Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ежегодно люди съедают больше горилл, шимпанзе и бонобо, чем их содержится во всех зоопарках мира.

Еще   [X]

 0 

Хасиб и Царица змей (Шахразада)

автор: Шахразада

Удивительные вещи творятся под рукою Аллаха. В каком-нибудь затрапезном селении у края пустыни можно встретить великого колдуна (правда, утратившего силу) и даже поступить к нему в ученики. А потом пуститься в странствия с бродячими актерами и увидеть саму Повелительницу гигантов, могущественную Царицу змей…

Однако судьба ее – на клинке славного и доблестного Синдбада-Морехода.

Год издания: 2010

Цена: 94 руб.



С книгой «Хасиб и Царица змей» также читают:

Предпросмотр книги «Хасиб и Царица змей»

Хасиб и Царица змей

   Удивительные вещи творятся под рукою Аллаха. В каком-нибудь затрапезном селении у края пустыни можно встретить великого колдуна (правда, утратившего силу) и даже поступить к нему в ученики. А потом пуститься в странствия с бродячими актерами и увидеть саму Повелительницу гигантов, могущественную Царицу змей…
   Однако судьба ее – на клинке славного и доблестного Синдбада-Морехода.


Шахразада Хасиб и Царица змей

   © Подольская Е., 2010
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2010, 2012
* * *
   – Воистину прекрасна судьба того, кто отдает все свои силы на благое дело!
   – О чем ты, мудрейший?
   – Я отвлек тебя, добрый мой ученик?.. Прости!
   – О нет, учитель. Просто твой возглас в тиши библиотеки прозвучал столь неожиданно…
   – Понимаю, мой мальчик… Ну что ж, раз мы оба отвлеклись от своих занятий, я расскажу, что вызвало мои слова. Должно быть, ты во многих книгах читал, что некогда мир был населен магами и колдунами куда более, чем в нынешние дни. В разных странах, в разных городах, как рассказывают, работали целые школы, где обучали чародейству и волшебству и малышей, едва отнятых от материнской груди, и людей вполне взрослых, зачастую уже немолодых. Но перед великой магией, перед всесильным светом знаний они были равны и потому учились прилежно и достигали немалых вершин.
   – Все? Все достигали вершин?
   – Все, мальчик, кто учился прилежно. Ибо магия тем и отличается от остальных наук, что не терпит лентяев. Они просто не выживают… Ведь тому, кто неправильно произнесет заклинание, грозят куда более страшные последствия, чем неудовольствие учителя или сломанное перо.
   – Понимаю, учитель…
   – Величие магии, конечно, постигали не все. Кто-то не мог избавиться от привычного взгляда на мир, кто-то просто был туп как пробка. Ну а кто-то… Увы, даже среди тех, кто постигал магические науки, полно было стяжателей и охотников до славы и почестей.
   – И что происходило с ними? Они становились великими магами? Царями магического мира и властителями тайных знаний?
   – О нет, мальчик… Они просто исчезали. Кто-то погибал, не выдержав удара заклятия, кто-то задыхался под тяжестью золота, дарованного самим Иблисом Проклятым. Хотя бывали и такие, кто удостаивался высокого звания советника, мудреца или придворного мага. Но все они, безусловно, стремились к куда большему, чем возможность давать советы или довольствоваться придворными почестями.
   – Так, выходит, нет среди магов ни царей, ни властителей?
   – О да, мальчик, их нет. И это правильно. Ибо жажда новых знаний куда сильнее власти. А вершины магические для человека обыкновенного зачастую выглядят непривлекательно.
   – Как это?
   – О Аллах всесильный и всемилостивый! Ну что же тут непонятного, мальчик? Вершина для мага – это не своя школа, не сонмы учеников и не груды алмазов, принесенных уродливыми карликами из глубин гор! Для него все это – якорь и наказание. Вершина для мага – это знания и умения, возможность достичь пределов мира в единый миг или сотворить нечто невыразимо прекрасное или невообразимо ужасное… Но чаще всего – это погоня за все новыми знаниями. Ибо чем больше узнаешь, тем лучше понимаешь, сколь ничтожно малы эти знания…
   – И что же происходит с теми, кто стремится к бесконечному познанию мира?
   – Они уподобляются тем, кто пытается достичь горизонта… Их жизнь благодаря магическим умениям становится почти бесконечной, а силы – воистину беспредельными. И они все копят и копят заклинания, эликсиры и амулеты… А потом зачастую не знают, что с этими знаниями делать.
   – Как жаль…
   – Но есть и другие. Они становятся борцами… Ибо их враги – порождения тьмы – столь же бесконечны, как сама тьма.
   – Должно быть, их жизнь более чем интересна.
   – О да! И столь же бесконечно опасна… Ибо иногда встреча с порождением Иблиса Проклятого столь губительна, что забирает все магические силы, оставляя лишь воспоминание о том, сколь многого ты добился и сколь многого лишился, решившись бороться с самой Тьмой.
   – И тогда маг опять превращается в человека?
   – Только тот маг, который в силах остаться человеком. Ибо падение иногда более чем просто болезненно. То же, что остается от мага, можно назвать лишь бренной оболочкой, вынужденной влачить жалкое существование. Так было некогда с тем магом, который решился противостоять Повелителю подземных монстров. Противник лишил его всех магических сил, оставив лишь воспоминание о том, сколь силен был некогда этот маг. И это воспоминание раздавило сильного и совсем еще нестарого человека, превратив его в полубезумного нищего, словам которого не верили даже бездомные собаки у ворот города.
   – О Аллах всесильный и всемилостивый…
   – Да, мальчик, рассказы о его жалком существовании по сей день приводят всех магов в ужас. Но есть среди лишенных силы и те, кто нашел в себе мужество оставаться человеком.
   – Скажи, учитель, знаешь ли ты такого мага?
   – О да, я некогда был знаком с ним. Тогда его звали Саддам ибн-Мехмет, и целью его жизни была смерть самой Царицы змей…

Макама первая

   Почтенная же Мадина зноя почти не чувствовала. Вернее будет сказать – она столь давно привыкла к зною, что и не замечала его. Ибо всю жизнь она прожила в крошечном городке у самой кромки великой Сирийской пустыни и просто не ведала, что бывают на свете холода, дожди и, о Аллах всесильный, даже снег.
   Была некогда почтенная Мадина удивительной красавицей, но годы иссушили ее лицо и погасили огонь, что пылал в глубине глаз. Не так давно похоронила она своего мужа, всеми уважаемого хранителя ключей от городских ворот. И теперь жила одна, вспоминая удивительно прекрасные и невероятно быстро промелькнувшие годы любви и счастья.
   О нет, Мадина не лила слез, не утомляла слух соседей истериками и причитаниями. Она была и горда, и самолюбива. Да, теперь печаль сопутствовала ей и днем и ночью, но внешне уважаемая женщина оставалась все той же мудрой и спокойной мастерицей – ибо изумительные ленты с золотым шитьем, что выходили из-под ее пальцев, становились все утонченнее и прекраснее.
   Мадина всегда говорила, что узоры для вышивки она черпает во всем, что ее окружает. Но почему-то самые прекрасные из этих узоров появлялись на свет после долгих прогулок вдоль края пустыни: для кого-то – преддверия самого ада, но для уважаемой златошвейки – самого прекрасного и величественного зрелища на свете.
   Тот день не многим отличался от любого из дней предшествующих. Ну, быть может, только тем, что Мадина долго колебалась, отправиться ли ей на прогулку сегодня или подождать более прохладного времени.
   – О, как же я благодарю Аллаха всемилостивого за то, что все же решила не сидеть дома! – говорила потом почтенная Мадина своим подругам, дивившимся тому, сколь волшебно изменилась вся ее жизнь. – Ибо эта прогулка, сколь бы обычно она ни начиналась, закончилась более чем удивительно.
   Да, сначала все было вполне привычным – и распахнутые городские ворота, и сухой жар, которым веяли пески, и выцветшее, почти белое небо над головой. Шуршание под ногами тоже было более чем привычным. Вернее будет сказать, что оно должно было быть привычным. Но не зря же этот знойный день был столь мало похож на прочие дни!
   Почти сразу за полуденными воротами городка шаги уважаемой Мадины стали вдруг неожиданно громкими. Достойной ханым показалось даже, что ее башмачки ступают не по песку, а по камню, отражающему все звуки. Эхо, почти никогда не посещавшее этих иссушенных зноем мест, сегодня, должно быть, намеревалось просто свести бедную женщину с ума. Но она все так же уверенно шла вперед.
   Наконец Мадина остановилась. Обычно отсюда уже не видны были городские стены, и до самого горизонта расстилались лишь безжизненные и бескрайние, но более чем прекрасные пески.
   Сегодня же столь привычное место выглядело совсем иначе.
   – Должно быть, дюжина джиннов вознамерилась перерыть здесь все в поисках клада… Глупцы, они не ведают, что последний клад из этих мест вывезли задолго до того, как на белый свет родился сам повелитель всех джиннов, Сулейман-ибн-Дауд, мир с ними обоими!
   Должно быть, именно так все и было – ибо все вокруг свидетельствовало либо о более чем усердных поисках, либо о столь же усердном сражении. Какие-то глубокие полосы бороздили прежде гладкие пески. И полосы эти местами становились столь глубокими, что уместнее было бы назвать их канавами…
   – Аллах всесильный и всемилостивый, – пробормотала почтенная ханым, – но что же здесь происходило?
   И словно в ответ на ее слова, издалека донесся стон. О, Мадина не испугалась! И не растерялась. Увы, сколь бы ни были прекрасны пески для нее, но для многих других они оставались смертельно опасным и недобрым местом. А потому возможность найти здесь путника, умирающего от зноя и жажды, была более чем велика.
   Стон повторился. Мадина обернулась на голос и увидела на куче песка изможденного мужчину в черном плаще. Посеревшее лицо и запекшиеся губы яснее ясного говорили, что он умирает, причем умирает не столько от жажды, сколько от потери крови.
   Мадина остановилась в шаге от неизвестного. Она попыталась было спросить, что с ним, кто он, но не успела – невесть откуда взявшаяся змея пестрой молнией прыгнула на умирающего и вцепилась в его иссушенную руку.
   Человек в черном даже не вздрогнул. Должно быть, он вовсе не почувствовал укуса.
   – О Аллах всесильный и всевидящий! – пробормотала Мадина. – Да что ж такое происходит в мире, если эти ужасные порождения самого зла средь бела дня нападают на людей?!
   Мадина приблизилась к неизвестному. Змея, вовсе не боясь громкого голоса почтенной ханым, пестрой лентой зла уже струилась восвояси. И только тогда умирающий открыл глаза.
   – Все в порядке, почтеннейшая… Это просто слуги Царицы…
   – Какой царицы? Откуда здесь взяться каким-то слугам?
   – Это слуги Царицы змей, добрая женщина. Мы сражались. И она вышла победительницей… Боюсь, с моей смертью у нее больше не останется врагов…
   – С твоей смертью?
   – О да… Думаю, остались считаные минуты… И после этого мы с тобой простимся навсегда, прекраснейшая…
   О, как давно никто не называл Мадину прекрасной! Это простое слово придало женщине сил. Она почувствовала себя куда более могучей, чем даже сотня сотен богатырей. Да и до города было не так далеко…
   – Я отнесу его домой. И выхожу… Если Аллаху будет угодно, чтобы этот уважаемый человек выжил, то он выживет. Ну а если ему суждено умереть, то он умрет как надлежит правоверному и будет упокоен со всеми правоверному же причитающимися почестями! Ну а теперь…
   И Мадина потащила неизвестного в черном плаще. Конечно, ее сил было бы маловато, чтобы донести до собственного дома взрослого мужчину, но тот, кого почтенная ханым нашла в песках, должно быть, постился уже очень давно, ибо весом едва превосходил пятнадцатилетнего подростка. Ни единого стона не сорвалось с его уст – похоже, он уже готовился к встрече с самим Аллахом всесильным и всемилостивым. Но смелая ханым решила, что этот удивительный человек, иссушенный, словно сами пески, еще не готов предстать перед повелителем всех правоверных. И потому, невероятными усилиями все же доставив его к себе домой, принялась за врачевание.
   О упрямство женщины! Ты – сила столь мощная и столь несокрушимая, что многие законы, земные и небесные, склоняются в почтительном поклоне перед тобой. Склоняются и подчиняются. Ибо понимают, что проще исполнить прихоть, чем доказать, почему она неисполнима.
   Вот так и получилось с излечением неизвестного в черном плаще. Омывая его исхудавшее тело, Мадина насчитала почти сотню следов от змеиных зубов. Сотню! Хотя для того чтобы свести в могилу человека, бывает достаточно и одного единственного. Неудивительно, что этот странный человек прощался с неизвестной спасительницей. Должно быть, он знал, что дни его сочтены.
   Но Мадина этого не знала и не хотела знать. Эликсиры и настойки, снадобья и отвары, что придумали хитрые люди за всю историю врачевания, оказались сильнее даже самого сильного змеиного яда. Ибо через несколько месяцев уважаемая ханым поняла, что ей удалось одержать победу в этом соревновании с силами природы.
   Она, Мадина, победила, ибо неизвестный в это прохладное осеннее утро сам вышел во дворик. Он был еще более изможденным, чем в день своего спасения, но на его щеках уже не играл лихорадочный румянец, глаза смотрели трезво и спокойно, а руки не тряслись в ознобе и не корчились в судорогах.
   – Благодарю тебя, прекраснейшая, отважнейшая из женщин! Ты вернула меня к жизни!
   – Здравствуй и ты, незнакомец! Как чувствуешь себя?
   – Намного лучше. – Мужчина улыбнулся. И улыбка эта оказалась столь солнечной и светлой, что сердце Мадины затрепетало.
   – Ну что ж, я рада это слышать. И рада тому, что вижу перед собой не умирающего, а выздоравливающего человека.
   – Но скажи мне, почтеннейшая, как удалось тебе победить яд слуг Царицы змей?
   – Должно быть, это удалось мне потому, что я не думала ни о какой-то там царице, ни о ее слугах. Ты просто умирал, и я просто не могла этого допустить. А остальное сделали мое терпение и кое-какие снадобья, которыми меня снабдили здешние знахари.
   Человек недоуменно покачал головой.
   – Простым знахарям не дано победить яд самой Царицы… Ни один из смертных не знает средства против него…
   – Выходит, что уже знают…
   – Выходит, что так.
   Тут неизвестный вдруг переменился в лице.
   – Но ты, уважаемая… Ты же не колдунья?
   Мадина рассмеялась.
   – О нет, глупый человек. Я простая женщина, вдова по имени Мадина. Я златошвейка и уже много лет нахожу самую изысканную и строгую красоту в песках пустыни.
   – Златошвейка… Быть может, дело в этом… Или в холодном металле… Должно быть, это то, чего я не мог учесть…
   Мадина молчала. Она уже поняла, что перед ней человек необычайной учености. Но кто он? Женщина с любопытством смотрела на своего собеседника, решив, что не будет задавать вопросов. «Он и сам расскажет мне все, – подумала она. – Ему просто надо дать немного времени…»
   Несколько минут стояла полная тишина, лишь бесшумно мелькала игла в проворных пальцах уважаемой ханым. Да, Мадина шила всегда – для нее это уже стало и лучшим лекарством от любого беспокойства, и лучшим времяпрепровождением, и, конечно, недурным заработком. Вскоре женщина заметила, что ее собеседник вышел из задумчивости и с большим удовольствием рассматривает ее умелые руки, и ее (о Аллах, как же можно было так забыться!) непокрытые волосы, и улыбающееся лицо.
   – Прости меня, красавица, я не назвался. Меня зовут Саддам ибн-Мехмет.
   – А я Мадина, златошвейка.
   Саддам кивнул.
   «Аллах всесильный, – мелькнуло в мыслях Мадины, – да ведь я это уже говорила!» Она вновь с молчаливым вопросом взглянула в лицо уважаемого Саддама. Но тот молчал, тоже с немалым любопытством глядя ей в глаза.

Макама вторая

   – Знай же, добрая и прекрасная Мадина, что ты совершила невозможное! Ты преодолела заклятия, которые не может преодолеть никто, ты победила колдовские чары, которые ранее считались непобедимыми. Ты перехитрила саму Царицу…
   – Да кто она, эта самая царица, о которой ты говоришь и с таким страхом, и с таким уважением?
   Почтенный Саддам усмехнулся.
   – О врагах всегда следует говорить с уважением. А Царица змей – мой смертельный враг.
   – Да кто же она такая?
   – Она дочь Повелителя гигантов, одного из порождений Иблиса, и правит всем змеиным племенем мира. И лишь один Наг, враг ее и великий мудрец, не подчиняется приказаниям этой кровожадной владычицы.
   – Дочь Повелителя гигантов… И что? Почему же она твой враг?
   – Ох, как же хорошо быть простым смертным и не ведать, кто же такой Повелитель гигантов и кто его дочери… – Слова эти уважаемый Саддам проговорил с некоторой завистью.
   Мадина даже слегка рассердилась на этого странного человека. «Подумать только, вчера еще он лежал пластом, не очень и отличаясь от камня, а сегодня поучает, что мне надо знать, а что не надо!»
   – Ну что ж, удивительная женщина. Садись поближе, отложи иглу, и я расскажу тебе все.
   – Все, почтенный? – В слова умница Мадина смогла добавить немало ехидства, которое, конечно, Саддам не смог не услышать.
   Он усмехнулся и проговорил:
   – Я расскажу тебе все, что знаю… И то, что ты в состоянии понять. О, не обижайся. Дело не в том, что я считаю тебя неумной или недалекой. Просто есть вещи, которые смертным нельзя понять без долгой и трудной подготовки.
   Мадина несколько раз кивнула. О да, она прекрасно знала, что так бывает. Ведь даже простой золотой критский стежок далеко не сразу ложится на ткань именно так, как должен.
   – Знай же, умная и добрая Мадина, что я происхожу из древнего рода магов. В нашем семействе мужчины посвящали всю свою жизнь борьбе с порождениями Иблиса Проклятого, его детьми и детьми его детей.
   – Прости мне мой глупый вопрос, уважаемый Саддам, но как же бороться с ними, если они бессмертны?
   – О да. – Саддам улыбнулся слегка покровительственно. – Они бессмертны, как и сам их прародитель. И потому бороться с ними следует не мечом или ножом, а магией. Некогда, столь давно, что истерлись уже все воспоминания о нем, жил на свете маг, решивший стать вровень с богами. Он изготовил напиток бессмертия и… И все же оказался смертным. Но не в этом дело… А дело в том, что он был первым, кто смог победить в магическом поединке одно из порождений врага всего живого. Так он доказал, что борьба с этими существами возможна. Вот поэтому и появились маги, колдуны, ставящие себе необыкновенно высокую цель – извести всех детей самого Иблиса Проклятого и, быть может, его самого.
   Мадина широко раскрыла глаза. О да, это была поистине великая цель… Недостижимая, но великая.
   – И ты, уважаемый, тоже принадлежишь к таким магам?
   – Да, как и все мужчины нашего рода. Враги наши бессмертны, но все же ни мой прадед, ни мой дед, ни мой отец не теряли надежды. Они создали и передали мне магический щит, способный защитить от посягательств подданных Царицы змей. Они научили меня их языку, рассказали об их нравах… Сотни лет мужчины нашего рода искали и находили противоядия, а мой отец смог придумать универсальное средство, которое в силах было бороться с любым ядом мира, равно изобретенным природой ли, человеком ли.
   И вновь Мадина не смогла удержаться от ехидного замечания:
   – Когда я тебя нашла, Саддам, я не увидела ни щита, ни флакона с зельем. Более того, я увидела, как какая-то змея – яркая, словно цыганские юбки, – укусила тебя и невредимой отправилась прочь.
   – Так все и было, почтенная. Ты перебила меня, но я понимаю, отчего ты это сделала. Ты не веришь моим словам…
   – Увы, уважаемый, я не могу верить, если глаза говорят мне в точности обратное. Я нашла истощенного путника, искусанного этими мерзкими созданиями и умирающего от кровопотери в пустыне.
   Саддам кивнул.
   – О да… Много лет я упражнялся в магии, постиг все, что создали до меня мужчины нашего рода, и… И отправился на поиски своего врага, Царицы змей, уверенный: я вооружен более чем достаточно, чтобы противостоять ее злой силе.
   – Понимаю, – задумчиво проговорила Мадина, – тебя подвела твоя уверенность.
   – О да, уважаемая, – вновь кивнул Саддам, удивляясь тому, как легко его собеседница постигает суть вещей, не отвлекаясь на мелочи. – Меня подвела уверенность в собственной неуязвимости. Быть уверенным, безусловно, необходимо, но…
   – Но и сомневаться следует.
   – О да, мудрая красавица.
   Мадина усмехнулась этим словам. «Красавица… Да после этих мерзких тварей любая женщина будет казаться красавицей просто необыкновенной!»
   Меж тем Саддам продолжал свой рассказ.
   – Я готовился к сражению, выбирал место, вновь и вновь повторяя каждое слово каждого заклинания… Но все равно Царица змей меня опередила. Она указала место сражения, обезоружила меня и лишила не только сил магических, но и сил человеческих. Тринадцать дней, тринадцать часов и тринадцать минут длилась схватка. Увы, я проиграл. И, поняв это, попытался сбежать, как это ни прискорбно, пока еще жив.
   – Но мне кажется, что у тебя ничего не вышло.
   – О да, у меня ничего не вышло. Каждая капля яда лишала меня сил столь быстро, что вскоре я был не сильнее новорожденного младенца. И тогда на поле битвы вышла она сама, Царица…
   – О Аллах всесильный!
   – Она не стала меня добивать, она лишь посмеялась надо мной, назвав глупцом и недоучкой. Увы, она лишила меня всех магических знаний и сил. Думаю, она была уверена, что я не протяну и дня. Но ты, умная и добрая красавица, обманула ее. И потому я остался жив.
   – Ну что ж, маг Саддам. Я рада этому. Пусть ты и лишен магических сил, но ты не умер. А потому, думаю, сможешь еще вступить в битву с твоим врагом.
   – О нет, добрая моя Мадина. Более я не буду ни с кем сражаться, ибо я уже не маг. Но я немало знаю и могу принести много пользы, ибо я все еще человек.
   – И да будет так, уважаемый!
   – Но ты, красавица… Ты позволишь мне остаться с тобой?
   – Позволю ли? Конечно позволю… Если ты не будешь называть меня красавицей. Ибо я не терплю вранья.
   – Его, о прекраснейшая, не терплю и я. И потому буду называть тебя и красавицей и умницей, ибо лучше тебя женщины в мире нет.

Макама третья

   – Не очень ли ты торопишься, уважаемый?
   – О нет, прекраснейшая и желаннейшая из женщин мира. Я не тороплюсь, но времени терять тоже не намерен. И пусть сейчас тебе кажется, что меня может унести прочь самый легкий порыв ветерка, но, клянусь, у меня хватит сил, чтобы доказать тебе, что ты поступила более чем разумно, позволив мне остаться с тобой.
   – Я в этом не сомневаюсь, – нежно улыбнулась Мадина.
   Неужели она сможет забыться, стать самой собой? «Пусть ненадолго… Аллах великий, позволь мне сейчас побыть просто любимой женщиной!»
   Саддам сбросил одеяние. Сейчас он был еще болезненно худ, но чувствовал необыкновенный прилив сил. О, сколь много иногда может значить для человека миг ожидания долгой и спокойной жизни, наполненной радостью взаимной любви и уважения!
   Мадина хотела было не смотреть на него, но это оказалось невозможно. Тело Саддама завораживало. Да, он был худ, болезненно истощен, но даже болезнь не смогла изуродовать этого прекрасного и сильного мужчину. Его восставшая плоть чуть подрагивала, живя, казалось, своей жизнью, и от нее исходила такая мощная волна желания, что почтенная ханым с трудом верила своим чувствам. Более того, она испугалась этого вожделения так, словно была не мудрой вдовой, а неопытной девчонкой. Само собой куда-то исчезло одеяние. Мадина дрожала, пусть не от холода, но от ощущения куда более сильного и куда более непонятного.
   Кровь молотом стучала у Саддама в висках, его тело горело от близости той, кого он так мучительно желал. Это чувство родилось в тот самый миг, когда он впервые почувствовал прикосновение нежных рук к своему горящему челу, и с каждым мигом становилось все более сильным. Сегодня же, когда Аллах великий даровал ему силы, чтобы покинуть ложе, Саддам понял, что не сможет жить, если не насладится нежностью этой прекрасной, единственной женщины. И его тело сейчас было готово воплотить в реальность самые безумные из мечтаний, которые уже жили в его воображении. Сейчас он был немногим опытнее юноши, который готов впервые возлечь с девушкой.
   – Ты будешь счастлива со мной, удивительная женщина, – обжег ей губы его горячий шепот. – Не бойся, я не сделаю тебе больно. Просто доверься мне…
   Невероятный, всепоглощающий шквал страсти, обрушившийся на Саддама, был неожиданным для него самого. При всем его жизненном опыте, при всей искушенности ему еще не доводилось переживать ничего подобного. И вызвала эту бурю не умелая обольстительница, каких немало видел он в своей жизни, а эта спокойная, удивительная женщина, с этого самого мига его собственная жена!
   Он весь превратился в туго натянутый лук, готовый в любой момент выпустить свою стрелу… Но где-то в глубине сознания вдруг проснулась и запульсировала тревога.
   «Она еще не готова… Она должна вспомнить, почувствовать, насладиться слиянием. Не торопись, иначе она запомнит только боль и то, что эту боль причинил ей ты!»
   Допустить такое Саддам никак не мог. Более того, мысль о том, чтобы возбудить Мадину, подвести ее к пику наслаждения и лишь затем взять, доставила ему истинное удовольствие. Он жадно припал к ее губам.
   – Остановись, глупец! – с внезапной силой запротестовала Мадина, уворачиваясь от его ищущего рта. – Пощади себя! Мне довольно лишь твоего слова, я не требую более никаких доказательств ни твоего чувства, ни твоего вожделения!
   Саддам замер как громом пораженный.
   – Мадина, прекраснейшая, о чем ты? – взорвался он. – Неужели ты не видишь, что я без ума от тебя? Разве ты не чувствуешь, как я хочу тебя? Неужели не понимаешь, что мечта соединиться с тобой подействовала лучше любой микстуры?!
   И Мадине показалось, что ее живота коснулся кусок раскаленного железа. Она испуганно взглянула туда и… усмехнулась. Ибо его тело говорило куда яснее его слов.
   – Теперь тебе понятно?! – хрипло выдохнул Саддам.
   Мадина нежно улыбнулась. О да, ей было все более чем понятно. Она лишь удивлялась тому, сколь пылко ответила на желание этого, еще вчера неизвестного, совсем чужого для нее человека. «Аллах великий, я так давно не была с мужчиной… Его обидит моя холодность… Ну что ж, если так, то… Значит, я вновь останусь одна…»
   О, сейчас сама мысль о долгих одиноких ночах была Мадине более чем неприятна. Но Саддам, должно быть почувствовав это, делал все, чтобы заставить ее забыть о целом мире, остаться с ней наедине и доказать, что холод и одиночество больше не вернутся в ее душу.
   Его губы и язык принялись ласкать ее грудь, рука скользнула вниз, пальцы нащупали и стали мягко ласкать средоточие ее наслаждения.
   По телу Мадины уже разливалась теплая волна возбуждения, кровь быстрее бежала по жилам, сердце стучало все чаще и чаще. Она не могла сказать, что это ей неприятно, но боялась, что не сможет ответить на желания его тела так, как ему этого хочется.
   Пальцы и язык Саддама продолжали свою мучительную, сладостную пытку. Мадина начала задыхаться.
   – Пожалуйста, не надо! – вскричала она, с ужасом чувствуя, что ей все труднее владеть собой. – Остановись!
   – Не могу, удивительнейшая, не могу… Да и не хочу, – раздался его прерывистый шепот. – Ты просишь о невозможном. Лучше отдайся мне, забудь обо всем, постарайся почувствовать меня!
   Его слова – о, Мадина с удивлением и даже с ужасом ощутила это – зажгли в ней поистине всепожирающий огонь. Куда делась ее сдержанность и холодность, куда исчезла она сама – мудрая и спокойная? Сейчас на ложе, отвечая на все более смелые ласки этого удивительного человека, распростерлась женщина, не просто жаждущая страсти, а женщина, вожделеющая ее!.. Что ж, он победил. Будь что будет!
   Ее колени разошлись в стороны.
   – О да, ты желаешь меня… – словно сквозь сон донесся до нее голос Саддама. – Правда, ты еще не совсем готова, но ничего, скоро, очень скоро…
   Его пальцы стали действовать с большей настойчивостью, проникая все глубже, то убегая назад, то снова устремляясь вперед. Желание, до сих пор гнездившееся где-то в животе подобно плотно сжавшемуся клубку, выпустило свои щупальца и стремительно побежало по всему телу, окутывая своей сладостной негой каждую его часть, задевая каждый нерв, заволакивая разум пеленой волшебного дурмана, даря изысканное, ни с чем не сравнимое наслаждение.
   Мадина застонала, ее глаза закрылись, голова запрокинулась, а бедра непроизвольно задвигались в унисон с дразнящим танцем его пальцев. Печаль, тоска, чувство одиночества – все осталось где-то там, в другой жизни. Сейчас она страстно желала лишь одного – безраздельно отдаться этому валу наслаждения, который, вздымаясь все выше и выше, неотвратимо нес ее на своем гребне к ослепительно сияющим звездам.
   Саддам с радостным удивлением наблюдал, как сдержанная, холодноватая женщина превращается на его глазах в страстную тигрицу, охваченную буйным вихрем желания. Теперь Мадина с жадностью принимала от него то, что еще несколько мгновений назад решительно отвергала, и он понял, что она вскоре взойдет, взовьется на самую вершину страсти. Чудом возродившееся ощущение, казалось, давно уже забытое, подсказало ему, что настала та самая минута, пропустить которую не должен ни один уважающий себя мужчина.
   Саддам порывисто сжал ее ягодицы и наконец мягко вошел в восхитительный влажный коридор ее ждущего, жаждущего тела. Выждав лишь долю секунды, чтобы Мадина привыкла к этому новому для нее ощущению, он начал свою нежную, но смелую атаку.
   Саддам подался чуть назад, затем вошел в нее на всю длину своей твердой, горящей от возбуждения плоти.
   – О Аллах всесильный! – простонал он. – Никогда еще не испытывал ничего подобного! Ты… ты просто чудо, мечта моя…
   Мадина готова была разрыдаться. Эта сила, эта страсть… Она вновь стала девчонкой, которая впервые отдается любви самого желанного и прекрасного на свете мужчины.
   Саддам между тем продолжал размеренно двигаться, задавая ритм, успокаивая и одновременно поощряя. В теле женщины вновь просыпались ощущения – сначала робко, потом все отчетливее заговорили бедра, спина, живот; волна желания с глухим рокотом (или то был ее собственный стон?) опять подхватила Мадину и стремительно понесла, сметая на своем пути осколки опасений и осторожности. Затем с внезапной злостью она швырнула ее куда-то вверх, и ханым словно зависла в воздухе, охваченная наслаждением такой силы и пронзительной остроты, что перед ее плотно закрытыми глазами запульсировали огненные пятна.
   Ее исполненный страсти стон прозвучал для Саддама великолепной музыкой. Сам он давно уже был на грани и лишь ждал этого момента. О, теперь и ему можно было отдаться ощущениям, возводящим его к самым вершинам! Несколько широких, размашистых движений бедрами, и его хриплый стон присоединился к затихающему крику Мадины.
   Они долго лежали рядом друг с другом, не шевелясь и почти не дыша.
   Наконец хоровод звезд перед глазами Мадины стал меркнуть, а мир – обретать свои прежние очертания. Она подняла голову и увидела склонившегося над ней Саддама: он улыбался…
   «О Аллах всесильный! – пронеслось в голове у Мадины. – Как же он силен! И как он молод, мой Саддам!»
   И некогда почтенная и седая, а теперь совсем юная и сильная женщина отдалась на волю чувств, которые, казалось, уснули в ее душе навсегда.

Макама четвертая

   Вот так случилось, что почтенный мудрец Саддам ибн-Мехмет остался в крошечном городке на границе песков. Да, он был самым мудрым из всех мужчин городка, но не пожелал становиться имамом или кади. Ему вполне хватало и того, что в спорах всегда призывали его, трезвого и спокойного; что матери доверяли ему, позволяя учить своих детей; что к его совету прибегали во всех тех случаях, когда пасовали даже знающие из знающих. Одним словом, он стал местным кладезем всех и всяческих знаний.
   Ибо пусть магическая сила ушла из его рук, но знания и умения, приобретенные за долгие годы, все так же оставались при нем. Знаний этих, конечно, не хватало на то, чтобы оставаться бессмертным, но ему, почтенному Саддаму, удалось пережить не одно поколение. Хватило этих знаний и на то, чтобы даровать удивительное долголетие жене, уважаемой Мадине. Говорили, что Аллах позволил им прожить вместе более сотни лет.
   Никто не знает, была это выдумка или так оно и произошло на самом деле. А до чего только не охочи досужие слухи!
   Но когда эта сотня лет миновала, утратил уважаемый Саддам любимую свою жену.
   – О, если бы мы встретились хотя бы на год раньше! – восклицал он в полутьме, вспоминая свою умницу и красавицу Мадину. – Тогда бы и ты, моя прекраснейшая, единственная из женщин мира, жила бы столь же долго, сколько суждено жить мне. И я бы радовался каждому мигу, проведенному с тобой, столь же сильно, как в первые дни нашей любви!
   И это была чистейшая правда, ибо каждому дню, проведенному с Мадиной, уважаемый Саддам радовался как дитя. Радовалась такой жизни и сама Мадина, вновь и вновь повторяя для своих приятельниц рассказ о том, как нашла она в пустыне умирающего, как выходила его, дала ему возможность жить и радоваться жизни. О, умница Мадина, конечно, не рассказывала ни о сотне змеиных укусов, ни о том, что ее муж некогда был магом, поставившим своей целью уничтожение одного из порождений врага всего живого. Она говорила лишь, что ее супруг, уважаемый Саддам, некогда удалился в пески, дабы слиться с миром и найти высшее просветление в их могучей, но невидимой жизни. Подруги верили и завидовали. Ибо как не верить в мудрость чужого мужа, если он по сто тысяч раз на дню демонстрирует жене свою любовь, заботу и привязанность. И как не завидовать этому – ведь далеко не каждый мужчина способен на столь сильные и долгие чувства.
   С того дня, как златошвейка Мадина нашла себе мужа в песках, миновало уже более сотни лет. Эта история стала местной легендой и местной гордостью. Увы, похороненная Саддамом, Мадина уже не могла никому раскрыть ни единой тайны. И потому соседи теперь знали лишь, что почтенный ибн-Мехмет знает все – от законов сотворения мира до рецептов снадобий, от уложений первого из царей до самой глупой сплетни самого далекого из базаров.
   Все так же с утра до вечера вбивал он в непослушные мальчишеские головы знания и умения, которые могли бы пригодиться не только пастуху или пекарю, писцу или кузнецу. Он пытался рассказать им обо всем, что есть в мире бесконечно интересного, едва примечательного и незаметного вовсе, даря столько знаний, сколько в силах были поглотить детские умы.
   Более прочих выделял он среди своих учеников Хасиба – сына кузнеца Асада[2], не зря зовущегося львом. Сколь смел и решителен был кузнец, столь жадным до знаний оказался его первенец. Для Хасиба каждый день, проведенный среди книг Саддама, был полон радостей. О, он никогда не обращал внимания на слова сверстников о том, что негоже настоящему мужчине засиживаться за книгами как презренному евнуху, что лишь владение мечом и уверенная власть над конем достойны настоящего мужчины. Хасиб лишь посмеивался, когда мальчишки дразнили его «Хасибой – тощей девчонкой». Ибо он уже не раз убеждался в том, сколь много могут те, кто владеет знаниями.
   Все началось в тот день, когда он, тогда маленький Хасиб, отправился с отцом к Саддаму. Кузнецу Асаду нужен был совет в его деле – о, пусть он был кузнецом потомственным, но прекрасно осознавал, что далеко не все секреты его удивительного ремесла ему уже открыты. Вот поэтому он и счел нужным как-то вечером, совсем по-соседски, зайти к почтенному Саддаму, дабы потолковать о сплавах и флюсах, присадках и добавках к жидкому металлу.
   О, мудрец принял соседей с распростертыми объятиями – ибо ничего более дарующего наслаждение, чем мудрая беседа или дельный совет, не ведал он в этой жизни.
   Хасиб же очень быстро перестал понимать, о чем толкуют взрослые. Но сам вид обиталища почтенного мудреца был столь удивителен, что мальчишка легко высидел в молчании три долгих часа. Ибо он был занят не менее старших – рассматривал корешки бесчисленных книг, любовался странными приборами, украшавшими полки и стол. Более того, он набрался смелости и осторожно стащил с ближайшей полки какую-то удивительную книгу с красочными картинками. Положил ее себе на колени и только тогда понял, что мудрец заметил это и вовсе не собирается его наказывать или хотя бы журить. Хасиб рассматривал необыкновенно яркие рисунки и удивлялся тому, что в его доме нет такого количества книг, а те, что есть, вовсе лишены каких-то рисунков.
   Асад уже выяснил все, что выяснить собирался, и начал откланиваться. И тогда Саддам проговорил:
   – Скажи мне, о кузнец, учишь ли ты сына премудростям своего ремесла?
   – Увы, почтенный Саддам, еще нет. Мое ремесло столь опасно, что я боюсь пускать сына даже на порог кузницы.
   – Это неразумно, мой друг… Весьма неразумно.
   – Но он же еще так мал…
   – О да, мальчик мал, но это не значит, что его следует держать в стороне от знаний и умений, которые кормят его семью.
   – О да, уважаемый, это так.
   – Но раз ты, смелый Асад, боишься открыть мальчику тайны плавящегося металла, то позволь мне учить его и открывать ему другие тайны, пока он не подрастет для того, чтобы смело войти в поистине необыкновенную мастерскую кузнеца.
   – Я почту за величайшую честь, уважаемый Саддам, если ты согласишься учить моего сына. Более того, я бы и сам, быть может, решился просить тебя об этом, но опасаюсь, что не смогу заплатить за твою науку больше пригоршни медных фельсов.
   – Это вполне приемлемая плата, добрый Асад. Ибо я не торгую, а делюсь знаниями. Когда-нибудь юный Хасиб (если, конечно, сие позволит Аллах всесильный и всемилостивый) станет твоим подмастерьем, а потом и мастером. И мне бы хотелось, чтобы громкое имя кузнецов из твоего, Асад, рода еще долго гремело и в нашем прекрасном городке, и по всей округе.
   Асад почтительно поклонился, радуясь, что теперь заботу о знаниях Хасиба взвалил на свои плечи уважаемый, но все же такой странный мудрец, Саддам ибн-Мехмет. Быть может, учение, сколь бы тяжелым оно ни было, и поможет малышу Хасибу избавиться от своих странных, но столь сильно тревожащих его и огорчающих его добрую матушку снов.

Макама пятая

   Но тайна у малыша Хасиба была. И какая! Тайна эта, более чем удивительная, сначала забавляла уважаемую матушку Хасиба, потом огорчала ее, а потом уже и откровенно тревожила.
   А дело было в том, что мальчишке снились сны.
   Почтенный читатель, должно быть, усмехнулся. Ибо кому из живущих под этим небом сны не снятся?
   О да, сны снятся всем – но далеко не каждому снятся слова неведомого языка, которые произносятся странным свистящим шепотом. Более того, каждому из этих слов сопутствует яркая цветная полоса, или, быть может, лента своего цвета. И всегда эти ленты постоянны. От лимонно-желтого, пронзительного, к темно-коричневому, благородно-сдержанному. А потом, спустя мгновение, цвета меняются. И теперь мерцающие перед глазами спящего мальчика пятна поражают и оглушают всеми оттенками розового – от нежного, какой бывает заря в горах, до тускло-пурпурного, уходящего в черноту. И слова… О, эти слова. Они всегда начинают и завершают пляску цвета.
   Сначала слышно лишь шелестение, подобное перешептыванию листьев в кроне дерева. А потом из этого шуршания доносятся первые звуки.
   – Ас-сасай! Асс-ни! Сансис! Суассит!
   Потом все затихает. Ты уже надеешься на то, что все прошло, и тут поистине громовой раскат ярко-красного цвета и новая фраза, оглушительно-непонятная и потому пугающая:
   – Шуан-сси суас-си, суас-ассат…
   Последние звуки иссушают, кажется, и саму душу. Еще миг, и ты чувствуешь, что твоя жизнь не стоит ни гроша… Чернота поглощает само твое существо, ты готов уже расстаться с миром, и… И все заканчивается.
   О да, в этот миг сон Хасиба всегда прерывался. Сначала мать узнавала об этом по младенческому плачу, потом по тихому шмыганию носом, а потом по едва слышным словам: «Аллах всесильный, да когда же это закончится?!»
   Мудрости материнской хватало лишь на то, чтобы не броситься к лекарю посреди ночи с криком ужаса. Но сколько бы лекари ни обследовали сына кузнеца, все они сходились на том, что мальчишка совершенно здоров, а глупой гусыне-матери вовсе не годится так опекать такого силача и богатыря. Когда же матушка Хасиба робко спрашивала о снах, лекари пренебрежительно отмахивались, повторяя одну и ту же фразу: «Ну кому из живущих в этом мире не снятся сны?»
   Постепенно и сам Хасиб стал все чаще повторять матери:
   – Матушка, ну кому не снятся сны?
   В ответ на эти слова сына мать лишь тяжело вздыхала и пыталась уговорить себя, что ее беспокойство – это лишь беспокойство глупой женщины.
   Была у Хасиба и еще одна тайна. Но о ней его матушка, к счастью, и вовсе не ведала. Не знал об этом отец, не знали приятели. Не догадывался об этом до поры до времени и сам Хасиб. Пока случай не раскрыл ему глаза.
   То жаркое лето, когда мальчишке исполнилось пять лет, он, должно быть, не забудет до самой смерти. Ибо в то лето под стеной отцовской кузницы в глубокой норе поселилась змея. Сначала Асад-кузнец радовался, что из мастерской исчезли все мыши, хотя кошка в его владениях так и не объявилась. Потом отец заметил черную узкую дыру прямо у самой каменной кладки. А после, когда уже всходила луна, увидел и саму обитательницу этой норы – огромную, устрашающе-прекрасную кобру.
   Хасиб огорчился, когда отец запретил ему бывать в кузнице. Но, как он ни проливал слезы, Асад был непреклонен. Конечно, мальчишка не мог усидеть на месте и как-то поздно вечером отправился в кузницу – чтобы убедить весь мир, что отцовские запреты для него не страшны.
   Чем ближе подходил мальчишка к мастерской, тем более тихими становились его шаги. Вскоре он уже просто крался, опасаясь каждого стука или скрипа. Но все же шуршания массивного змеиного тела по песку он не услышал. Огромная кобра вдруг встала перед ним, поднявшись почти вровень с его лицом. Этот миг Хасиб запомнил более чем ярко. Запомнил он и то, как странно изменились глаза чудовища. Сначала страшный губительный огонь играл в бездонной их глубине. Но через миг все исчезло, как исчезла в норе и сама огромная змея.
   Конечно, можно не говорить, что мальчишка бежал домой так быстро, как только мог. Можно и не упоминать, что два долгих дня после этого он не выходил даже со двора, радуя матушку кротостью и необыкновенным, воистину волшебным послушанием. Но разумно будет упомянуть, что почти год после этого Хасиб шарахался от всего, что своими очертаниями могло бы напомнить вид змеиного тела или блеск змеиных глаз.
   Время, конечно, излечило мальчика от этих страхов. Оно стерло из его памяти и страшный огонь глаз твари, и высоко поднявшуюся над землей приплюснутую голову, и пляшущий раздвоенный язык. Забыл Хасиб о своем страхе, но вот мир этого страха не забыл.
   Ибо с того жуткого вечера, пусть и почти стершегося из памяти мальчика, его стали бояться все живые существа. Его не кусали пчелы, его сторонились пауки, от него в панике спасались котята и щенки. Даже черная коза – кормилица, дарящая семье Хасиба необыкновенно вкусное молоко, – старалась отодвинуться от руки мальчика как можно дальше.
   Сначала Хасиб не обращал на это никакого внимания, потом стал этому удивляться, а потом и испугался. Конечно, в том, что тебя не кусают пчелы или осы, нет ничего плохого, но когда только вчера родившийся щенок старается уползти как можно дальше от тебя, поневоле задумаешься. Сначала Хасиб заметил столь удивительное поведение щенка, потом увидел, как из дома уходят пауки, потом… А потом Хасиба попытался укусить тарантул.
   Огромный паук появился в доме вскоре после того, как домашние пауки покинули его. Матушка Хасиба, добрая душа, порадовалась тому, что исчезла паутина и теперь не нужно тратить поистине все свободное (да разве бывает такое у женщины и хозяйки?) время на то, чтобы смахнуть ее с потолка и вымести из углов. Но появившийся тарантул столь сильно напугал ее, что она была бы только рада стенам, затканным паутиной до самых стропил.
   Хасиб преотлично запомнил то утро, когда, перебирая своими отвратительными ногами, страшный ядовитый паук приблизился к нему. Казалось бы, сейчас свершится неизбежное, но… Но паук, настоящее чудовище, лишь приблизился к мальчику. Более он не мог, казалось, ступить и шагу. Он словно наткнулся на стену. И… упал замертво, навсегда покинув мир, в котором обитал Хасиб.
   Конечно, мальчишка с тех пор множество раз спорил с приятелями, что сумеет напугать страшного дворового пса соседей или заставит коня стражника повернуть на полном скаку. Спорил и – кто бы сомневался в этом! – выигрывал любой спор.
   Но никогда и никому этой своей второй тайны не открывал.
   Быть может, так бы все и продолжалось долгие и долгие годы; быть может, все бы забылось, если бы не желание мудрого Саддама учить Хасиба.

Макама шестая

   – Здравствуй, мальчик мой! Входи.
   Хасиб робко вошел в комнату, более других уставленную книгами, заваленную свитками и загроможденную непонятными механизмами.
   – Матушка просила вам передать вот это, учитель! – Он протянул Саддаму деревянную тарелку с горкой пышных сдобных лепешек. – Она только утром испекла их… А еще она просила передать, что лепешки теперь всегда печет только так, как ее научила почтенная Мадина, да пребудет ее душа у престола самого повелителя всех правоверных.
   – Спасибо, Хасиб. Мне радостно слышать, что добрые дела, когда-то сотворенные моей умершей прекрасной женой, живут и радуют соседей.
   В комнате повисло молчание. Должно быть, Саддам ушел по дороге своих воспоминаний очень и очень далеко от дня сегодняшнего, ибо лицо его, обычно замкнутое и суровое, разгладилось, в глазах заблестела жизнь, и даже спина, чуть согнутая под тяжестью печалей и лет, распрямилась.
   Молчал и Хасиб. Он робел перед своим учителем и не знал, чего же ему ожидать от него. А еще он удивлялся, зачем отцу понадобилось отдавать его, Хасиба, и так будущего отцовского подмастерья, в учение к мудрецу – ведь он же не собирается становиться ни писцом, ни просто знатоком всяческих наук… Увы, как далеки бывают наши намерения от того, что уготовила нам судьба!
   – Ну что ж, мой юный друг, приступим. – Голос почтенного Саддама прозвучал столь неожиданно, что мальчик вздрогнул. – Для начала мне хотелось бы знать, что ты умеешь?
   И начался более чем суровый экзамен. Он продолжался так долго, что Хасиб успел и покрыться потом, и проклясть всех мудрецов мира вместе с их мудростью, и примириться с тем, что эти мудрецы живы, и почувствовать, что обильный пот высох. Наконец Саддам-мудрец удовлетворенно кивнул.
   – Ну что ж, мой друг, я доволен. Ты, конечно, не самый умный из тех, кого я некогда пытался назвать своим воспитанником, но это и к лучшему. Ты способен к тому, что нужно от ученика. И потому я говорю тебе – добро пожаловать, мальчик! Завтра начнутся наши штудии. Не забудь взять калам и чернильницу. А вот Алкоран брать не нужно – у меня есть, причем столь же древний, сколь и вечно молодой.
   – Алкоран? – с некоторым удивлением повторил Хасиб незнакомое слово.
   – Вы называете эту книгу Кораном. А Алкораном он звался в те времена, когда я был не старше тебя… И – Сулейман-ибн-Дауд, мир с ними обоими – как же это было давно!
   – Расскажи мне о тех днях, учитель!
   – А матушка не будет беспокоиться о тебе, малыш? Ведь солнце уже садится.
   – Матушка знает, что я у тебя. И потому ей беспокоиться незачем. Очень давно, когда я был молод…
   При этих словах ученика уважаемый Саддам усмехнулся.
   – …Когда я был молод, я понял, что проще говорить матушке всю правду. Ну, или почти всю. Если я хочу с мальчишками пойти в пустыню, я всегда говорю ей об этом. И она не беспокоится, потому что знает, где меня искать.
   – Я могу поспорить на самый огромный арбуз самой богатой бахчи, мальчик, что ты ей говоришь далеко не всю правду. Что ты, к примеру, собираясь в пустыню с друзьями, говоришь, что будешь у своего приятеля, к примеру, Мадмуда… И, думаю, даже полусловом о пустыне не упоминаешь.
   – Увы, это так… Но ведь нам надо щадить наших близких, верно?
   – Щадить надо, но все же, полагаю, разумнее будет открывать матушке чуть больше правды. Ибо пустыня – место более чем опасное. Конечно, стайке мальчишек там пугаться почти нечего, но все же… Ведь ты же знаешь историю моего появления здесь?
   – О да, учитель.
   – Я тоже отправился на прогулку в пустыню. И если бы не почтенная Мадина, которая нашла меня и выходила, если бы не ее преданное сердце и умелые руки, я бы так и остался истекать кровью в нескольких десятках шагов от городских стен.
   – Так, значит, учитель, вы всегда предупреждали свою жену?
   Саддам понимал, что просто «да» было бы вполне довольно. Но это была бы не вся правда, а лишь часть ее. И потому он ответил иначе:
   – Я старался так поступать. Хотя знал, что она, умница Мадина, все равно будет беспокоиться.
   Хасиб задумался. Быть может, если бы он поступал точно так же, его с приятелями мамы ругали бы чуть реже? Ну что ж, следует запомнить этот урок, пусть он и не касается всяких умных наук.
   – Завтра, мой мальчик, мы с тобой окунемся в сладостный мир знаний, прекраснее и страшнее которых нет ничего в целом свете. Ибо тот, кто обладает знаниями, обладает и оружием, способным спорить с коварством самой судьбы. А тот, кто лишь силен и отважен, иногда может не успеть ускользнуть из объятий смерти.
   Хасиб кивнул – его отец, Асад-кузнец, тоже частенько повторял ему эти простые слова. Да и как можно было бы усомниться в такой понятной истине? Конечно, тот, кто много знает, всегда сильнее того, кто может лишь размахивать мечом, пусть этот меч и выкован его, Хасиба, отцом.
   Саддам же про себя усмехнулся: не так уж сильно помогли ему его обширные знания, когда на карту была поставлена его, Саддама, жизнь. «Но, Аллах великий, кто знает, что могла бы сделать со мной Царица змей, если бы я не готовился к встрече с ней долгие десятки лет, если бы не ковал себе магический щит, не изучал наречия всех подданных Царицы?»
   – А сейчас, мой юный друг, скажи мне, есть ли у тебя какая-то самая тайная тайна? Настолько тайная, что о ней не знает никто в целом мире?
   Хасиб побледнел. Сейчас этот старик заставит его рассказать о том дне, когда он взглянул в лицо самой смерти! А потом выдаст эту тайну родителям. И тогда отец запретит ему не только входить в свою мастерскую, но даже приближаться к ней. Или, что ничуть не лучше, заставит мать держать его дома и неусыпно следить, чтобы он не выходил на улицу!..
   Саддам бросил на мальчика лишь один проницательный взгляд.
   – О нет, мальчик мой! Я не попрошу тебя раскрыть свою тайну. Я лишь хочу знать, есть ли она.
   – Да. – Хасиб склонил голову. – У меня, учитель, есть такая тайна.
   – Ну что ж, мальчик. Это и хорошо и плохо. Это плохо потому, что делает тебя слабее. И хорошо потому, что человек без тайны – это человек без воображения.
   – Но почему, учитель, моя тайна делает меня слабее?
   – Да потому, что твой враг может выведать ее, а выведав, предать огласке. И пусть ты хранишь от всех какую-то мелочь, но даже эта мелочь, став достоянием врага, сможет привести тебя к смерти.
   – Как это случилось с тобой?
   – Да, мой друг, как это случилось со мной.

   Село солнце. Хасиб со всех ног мчался домой. Первый урок уважаемого Саддама был более чем простым, но мальчишка усвоил его удивительно быстро. А разговор о судьбе и ее коварстве почему-то сильно испугал мальчика. «Должно быть, это все из-за того, что в доме у уважаемого Саддама слишком много книг, слишком спертый воздух и слишком много древних воспоминаний…»
   О, если бы эти слова мальчик произнес при учителе вслух! Насколько более долгой стала бы его жизнь! Хотя стоит задуматься о том, было ли бы это столь же хорошо, как кажется…

Макама седьмая

   – Мальчик мой, – все чаще повторял почтенный Саддам, – ты должен учить все, до чего можешь дотянуться; не для меня – ибо многое из этого я уже изучил, не для твоего батюшки – ибо многое из этого ему не пригодится никогда в жизни, а лишь для себя. Ибо лишь твои знания станут твоим щитом, твои умения станут парой сильных рук, что в любой момент могут прийти тебе на помощь… И знай: все, что изучаешь, ты должен не затвердить, а понять – ибо пользу принесут лишь знания понятые, ставшие твоими собственными, знания, вошедшие в сердце и разум.
   Долгие часы проводил Хасиб над книгами. Но это не убеждало наставника в его усердии. А вот когда мальчик мог толково рассказать, о чем же читал весь вчерашний день, или дать разумное объяснение какому-то факту, который изучил, глаза учителя светились, а лицо озаряла добрая улыбка. И только тогда почтенный Саддам позволял перейти к следующему уроку.
   В тот день, о котором речь пойдет дальше, уроком были свойства разных ядов. Хасиб силился просто вызубрить все, что говорил ему учитель, но все равно сбивался под пристальным взглядом наставника.
   – А скажи мне, ученик, что объединяет яды различных растений?
   – Они… э-э-э… Они все имеют в своем составе… В составе своем…
   Увы, что именно имеют в своем составе все растительные яды, Хасиб не помнил, а Саддам помочь ему не торопился. Учитель лишь протяжно вздохнул и перевел взгляд на окно, за которым садилось солнце. Жители городка считали эту весну необыкновенно холодной, но Саддам вновь спрашивал себя, что же в таком случае они считают весной теплой. Ибо от садящегося солнца веяло жаром словно от печи, где плавился металл.
   Наконец учителю надоели муки Хасиба, и он проговорил:
   – Итак, это останется твоим заданием на завтра, мальчик. Ты расскажешь мне, что же общего в ядах растительных и чем они отличаются от ядов, производимых животными. Да смотри, не пытайся меня обмануть, записав ответ на вопрос на ладони или на подоле рубахи – нас всего двое, и я сразу увижу все…
   – Прости меня, учитель. – Хасиб виновато опустил глаза. – Я думал, что не будет ничего страшного в том, что я выучу лишь самые важные свойства металлов, а не самые важные запишу…
   – О Аллах всесильный! И это мой ученик! Но как же ты, глупец, узнаешь, какие свойства металлов важные, а какие не очень?
   – Я спрошу об этом у отца…
   – А если отца рядом не будет? У кого ты будешь спрашивать?
   – Наверное, тогда я должен буду сам это понять. Думаю, что важными свойствами могут стать те, которые отвечают за остроту меча и его уравновешенность…
   – Но ведь это далеко не все, что может металл!
   – Но это же самое важное – уберечь себя и своих, не дать врагу подойти на расстояние руки!
   Саддам усмехнулся.
   – А если просто вылить кипящий металл на пол? Или брызнуть им на врага? Разве это не остановит захватчика?
   – Остановит, должно быть, но…
   – Так, значит, важно знать, и как быстро сплав будет остывать… И до какой температуры может быть разогрет, чтобы из тверди превратиться в жидкость…
   Увы, Хасиб еще тогда, долгих десять дней назад, выучил тот злополучный урок. И тогда, да и сейчас, он очень хорошо понял, что в науках важным является все – что нет исключения ни для одного, пусть даже самого незначительного факта.
   Но, о Аллах всесильный и всемилостивый, как же тяжко все это учить, когда играют мальчишки за окном, а его, Хасиба, обзывают зубрилой и ученой крысой! А тут еще слухи о том, что скоро на рыночной площади бродячие чародеи будут давать удивительное представление…
   Хасиб вспомнил, как громко сегодня утром расписывал удивительные чудеса глашатай, как блестели глаза его приятелей, когда они, вслед за глашатаем, пересказывали ему, Хасибу, слухи об этих самых чудесах. Но вспомнил тогда мальчик и то, как пренебрежительно скривились губы учителя, когда он попросился на рыночную площадь, чтобы увидеть все-все своими глазами.
   – Увы, мой друг, это представление столь же похоже на чудеса, как я – на юного и прекрасного принца из далекой страны.
   – Но почему же, учитель? Ведь глашатай говорил о канатоходцах и чародеях, жонглерах и дрессированных зверях… А еще говорили, будто маг будет летать над землей словно птица, что в умелых руках заморского мастера сама собой бесконечно прекрасно будет петь флейта, к которой не будут прикасаться ничьи губы…
   – Ох, мальчик, и опять ты стремишься увидеть чудо, а не понять, как же это чудо делается… Тебе достаточно лишь мишуры, внешней оболочки, а потаенный смысл тебе неведом и неинтересен…
   Саддам открыл было рот, чтобы сказать еще что-то, но остановил сам себя.
   «Аллах всесильный, ну почему я говорю все это?! Ведь мальчишке-то еще нет и десяти! Он не понимает моих слов и злится на мои запреты… Так можно доиграться до того, что мой ученик будет считать меня тупым занудой…»
   И потому вместо новых нравоучений произнес задумчиво:
   – Так, говоришь, там будут дрессированные животные? И флейта будет петь сама по себе, и маг летать над толпой?..
   – Да, учитель. – Глаза Хасиба зажглись от предвкушения удивительного зрелища. – Все это обещал глашатай…
   – Ну что ж, мой друг. Тогда свойства ядов – и полезные и смертельные – мы рассмотрим не завтра, а послезавтра. Завтрашний же день мы посвятим цирку. А потом будем думать – как же могла свершиться вся эта удивительная магия.
   – О почтеннейший, так мы пойдем на представление? Ты пойдешь вместе со мной?
   – Конечно, не могу же я пропустить, когда флейта сама поет в руках у мастера…
   – Благодарю тебя, наставник! Тысячу раз благодарю!
   – По здравом размышлении, мальчик, это я должен благодарить тебя. Ибо ты в своей жизни увидишь еще бесчисленное множество чудес. Дни же мои уже сосчитаны. И пусть их впереди еще довольно много, но я успокоился, мне стали неинтересны балаганы и цыгане, слухи о чудовищах и необыкновенных приключениях. А это, юный мой ученик, более чем губительно для разума, пытающегося познать весь мир, всему найти объяснение и дать оценку… Если ученому более ничего не интересно, он перестает быть истинным ученым. И ему одна дорога – сметать пыль с закрытых навсегда фолиантов и вспоминать те дни, когда его имя звучало более чем значительно.
   Хасиб, конечно, не понимал и половины слов, которые произносил учитель. Хотя нет, вернее будет сказать, что слова-то он понимал все, но вот смысл многих высказываний от него пока ускользал. И лишь красивые фразы почему-то оставались в его памяти.
   Должно быть, это была еще одна его, Хасиба, тайна, о которой до поры до времени не догадывался и он сам.

Макама восьмая

   Хасибу не сиделось дома. И он, и его приятели уже, должно быть, сотню раз пересказали друг другу то, о чем вчера кричали зазывалы. Но полдень все не наступал и не наступал. Тогда мальчик решил, что глупо вот так сидеть в тени старой арчи и ничего не делать. И он отправился к учителю.
   О, конечно, почтенный Саддам не пребывал в предвкушении удивительного зрелища. Более того, если бы не появление ученика, он бы и не вспомнил о балагане на рыночной площади. Но Хасиб появился, и учителю пришлось, выполняя собственное обещание, выйти на улицу. К чести почтенного Саддама, он своего слова назад взять не пытался и не бурчал, что это пустая трата времени.
   Площадь была уже полна. От балагана же осталась только крыша, ибо выдержать полуденный зной за плотными тканевыми стенами не смог бы ни человек, ни зверь. Зазвучали зурны, и на этот непривычно-громкий трубный звук ответили все собаки в округе. Но никто из собравшихся на площади не пытался засмеяться.
   Наконец представление началось. Как и обещал зазывала, маг и чародей действительно летал над толпой. Но не только молодые и зоркие глаза Хасиба, но и подслеповатые глаза почтенного Саддама прекрасно разглядели тонкий канат, который уходил к одному из опорных столбов балагана.
   Флейта действительно пела в руках мастера, а не у его губ. Это чудо осталось неразгаданным для многих зрителей, но учитель шепотом пообещал Хасибу, что уж он-то узнает, в чем здесь дело.
   Появились и дрессированные звери, увидел Хасиб и канатоходцев, и замечательных жонглеров. Внимание же почтенного Саддама привлекли, к удивлению мальчика, не чудеса, которых он так ожидал, а обыкновенные гимнасты.
   – Смотри, малыш, – прошептал учитель ему на ухо, – вот это и есть настоящее чудо, настоящее искусство. Ибо чудеса с помощью каната может показать любой, а вот так замечательно владеть своим телом, добиться такого прекрасного равновесия дано лишь тому, кто не щадит самого себя и занимается своим ремеслом все время, добиваясь того, что ремесло это назовут искусством – вот как я сейчас.
   – Да, учитель, – послушно кивнул Хасиб, пытаясь понять, что же столь поразило учителя в таких несложных с виду движениях.
   Мальчик смотрел, но пока ничего не видел, а учитель, прищелкивая языком, раз за разом восклицал:
   – Ай, прекрасно! Ай, замечательно! Ай, какой молодец!
   Представление закончилось, и зрители стали расходиться.
   – Не ругаешь ли ты меня, учитель? – робко спросил Хасиб. О да, от его взгляда не укрылось, что чаще губы учителя складывались в гримасу пренебрежительную, чем довольную.
   – О нет, мой мальчик. Многое из того, что я увидел, послужит нам с тобой отличным поводом поговорить и изучить самые разные стороны жизни и науки. Кое-что показалось мне смешным, кое-что любопытным. Но ничего, отвратившего меня, я не увидел. А потому еще раз, как вчера, благодарю тебя – ты преподал мне отличный урок. Да и удовольствие я получил. Что в моем возрасте и вовсе уж редкость.
   Хасиб просиял. О, угодить учителю было более чем непросто. И вот сейчас, неторопливо идя с ним в сторону дома, мальчик потихоньку радовался.
   – Смотри, мой умный ученик, вон там, у колодца, я вижу еще одного настоящего мастера. Посмотри на его высокое искусство – не каждый день можно увидеть здесь, в глуши, заклинателя змей.
   Хасиб присмотрелся. В жидкой тени старого карагача на циновке сидел изможденный чужеземец и наигрывал на дудочке какой-то едва слышный немудреный мотивчик. А перед ним, поднявшись из старой плетеной корзины, раскачивалась огромная кобра.
   О, эту змею Хасиб не спутал бы ни с какой другой. Именно такое чудовище когда-то напугало его у отцовской мастерской.
   – Удивительно, – пробормотал Саддам. – Я не знал, что эти подданные Царицы вырастают до таких огромных размеров!
   – Чему ты удивляешься, учитель? Я видел такую огромную змею возле отцовской мастерской, когда был еще совсем малышом…
   – Ты видел такую змею? – с изумлением и страхом переспросил Саддам.
   – Ну да, учитель. Вот такую же, как эта, только чуть темнее. Она… – Тут Хасиб замялся. О да, никому не хочется признаваться в том, что его что-то испугало. Но все же через миг продолжил: – …Она испугала меня, вот точно так же встав прямо перед моим лицом из темноты.
   – Удивительно, малыш. Но не бросилась, да?
   – Не бросилась. Она мгновение посмотрела мне прямо в глаза, а потом сгинула. Я даже не сразу понял, куда она девалась, да и была ли вовсе.
   – Так, значит, Царица оставила здесь своих соглядатаев… Сколько уж лет прошло, но это порождение Иблиса Проклятого не желает сдаваться, не желает проигрывать в нашей с ним вечной схватке…
   – О чем ты, почтенный Саддам?
   – О нет, малыш, все в порядке. Это просто мысли вслух. А что было с тобой потом? После того как перед тобой встала кобра?
   Хасиб пожал плечами.
   – Да особенного ничего и не было, учитель. Вот разве что…
   – Что же? – С жадным любопытством учитель впился взглядом в лицо мальчика.
   – Меня теперь боятся все звери… И щенки, и коты, и даже наша коза…
   – Боятся, говоришь?.. Как удивительно. Какой странный дар! И за что?
   – Дар, учитель?
   – Да, мальчик мой. То чудовище, которое напугало тебя…
   – Учитель… – Хасиб покраснел.
   – Прости, мальчик, я говорил слишком громко. Так вот, то чудовище, которое видел ты… Эта была рабыня самого удивительного и коварного из порождений Иблиса Проклятого – Царицы змей. Так вот, эта рабыня зачем-то подарила тебе такую странную особенность – тебя теперь действительно боятся все животные. Точно так же, как почти все животные боятся змей. Но вот зачем она это сделала, я понять не могу.
   – Учитель, но мне вовсе не нужен был этот дар!
   – Мальчик, дары Царицы змей чаще всего весьма опасны, а порой просто грозят смертью их невольному обладателю.
   Хасибу стало не по себе. Более того, он вновь окунулся в воспоминания о том вечере, когда чудовище взглянуло прямо в его глаза.
   И словно в ответ на эти воспоминания, смолкла немудреная песенка дудочки. Скрылась в старой корзине и чудовищная змея, плясавшая под эту мелодию. А в руках заклинателя появилось другое чудовище. Огромная змея толщиной с тонкое бревно и длиной в добрый десяток локтей, ярко-желтая, с пестрым коричневым узором обвила плечи и шею заклинателя. Голова твари покачивалась рядом с землей с одной стороны, а хвост волочился по земле с другой стороны тела иссушенного странствиями чародея.
   – Какое страшилище! – прошептал Хасиб. – Если эта змея настолько длиннее той, что прячется в корзине, насколько же она опаснее!
   Саддам засмеялся.
   – О нет, мой друг! Это просто сетчатый питон. Но он куда безобиднее пляшущей кобры – ведь у него нет ядовитых зубов. Опасность он представляет для мышей или мелких птичек…
   – Питон… – пробормотал Хасиб, пробуя на вкус новое слово. – Кошмарище…
   И как ни испугала Хасиба эта яркая змея, но мальчик не мог оторвать глаз от огромного пестрого тела и крошечной плоской треугольной головки, что покачивалась почти у пяток укротителя. Внезапно змея зашевелилась, пытаясь, должно быть, уютнее устроиться на костлявых плечах факира и стала поднимать голову.
   И тут почтенный Саддам сам смог увидеть то чудо, о котором только что услышал от Хасиба. Питон скользнул головой по отставленной в сторону руке заклинателя и поднялся так, что его глаза оказались прямо напротив глаз мальчика. Мгновение он смотрел Хасибу в лицо, а потом более чем проворно начал стекать в огромный распахнутый сундук.
   – Дрянной мальчишка! – закричал факир, брызгая слюной. – Ты напугал моего малыша!
   Хасиб недоуменно взглянул на заклинателя, а потом на учителя, словно прося у него защиты. Саддам кивнул успокаивающе и сделал шаг вперед. Но заклинатель продолжал кричать:
   – Люди, вы все видели? Меня, честного факира, известного во всех пределах Малой, Средней и Большой Азии, Ас-Исраэля-бар-Мицва, заклинателя самых страшных змей, обижают! На моих змей замахиваются, а этот скверный мальчишка только что – нет, вы все это видели! – бросил камень в моего крошку, Пеструшку-малыша!
   – Прошу прощения, добрый человек, – примирительно заговорил Саддам, – но мой ученик не сделал ни одного движения!..
   – Люди, вы видели? Нет, вы все это видели? Мало того, что моих животных обижают какие-то мерзкие хулиганы, так еще у них находятся защитники! Я этого так не оставлю! Я найду управу и на тебя, паршивец, и на этого старика!
   – Ой, не ори, Исраэль! Никто твоих крошек не обижает, – лениво донеслось от ближайшего каменного прилавка. – Твои чудовища сами могут испугать и обидеть кого хочешь… Стой спокойно и дай этим почтенным людям идти своей дорогой.
   Заклинатель вновь закричал, но уже заметно тише:
   – Нет, и кто это будет говорить?! Это говорит какой-то паршивый продавец фиг и лимонов!.. Ну что ты понимаешь в высоком искусстве дрессировки? Теперь же мои малыши откажутся даже вылезать из своих сундуков и корзин! Они же такие ранимые! Чуткие, робкие…
   – О да, – хихикнул тот же голос. – Они чуткие и робкие… Как ты, глупец. Или как наша городская стража.
   – Нет, люди, вы все слышали?! – вновь завопил заклинатель. – Мне, потомственному колдуну, закрывают рот, как обыкновенному базарному зазывале.
   – Ой-ой… Видели мы таких потомственных колдунов… Вот взял бы и заколдовал всех прохожих, чтобы они кидали тебе не ничтожные медные фельсы, а полноценные дирхемы… Тогда бы и твои крошки не нападали от голода на почтенных посетителей базара.
   – Мои красавчики ни на кого не нападают – они просто защищают меня! Люди, вы все слышали?! Этот человек обижает моих малышей…
   – Пойдем, мальчик, пока этот глупый крикливый человек вновь не вспомнил о нас, – наклонившись, прошептал Саддам на ухо Хасибу.
   Учитель и ученик, пытаясь не сбиваться на быстрый шаг, но и не ползти словно улитка, постарались оставить место перебранки как можно более достойным образом. Но долго еще за своей спиной они слышали визгливые выкрики: «Люди, вы все слышали?!» и пренебрежительно-ленивые ответы торговца фигами.

Макама девятая

   Хасиб не понимал, почему так настойчиво расспрашивает его наставник, но честно отвечал, всерьез пытаясь разъяснить самому себе, что же с ним произошло тогда, у стены отцовской мастерской, и что происходит сейчас, когда его прикосновений стараются избежать котята и щенки, сторонится коза, а пауки уже давным-давно покинули не только дом отца, мастера Асада, но и пристанище мудрого учителя Саддама.
   Постепенно любопытство учителя ослабло и расспросы прекратились. О да, удивительный дар ученика по-прежнему интересовал учителя, но он видел, что от расспросов мало пользы, и потому ограничивался только наблюдениями. Сам же Хасиб не особенно откровенничал, да и не о чем было – пауков уже нет, в руки ему даются только предметы неодушевленные… И пожалуй, это все.
   Но не знал учитель о второй тайне Хасиба. А сам мальчик вовсе не торопился кому-то о ней рассказывать.
   Да, уже не первый год снился ему время от времени один и тот же странный, тревожный сон. Но в этот раз он стал чуть иным.
   Вновь первыми в абсолютной черноте пришли слова неведомого языка, которые произносил странным свистящим шепотом некто невидимый. Вновь, как и раньше, каждому из этих слов сопутствовала яркая цветная полоса, или, быть может, лента своего цвета. Но теперь Хасиб уже ясно видел, что это вовсе не лента – каждому слову сопутствовала змея: извивающаяся, с блестящей кожей, переливающейся в солнечных лучах. Хотя откуда во сне было взяться солнцу? Но сейчас Хасиб не задумывался об этом. О да, как раньше не менялись эти ленты, так теперь не менялись эти существа – от лимонно-желтого, пронзительно-яркого полоза, к темно-коричневому, благородно сдержанному, но беспощадному аспиду. И далее точно так же, как и в первых снах, цвета изменялись. Перед глазами спящего мальчика вновь играли на освещенной солнцем поляне десятки змей. Переливы их блестящей кожи поражали и оглушали всеми оттенками розового – от нежного, какой бывает заря в горах, до тускло-пурпурного, уходящего в черноту. И слова… О, эти слова! Они все также начинали и завершали пляску, но теперь уже не цвета, а пляску жизни и смерти.
   О да, и глухой теперь мог различить шелестение, которое по-прежнему было подобно перешептыванию листьев в кроне дерева. А потом из этого шуршания стали доноситься, все более явственно, слова:
   – Ас-сасай! Асс-ни! Сансис! Суассит!
   Потом вновь все затихло – змеи бесшумно свивались в клубки, переползали от одного яркого пятна – может быть, травинки, а может быть, кома земли – к другому. Вновь во сне Хасиб уже понадеялся на то, что все прошло, и тут – поистине громовой раскат новой фразы, оглушительно непонятной и все такой же пугающей, и появление на этой солнечной поляне с сотнями змей истинной царицы этого карнавала красок – ослепительно-алой, огромной змеи:
   – Шуан-сси суас-си, суас-ассат…
   Звуки этой фразы все так же иссушали, кажется, и саму душу. Еще миг, и Хасиб готов был упасть лицом в это шипение, шуршание и клокотание смертельно опасной жизни, чувствуя, что его жизнь закончена и не стоит ни гроша… Он готов был уже расстаться с миром, погрузиться в благословенную, тихую и беспросветную черноту забвения… И в этот миг все закончилось.
   Нельзя сказать, что пробуждение после этого сна было отрадным. Напротив – Хасиб чувствовал себя так, словно его всю ночь били палками мальчишки, которые почему-то рассердились на него сверх всякой меры. Болели и спина, и бока, и лицо, и ноги. А вот руки не болели – но их так свело, что мальчику понадобилось несколько поистине долгих минут, чтобы вновь почувствовать ток крови в пальцах и отрадную уверенность в движениях.
   Увы, этот сон, как и раньше, изматывал; и пусть теперь он был более осмысленным, равно как и ужас, что оставался в душе после пробуждения, но понять, что же его вызвало, было все так же невозможно.
   – Надо рассказать учителю, – пробормотал Хасиб, проснувшись. – Еще одной ночи такого кошмара я не выдержу.
   И это было чистой правдой – сердце мальчика быстро и оглушительно громко билось, а страх, вызванный зрелищем десятков извивающихся, смертельно опасных клубков, изгнал из разума все остальные чувства. Но мальчик признался самому себе, что сегодня сон отличался и еще кое-чем. Слова… О, слова, которые раньше жили лишь во сне, пробудились вместе с утром.
   Теперь Хасиб прекрасно помнил звучание каждого из них, их шипящую и свистящую душу, но по-прежнему, и, быть может, к счастью, не знал их значения. И тогда Хасиб решился вновь произнести их вслух (хотя потом он так и не мог ответить себе на вопрос, зачем же он это сделал):
   – Ас-сасай! Асс-ни! Сансис! Суассит!
   С минуту было тихо – так часто бывает на рассвете, когда все живое еще наслаждается последними сладкими мгновениями сна. Но потом какое-то неясное шуршание раздалось у самого окна. Хасиб затаился, пытаясь понять, происходит это на самом деле или лишь мерещится ему.
   Шорох повторился. Он стал чуть отчетливее и теперь слышался куда ближе. Хасиб плотнее укутался в кошму и подобрал под себя ноги. О, он, конечно, уже почти ничего не боялся (да и как может неизвестно чего бояться почти десятилетний юноша?). Но почему-то этот звук, так похожий на те, что слышались ему в сновидении, изрядно испугал его.
   Хасиб накрылся с головой и одним глазом следил за тем, что происходит в комнате. Таинственный шум все приближался, но мальчик никого не замечал. И наконец шум стал оглушающее громким…
   И в этот миг показался его, страшного шуршания, источник: из угла рядом с ложем Хасиба выскочила мышка. Она стремилась как можно быстрее покинуть комнату, должно быть, весьма озабоченная необходимостью пополнения запасов на зиму.
   Мальчик почувствовал, что по его спине катится капля холодного пота. Ему, оказывается, было не просто страшно, а по-настоящему жутко. И кто его так испугал? Серая мышка… Даже не мышка, а так, мышонок…
   – Хасиб, – громко произнес мальчик, решительно вставая на ноги, – ты действительно «Хасиба – тощая и глупая девчонка»! Испугаться мыши! Да так, что тебя не слушаются руки и под тобой трясутся ноги… Стыдно! Недостойно будущего кузнеца и ученого человека!
   Хасиб, конечно, гневно отчитал сам себя и по дороге к учителю не раз назвал трусливой девчонкой. Но ужас, пережитый этой ночью, был столь силен, что мальчик решил рассказать учителю все. Все, что видел во сне, все, что слышал. И все, чего боялся.
   И еще на одно деяние решился Хасиб. Он вновь вслух произнес слова из сна. Быть может, для того, чтобы убедиться, что это был просто сон и этот свист-шипение ничего не значит…
   Он остановился, не дойдя до пристанища учителя нескольких десятков шагов, и громко проговорил:
   – Шуан-сси суас-си, суас-ассат…
   И ничего не произошло. Лишь с высокого пирамидального тополя сорвались все птицы, что прятались в кроне, и с громкими криками исчезли в высоком, по-утреннему голубом небе.
   – Мало ли отчего могут с криком сорваться птицы… – пробормотал Хасиб и сделал еще несколько шагов к дому почтенного Саддама.
   Как ни уговаривал себя мальчик, что следует все и немедленно рассказать наставнику, но в то утро не смог произнести ни слова. А потом сон понемногу забылся, как забылся и ужас при виде клубков змей, и страх от произнесенного вслух удивительного сочетания звуков.
   Вот так случилось, что еще долгие годы не знал ничего Саддам о тайне своего ученика – тайне, которая с упорством, присущим лишь бессмертным сущностям, готовилась переменить всю жизнь его юного ученика.
   

notes

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →