) взглядов, то Челпанов остается по-прежнему все той же однозначно-негативной фигурой.
   В целом налицо естественная тенденция, заключающаяся в постепенном нарастании фактов, исторических подробностей, теоретических нюансов. Из последующих работ мы постепенно все больше узнаем о взглядах Челпанова и Корнилова на проблему «психология и марксизм», все больше узнаем общенаучный и социальный контексты этой дискуссии и постигаем закономерности эволюции взглядов сторон. Также постепенно все более законченный вид приобретает общая схема изложения дискуссии – прежде всего благодаря работам Теплова [72], [73]. В то же время при характеристике этой тенденции следует отметить неравномерность, скачкообразность в вопросе изучения дискуссии, резкие изменения в оценках (например, в 1931, 1947 гг.). В своих рассуждениях исследователи руководствовались общими представлениями и личными, субъективными оценками, но не результатами изучения дискуссии в ее конкретности. Подтверждением тому служит разноголосица в оценках содержания и эволюции взглядов Корнилова, которую мы обнаруживаем в нашем анализе. Схема изложения дискуссии, сформировавшаяся к середине 80-х годов, не только создает общую картину с множеством «белых пятен», но и является логически противоречивой. Данную схему можно свести к совокупности следующих утверждений, оценок и выводов.
   20-е годы были периодом борьбы материализма с идеализмом. Материалистический лагерь возглавлял Корнилов, а идеалистический – Челпанов. Благодаря обращению к марксизму Корнилову удалось разгромить Челпанова, и идеалистическая психология быстро «сошла со сцены». Но взгляды Корнилова о сущности и содержании «марксистской психологии «были прогрессивными лишь относительно, что и было показано в ходе «реактологической дискуссии» в 1931 г., после которой уже реактология «сошла со сцены». Тем не менее, несмотря на некоторые механистические ошибки, следует признать Корнилова первым советским психологом-марксистом, поскольку он первый выдвинул целый ряд марксистских положений, ставших впоследствии в советской психологии «общепризнанными аксиомами». Челпанов был противником идеи внедрения марксизма в психологию вообще и корниловских идей в частности. В ходе борьбы Челпанов пытался доказать, что его взгляды соответствуют марксизму, а взгляды Корнилова являются вульгарно- материалистическими. Но «хитроумная тактика» Челпанову не помогла, ибо на стороне Корнилова было и «общественное мнение». В итоге Челпанов «сложил оружие».
   Насыщая эту схему конкретными фактами и цитатами, исследователи, как нам представляется, все больше и больше демонстрировали изначально присущие ей внутренние противоречия, рассогласования и несоответствия (как между выводами, так и между отдельными выводами и фактами). В ходе нашего анализа мы уже не раз выходили на такие противоречия и неясности. Теперь мы укажем наиболее острые, с нашей точки зрения, вопросы относительно изложения и оценки дискуссии, требующие своего разрешения только путем конкретного исследования.
   Как происходила борьба К.Н. Корнилова с Г.И. Челпановым? В чем она выражалась? В каких работах Корнилов и Челпанов спорили друг с другом? Когда началась эта борьба и когда закончилась? Как Корнилову удалось победить («разгромить») Челпанова, не владея «истинным марксизмом»? С помощью своей механистической и эклектической реактологии и ряда марксистских лозунгов?
   В связи с последним вопросом стоит привести слова П.П. Блонского, который, указав в предисловии вышедший под его редакцией в 1925 г. книги Л. Джемсона [18] на ее недостатки, в заключение заметил: «Но, оценивая книгу, надо уметь взвешивать ее достоинства и недостатки. Нет никакого сомнения, что достоинства ее во много и много раз превышают ее недостатки, которых и не может не быть в столь еще незрелой науке. Но даже и в своем незрелом состоянии новая материалистическая психология слишком мощна для того, чтобы заглушить увядающие продукты старой психологии» [18, с. ХII]. Эта логика – новая марксистская психология была слаба, имела недостатки и т.д., но ее все же хватило для того, чтобы сокрушить «старую психологию», – сохранилась, как мы видим, и в последующие десятилетия. Что ж, мы согласны называть ту психологию, которую представлял и защищал Челпанов, «старой». Но тогда справедливости ради «новую психологию» у Блонского, Корнилова и других психологов-марксистов первой половины 20-х годов, по- видимому, следовало бы называть не просто «новой», а «детской» или даже «младенческой».
   Можно поставить вопрос и о том, почему критика в адрес Корнилова была проведена только в 1931 г., а не в ходе дискуссии или сразу же после нее. Не означает ли это, что до 1931 г. теория Корнилова была лучшим, что мог дать марксизм у нас в 20-е годы? Интересно было бы выяснить в этой связи, не совпадают ли критические оценки, высказанные в адрес Корнилова в 1931 г. и в последующие годы, хотя бы частично с теми оценками, которые давал Корнилову Челпанов?
   Неясно, как соотносятся предметно-логический и социально-научный аспекты дискуссии. Вытекало ли назначение в конце 1923 г. Корнилова на пост директора Психологического института вместо отправленного на пенсию Челпанова из результатов идейной предшествующей борьбы Корнилова против Челпанова? Если дискуссия действительно закончилась этим событием, то как тогда оценивать пять полемических брошюр Челпанова, вышедших позже, в период 1925-1927 гг.? Значит ли это, что дискуссия продолжалась, или же Челпанов спорил, уже будучи побежденным? Что можно сказать об эволюции взглядов и позиций обеих сторон в течение дискуссии? Менялись ли эти взгляды и позиции?
   Насколько вообще правомерно определять взгляды Корнилова как материалистические (в пределах от вульгарно-материалистических, механистических до истинно марксистских), а взгляды Челпанова – как однозначно идеалистические? Насколько обоснованно считать взгляды, которые выражал Корнилов в первой половине 20-х годов, как проявление новой, научной и марксистской психологии, а взгляды Челпанова оценивать как относящиеся к психологии старой, метафизической, идеалистической, антимарксистской и реакционной?
   Только непосредственное обращение к материалам дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым позволит найти ответы на эти, а также множество других аналогичных вопросов, возникающих при внимательном изучении историографии дискуссии.

Литература к главе 1

   2. Ананьев Б.Г. Тридцать лет советской психологии // Советская педагогика. 1947. № 11. С. 41-55.
   3. Андреева Г.М. К истории становления социальной психологии в России // Вестник Московского университета. Серия 14. Психология. 1997. № 4. С. 6-17.
   4. Артемов В.А. Психология в СССР за 25 лет // Советская педагогика. 1942. № 10. С. 24-30.
   5. Бехтерев В.М. Психология, рефлексология и марксизм. Л., 1925. 80 с.
   6.Блонский П.П. Психология как наука о поведении // Избранные психологические произведения. М., 1964. С. 133-139.
   7. Богданчиков С.А. История проблемы «психология и марксизм» (Дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым в отечественной психологии 20-х годов): Автореф. дис. … канд. психол. наук. М., 1993. 18 с.
   8. Богданчиков С.А. Неизвестный Г.И. Челпанов // Вопросы психологии. 1994. № 1. С. 27-35.
   9. Богданчиков С.А. Почему был уволен Г.И. Челпанов? (Историография одного факта) // Вопросы психологии. 1996. № 1. С. 85-96.
   10. Богданчиков С.А. Дискуссия между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым в 1923-1927 гг.: схема и факты // Психологический журнал. 1996. Т. 17. № 6. С. 123-131.
   11. Будилова Е.А. Философские проблемы в советской психологии. М., 1972. 336 с.
   12. Бухарин Н.И. О мировой революции, нашей стране, культуре и прочем (Ответ профессору И. Павлову) // Академик Н.И. Бухарин. Методология и планирование науки и техники. Избранные труды. М., 1989. С.225-259.
   13. Выготский Л.С. Психологическая наука // Общественные науки СССР. 1917-1927: Сб. статей / Под ред. В.П. Волгина, Г.О. Гордона, И.К. Луппола. М., 1928. С. 25-46.
   14. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса: Методологическое исследование // Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 1. С. 291-487.
   15. Гордон Г.О. Из воспоминаний о Г.И. Челпанове // Вопросы психологии. 1995. № 1. С. 84-96.
   16. Грэхэм Л.Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе / Пер. с англ. М., 1991. 480 с.
   17. Деборин А.М. Октябрь и марксизм // Деборин А.М. Философия и марксизм. 3-е изд. М.-Л., 1930. С. 364-372.
   18. Джемсон Л. Очерк психологии / Пер. с англ. Л. Дунаевского / Под ред. и с предисловием проф. П.П. Блонского. М.-Л., 1925. 164 с.
   19. Ждан А.Н. Преподавание психологии в Московском университете (к 80-летию Психологического института и 50-летию кафедры психологии в Московском университете) // Вопросы психологии. 1993. № 4. С. 80-93.
   20. Ждан А.Н. Георгий Иванович Челпанов // Вестник МГУ. Серия 14. Психология. 1994. № 2. С. 67-73.
   21. Ждан А.Н. Московский университет и психология (к 240летию МГУ им. М.В. Ломоносова) // Психологический журнал. 1995. Т. 16. № 1. С. 134-143.
   22. Ждан А.Н. История психологии: от античности к современности: Учебник для студентов психологических факультетов университетов. 2-е изд., перераб. М., 1997. 442 с.
   23. Задачи марксистов в области естествознания: Доклад О.Ю. Шмидта. Прения по докладу и заключительное слово. М., 1929. 130 с. (Коммунистическая Академия. Труды Второй всесоюзной конференции марксистско-ленинских научных учреждений. Выпуск второй).
   24. Залкинд А.Б. [Некролог] // За коммунистическое просвещение. 1936. 18 июля. С. 4.
   25. Зинченко В.П. Психология в Российской Академии образования // Вопросы психологии. 1994. № 4. С. 127-142.
   26. Иванов П.И. Из истории советской психологии // Ученые записки Ташкентского педагогического института им. Низами. Вып. 15. Психология / Под ред. П.И. Иванова. Ташкент, 1959. С. 7-25.
   27. Из автобиографии Н.А. Рыбникова – одного из первых сотрудников Психологического института // Вопросы психологии. 1994. № 1. С. 6-11.
   28. Индик Н.К. Советская психология за 40 лет // Советская педагогика. 1958. № 1. С. 67-76.
   29. Итоги дискуссии по реактологической психологии (резолюция общего собрания ячейки ВКП(б) Г.И. ПП и П от 6/VI 1931) // Психология. 1931. Т. 4. Вып. 1. С. 1-12.
   30. Корнилов К.Н. Учение о реакциях человека с психологической точки зрения («Реактология»). М., б/г (1921). 228 с.
   31. Корнилов К.Н. Современная психология и марксизм: Сб. статей. 2-е изд., доп. Л., 1925. 107 с.
   32. Корнилов К.Н. Современное состояние психологии в СССР // Под знаменем марксизма. 1927. № 10-11. С. 195-217.
   33. Корнилов К.Н. К итогам психологической дискуссии // Психология. 1931. Т. 4. Вып. 1. С. 44-77.
   34. Костюк Г.С. Радянська психологiя за 30 рокiв // Радянська школа. 1947. № 5. С. 55-69.
   35. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. 2-е изд. М., 1977. 304 с.
   36. Леонтьев А.Н., Лурия А.Р. Психология // Большая Советская Энциклопедия. Т. 47. М., 1940. Ст. 511-548.
   37. Лурия А.Р. Пути советской психологии за 15 лет // Советская психоневрология. Харьков, 1933. № 1. С. 25-36.
   38. Лурия А.Р. Этапы пройденного пути. Научная автобиография. М., 1982. 184 с.
   39. Марцинковская Т.Д., Ярошевский М.Г. Неизвестные страницы творчества Г.И. Челпанова // Вопросы психологии. 1999. № 3. С. 99-106.
   40. Никольская А.А. Психолого-педагогические взгляды Г.И. Челпанова // Вопросы психологии. 1994. № 1. С. 6-11.
   41. Никольская А.А. Основные этапы развития научной деятельности Психологического института // Вопросы психологии. 1994. № 2. С. 5-21.
   42. Обсуждение статьи М.Г. Ярошевского «Л.С. Выготский и марксизм в советской психологии. К социальной истории российской науки» // Психологический журнал. 1994. Т. 15. № 1. С. 115-126.
   43. Орлова Л.М. Борьба К.Н. Корнилова за марксизм в психологии (к 100-летию со дня рождения) // Вопросы психологии. 1979. № 1. С. 62-73.
   44. Орлова Л.М. К.Н. Корнилов. Учение о реакциях человека с психологической точки зрения («Реактология»). К 60-летию публикации // Психологический журнал. 1981. Т. 2. № 5. С. 150-157.
   45. Петровский А.В. Об основных направлениях в русской психологии начала ХХ века // Из истории русской психологии. М., 1961. С. 358-438.
   46. Петровский А.В. На подступах к марксистской психологии // Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. Т. 239. Вопросы теории и истории психологии. М., 1964. С. 29-250.
   47. Петровский А.В. История советской психологии. Формирование основ психологической науки. М., 1967. 367 с.
   48. Петровский А.В. Вопросы истории и теории психологии. Избранные труды. М., 1984. 272 с.
   49. Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История психологии: Учебное пособие для высшей школы. М., 1994. 448 с.
   50. Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии: В 2 т. Ростов-на-Дону, 1996.
   51. Проблемы современной психологии: Сб. статей / Под ред. К.Н. Корнилова. Л., 1926. 252 с.
   52. Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории / Под ред. А.В. Брушлинского. М., 1997. 576 с.
   53. Психология и марксизм («круглый стол») // Психологический журнал. 1993. Т. 14. № 1. С. 3-17.
   54. Психоневрологические науки в СССР (Материалы I Всесоюзного съезда по изучению поведения человека 25 января – 1 февраля 1930 г.) / Под ред. А.Б. Залкинда. М.-Л., 1930. 383 с.
   55. Реактологическая дискуссия в Психологическом институте // Вопросы психологии. 1994. № 2. С. 21-32.
   56. Реорганизация Института экспериментальной психологии // Известия ВЦИК. 1930. 20 ноября № 319 (4166). С. 5.
   57. Реорганизация Института экспериментальной психологии // Психотехника и психофизиология труда. 1931. № 1. С. 98.
   58. Рыбников Н.А. Историография советской психологии (к 25-летию советской психологии) // Советская педагогика. 1943. № 1. С. 39-43.
   59. Рубинштейн С.Л. Основы психологии. М., 1935. 496 с. 60. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1940. 496 с.
   61. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. 2-е изд. М., 1946. 704 с.
   62. Рубинштейн С.Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959. 352 с.
   63. Сироткина И.Е. От реакции к живому движению: Н.А. Бернштейн в Психологическом институте 20-х годов // Вопросы психологии. 1994. № 4. С. 16-27.
   64. Смирнов А.А. Советская психология за 40 лет // Вопросы психологии. 1957. № 5. С. 9-56.
   65. Смирнов А.А. 50 лет Института психологии // Советская педагогика. 1963. № 6. С. 129-141.
   66. Смирнов А.А. Развитие и современное состояние психологической науки в СССР. М., 1975. 352 с.
   67. Смирнов А.А. Советская психология за 40 лет // Избранные психологические труды: В 2 т. М., 1987. Т. 1. С. 63-118.
   68. Соколов М.В. Работы советских психологов по истории психологии // Психологическая наука в СССР: В 2 т. М., 1960. Т. 2. С. 596-654.
   69. Соколова Е.Е. Тринадцать диалогов о психологии: Хрестоматия с комментарием по курсу «Введение в психологию». М., 1995. 653 с.
   70. Струминский В.Я. Марксизм в современной психологии // Под знаменем марксизма. 1926. № 3. С. 207-233; № 4-5. С. 140-184.
   71. Таланкин А.А. О «марксистской психологии» проф. Корнилова // Психология. 1931. Т. 4. Вып. 1. С. 24-43.
   72. Теплов Б.М. Советская психологическая наука за 30 лет. Стенограмма публичной лекции, прочитанной 13 октября 1947 года в Доме Союзов в Москве. М., 1947. 32 с.
   73. Теплов Б.М. Борьба К.Н. Корнилова в 1923-1925 гг. за перестройку психологии на основе марксизма // Вопросы психологии личности. М., 1960. С. 8-20.
   74. Умрихин В.В. «Идеогенез» и «социогенез» науки в творчестве Г.И. Челпанова // Вопросы психологии. 1994. № 1. С. 17-26.
   75. Умрихин В.В. «Начало конца» поведенческой психологии в СССР // Репрессированная наука / Ред. М.Г. Ярошевский. Л.: Наука, 1991. С. 136-145.
   76. Умрихин В.В. «Храм психологической науки» в драмах российской истории // Психологический журнал. 1994. Т. 15. № 6. С. 3-15.
   77. Цыпленкова Л.М. Жизненный путь и основные этапы научного творчества К.Н. Корнилова // Ученые записки МГПИ. № 352. Вопросы истории психологии. М., 1969. С. 30-47.
   78. Цыпленкова Л.М. Психологические воззрения и научная деятельность К.Н. Корнилова: Дис. … канд. психол. наук. М., 1970. 234 с.
   79. Челпанов Г.И. Психология или рефлексология? (Спорные вопросы психологии). М., 1926. 59 с.
   80. Челпанов Г.И. Социальная психология или «условные рефлексы»? М.-Л., 1926. 38 с.
   81. Шпильрейн И.Н. Механистическая борьба за реконструкцию психотехники // Психология. 1930. Т. 3. Вып. 3. С. 409-419.
   82. Эткинд А.М. Общественная атмосфера и индивидуальный путь ученого: опыт прикладной психологии 20-х годов // Вопросы психологии. 1990. № 5. С. 13-22.
   83. Эфрусси П.О. Успехи психологии в России. Петроград, 1923. 37 с.
   84. Ярошевский М.Г. Психология в ХХ столетии. Теоретические проблемы развития психологической науки. 2-е изд. М., 1974. 447 с.
   85. Ярошевский М.Г. История психологии. 3-е изд. М., 1985. 575 с.
   86. Ярошевский М.Г. История психологии. От античности до середины XX века: Учебное пособие для высших учебных заведений. М., 1996. 416 с.
   87. Ярошевский М.Г. Две научные школы в отчем доме психологов России // Вопросы психологии. 1999. № 3. С. 8-12.

ГЛАВА 2. НАУЧНЫЕ И ФИЛОСОФСКИЕ ВЗГЛЯДЫ Г. И. ЧЕЛПАНОВА И К.Н. КОРНИЛОВА ПЕРЕД НАЧАЛОМ ДИСКУССИИ

   Прошлое чудовищно реально и оно пожирает каждого, кто не сумеет откупиться правильным ответом.
К. Г. Юнг2
   Прежде чем непосредственно переходить к рассмотрению дискуссии между К.Н. Корниловым и Г. И. Челпановым, необходимо выяснить, с каким научным и философским «багажом» оба ученых подошли к дискуссии. В первых двух параграфах данной главы речь пойдет о Г. И. Челпанове, третий параграф посвящен К.Н. Корнилову.

§ 1. Научная и педагогическая деятельность Г. И. Челпанова в Киевском университете3

   Вначале – немного интроспекции. Какие ассоциации возникают в нашем сознании, когда мы слышим о Г.И. Челпанове? В первую очередь Имя Георгия Ивановича Челпанова в нашем сознании ассоциируется с его детищем – Психологическим Институтом в Москве. Во вторую очередь Челпанов обычно вспоминается как один из главных участников дискуссии по проблеме «психология и марксизм» в советской психологии 20-х годов. И только где-то на периферии нашего сознания имеется не очень отчетливое представление о жизни и деятельности Челпанова в Киеве. Анализ дореволюционных работ Челпанова, проделанный Е.А. Будиловой почти сорок лет назад [9], остается, с нашей точки зрения, до сих пор непревзойденным4.
   Значение киевского периода (1892-1907 гг.) в научной и педагогической деятельности Челпанова не следует преувеличивать, но и не следует преуменьшать. Именно в это время Челпанов стал профессором и доктором наук и опубликовал свои работы, принесшие ему известность. Без знания основных достижений киевского периода, без учета сформировавшихся у Челпанова за годы работы в Киеве деловых, дружеских (а порой и не очень дружеских) связей и отношений остается во многом непонятной по своей направленности и эффективности вся последующая профессиональная деятельность Челпанова в Москве.
   В связи с этим свою задачу мы видим в том, чтобы реконструировать некоторые малоизвестные подробности научной и педагогической деятельности Челпанова в Киеве. К наиболее важным событиям этого периода мы отнесли продвижение Челпанова по ступеням служебной и научной карьеры (магистр и приват-доцент, затем – исправляющий должность экстраординарного профессора и, наконец, доктор наук и ординарный профессор по кафедре философии), научные командировки за границу, учреждение Психологической Семинарии, чтение лекций и проведение практических занятий. Основным источником при этом для нас будут «Университетские Известия» – периодическое издание Киевского университета, выходившее ежемесячно в 1861-1919 гг. Каждый номер обычно включал в себя три части – официальную, неофициальную (статьи, обзоры) и приложение (таблицы, расписание занятий и т.п.).
   При изучении киевского периода научной биографии Г.И. Челпанова следует учитывать, что два последних десятилетия прошлого века были далеко не лучшим временем для становления в России психологии как самостоятельной науки. Мы имеем в виду те рамки, в которые было поставлено в то время университетское философское (и психологическое как его составная часть) образование общероссийским университетским уставом 1884 г. (до этого были уставы 1825 и 1867 гг.). В частности, это хорошо видно на примере Киевского университета.
   Киевский университет, образованный в 1834 г. и имевший официальное название «Императорский Университет святого Владимира», сто лет назад, как и другие университеты России, имел четыре факультета – юридический, медицинский, физико-математический и историко-филологический (Санкт-Петербургский университет еще имел факультет восточных языков, весьма незначительный по количеству студентов даже по масштабам того времени). Об обязательном для западноевропейских средневековых университетов богословском факультете в конце XIX века в Киевском университете напоминала только одна строка в расписании занятий на полугодие, сообщавшая о лекции по богословию.
   Всеми делами заправлял Совет университета, в который входили все профессора во главе с деканами факультетов и ректором университета. Выше стоял попечитель по Киевскому учебному округу, через которого шли указания из столицы, из министерства народного просвещения. Из всех четырех факультетов историко-филологический был самым миниатюрным, о чем мы можем судить по количеству занимавшихся на нем студентов. В 1890 г. в университете было 1982 учащихся, что составляло 16 % от всех обучавшихся в то время в восьми университетах России учащихся [36, с. 799]. Двумя годами позже (на 1 января 1892 г.) на физико-математическом факультете состояло 269 студентов, на юридическом – 794, на медицинском – 862, а на историко-филологическом – всего лишь 61 [20, с.
   18]. С годами число студентов на историко- филологическом факультете возрастало, но в весьма незначительных масштабах, и соотношение по численности с другими факультетами оставалось примерно одним и тем же. Также обстояло дело в то время и в других университетах страны.
   Не менее впечатляющими были изменения в процентном соотношении количества учащихся (к которым относились наряду с основной массой студенчества и так называемые «посторонние слушатели») на различных факультетах университетов России в 1880-1899 гг., о чем наглядно свидетельствует следующая таблица [36, с. 799].

   Таблица 1
   Количество учащихся в университетах России (в %% по годам)

   Приведя эту таблицу, П.Н. Милюков заметил: «Поразителен упадок слушателей (за 20 лет в три раза) на историко-филологических факультетах, которые подверглись главным ударам устава 1884 г., пытавшегося превратить этот факультет в специальную школу древних языков с дополнительными [курсив автора. – С.Б.] предметами – историей и литературой» [36, с. 799].
   О том, какое место на историко-филологическом факультете занимала философия, можно судить по тому обстоятельству, что по уставу 1884 г. данный факультет должен был иметь 11 кафедр, но из них только одна была кафедрой философии, остальные были филологическими. Соответствующим было и соотношение ординарных и экстраординарных профессоров по этим кафедрам. Для Г.И. Челпанова реально это вылилось в то, что к моменту его появления в Киевском университете на факультете (а, значит, и во всем университете) был только один философ – А.Н. Гиляров, о котором мы еще будем говорить ниже.
   Г.И. Челпанов начал свою деятельность в Киевском университете в 1892 г. В протоколе заседания Совета, состоявшегося 27 марта 1892 г., это событие нашло свое отражение в следующей типичной для того времени бюрократической формулировке:
   «Слушали предложения г. Попечителя Киевского Учебного Округа: … от 7 февраля за № 1072, о назначении приват-доцента Московского Университета магистра Челпанова приват-доцентом по кафедре философии в Университете св. Владимира с 1 февраля сего года, с вознаграждением по 1200 руб. в год из остатков от сумм, ассигнуемых на содержание личного состава сего Университета» [42, с. 12]. Вступительную лекцию, обязательную при переходе на новое место, Г.И. Челпанов прочел 6 октября 1892 г. [51].
   Большую роль в научной и педагогической карьере Челпанова в киевский период сыграли его заграничные командировки. 20 декабря 1895 г. на заседании Совета было одобрено решение о направлении Челпанова в научную командировку за границу: «Слушали: … представления историко-филологического факультета от 19 декабря за № 106 и № 107 о командировании за границу двух приват-доцентов сего факультета с ученой целью: а) г. Челпанова с 1 апреля по 20 августа 1896 г. и б) г. Аничкова с 15 марта по 2 сентября того же года с назначением ему пособия из специальных средств университета. Определили: Признавая испрашиваемые командировки гг. Челпанова и Аничкова полезными для них и не могущими причинить ущерба преподаванию, ходатайствовать установленным порядком о разрешении таковых» [44, с. 5].
   Менее чем через год после окончания первой командировки Челпанов отправился во вторую научную командировку. В феврале 1897 г. на заседании Совета по представлению историко-филологического факультета было принято решение о командировании Челпанова «с ученой целью за границу с 20 июня 1897 г. по 20 мая 1898 г. с сохранением содержания», в связи с чем было определено «установленным порядком ходатайствовать о разрешении испрашиваемой командировки, признавая таковую, согласно с заключением факультета, необходимою и не могущей причинить ущерба в виду принятых мер» [45, с. 23]. Таким образом, первая командировка Челпанова длилась почти пять месяцев, вторая – одиннадцать месяцев.
   В 1896 г. Г.И. Челпанов стал профессором, о чем в протоколе заседания Совета от 20 февраля 1897 г. говорится следующим образом: «Слушали: Предложения г. Попечителя Киевского Учебного Округа … от 27 мая [очевидно, 1896 г. – С.Б.] за № 5134 о том, что Высочайшим приказом приват-доцент Университета Св. Владимира Г.И. Челпанов назначен исправляющим должность экстраординарного профессора по кафедре философии» [45, с. 24]. Подчеркнем, что вплоть до защиты в 1904 г. второй части докторской диссертации Г.И. Челпанов оставался магистром и приватдоцентом, только «исправляющим должность» (исполняющим обязанности) профессора, ибо в соответствии с чеканной формулировкой § 99 общероссийского университетского устава 1884 г. «никто не может быть профессором, не имея степени доктора по разряду наук, соответствующих его кафедре» [39, с. 49].
   В Киевском университете Челпанов читал лекции по курсам: «Психология», «Логика», «Введение в психологию», «Введение в философию», «История и критика материализма», «Критический обзор современных учений о душе», «Теория познания», «Специальный курс по теории познания», «Комментирование «Критики чистого разума», «Учение о пространстве». Наряду с этим Г.И. Челпанов проводил практические занятия по психологии (в Психологической Семинарии), логике, философии, теории познания, этике. Обычная учебная нагрузка Г.И. Челпанова в качестве профессора составляла 6 часов в неделю. Так, в 1901-1902 учебном году он читал лекции по курсам «Теория познания» (2 часа в неделю оба полугодия), «Введение в философию (теоретическая философия)» (2 часа в неделю в осеннем полугодии), «Введение в философию (этика)» (2 часа в неделю в весеннем полугодии), а также проводил практические занятия по психологии и этике (2 часа в неделю оба полугодия) [38, с. 2]. Практические занятия состояли, как указывается в расписании занятий, в «чтении и разборе рефератов».
   Став профессором, Челпанов в соответствии с университетским уставом вошел в состав Совета университета и заслужил право на биографическую справку в словарях того времени [8, с. 17], [64, с. 488-489]. По- видимому, одной из причин продвижения Челпанова по служебной лестнице послужила публикация им в 1896 г. работы «Проблема восприятия пространства» в качестве первой части докторской диссертации. Анализ и оценки этой работы содержатся в рецензиях Н.Я. Грота [19] и В.Ф. Саводника [48]. Рассмотрим вкратце обе рецензии.
   В рецензии Н.Я. Грота говорится, что работа «Проблема восприятия пространства» (часть первая) была ранее защищена Г.И. Челпановым в качестве диссертации в Московском университете, за что ему была присуждена степень магистра философии [19, с. 651]. Грот характеризует работу Челпанова как «обширную монографию по вопросу, который еще ни разу не подвергался специальной разработке в русской философской литературе» [19, с. 651]. В своем сочинении Челпанов «обнаруживает солидную эрудицию и добросовестное стремление исчерпать проблему до конца и во всех деталях» [19, с. 651]. Положительно оценивает Грот стремление Челпанова приобрести солидные познания «не только в области истории философских и метафизических учений, но и в тех отраслях естествознания, которые способны пролить свет на трудные философские проблемы» [19, с. 652].
   Не менее важна для Грота общая исследовательская позиция Челпанова: «Обладая всеми необходимыми сведениями в области анатомии и физиологии нервной системы, г. Челпанов не увлекается сверх меры односторонними естественно-научными приемами исследования и, благодаря способности к более глубокому философскому анализу, становится на защиту нативистической теории о непроизводности представления пространства в его основных элементах» [19; с. 652].
   Затем Грот переходит к имеющимся в рецензируемой работе «некоторым крупным недостаткам» и «существенным недочетам в плане разработки и в самом выполнении философской задачи, которую поставил перед собой автор» [19, с. 652]. С точки зрения Грота, вначале следовало изложить понимание проблемы восприятия пространства с философской (теоретико- познавательной, гносеологической) позиции, а затем уже, основываясь на ней, перейти к исследованию проблемы с точки зрения психологии. Ведь «первая обязанность современного философа – изложить критическую теорию познания, и этой обязанности г. Челпанов не исполнил» [19, с. 653]. Нелогичность позиции Челпанова проявляется, с точки зрения Грота, еще и в том, что, занимая позицию эмпирика, т.е. считая «возможным обосновать гносеологическое решение проблемы путем психологического решения, Г.И. Челпанову едва ли следовало примыкать и к лагерю нативистов, тем самым обнаруживая «неправильность подчинения теории познания психологии» [19, с. 653].
   Следствием такой нечеткости разграничения и определения важности теоретико-познавательной и психологической точек зрения у Челпанова имеется, как мягко выражается Грот, «некоторая сбивчивость» [19, с. 653] в употреблении терминов «нативизм», «генетизм» и «эмпиризм». Свою мысль Н.Я. Грот поясняет следующим примером: в области гносеологии нативизму Канта противоположен эмпиризм Юма, но есть и другой, психологический (психофизиологический) нативизм, «который ищет элементов восприятия пространства в готовой психофизиологической организации»; таков именно нативизм Челпанова [19, с. 653]. Этому нативизму противоположны современные генетические теории (В. Вундт и его последователи). Поэтому «чрезвычайно странно», как пишет Грот, причисление Челпановым И. Канта к генетистам наряду с В. Вундтом, – ведь точка зрения Канта «чисто гносеологическая, а вовсе не психологическая» [19, с. 653].
   Кроме того, Г.И. Челпанову, ставшему на психофизиологическую точку зрения, т.е. отыскивающему для элементов восприятия пространства анатомические и физиологические субстраты, не следовало отвергать необходимость «широкого применения экспериментальных приемов в решении проблемы», между тем как он «все время разбирается в чужих экспериментах и на взаимном сопоставлении их строит свою теорию», не пытаясь «дополнить чужие опыты своими собственными» [19, с. 654]. В связи с этим Грот приводит несколько «странных» утверждений Челпанова относительно восприятия протяженности и глубины [19, с. 654]. В противоположность Челпанову Грот утверждает, что восприятие глубины и плоскостной протяженности непроизводно, а проекция впечатлений в пространстве также первоначальна, как и их локализация. [19, с. 654]. При рассмотрении этих вопросов Грот ссылается на заметку В. Саводника, подчеркивая, что в ней эти вопросы рассмотрены более детально. Очевидно, Н.Я. Грот здесь солидаризуется с В. Саводником, и обе рецензии можно рассматривать как дополняющие одна другую.
   Н.Я. Грот ясно формулирует свою позицию относительно степени доказательности эксперимента и теоретических рассуждений: «Только экспериментальным методом можно добыть твердую основу для окончательного решения спора между генетистами и нативистами в учении об элементах пространственного восприятия, и все теоретические соображения способны только усиливать вероятность той или другой гипотезы, не давая достаточного материала для решения вопроса» [19, с. 655]. Грот отмечает, что если бы эксперименты, направленные на изучение так называемой гиперэксцентрической проекции (восприятие карандашом бумаги, палкой – поверхности земли и т.д.), показали первоначальность и непроизводность такого восприятия, то «непроизводность элементов чувства глубины в области осязания была бы доказана» [19, с. 655].
   Пожелав Челпанову успеха в достижении задачи рассмотреть во втором томе проблему восприятия пространства с точки зрения гносеологии, свою неудовлетворенность некоторыми принципиальными моментами в первой части Грот опять выражает в предельно мягкой и ненавязчивой форме: «Может быть, г. Челпанову во второй части работы придется отказаться от некоторых положений, поставленных в первой…» [19, с. 655].
   В целом же, заключает Грот, рецензируемая работа дает не только «основательное и добросовестное изложение всевозможных учений философов и психофизиологических исследований, относящихся к вопросу, впервые сопоставленных друг с другом в русской ученой монографии», но и «немало теоретического материала, самостоятельно обработанного автором и могущего иметь серьезную цену при дальнейшем обсуждении вопроса» [19, с. 656]. При осмыслении данной рецензии следует учитывать не только наглядно проявившиеся в ней черты характера Грота как человека и ученого, но и то, что Челпанов был студентом в Новороссийском (Одесса) университете, когда там преподавал философию Н.Я. Грот.
   Об авторе другой рецензии [48] – В.Ф. Саводнике – нам мало что известно. Например, в примечаниях к «Педагогической психологии» Л.С. Выготского, упоминающего этого автора, сказано буквально следующее: «Саводник Владимир Федорович (1874-?) – русский литератор» [14, с. 458]. В рецензии В.Ф. Саводника прежде всего оценивается то, как Г.И. Челпанов делает принципиальный выбор между нативизмом и эмпиризмом при решении поднятой проблемы – восприятия пространства. В связи с этим В.Ф. Саводник констатирует, что в вопросе восприятия «плоскостной протяженности», т.е. двух измерений, разделяя учение о непроизводности (врожденности) элементов восприятия пространства, Челпанов является нативистом; в то же время в вопросе о восприятии третьего измерения он является представителем теории производности, т.е. эмпириком. Такая промежуточная и примиренческая позиция «далеко не представляет таких удобств, как это могло бы казаться с первого взгляда, и вовсе не способствует разрешению задачи». Необходимо придерживаться какой-то одной точки зрения, т.к. попытка объединения этих теорий «при современном состоянии психологии является по меньшей мере преждевременной» [48, с. 642].
   В.Ф. Саводник отмечает, что конкретные факты, полученные в ходе наблюдения над оперированными слепорожденными и младенцами, могут быть проинтерпретированы как подтверждающие свою точку зрения и опровергающие противоположную точку зрения обеими спорящими сторонами – представителями и нативизма, и эмпиризма. Однако это не оправдывает отсутствия собственной однозначной позиции у исследователя. Саводник подчеркивает, что проблема восприятия пространства была в свое время сформулирована уже Беркли и Миллем, чьи взгляды Челпанов излагает в своей работе достаточно подробно. Точку зрения Челпанова Саводник формулирует следующим образом: «С помощью зрения мы воспринимаем непосредственно только плоскостную протяженность; что же касается до третьего измерения, то о нем мы получаем представление только из двигательно-осязательного опыта» [48, с. 644]. Это означает, с точки зрения Саводника, что точку зрения Беркли и Милля Челпанов признает верной только относительно восприятия глубины, в то время как плоскостная протяженность «в подобной интерпретации не нуждается, будучи воспринимаема непосредственно» [48, с. 645]. Не соглашаясь с этим, Саводник указывает на то, что «представление глубины несомненно существует у детей уже в очень ранний период их жизни, когда их мускульно-двигательный опыт гораздо более ограничен, чем зрительный» [48, с. 645-646]. Например, представления ребенка о глубине могут у него возникать на основе меняющихся зрительных впечатлений, когда ребенка носит кормилица по комнате: «Даже тот факт, что ребенок, привлеченный каким- нибудь светлым предметом, протягивает к нему руку, а не схватывается за глаз … не указывает ли он на первоначальную способность человека выносить в пространство свои зрительные ощущения, не локализуя их в воспринимающем органе, подобно тому, как локализируются ощущения осязательные?» [48, с. 646].
   В.Ф. Саводник указывает на проблематичность различения Челпановым «первоначального ощущения глубины» и восприятия глубины «развитым сознанием», а также различения двух родов плоскостной протяженности – первоначальной и развитой [48, с. 647], так как в этом случае спор о производности и непроизводности (врожденности) восприятия пространства между нативизмом и эмпиризмом теряет весь свой принципиальный смысл. Саводник пишет: «Если г. Челпанов говорит о рудиментарном представлении пространства в отличие от пространства дифференцированного, то для нас его слова являются голым утверждением, ничем не подкрепленным и не иллюстрированным. Для того, чтобы они приобрели силу доказательности, г. Челпанову следовало бы объяснить нам, как именно образовалось наше сознательное представление пространства из первоначального или путем какого процесса вытеснило оно его из нашего сознания. К сожалению, этого автор не сделал и ограничился только несколькими неопределенными фразами» [48, с. 650].
   Вообще в рассуждениях Челпанова Саводник отмечает «большую неясность и колебание» и даже пишет о «каком-то роковом противоречии, тяготеющем над автором и не позволяющем ему ясно и твердо поставить вопрос и прийти к каким-либо определенным результатам» [48, с. 648]. Эти слова Саводника, так же как и его замечание о том, что «иногда кажется, будто г. Челпанов не решается вполне отделиться от нативистов и делает им те или другие уступки» [48, с. 647], будут с различными вариациями звучать в дальнейшем на протяжении всей научной биографии Челпанова у самых различных авторов (у А.Н. Гилярова, В.М. Бехтерева, Н.Н. Ланге, К.Н. Корнилова, Л.С. Выготского и т.д.), с самых различных позиций (слева, справа, с материалистических, философских, марксистских и антимарксистских позиций и т.д.), по самым различным вопросам и проблемам. Кто только не обвинял Г.И. Челпанова за эклектику, отсутствие собственной точки зрения, логические ошибки и соглашательство!
   В итоге Саводник приходит к выводу: «Приходится признать, что, несмотря на выдающиеся достоинства своего труда, являющегося во многих отношениях солидным вкладом в нашу психологическую литературу, г. Челпанов только лишний раз показал, что всякий оппортунизм, даже научный, не удовлетворяя никого из тех, чьи интересы он стремится примирить, создает для своих представителей крайне неудобное и неловкое положение, страдающее отсутствием необходимой определенности. К сожалению, такое именно положение и занял г. Челпанов – между Сциллой нативизма и Харибдой эмпиризма» [48, с. 648].
   Рецензии Н.Я. Грота и В.Ф. Саводника сейчас интересны для нас тем, что в них отмечаются те особенности индивидуального стиля деятельности Челпанова как ученого и философа, которые у него будут видны и в дальнейшем. Особенно бросается в глаза отмеченное Гротом и Саводником стремление Челпанова при рассмотрении сложных теоретических проблем не столько обострять, сколько примирять выявленные противоречия и крайности, избегая при этом ясной формулировки собственной позиции. В содержательном плане хотелось бы обратить внимание на то, что по крайней мере один из уроков Н.Я. Грота – как можно более четкое проведение границы между философской и собственно психологической постановками обсуждаемой теоретической проблемы – не прошел для Челпанова даром. Мы имеем в виду тот факт, что в 20-е годы в ходе марксистской дискуссии Челпанов твердо стоял на постулате о принципиальной независимости психологии от какой бы то ни было философии, в то же время не отказываясь от рассмотрения содержательных связей и отношений между ними (философия в роли «надстройки» и «подстройки» для психологии и т.п.).
   Еще одной важной вехой в научной биографии Г.И. Челпанова являлась организация Психологической Семинарии (при изложении этого события многие авторы не всегда точны, употребляя более привычное выражение «психологический семинар» или «семинарий»). Исходным толчком явилось решение, принятое на заседании Совета Киевского университета 24 февраля 1895 г. В протоколе этого заседания отмечалось: «Слушали: предложение г. Попечителя Киевского Учебного Округа от 19 февраля 1895 г. за № 1224 о рассмотрении и обсуждении в Совете Университета Св. Владимира присланной г. Министром Народного Просвещения от 22 января того же года за № 1746 копии с заявления историко-филологического факультета одного из Университетов об учреждении при факультете «Кабинета экспериментальной психологии».
   Определили: для предварительного обсуждения передать в особую комиссию, в состав которой назначить ординарного профессора Сикорского, экстраординарного профессора Де-Метца и Гилярова, приват-доцентов Курчинского, Челпанова и Трубецкого» [43, с. 5].
   Официально Психологическая Семинария при кафедре философии начала функционировать спустя почти три года. На заседании 27 марта 1898 г. среди прочих было заслушано предложение г. Попечителя Киевского Учебного Округа от 29 декабря 1897 г. о том, что «г. Товарищ [т.е. заместитель. – С.Б.] Министра от 16 декабря за № 32783 разрешил учредить психологическую семинарию при кафедре философии, согласно ходатайству профессоров ее, Гилярова и Челпанова, с назначением на ежегодное содержание сей семинарии по 250 руб. из специальных средств Университета» [46, с. 7]. Отметим, что в конце XIX в. семинарии для университетов России уже давно не были редкостью. Параграф 96 университетского устава гласил: «При историко-филологическом, физико-математическом и юридическом факультетах устраиваются практические упражнения студентов под руководством профессоров (семинарии), с необходимыми притом учебными пособиями. Правила, на основании которых учреждаются сии упражнения, устанавливаются министром народного просвещения» [39, с. 48]. Необычным было лишь то, что семинария была учреждена при кафедре философии, имея к тому же явный психологический уклон.
   Функционирование челпановской семинарии (правда, уже в начале XX века) описано в воспоминаниях П.П. Блонского [4], где, в частности, отмечается: «Аудитория, в которой читал Г.И. Челпанов, всегда была переполнена студентами … Но особый авторитет Г.И. Челпанову доставлял организованный им психологический семинар» [4, с. 61]. В том же ключе пишет и В.В. Зеньковский: «В киевский период деятельности Челпанов выделился исключительным педагогическим талантом – в публичных лекциях, происходивших во всегда переполненном актовом зале Университета, в организации заме-чательного философского семинара, наконец, в организации психологической лаборатории» [21, с. 244].
   Подробности о работе семинарии в 1897-1906 гг. содержатся в двух отчетах Г.И. Челпанова [52], [54]. В первом отчете Челпанов подчеркивал: «Практические занятия по философии, имеющие целью систематическое [курсив Челпанова. – С.Б.] изучение целых отделов ее, ведутся мною в Университете Св. Владимира с осеннего семестра 1894-95 года» [52, с. 1]. В отчетах перечислены темы занятий в Семинарии, планировавшиеся на каждое полугодие: «Критика философского материализма», «Основные вопросы эмпирической психологии», «О свободе воли», «Разбор основных пунктов психологии Вундта», «Современные учения о душе», «Теория познания Канта», «О реальности внешнего мира», «Основные вопросы этики», «Об основных направлениях в теории познания», «Проблема причинности», «Взаимодействие между физическими и психическими явлениями», «Об основаниях этики». Как видим, большинство тем были по форме, да и, наверное, по сути – философскими.
   В течение полугодия проходило в среднем от восьми до двенадцати заседаний, на каждом из них, как правило, выслушивалось и обсуждалось одно сообщение. Среди выступавших мы встречаем фамилии П.П. Блонского, В.В. Зеньковского, Г.Г. Шпета, А.М. Щербины и многих других студентов; выступал и сам Г.И. Челпанов. В феврале 1903 г. состоялось торжественное открытое (в присутствии профессоров и студентов) публичное заседание – «по случаю исполнившегося пятилетия существования Семинарии» [54, с. 1]. Изучение двух отчетов Челпанова [52], [54] позволяет нам утвердиться в мысли, что Психологическая Семинария в Киеве во многом явилась прообразом Психологического Института в Москве.
   

notes

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →