Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Люди и дельфины являются единственными видами, которые занимаются сексом ради удовольствия

Еще   [X]

 0 

Избранницы Рахмана (Шахразада)

Прекрасный принц Рахман разуверился в самом непостижимом чуде, сотворенном Аллахом всемилостивым и всесильным, – в женщине. Ни ученые занятия, ни придворная жизнь у трона правителя Райпура, ни победы друзей над юными красотками не могут излечить его сердце. Но безжизненность и пустота чужды подлунному миру, ибо наполняет его любовь. Наполнится ли сердце юноши?

Год издания: 2012

Цена: 94 руб.



С книгой «Избранницы Рахмана» также читают:

Предпросмотр книги «Избранницы Рахмана»

Избранницы Рахмана

   Прекрасный принц Рахман разуверился в самом непостижимом чуде, сотворенном Аллахом всемилостивым и всесильным, – в женщине. Ни ученые занятия, ни придворная жизнь у трона правителя Райпура, ни победы друзей над юными красотками не могут излечить его сердце. Но безжизненность и пустота чужды подлунному миру, ибо наполняет его любовь. Наполнится ли сердце юноши?


Шахразада Избранницы Рахмана

   © Подольская Е., 2009
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2009, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2009
   Многоголосый базар остался позади. Белые стены и белые заборы-дувалы сияли в свете полуденного солнца. Казалось, что ничто живое не в силах выдержать изнурительного зноя. Только об одном мечтал путник – встретить водоноса. Или, быть может, добраться до прохладной тени и испить освежающего зеленого чая.
   «О да, конечно, чая… Зеленого чая, и непременно с мятой…»
   И, словно по волшебству, прямо перед путником выросли стены харчевни – ароматный дымок готовящегося мяса яснее ясного подсказывал, что хочется уже не только пить, но и основательно подкрепиться.
   «Да будет так!» – подумал странник и вошел в распахнутую настежь дверь. Полумрак после ослепительно белых улиц показался непроглядной чернотой. Но вскоре глаза привыкли, и гость разглядел и длинный стол с деревянными лавками, и горящий очаг, на котором кипел котел под неплотно прикрытой крышкой. Оглушительный запах кофе позволил, пусть и на миг, забыть и об усталости и о том, что цель путешествия еще так далека.
   Харчевня была полна народу. Казалось, жара заставила прятаться всех: и жителей соседних улиц, и иноземцев. Вот так, из сетований на невыносимое пекло, и родился общий разговор. Достойные мужчины обменивались вполголоса короткими фразами, при этом полностью соглашаясь со своими уважаемыми собеседниками. Склонялись в поклонах чалмы самых разных оттенков зеленого и черного, синего и винно-красного.
   – Увы, мой добрый сосед, – проговорил зеленщик Хасан, которого зной прогнал с базара. – Я не помню столь страшной жары с той поры, когда наш город едва не выжег страшный дракон, что прилетал из-за гор…
   – О да, Хасан, я помню те страшные дни… Тогда твоя жена родила первенца…
   – Нет, второго. Сына… Мы назвали его так же, как назвал своего сына наш царь, да продлит Аллах милосердный его годы без счета, Рахманом…
   – Увы, сосед. Твой Рахман остался у тебя в лавке… А вот царский сын…
   – А что случилось с царским сыном? – подал голос путник, которого беседа соседей с каждым мигом занимала все больше. Но более чем беседа, его занимало необыкновенное выражение этих лиц.


   – О, добрый странник. Много необыкновенных слов говорилось о втором царском сыне в те дни, когда он был совсем мальчишкой… Еще более странная слава шествовала за ним в годы, что провел он в блистательной Кордове – городе несравненной мудрости и удивительных, особенно для человека молодого, соблазнов. И лишь долгое странствие во славу магараджи Райпура прославило нашего мудрого Рахмана, и ему воздали наконец те почести, которых он вполне заслуживал.
   – Не будет ли так любезен уважаемый рассказать мне эту поучительную историю?
   – История и в самом деле поучительнейшая. А жара сегодня так изнурительна, что нам предстоит еще не один час до той поры, когда Аллах всесильный смилуется над правоверными, даровав им прохладный вечер. А потому садись поудобнее, путник, возьми в руки пиалу чая и внемли рассказу об удивительных приключениях царевича Рахмана и его избранницах.

Макама первая

   – О да, великий царь.
   – И что пророчат ему звезды?
   Звездочет замялся. Тон царя был суров, и, разумеется, лгать ему не следовало. Но нельзя же, в самом деле, сказать властелину в лицо, что родился мечтатель и поэт, а вовсе не воин и владыка. Но быть может, это и к лучшему для малыша. Ведь новорожденный – второй сын царя.
   Все знали, что сиятельная чета мечтает о дочери. Ибо для династического брака уже был даже избран жених – сын далекой полуночной страны. И ничего, что жениху было всего три года. Редко когда в подобных союзах учитывается возраст будущих супругов. Но теперь, понятно, этому союзу не бывать. И это немало расстраивало царя Сейфуллаха.
   Звездочет опустил глаза в таблицы, чтобы не ошибиться ни словом, и заговорил:
   – О царь, звезды говорят мне, что твой сын не станет интересоваться высоким искусством политики и дипломатии. Ему также чужды будут тонкости военной науки. Но разум мальчика будет необыкновенно пытлив. Быть может, родился будущий мудрец. Быть может, великий поэт, которому суждено прославить великий род и великую страну…
   И тут царь, к удивлению звездочета, с видимым облегчением вздохнул. Ибо родившийся малыш не должен превратиться в соперника старшего брата, возжаждать трона и воцариться даже ценой кровопролития. К счастью, звезды пророчили совсем иное. А они еще никогда не ошибались.


   – Да будет с нами милость Аллаха всесильного! Да продлятся без счета годы наших детей! Возблагодарим же, о звездочет, мудрость Создателя вселенной за те дары, на которые он так щедр!
   И царь поднял ладони к небесам, а затем сложил их перед собой.
   – Да будет велика милость Аллаха, – эхом повторил звездочет.
   – Думаю, пора порадовать и нашу жену… Так ты говоришь, пытливый разумом юноша. Быть может, будущий мудрец… Ай, как хорошо!
   И царь с удовольствием хлопнул себя по ляжкам. Этим совершенно не царским жестом тем не менее он яснее ясного выразил одобрение звездочету. А звездочет похвалил сам себя за то, что решил не скрывать от владыки, о чем же на самом деле говорят светила.
   «Странные люди властители, – думал звездочет, неторопливо покидая покои царя, – опасаешься говорить им правду, но оказывается эта правда куда желаннее для них, чем самая сладкая ложь…»
   Видя, что царевич часами просиживает с книгой у прудика в дворцовом саду, царица не раз вздыхала:
   – О Аллах милосердный, ну почему ты не сделал моего малыша девочкой?
   О, царица обожала своих сыновей! И больше всего любила именно Рахмана. И именно за то, что он не был похож на старшего и младшего братьев ни нравом своим, ни лицом, ни даже голосом.
   Спокойствие его духа смог нарушить лишь один человек. Это был Синдбад-мореход, купец и путешественник. Мальчик был наслышан о его удивительных странствиях и просто бредил ими. Малышом он все просил родителей, чтобы те пригласили погостить «самого великого путешественника» хотя бы на один только денечек. Когда же Рахман вырос, его, десятилетнего, отец взял с собой в Багдад – Город Мира, столицу земель под рукой Аллаха всевышнего и всемилостивого.
   Вот там-то, при дворе халифа Гаруна аль-Рашида и увидел юный Рахман удивительного странника и рассказчика Синдбада. Тот был уже, конечно, немолод, но необыкновенно силен и столь же необыкновенно уверен в себе. Весь вечер, пока длился пир, знаменитый странник молчал, лишь морщился, когда зурна за стенами дворца взревывала слишком громко. Но мальчику все же удалось разговорить Синдбада.
   Уже давно на город опустилась ночь, остатки изобильных яств были убраны, и вниманием гостей завладели танцовщицы и музыкантши. Но двое таких разных на первый взгляд собеседников не видели ничего вокруг. Ибо заняты были разговором. Судя по блеску глаз Рахмана, он узнавал нечто, необыкновенно важное для себя. Но если как следует присмотреться к выражению лица Синдбада, то становилось видно: он получает не меньшее удовольствие, чем юный царевич.
   После этой встречи Рахман решительно заявил отцу, что мечтает стать великим путешественником. Он стремится к славе, которая пусть и не затмит славу Морехода, но хотя бы позволит стать на одну ступень с ним. Отец, царь Сейфуллах, следует отдать ему должное, не высмеял сына. Наоборот, он вполне серьезно отнесся к этому решению десятилетнего Рахмана.
   – Да будет так, наш мудрый сын. Нас беспокоит лишь одно – достойный Синдбад отправился в первое странствие уже будучи человеком весьма ученым. Ты же совсем ничего не знаешь о мире. Быть может, следовало бы вначале приступить к изучению наук, без которых не должен мыслить себя ни один путешественник и мудрец?
   – Ах, отец, я уже думал об этом… Но чтобы стать поистине большим ученым, надо совершенствоваться долгие годы, и все громкие открытия успеют сделать… И мне не достанется славы даже на медный фельс. А ведь я мечтаю стать великим и знаменитым.
   – О наш мудрый сын! Мы обещаем, что слава и почет непременно найдут тебя. Некогда, при твоем рождении, звезды нам пророчили: ты станешь столь велик, что мы с царицей будем гордиться мудростью нашего сына.
   – Я слышал об этом, отец!
   – Сейчас же, сын, тебе необходимо стать не только самым пытливым, но и самым образованным из всех, дабы, отправившись в странствие, не только сделать удивительное открытие, но и понять, завесу какой тайны приоткрыл перед тобой Аллах великий и милосердный!
   Рахман покорно склонил голову, соглашаясь с мудрыми словами отца.


   И не было с того дня ученика более усердного, чем царевич Рахман. Шесть долгих лет посвятил он занятиям с учителями и мудрецами. Одолел все книги в дворцовой библиотеке, не обойдя и сокровищницы знаний дивана. И вот настал день, когда советники, подошедши к трону, пали перед царем ниц, ибо ученик стал равен им в познаниях.
   – О повелитель! Да хранит тебя небесный свод!
   – Мы слушаем вас, мудрые учителя нашего сына!
   – О владыка, ты поручал нам раскрыть перед царевичем Рахманом все тайны знания, ведомые нам. Твое повеление исполнено!
   Царь удивленно улыбнулся, в глубине души надеясь, что царевич, однако, знает не все, что ведомо мудрецам.
   – Не удивляйся, мудрейший из правителей. Ибо Рахман-царевич может хоть сию минуту командовать войском, превосходя даже военачальников в стратегии. Разум же его столь искусен, что ему не составит труда сочинить и изящное стихотворение, и затейливую математическую загадку.
   – Но это лишь изощренный разум. Не так ли, мудрые учителя?
   – Его чувства не менее развиты, чем разум… Ибо ему далась музыка столь же легко, как и поэзия. Под его пальцами струны уда поют человеческими голосами, а мелодии, что рождаются в душе царевича, неслыханно хороши и сложены словно в один миг.
   – Так, значит, вы довольны, о мои советники?
   Что-то в голосе царя заставило насторожиться первого советника. Он проговорил уже более спокойно и задумчиво:
   – Конечно, о царь, Рахман-царевич – лишь второй сын твоего величества. Он станет твоему наследнику Файзулле замечательным советником…
   – О нет, несчастнейший, не того мы боимся, что дети начнут спорить из-за трона. Ибо мы и сами видим, что Рахман ищет лишь знаний, а Файзулла – власти. И потому не этого мы опасаемся. И не об этом сейчас спрашивали вас, о мудрейшие из мудрых…
   – Но о чем же беспокоишься ты, о великий?
   – Мы тревожимся о том, что мальчик вырастет ученым сухарем, не изведав радости конной скачки, боя на мечах, легкого бега, радостного порыва ветра, ударившего в лицо на отвесном склоне горы…
   – О могущественный, – с некоторой даже обидой в голосе ответил наставник воинских искусств. – Но как же мы могли не позаботиться и об этом? Юноша недурно фехтует, отлично ладит с любой лошадью… Он знает окрестные горы, как свои пять пальцев, а проводником для иноземных путников может стать хоть завтра.
   – Что ж, достоинства нашего сына нас радуют, радуют и успехи. Но кто из вас, о мудрейшие, задумывался о том, что царевичу Рахману исполнилось шестнадцать лет? И что это тот возраст, когда тяга к женщине в здоровом теле может перевесить тягу к любым знаниям?
   Мудрецы молчали. О нет, аскетом не был ни один из них. Но они просто так привыкли к тому, что Рахман еще мал, что даже не удосужились задуматься о такой мелочи, как здоровье юноши, который был вверен их попечению.
   Дабы не затягивать паузу и не длить неприятный момент, заговорил первый советник:
   – Увы, наш мудрый царь, ты прав. Никто из нас не вспомнил о том, что мальчик совсем вырос, и что женская ласка может быть ему куда нужнее, чем любые знания.
   Царь лишь молча смотрел на говорящего. Советник понял, что, начав эту речь с покаяния, пора рассказать царю, как решить задачу. Пора, но только как это сделать, советник не знал. Неожиданно вперед выступил звездочет. То, что не известно мудрецам, ведомо звездам. И потому, как только смолкали голоса земных знаний, возвышался глас знания небесного.
   – Позволь, о великий царь, сказать, что твой прекрасный сын, наш подопечный, – не совсем такой юноша, как какой-нибудь мальчишка с улицы. И потому звезды осторожно, быть может, так, что нам самим было это неведомо, удерживали нас от этого шага. Теперь же светила заговорили устами твоей мудрости. И мы вправе сделать так, чтобы Рахман-царевич стал в любви столь же искусен, сколь он искусен в иных знаниях и умениях.
   Властелин с некоторой опаской посмотрел на звездочета. О нет, царь Сейфуллах вовсе не хотел, чтобы юноша стал приверженцем мужской любви. И звездочет это хорошо понял, улыбнувшись чуть снисходительно.
   – Ты не так понял меня, о владыка. Или я, недостойный, не так выразился. Ибо никто из нас, зрелых мужей, не вправе учить юного царевича удивительному искусству любви. Однако наложницы твоего гарема, говорят, весьма искусны и умелы.
   Тревога покинула сердце царя.
   – О да, недаром придворные поэты сравнивают наложниц нашего гарема со светилами ночи, столь же прекрасными, сколь и недоступными для простых смертных. Но даже мы не можем просто приказать, чтобы мальчик отправился на женскую половину и там прошел очередной урок.
   Звездочет закивал, подумав про себя, что даже невероятная власть царя где-то имеет, как видно, свои границы.
   – Я составлю тайное послание для нашей прекрасной царицы, о Сейфуллах. Она, надеюсь, правильно поймет недостойнейшего из ее подданных.
   – Мы надеемся, что достаточно будет и простого разговора с царицей, дабы наш юный сын стал столь же умел, сколь и начитан. Ибо, думаю, трактат о любви великого Ватьясаны он проштудировал уже от корки до корки.
   – Конечно, царь. Ведь это кроха в океане знаний…
   – Вот теперь мы хотим, чтобы книжные эти знания превратились в подлинные сокровища телесной радости для нашего сына. Мы довольны вами, учителя. Награда найдет вас сегодня еще до заката. А к ногам прекрасной царицы я припаду сам – никто лучше матери не позаботится о сыне.
   Царь поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.
   Советники смиренно склонились, а звездочет вновь подумал, что правда всегда оказывается более ценной, чем даже мешок утаенных знаний.

Макама вторая

   – Присядь рядом с нами, красавица Захра. Ибо сейчас не царь пришел к тебе, а лишь муж и отец твоих сыновей.
   – Слушаю и повинуюсь, о великий.
   И царь в подробностях поведал обо всем, что происходило в малом зале аудиенций. Не утаил он и тревоги, которая на миг посетила его, когда услышал он слова звездочета. Закончил же свой рассказ так:
   – И вот теперь мы припадаем к твоим ногам, о прекраснейшая. Ибо той науке, которая до сих пор неведома нашему сыну, могут обучить лишь наложницы нашего гарема. Тебе же мы можем доверить выбор самых терпеливых и искусных. Ибо мы не можем представить ничего хуже, чем неудачный первый урок этой необыкновенной и древней науки.
   Царица улыбнулась. Она давно ожидала подобного повеления из уст царя. Ожидала, не решаясь заговорить об этом первой. Сейчас ей вспомнилось, что, когда старшему сыну исполнилось тринадцать, он сам набрался решимости и попросил мать найти ей учительницу. Но второй, Рахман, быть может, оттого, что был более сосредоточен на иных науках, или просто более застенчив, еще не просил ее помощи. Значит, теперь настала и его пора.
   – Я исполню твое повеление, о алмаз моей души, – низко поклонилась Захра.
   Царь поклонился в ответ, в душе радуясь, что Аллах послал ему добрую и покорную жену, способную понять и почувствовать все, что сам царь не в силах был сказать. А ведь и ему иногда так хотелось быть с любимой женой и нежным, и ласковым. О да, просто ласковым… Баловать ее не только приходами в тот час, когда садится солнце, но и тогда, когда без этой прекрасной и доброй женщины он просто не мыслит своего существования.
   Но увы, сказать ничего этого царь не мог… И потому лишь радовался тому, что царица чувствует все движения его души.
   – Да хранит тебя Аллах своей непреходящей милостью. – Царь, наклонившись, поцеловал жену в лоб.
   Теперь он был спокоен – его желание будет исполнено в точности и необыкновенно тонко.
   Царь ушел успокоенным, а царица обеспокоилась. О да, не было в повелении Сейфуллаха ничего сложного – в гареме обязательно найдется нежная и искусная учительница любви, которая придется по сердцу ее мальчику. В этом царица не сомневалась. Опасалась она лишь того, что мальчик привяжется к своей первой женщине. Будет ли это хорошо, ведь, окончив курс наук здесь, в отцовском доме, он надолго уедет в далекие края. Не разобьет ли это мальчику сердце?
   Но сейчас можно было не задумываться об этом. Пока не задумываться. Ведь впереди у Рахмана лишь первый урок. За которым, о Аллах, конечно, последуют и другие. И быть может, они внесут в разум юноши сдержанность и мудрость, достойную настоящего мужчины.

   Наступил вечер. В этот час Рахман обычно предавался музицированию. Вот и сейчас перед ним лежал уд. Но увы, тишину не нарушало ни пение струн, ни скрип пера. Юноша смотрел в темнеющее окно, и видно было, что сейчас его не занимают мелодии, о которых столь возвышенно говорили его учителя.
   Мысли второго сына царя были столь далеки от «сегодня» и «сейчас», что юноша не услышал, как открылась дверь, как по драгоценным полам процокали каблучки, как благостно вздохнуло ложе, приняв юное тело.
   Лишь щелчки кресала вывели его из глубокой задумчивости. Он обернулся и увидел прекрасную девушку. Она улыбалась нежно и чуть снисходительно, но черты ее милого лица столь сильно согрели сердце Рахмана, что сил удивляться волшебству ее появления у царевича не хватило.
   – Кто ты, о пери? – спросил Рахман. – Кто ты и как попала в мои покои?
   – Я Джамиля, о царевич. Я Джамиля, дочь Расула, и появилась в твоих покоях как твой наставник.
   – Наставник? – Рахман рассмеялся. – Но чему же ты будешь учить меня, о несравненная?
   – Тому, чему не научит тебя более ни один учитель. Я буду твоей наставницей в великом искусстве любви.
   Рахман недоуменно посмотрел на девушку.
   – В искусстве любви? Но я знаю о нем все. Все трактаты, какие только смогли найти мне достойные библиотекари, я проштудировал от корки до корки. И, каюсь, о добрейшая, думал, что более образованного человека, чем я, в этом великом искусстве не найти.


   Теперь рассмеялась девушка. Ее серебряный смех был так нежен, что Рахман, пусть и помимо своей воли, вторил ему с удовольствием.
   – О царевич! – проговорила Джамиля, утирая тонкими пальчиками выступившие слезы. – Это лишь книжная премудрость… Должно быть, твои наставники говорили тебе, что знания лишь тогда становятся частью человека, когда он испробует их на деле. И в первую очередь это касается прекрасного искусства любви. Ибо сколько бы ты ни читал о поцелуе, познать его сладость ты можешь лишь после того, как и в самом деле соединишь свои уста с устами женщины.
   Рахман подумал, что для глупенькой обитательницы гарема эта тоненькая девушка слишком умна. Но ее доводы были вполне разумны, и потому Рахман, благодарно склонив голову, проговорил:
   – Да будет так, о наставница. И посему я приветствую тебя, Джамиля, дочь Расула, моя новая учительница.
   Девушка нежно и чуть призывно улыбнулась.
   – И каким же будет наш первый урок?
   – Должно быть, о царевич, мы начнем с самого начала… С прикосновений, поцелуев, первых ласк…
   Перед мысленным взором Рахмана распахнулась книга великого Ватьясаны. Но распахнулась на страницах, повествующих о любовных играх.
   – Скажи мне, добрейшая, а могу ли я высказать просьбу?
   – Все, чего только будет угодно…
   – Тогда пусть будет наоборот. Я стану наставником, а ты девственницей, что первый раз оказалась в руках мужчины.
   И в глазах Рахмана мелькнул воистину дьявольский огонек. Но девушка лишь улыбнулась.
   – Да будет так, о царевич. Должно быть, тебе есть чему поучить неопытную простушку.
   «О, да она ничем не уступит мне! – подумал Рахман, увидев ответный огонек в глазах своей учительницы. – Это будет прекраснейшая из игр!»
   Свет одинокой свечи не столько рассеивал мрак, сколько сгущал его по углам. И в этом столь робком свете на огромном ложе воцарились два обнаженных тела.
   – К девственнице, о прекраснейшая, – произнес Рахман, – следует приближаться постепенно, шаг за шагом, с нежностью.
   Он поднес к губам ее руку и прильнул к ладони нежным поцелуем, который словно обжег Джамилю. Потом стал по очереди целовать дрожащие пальчики. Медленно и чуть осмелев, Джамиля принялась ощупывать его твердые, но вместе с тем удивительно нежные и податливые губы. Когда он стал, играя, покусывать ее пальцы, она отдернула руку, изумившись.
   Рассмеявшись, он лег на бок лицом к девушке:
   – Это хорошо, что ты любопытна, Джамиля. Впрочем, такой и должна быть девственница. Так она учится дарить и испытывать наслаждение…
   Губы его коснулись ее губ, и этот поцелуй был так же нежен, как и первый…
   Джамиля вздохнула и расслабилась, но вновь напряглась, когда лобзание стало более страстным. Она ощущала желание, охватившее его. Губы ее приоткрылись, пропуская мужской язык. Она чувствовала, что он ищет ответных ласк ее робкого язычка. Когда они встретились, по телу ее пробежала сладкая дрожь. Желание нарастало от соприкосновения их горячих тел. Она ничего не понимала – знала лишь, что хочет, чтобы блаженство длилось вечно. Она затаила дыхание, но он наконец оторвался от ее рта и улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.
   – Тебе понравилось? – спросил он, прекрасно зная, что услышит в ответ.
   Широко раскрыв глаза, Джамиля кивнула:
   – Да!
   Он снова склонился над нею, теперь целуя кончик носа, подбородок, лоб, подрагивающие веки…
   – А теперь делай то же самое, – велел он, переходя к новой части урока. О, как сладка оказалась эта игра!
   Приподнявшись на локте, Джамиля склонилась, касаясь губами его лица – вначале высоких скул, затем уголков рта и, наконец, самих губ… Сердцу стало тесно в груди. Оно чуть было не выпрыгнуло, когда сильные мужские руки сомкнулись вокруг ее тела, когда ее маленькие округлые груди коснулись его груди…
   – Ты чересчур спешишь, мой цветочек. Ты совершенно не умеешь собой владеть, – нежно упрекнул он ее.
   – Я не могу… – призналась она. – Что-то толкает меня, но я не знаю что… Я очень дурная, мой господин?
   – Да, – он усмехнулся. – И совершенно неисправима, мое сокровище! Ты должна быть терпелива. Ты хочешь слишком многого и слишком быстро. Плотская любовь – это чудо. И все следует делать медленно, чтобы вкусить наслаждение сполна…
   Он перевернул ее на спину и склонился, целуя ее грудь.
   – Какие чудные сочные перси! Они молят о ласке…
   – Да, это правда, – храбро отвечала Джамиля. Он медленно ласкал ее тело, осязая нежную и упругую плоть, накрывал каждую грудь по очереди ладонью, слегка пощипывая соски. Она изгибалась в его руках. Тогда он склонил голову и принялся посасывать соски. Потом язык его начал ласкать мягкую дорожку между грудями. Затем снова стал ласкать языком соски, уже к тому времени твердые и напряженные. Она громко застонала от наслаждения. Он легонько прикусил сосок – девушка громко вскрикнула. Тогда он поцелуями стал утолять причиненную ей несильную боль…
   От горячих прикосновений его рта к ее телу Джамиля совершенно лишилась рассудка. Ласка больших рук дарила ей давно не испытанное блаженство. Заключив ее в объятия, он приподнял ее и стал осыпать с ног до головы горячими поцелуями. Ослабев от страсти, она лежала в его объятиях, а он снова стал лизать ароматную кожу.
   – О-о-о… мой господин! – вырвался у нее вздох наслаждения.
   Он снова уложил ее на ложе, подсунув подушку ей под бедра.
   – Теперь… – шепнул он, – я открою тебе одну тайну, тайну сладкую, Джамиля…
   Склонившись, он осторожно раздвинул ее мягкие и розовые потайные губки. Нежная плоть уже лоснилась от жемчужных соков любви, хотя девушка этого не осознавала. Он позволил себе чуть полюбоваться ее сокровищем, а потом язык его нащупал средоточие страсти и принялся пламенно ласкать.
   Какое-то время разомлевшая Джамиля не понимала, что он делает, но когда до нее дошло, она раскрыла рот, чтобы закричать от стыда – но звука не получилось… Она даже вздохнуть не могла!
   Девушка силилась выказать протест против столь бесцеремонного вторжения в ее святая святых, но… но… Язык настойчиво ласкал ее потаенную святыню, и вдруг нежное тепло, которое она ощущала прежде, внезапно обратилось в бушующее пламя… Из ее горла вырвался сдавленный крик. Она хватала ртом воздух. Перед глазами у нее замелькали звезды – и она пронзительно закричала…
   Рахман мучительно хотел ее. Открыв глаза, Джамиля прочла это в его взгляде.
   – Возьми меня! – молила она. – Возьми… Сейчас!
   – Мужчина должен входить в девственное тело медленно и с великой нежностью, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, проникая в нее. Она ощущала, как горячее мужское естество заполняет собою все внутри. Инстинктивно она сомкнула стройные ножки вокруг его талии, чтобы дать ему возможность войти еще глубже. Он застонал и проник в нее на всю глубину, подобно тому, как человек тонет в зыбучих песках… Она содрогнулась, почувствовав внутри себя биение его пульса, – и в эту секунду вдруг осознала, что он так же беззащитен, как и она. И ощутила прилив сил…
   Он принялся двигаться в ней, поначалу неторопливо, затем со все возрастающей быстротой… Его красивое лицо свело судорогой страсти. Нет, она не могла больше смотреть! Его страсть была заразительна, и вот она уже вся трепещет… Те же звезды пронеслись у нее перед глазами, но куда более яркие. Ни один из тех, кто прежде владел ее телом, не потрудился подготовить ее к этому… этому волшебству. Ее заливали волны такого восторга, что, казалось, она не вынесет этого и умрет. Затем она словно и впрямь потеряла сознание, растворившись в пучине наслаждения, летя куда-то меж звезд, мелькавших перед ней…
   К действительности ее пробудили горячие поцелуи, которыми Рахман осыпал ее мокрые щеки. Только тут Джамиля поняла, что плачет. Глаза ее медленно раскрылись, и взгляд устремился на мужчину. Им не нужны были слова, совсем не нужны… Он бережно держал ее в объятиях и сказал лишь одно слово: «А теперь спи…» Она с радостью подчинилась, ощутив вдруг с изумлением, что изнемогла.
   – Как это было прекрасно! – прошептала Джамиля, поняв, что не в силах уснуть.
   Чуть слышный дремотный голос прервал нить его мыслей. Взглянув в полусонные глаза, он улыбнулся:
   – Так ты больше не боишься? Ты поняла, как сладка бывает страсть?
   – Да! И я хочу снова… снова! Мой господин, пожалуйста!
   Ответом ей был тихий смех.
   – Ты чересчур нетерпелива, мой цветочек! – ласково пожурил он ее. – Разве я не призывал тебя к терпению? Мне так многому нужно еще научить тебя, а тебе столь многое постичь! Не бойся задавать вопросы, Джамиля, сокровище мое! Иначе ты ничему не научишься. Женское тело способно принести мужчине массу наслаждений, но для мудреца одного лишь тела, пусть прекрасного, недостаточно. Царить должна душа… Но сейчас, о моя прекрасная ученица, мы продолжим урок…
   Джамиля смотрела на него смеющимися глазами, но позволила себе покорно склонить голову, соглашаясь и дальше играть в эту колдовскую игру.
   – А теперь одним пальчиком коснись той чувствительной жемчужины, что скрывается в твоем тайничке, Джамиля.
   Он наблюдал за тем, как она, поначалу робко, а затем, осознав, на что способна сама, все более смело ласкала себя. Когда тайник увлажнился и стал сочиться жемчужной влагой, он схватил тонкое запястье.
   – Твой сок такой пряный, моя пери…


   У нее перехватило дыхание, но он улыбнулся ей своей обезоруживающей улыбкой, от которой сердце ее бешено забилось. Она почувствовала, что вот-вот лишится чувств. Тут он оседлал ее, оказавшись поверх нежной груди.
   – Теперь заложи руки за голову, – скомандовал он.
   – Зачем? – Вся ее показная покорность тотчас же улетучилась. Нет, она, конечно же, хотела довериться ему, но ее напускное невежество рождало панический страх.
   – Просто это исходная позиция для следующего упражнения, мое сокровище. И не нужно бояться, – терпеливо объяснил он.
   Склонившись над нею, он подпер плечи девушки подушками. Затем, приподняв свой изумительный жезл страсти – Джамиля заметила, что он несколько увеличился в размерах, – сказал:
   – Открой рот, Джамиля, и прими его. Ты станешь пользоваться язычком, чтобы возбудить меня, но держи зубки подальше: ты ни в коем случае не должна сделать властелину больно! Я скажу тебе, когда остановиться.
   Девушка отчаянно замотала головой.
   – Не могу… – прошептала она, пораженная, но вместе с тем и зачарованная таким необыкновенным уроком. В мыслях ее промелькнуло: «О Аллах, но я ведь на миг и впрямь превратилась в девочку, которая первый раз видит обнаженного мужчину…» И мысль эта была ей сладка.
   – Можешь, – тихо, но твердо возразил он. – А теперь принимайся нежно ощупывать меня язычком, мой цветочек. Нет, не убирай руки. Помни: покорность, покорность и еще раз покорность!
   Казалось, она целую вечность лежала в оцепенении, ощущая у себя во рту ЭТО и не зная, как с ЭТИМ обойтись… Затем любопытство победило, и язычок, до поры забившийся вглубь, принялся ощупывать нежную плоть. Он наблюдал за ней из-под полуопущенных век, чуть дыша. Это было трудное испытание… Она робко лизнула. Потом снова. Глаза их встретились.
   Рахман кивнул, воодушевляя ученицу:
   – Так, так, мое сокровище! Не робей! Язычок твой не причинит мне боли. А теперь проведи им вокруг.
   Во вкусе, который ощутила Джамиля, не было ничего отталкивающего. Чуть солоновато – и только. Страх понемногу уходил. Теперь язычок принялся путешествовать вкруговую.
   Девушка почувствовала, что орган постепенно становится больше…
   – Теперь попробуй пососать, – напряженно скомандовал Рахман.
   Она повиновалась и неожиданно обнаружила, что происходящее захватило ее. Рахман приглушенно застонал, Джамиля обеспокоенно взглянула ему в лицо. Глаза учителя были закрыты, черты слегка искажены… Он изнывает от страсти и наслаждения! Девушка с удовольствием осознала, что сейчас она хозяйка положения. Она, а вовсе не Рахман! И это сознание, сознание сладкой своей власти, подарило ей прилив бодрости и сил.
   – Остановись! – прозвучал приказ.
   – Я что-то сделала не так? Тебе неприятно?
   Она вновь заволновалась.
   – Нет. – Он тяжело рухнул на постель рядом с нею и принялся согревать ее тело лобзаниями. Она вздохнула с облегчением, и тело ее выгнулось ему навстречу, когда он сомкнул губы вокруг ее соска. Он слегка посасывал его, покусывал, а затем поцеловал. Одна его рука скользнула по шелковистому животу и оказалась между ногами девушки.
   Палец нашел чувствительную жемчужину и принялся поддразнивать ее.
   – Я хочу тебя, – сказал он. Пальцы его постепенно углублялись в ее тело. – Ты юна и невежественна, мой цветочек, но ты разжигаешь душу и даришь прекрасное чувство!
   Прикосновения пальцев воспламенили ее кровь, она изнывала от желания вновь ощутить его в себе. Он нежно и страстно мучил ее, и жемчужный сок любви тек по его пальцам.
   Губы его прильнули к ее рту горячим поцелуем, которому, казалось, не будет конца. А рука не прекращала движений… и ей показалось, что она вот-вот неудержимо закричит. Все тело горело и томилось желанием. Она чувствовала какую-то тяжесть в животе и груди: казалось, они вот-вот лопнут, и наружу брызнет сладкий густой сок, словно из надломленного граната…
   – Пожалуйста! – в полубеспамятстве бормотала она.
   Повинуясь мольбам, он накрыл ее своим телом и глубоко вошел в нее, издав сладкий стон. Крик восторга, вырвавшийся из груди девушки, увенчал его усилия. Казалось, он заполнил ее до отказа – внутри у нее все пульсировало. Она задыхалась…
   – О-о-о, мой господин, ты убьешь меня своими ласками… – простонала она.
   – Чудесно, мое сокровище! – похвалил он ее.
   Она крепко опоясала его ногами. Стройные руки обвили шею.
   – Не останавливайся! – умоляла она. – Как это сладко! А-а-а-ах, я умираю!
   – Ты спешишь, Джамиля. Опять торопишься… Ты должна вновь воспламениться, ведь я еще не удовлетворен. Помни, сперва твой господин должен вкусить наслаждения, и только потом ты сама.
   – Я не могу… – голос ее звучал слабо.
   – Нет, можешь! – настаивал он, и вновь стал безумствовать над ее телом.
   – Нет! Нет! – Она попробовала освободиться из железных объятий, но вдруг тело ее выгнулось и соски прижались к его груди:
   – А-а-а-ах! А-а-а-а-ах! – рыдала она, это повторялось вновь – к ее невероятному изумлению. И ощущение было даже сильнее, нежели минуту назад. Ногти впились в спину мужчины, волна страстного желания захлестнула ее снова.
   – Маленькая волшебница… – прошептал он ей на ухо и, склонив голову, впился в ее грудь обжигающим поцелуем.
   Он был почти на вершине, но она преградила ему путь, ее вожделение заставляло его вновь подниматься вверх, словно мифического Сизифа… Он с силой проникал в нее все глубже и глубже, до тех пор, пока движения его не превратились в яростные отрывистые толчки…
   Взрыв…
   Долгое время они лежали, сплетенные… Тела их были влажны от пота и любовных соков. Поначалу сердца бешено бились, но мало-помалу воцарилось спокойствие. И суровое сегодня выдернуло их из сладкой неги в обыденность.
   – Достойным ли я оказался учеником, о прекраснейшая? – спросил наконец Рахман.
   – О да, и замечательным учителем, – с удовольствием ответила девушка.

Макама третья

   Что именно вселило в Рахмана эту уверенность, понять он не мог. Быть может, тишина, которая, словно молоко, лилась в окна из дворцового сада, быть может, какое-то удивительно яркое, победное сияние восходящего солнца. Но (кто знает?), возможно, то было просто замечательное ощущение, что весь мир принадлежит тебе и распростерся ниц в ожидании того мига, когда ты воспользуешься его благами.
   Нежным поцелуем проводил Рахман свою учительницу любви и с удовольствием услышал на прощание, что юноша достоин самой прекрасной возлюбленной.
   – Счастлива будет та девушка, о царевич, которую ты назовешь своей! – все звенел в душе Рахмана нежный голос Джамили. – Ибо в твоем лице она приобретет великолепного возлюбленного, заботливого мужа и мудрого друга. Не каждой женщине выпадает такое счастье.
   Уже давно исчез за поворотом коридора шарф прекрасной наложницы, развеялись в воздухе ее благовония. Но Рахман все еще чувствовал на щеке нежные пальцы, а на губах – жасминно-сладкий вкус поцелуя.
   Но пора было браться за дело. Рахман помнил, что сегодня его ждут советники и наставники. А потому он расстелил тончайший пергамент, взял в руки калам и сосредоточился на первой фразе. Ему предстояло составить трактат о цифрах, как выражении единого замысла Творца. И вот мысль пришла, калам коснулся пергамента и… о ужас, разломился самым прискорбным образом!
   Отчего-то эта мелочь острой занозой кольнула сердце Рахмана (о Аллах, какие порой ты выбираешь затейливые пути, чтобы изменить судьбу правоверного!). Юноша поспешно натянул кафтан, привязал к поясу кошель с монетами и решительно распахнул дверь своей комнаты. Он решил, что отправится на базар и сам выберет себе самый прочный калам, да не один, и самые черные чернила, какие только сможет найти в лавках.
   О да, конечно, на базар мог отправиться и слуга. А Рахман меж тем отдохнул бы в густой тени у фонтана. Но сегодня юношу вела сама судьба. И потому лежанка в саду осталась пустовать, а царевич Рахман бодрым шагом отправился в самое чрево шумного торжища.
   Удивительно, но царевич чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он вскоре нашел лавку со всем необходимым и сумел выторговать у узкоглазого продавца целых два фельса. Расстались они с хозяином лавки весьма довольные друг другом.
   Казалось бы, теперь можно и оставить шумные торговые ряды, поспешить закончить трактат и представить его наставнику. Но увы, юноша шел совсем в другую сторону, подчиняясь какой-то неведомой силе.
   Вот остались позади лавки ювелиров, вот сотни ярких тканей заблестели в лучах полуденного солнца, возвысился и истаял аромат благовоний, что скрывались в изящных алебастровых, глиняных и удивительно тонких полупрозрачных фарфоровых сосудиках.
   Вот и базарная площадь. Зной прогнал с нее дервишей и циркачей, нищие старались укрыться в тени лавок… Лишь один человек, в необыкновенной одежде и с завязанными глазами, демонстрировал свои сказочные умения.
   Он касался самыми кончиками пальцев разных предметов и безошибочно называл их цвет. Если под руки попадала надпись, он ее читал, даже если письмена были не знакомы никому из тех, кто окружал этого странного факира.
   – Не будешь ли ты, о факир, любезен сказать, что за люди тебя окружают?
   Голос зазывалы был вежлив до приторности, но странному фокуснику все равно было приятно отвечать. Он поднял руки от каменной плиты, на которой держал обе ладони, вытянул их перед собой и слегка повел в воздухе.
   – О достойнейший. – Голос факира был тихим и сосредоточенным. – Я вижу здесь уважаемых пекарей и ткачей, вижу и торговцев овцами…
   Глаза же говорившего были завязаны черным платком.
   – …слева от меня, у стены, прячется за спинами купца из далекой страны Пунт мальчишка-писец…
   Ропот вокруг постепенно стихал – ибо все было именно так, как говорил факир. Говорил, не видя ничего вокруг. Более того, даже голова его была склонена, будто он рассматривает не праздных зевак, а каменную плиту с причудливыми узорами.
   – …наконец, ты, достойный зазывала, только что достал из-за пояса яркий платок из синего шелка…
   Рахман, словно завороженный, слушал странного человека. О нет, это был не факир, вернее, не такой факир, какие обычно околачиваются на рыночной площади. Жизненная дорога этого человека, должно быть, лежит где-то в другом месте, и остается только удивляться, как он отклонился от своего пути, и каким ветром его занесло сюда в этот жаркий день.
   – …а вот из-за рядов благовоний показался необыкновенный зритель. Его удивляет мое скромное умение, он слушает меня и не может поверить собственным ушам. О нет, юноша, я не факир, и мое призвание, ты прав, совсем в другом. Сегодня я оказался здесь, ибо так распорядилась судьба. Наша встреча, должно быть, была записана где-то на облаках, и вот наконец этот миг настал.
   Только сейчас Рахман понял, что удивительный факир обращается именно к нему. В голове у юноши пронеслась мысль: «О Аллах, должно быть, это представление устроили лазутчики! И сейчас они набросятся на меня…» Но через секунду взял себя в руки. О нет, не такая он безумная ценность, чтобы лазутчики непонятно какого царства устроили такую сложную ловушку… А если бы он сегодня вовсе не покинул стен дворца? И завтра тоже?
   И потому юноша смело вышел вперед и спросил:
   – Ты увидел меня, уважаемый?
   Факир снял с глаз повязку и поднял голову. Он вовсе не был слеп, как того опасался Рахман. Напротив, на юношу взглянули темно-синие глаза, каких не бывает у детей жаркого полудня.
   – Вот теперь я тебя увидел, юный царевич.
   – Ты знаешь, кто я?
   – Теперь знаю. Ибо в каждом движении человека, в каждом его слове, в повороте головы, в развороте плеч, скрываются бесчисленные знаки. Они открыты тому, кто не ленится учиться этой необыкновенной азбуке.
   Рахман наклонил голову в знак согласия. О да, его наставники также частенько рассказывали о знаках, какими богато человеческое общение. Но столь виртуозно читать человека по малейшим признакам, столь легко определять, кто перед тобой… О, это удивительное умение!
   – О, факир, должно быть, ты необыкновенно долго учился, дабы столь легко читать жесты человеческие!
   – Да, мой мальчик, я учился этому и долго, и упорно. Но об этом нужно говорить не здесь, среди торжища, а в месте более тихом и располагающем к спокойной неторопливой беседе.
   Они устроились в самом темном углу прохладной чайной. После знойной базарной площади здесь казалось даже холодно. И в самом деле, новый знакомый Рахмана передернул плечами и потер ладони, словно пытаясь их согреть.
   Пригубив прохладный чай с мятой, Рахман спросил:
   – Быть может, тебе лучше выпить горячего чая? Или молока?
   – Спасибо, добрый юноша. Мне не холодно, мерзнут только ладони. Но жара или холод тут вовсе ни при чем. За любое умение надо платить…
   – За любое?
   – Конечно… Ведь ты же платишь временем и силами за умение фехтовать, играть в шахматы… Даже прекрасное любовное умение требует усердия…
   – А ты за что платишь?
   – Я плачу за то, что вижу и чувствую мир гораздо более цельным и прекрасным, чем это дано многим из живущих.
   – Но ты же странствующий факир… Выходит, ты заплатил еще и домом… семьей… уютом и устроенностью.
   – Мальчик мой, я еще не стар. И к счастью, вовсе не беден…
   Рахман недоверчиво окинул взглядом платье факира. И только теперь заметил, что оно выглядело пусть и небогато, но было сшито из добротных тканей. Башмаки с задранными вверх носами и вовсе были обувью человека достойного.
   – Прости меня, уважаемый, я не хотел обидеть тебя…
   – Бывает, юноша… Внешность человека обманчива, а глаза стороннего наблюдателя видят лишь то, что желают видеть…
   Рахман мог лишь склонить голову. От стыда он не знал, куда деть глаза, и потому счел за лучшее рассматривать пиалу с чаем.
   Молчание затягивалось. Юноша не знал, с чего начать разговор, а его собеседник, судя по всему, просто отдыхал в прохладе и относительной тишине полупустой чайной.
   – Но я сказал тебе правду, юный царевич, – нарушил наконец молчание факир. – Сегодня я не собирался давать представление, но утром что-то заставило меня прийти на площадь и развлекать недалеких зрителей до момента твоего появления. И только когда твой тюрбан мелькнул у лавок с притираниями, я понял, что именно для нашей встречи сегодня взошло солнце.
   Рахман слушал своего собеседника не дыша. Ибо удивительное предчувствие в этот миг коснулось и его души. «О Аллах, неужели сегодня я наконец узнаю, что мне суждено?»


   Факир понимающе усмехнулся. Он и в самом деле мог читать по лицам людей как в открытой книге.
   – О нет юноша, я не могу тебе открыть, что ждет тебя в будущем. Ибо этого не знаю и я сам. И даже если бы знал – то все равно промолчал бы.
   – Но тогда я ничего не понимаю, о факир…
   – Некогда меня добрые мои учителя смогли так хорошо научить лишь потому, что я хотел учиться.
   Рахман кивнул, не в силах от волнения проглотить комок, застрявший в горле.
   – Единственное, юноша, в чем вижу я предначертанность нашей встречи – это в том, что я могу сделать так, чтобы ты тоже, как и я некогда, страстно захотел научиться. Хотя бы тому, что умею я …
   – Тогда ты чем-то похож на ярмарочного зазывалу…
   – Быть может, и так. Но я считаю это деяние почетнейшим из деяний. Ибо нет ничего лучше, чем показать ученику, как удивительно разнообразен мир… И как мудр тот, кто стремится познать его во всем необыкновенном разнообразии.
   Рахман на миг позавидовал спокойной уверенности своего нового знакомого. Тот допил чай, аккуратно и бесшумно поставил пиалу и тщательнейшим образом вытер руки клочком темной ткани.
   – Ну что ж, царевич, вот и настал миг, ради которого мы сегодня встретились с тобой. Закрой глаза и дай мне левую руку.
   Юноша послушно закрыл глаза. Прохладные пальцы факира на миг коснулись его висков, потом кончика носа, потом подбородка. Потом царевич почувствовал, что его новый знакомый несильно сжал его левую руку своими ладонями. Подержал всего миг и отпустил. Рахман ощутил, как странный ветерок, которому неоткуда было взяться в тихой чайной, тронул щеки и прохладной струйкой протек по шее вниз.
   – Открой глаза, мой друг, только очень осторожно.
   Рахман, удивляясь собственному послушанию, сначала приоткрыл левый глаз, а потом открыл оба.
   – Очень хорошо, юноша. А теперь проведи руками по лицу, как будто хочешь сотворить намаз.
   Рахман провел пальцами по лицу. И едва не вскрикнул – словно не его рука, а огненные пальцы самого Иблиса Проклятого прошлись по щекам!
   – А теперь, юный смельчак, посмотри вокруг!
   Мир изменился в один миг. Полумрак чайной наполнился странными токами эфира, видимыми как едва заметные струйки дыма. Гладкий каменный стол под ладонями юноши оказался весь покрыт мельчайшими частицами… Лицо ощущало взгляды немногочисленных посетителей как теплые солнечные лучи. О да, сейчас юноша понял, как факир мог видеть с завязанными глазами! Рахман тоже закрыл глаза, но мир перед ним был по-прежнему видим удивительно отчетливо. Синяя чалма факира казалась мятно-прохладной, черный его кафтан согревал ощутимым током тепла. Каменная столешница была вся соткана из полос холода и жара…
   Преобразился даже голос факира. Удивительные теплые бархатные ноты согревали и утешали, уговаривали, что все, происходящее вокруг – реальность, но реальность прекрасная в своей необыкновенности.
   – Не бойся, юноша, открой глаза. Мир столь прекрасен, и не стоит закрывать глаза, чтобы любоваться им.
   – И теперь я всегда буду видеть и чувствовать именно так?
   – О нет, мой юный друг. Для того чтобы уметь так настроиться на все окружающее, нужны годы тренировок и упорство фанатика. Я лишь на несколько минут смог подарить тебе это умение. Ибо слишком много сил забирает это и у того, кто делится своим умением, и у того, кто это умение принимает. Сверхчувствительность, мой юный друг, как и всякое оружие, палка о двух концах. Она позволяет разглядеть, понять, ощутить многое из того, что сокрыто от посторонних. Но иногда эти ощущения могут убить того, кто ими обладает. Увы, и с этим также приходится мириться. Такова природа вещей, мой юный друг!
   О как же захотелось Рахману, чтобы это удивительное и такое необыкновенное умение осталось с ним навсегда! Захотелось так, что слезы выступили из глаз.

Макама четвертая

   – Как жаль! – вырвалось у Рахмана.
   – Не жалей, мой друг. Этим умением можно овладеть, и этот дар можно в себе развить, стоит только захотеть.
   – Я так хочу этого, уважаемый! Хочу всем сердцем!
   – Если твое желание будет таким же сильным, как и сейчас, то тебе останется только выучиться этому.
   – Но где, мой необыкновенный друг, такое преподают? Ведь это же истинное колдовство!
   – О нет, мальчик. Это просто обостренное умение, в той или иной мере присущее всем живым существам. Но вот научиться его усиливать, научиться владеть собой – это действительно почти волшебство. Но и это посильно. Ведь некогда, хотя и не так давно, как ты думаешь, постиг это искусство и я сам.
   – Но где же, уважаемый, такому могут научить простого смертного?
   – Есть в мире волшебное место – город прекрасный, необыкновенный. Это столица страны Аль-Андалус, Кордова. Там, почти у самой окраины, расположилась обитель всех знаний мира – университет. Вот туда, думаю, тебе и следует направить свои стопы, юноша. Ибо это единственное место, в котором могут пытливые умы открыть ответы на все вопросы.
   – И там я могу обрести такие же удивительные умения, как твои?
   – И много более, стоит лишь захотеть…
   – Так, значит, я могу с караваном отправиться в этот необыкновенный город и там найти ответы на все вопросы?
   – Конечно. Все упрощается для того, кто жаждет знаний. Разум подсказывает мне, что ты обрел почву для своих желаний. А душа говорит, что чудесные умения, которыми ты на миг овладел сейчас, пригодятся тебе еще много раз. И притом тогда, когда от них будет зависеть и твоя жизнь.
   – Благодарю тебя, уважаемый! Благодарю за этот урок, благодарю за рассказ… Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного!
   И юноша встал, едва не опрокинув тяжелый стол. Он торопился. Ибо впереди была дорога к хранилищу драгоценного знания.
   Оставляя позади здания и улицы по дороге к дворцу, Рахман еще и еще раз вспоминал, каким странным показался ему мир мага. Сам он, казалось, весь состоял из одних только острых углов, тихая мелодия флейты, певшей вдалеке, звучала для Рахмана ласковой шелковой лентой, а лай собак за дувалом – вспышками синего пламени.
   «О Аллах, за что же ты караешь нас полузрением, получувствами? Или так ты щадишь своих любимых детей?» Увы, эти вопросы пока оставались без ответа.

   Вот так случилось, что уже через день Рахман, с позволения царя Сейфуллаха, собирался в дорогу. Он не хотел брать сокровища, но и не хотел странствовать нищим. Просто отпрыск знатного рода становился студиозусом.
   Царица Захра тайком утирала слезы, понимая, что самому усердному и самому разумному из ее сыновей действительно необходим университет, ибо знания придворных мудрецов велики, но не бесконечны. Печалился и царь – неизвестно, надолго ли покидает Рахман отчий кров.
   Самому же юноше не терпелось увидеть караванную тропу и почувствовать мерное покачивание верблюда. Но оставалось еще одно дело. Дело, которое он должен был совершить сам. Ибо его нельзя было доверить ни близкому другу, ни слуге, ни даже острому каламу и пергаменту. Рахман знал, что должен проститься с той, что открыла перед ним врата истинной страсти. И пусть Джамиля была лишь наложницей в гареме его отца. Для царевича она стала и настоящим другом, и настоящей наставницей, нежной, терпеливой и огненно-страстной.


   Вечером все того же удивительного дня Рахман посетил женскую половину дома. Джамиля обрадовалась, увидев своего ученика, и приникла к нему в долгом радостном поцелуе.
   – Боже, эти волосы! – прошептал Рахман, когда освобожденные черные как смоль пряди водопадом упали на его лицо. – Я хотел бы завернуться в них. Я хотел бы завернуться в тебя…
   Его язык прикасался к ее губам, раздвигая их, словно что-то ища за ними…
   Чувственная игра, начатая Рахманом, вызвала в Джамиле теплую волну возбуждения. Его язык терпеливо добивался того, чтобы она начала с ним такую же игру, его пальцы сомкнулись на ее ладони, и он опустил ее руку туда, где она в полной мере могла ощутить силу его желания.
   Джамиле не понадобилось много времени, чтобы узнать, что доставляет ему удовольствие: он тихо шептал ей об этом, прося, предупреждая, поддерживая. Его слова поощряли ее, каждый раз учили, как ласкать и возбуждать его, и она вновь и вновь открывала в этом новое, неожиданное удовольствие.
   Испытывая сильное желание подарить Рахману такое же наслаждение, какое он дарил ей, Джамиля оторвалась от его рта и провела губами по прекрасной шее и атласной коже плеча. Вначале ее осторожные поцелуи едва касались его, но вскоре, когда она увидела, как от страсти изменилось лицо Рахмана, поцелуи стали смелее. Джамиля поцеловала каждый его сосок, а потом с мучительной медлительностью двинулась вниз, наслаждаясь теплом, исходившим от его тела.
   Добравшись до сильного, плоского живота, она ненадолго задержалась, затем, встав на колени над ним, так, что ее волосы упали на его живот, принялась ласкать его плоть языком.
   Рахман крепко, почти до боли, схватил копну ее волос, и его тело сотрясла дрожь, но в следующий момент он замер в неподвижности, боясь спугнуть прекрасную пери. Джамиля снова склонилась над ним и полностью ощутила его вкус. Медленно, любовно она дразнила его твердую плоть, черпая удовольствие в тихих стонах, которые он не мог сдержать, и желая заставить Рахмана так же сильно нуждаться в ней, как и она нуждалась в нем.
   Но вот наступил миг, когда Рахман больше не мог выносить этой утонченной пытки. Он потянулся к Джамиле, привлекая ее к себе.
   – Аллах милосердный, смогу ли я когда-нибудь без трепета принимать твои ласки, чаровница? – спросил он низким от страсти голосом.
   Она насмешливо и нежно посмотрела на него.
   – Тебе не понравилось?
   – Да я с ума готов был сойти от каждого твоего прикосновения!
   Джамиля обескураженно посмотрела на него.
   – Клянусь Аллахом, Рахман, я думала, что ты уже привык ко мне…
   Он приложил палец к ее губам.
   – Я наслаждаюсь каждым мигом, волшебница – ты чуть было не заставила меня потерять голову.
   – Может быть, мне стоит еще поупражняться, – лукаво спросила она.
   – Ну нет, – Рахман поймал ее запястья, – теперь моя очередь мучить тебя.
   Отпустив руки Джамили, он крепко сжал ее бедра и приподнял, прежде чем она смогла угадать его намерение. Она оказалась верхом на его животе и с удивлением посмотрела на него широко раскрытыми глазами, продолжая доверчиво ждать.
   Положив ладони на ее живот, Рахман повел их вверх, к груди. Почти благоговейно он взял в руки, как в чаши, ее соблазнительные округлости и, поймав ее горящий взгляд, пальцами стал массировать набухшие соски. Он продолжал это, пока они не стали твердыми, а потом медленно притянул Джамилю к себе.
   Ее вкус, казалось, пробудил в Рахмане какие-то древние инстинкты, ибо его ласки стали почти грубы. Он мял, терзал ее грудь… и в следующий миг снова становился нежным, любящим.
   Если бы Джамиля была кошкой, она бы, наверное, мурлыкала, но сейчас она могла только стонать, чувствуя, как внутри нарастает восхитительный жар, и когда ищущие пальцы Рахмана нащупали мягкие завитки между ее бедер, она вскрикнула и выгнула спину. Едва ли она слышала ласковые слова, которые бормотал ей Рахман, то сжимая ее ладонью, то дразня умелыми пальцами.
   Немного погодя он приподнял Джамилю и легко вошел в ее лоно, овладев ею одним долгим движением и наполнив ее до предела. Джамиля задохнулась от удовольствия, когда ее пронзило его страстное копье. Он обжигал ее, вызывая ответный огонь. Должно быть, подумала она, так чувствует себя само солнце, когда ведет пылающую колесницу по небесным дорогам, – опьяненное, ослепленное, едва сознающее себя в головокружительном полете.
   Рахман стал двигаться внутри нее, и девушка вся словно вспыхнула. Он жадно смотрел, как ее захлестнула волна наслаждения, и только железная воля не дала ему уступить сжигающему Джамилю жару.
   Когда она наконец пришла в чувство, то обнаружила, что лежит на груди у Рахмана ослабевшая, почти безжизненная. Его плоть, пульсирующая, готовая к продолжению, начала медленно возобновлять движения, но девушка совсем не была уверена, что переживет еще одно потрясение, подобное только что испытанному.
   Дыхание Рахмана опаляло ее кожу, а его нетерпеливые руки бродили по самым интимным уголкам ее тела. Она была совершенно беспомощна перед тем огнем, который снова нарастал внутри нее. Когда Рахман наконец потерял самообладание и его тело сотрясла неудержимая дрожь, страсть Джамили тоже пролилась через край, прорвавшись протуберанцами пылающего огня. Обессиленная, она упала на него, погрузилась в дремоту и проснулась только через какое-то время от его теплых поцелуев.
   – Я покидаю тебя, о звезда моего сердца! Ибо мое предназначение нашло меня сегодня.
   – Будь счастлив, о лучший из моих учеников! Да хранит тебя Аллах всемилостивый. Помни Джамилю так, как будет она помнить тебя.
   И одинокая слеза скатилась по персиковой щечке.

Макама пятая

   Ибо как ни было богато хранилище знаний в дворцовой библиотеке, но с этой сокровищницей не могло сравниться.
   – О Аллах милосердный и всемилостивый! Как же счастлив тот, кто может здесь наслаждаться бесконечными страницами, полными знаний…
   Ответом на это восторженное восклицание стал тихий женский смех.
   – Ты удивителен, иноземец…
   – Почему ты называешь меня иноземцем, женщина?
   – Потому что лишь иноземцы не знают, что библиотека великой Кордовы открыта для всех. Да, многие здесь счастливы – ибо они и в самом деле омывают свой разум в океанах знаний, что наполняют это замечательное место. Пытливому разуму здесь всегда найдется отрада, а ленивый увидит лишь полки с пыльными фолиантами.
   Рахману непривычна была свобода, которой пользовались женщины страны Аль-Андалус. Ибо он не привык видеть открытые лица, искусно подчеркнутые фигуры, смелые и дразнящие улыбки. Но царевич быстро усвоил, что здесь живут совсем иные обычаи, а потому вскоре научился смирять свое негодование при виде изящно открытых манящих плеч и жемчужно-блестящих улыбок. Знойное лето заставило юношу расстаться с бархатными кафтанами и, по примеру других молодых мужчин, носить лишь тонкие шелковые рубахи. Но заставить себя сменить просторные шаровары на более узкое ромейское или греческое платье царевич не мог.
   Украшение столицы, университет, гостеприимно распахнул двери перед сыном царского рода. Профессора, скупо улыбаясь, учинили юноше столь строгий экзамен, что он и через неделю после этой экзекуции с содроганием вспоминал град вопросов, который обрушили на него седовласые старцы и их молодые коллеги. К своему удивлению, Рахман тяжкий экзамен выдержал блестяще и теперь смело называл себя студиозусом, причем не одного, а сразу двух факультетов. Ибо только знаний магических юноше показалось мало, и он решил пополнить свое образование знаниями о мире, знаниями о том, что движет людьми, знаниями философскими.
   Дни текли за днями, собираясь в месяцы. Лето сменила осень, за осенью пришла зима. Вернее то, что изнеженные жители теплой страны Аль-Андалус называли зимой. Рахман обзавелся приятелями среди однокашников, но друзей у него пока еще не было.
   – О Аллах, – как-то сказал он своему слуге, пожилому северянину, которого называл Вахидом. – Мои друзья сейчас книги и свитки, мои лучшие помощники каламы и перья, а мои возлюбленные…
   И тут Рахман замолчал. Ибо сильна еще была боль расставания с искусной Джамилей, нежной и страстной наложницей отцовского гарема. Да и ту насмешливую жительницу Кордовы, что некогда безошибочно угадала в нем иноземца, царевич забыть не мог. Ее низкий волнующий голос, тонкий стан, веселые глаза…
   – И кто же, о Рахман, твои возлюбленные? – меж тем продолжил разговор Вахид.
   – …мои возлюбленные – пергаменты, что ждут меня в библиотеке.
   – О Всевышний! Да в твоих комнатах и так тесно от книг, пергаментов, свитков…
   – Не бойся, ворчун, я не буду носить их домой… Да этого никто мне и не позволит. Двери библиотеки открыты лишь для читателей, но не для книг. Они пленники своего дворца знаний.
   – И слава Аллаху! Значит, где-то царит порядок… Пусть и не у нас дома.
   Рахман рассмеялся. Он уже решил, что этот ветреный зимний день он проведет во дворце знаний. И быть может, вновь встретит ту чаровницу, которая так непохожа была на изнеженную красавицу Джамилю, но в чем-то казалась ее родной сестрой.
   – Собирайся, Вахид. Библиотека, хранилище знаний, ждет нас.
   – О нет, мой царевич. В эту стужу я и носа на улицу не высуну. Отправляйся туда сам. А к вечеру, когда твои прекрасные глаза покраснеют от часов усердного чтения, я приготовлю тебе целительные примочки.
   – Ты заботлив, как моя добрая нянюшка.
   – Но кто-то же должен ухаживать за будущим мудрецом и советником… Хотя я бы с бóльшим удовольствием помог тебе упражняться в бое на мечах…
   – Обещаю тебе, мой мудрый советник, что в первый же погожий день мы выберемся за город, чтобы предаться достойнейшему искусству фехтования – занятию, необходимому для каждого мужчины!
   И с этими словами Рахман завернулся в меховой плащ. Ветер захлопнул дверь, и юноша почувствовал себя свободным, как птица.
   И вновь ему вспомнился тот день, когда увидел он мир в буйстве красок, цветов и оттенков, мир осязаемый, благоухающий, живой. Мир, каким показал его царевичу факир.
   – О Аллах, – в который уже раз Рахман укорил себя, – ведь я тогда так и не узнал его имени. И теперь уже, наверное, не узнаю никогда.
   Ибо, юноша уже усвоил это очень хорошо, иногда судьба делает нам неожиданные подарки. Но мы чаще всего не понимаем, что это был именно подарок судьбы, ее улыбка. А через годы осознаем, что вновь прошли мимо, даже не успев возблагодарить Аллаха всесильного за этот миг откровения.
   Привычной дорогой спешил Рахман под своды библиотеки. Сегодня, он рассчитывал, ее залы будут набиты битком – стужа лучше любого преподавателя загонит нерадивых студиозусов, да и просто праздных горожан, в теплые залы. Но юноша ошибся – в библиотеке было почти пусто. Тишину разгоняли лишь звуки шагов самого Рахмана, разносившиеся по мраморным плитам, которыми был выстлан пол.
   – Не подскажет ли мне уважаемый хранитель знаний, почему сегодня столь пусто в этих гостеприимных стенах?
   – Я и сам дивлюсь этому, господин мой, – ответил, пожимая плечами, библиотекарь. – Обычно в такие дни, как сегодня, здесь заняты все стулья… Но сейчас… Быть может, у горожан недостает смелости даже на то, чтобы покинуть свои дома?
   Рахман лишь пожал плечами. Ведь никакой особой стужи он не заметил. Да, на улице было ветрено, но вовсе не холодно. Наоборот, холод лишь бодрил, заставляя шагать чуть быстрее, чем обычно.
   – Быть может и так, уважаемый…
   – Каких знаний ищет достойный Рахман сегодня?
   Конечно, всем хранителям и служителям библиотеки было уже известно, кто этот юноша. Ведь немало серебряных монеток перетекло из кошеля царевича в их карманы. Зато и все книги, какие юноша хотел прочитать, были найдены без малейшего промедления.
   – Думаю, уважаемый, что трактат о травах и ядах почтенного Аль-Бируни сегодня окажется достойным соперником стуже за каменными стенами обители знаний.
   Библиотекарь кивнул. Чуть приволакивая левую ногу, он ушел в хранилище, но пробыл там недолго. И вот уже перед Рахманом лежит на столе трактат «О травах, их рождении, росте и цветении, а также о том, сколь полезны для правоверного могут быть сии дети Аллаха всесильного».
   – Я позволил себе, о царевич, присовокупить еще один труд. Его написал житель нашего прекрасного города, достойный Абуль-Фарадж Бар-Эбрей. Здесь ты не найдешь непоколебимых научных истин, но перед тобой откроется бесконечная мудрость человеческая, воплощенная в простых, но достойных словах.
   Рахман благодарно поклонился. О да, иногда простое сочинение способно вызвать больше чувств, чем целые научные трактаты, исполненные напыщенности и надменности.
   Но начать все же следовало с ученого труда великого Аль-Бируни. И Рахман, разложив невесомо тонкий пергамент, вооружившись пером, раскрыл страницы огромной книги.
   Чем дольше читал царевич труд великого ученого, тем более поражался величию разума человеческого. Ибо уважения заслуживало даже не то, сколько воистину бесценных сведений собрал воедино великий ученый. Более чем уважения, настоящего поклонения заслужило то, что сведениям этим было дано объяснение.
   Рахман словно слышал тихий, чуть хрипловатый голос ученого, повествовавший сейчас о том, как одно и то же незаметное глазу растение может стать спасителем и убийцей. Вот так выглядит оно на рассвете и на закате, вот это – целительный корень, а вот это – стебель, достойный лишь того, чтобы стать набивкой в тюфяке бедняка. Но если корень будет поврежден или искривлен, то брать растение в руки не стоит, ибо как лекарство применять его уже нельзя.
   И в этот момент Рахман почувствовал чуть заметный ветерок, который коснулся его щек. О да, никакие каменные стены не могут уберечь от сквозняков, особенно в зимний ветреный день. Но этот ветерок был знаком Рахману, и знакомо было то, как он пробежал вниз по шее. В тот же миг мир изменился.


   Шипение пламени в светильнике стало почти оглушительным, как голос бушующего пожара. Тончайший пергамент под пальцами превратился в грубую сероватую субстанцию. Перо в руках вмиг рассказало юноше о том гусе, которому некогда принадлежало. От темно-зеленой чалмы незнакомого студиозуса, что сидел в дальнем углу, шел теплый воздух. Даже инкунабулы, огромные, закованные в толстые кожи, казалось, едва слышно пели на разные голоса.
   «О Аллах, – с благоговением подумал Рахман, – и вновь мир стал таким, каким мне было единожды позволено его созерцать! Быть может, тот факир был прав – и усердные упражнения помогут мне стать таким же изощренным и удивительным магом, как он сам…»
   Но в то же время юноша чувствовал, что ощущения эти несколько отличаются от того давнего, первого опыта. Быть может, были они чуть менее яркими, не били так по глазам и рукам. Однако Рахман ощущал, что, неожиданно появившись, они уже не исчезнут столь же внезапно.
   Юноша попытался вспомнить миг, в который это произошло, понять, что послужило толчком к проявлению новых черт мира. И понял, что новый горизонт открылся в то мгновение, когда Рахман, погрузившись в чтение, попытался представить этот самый корень, поврежденный ударом мотыги земледельца. Собственно говоря, на какой-то невероятно краткий миг он и сам стал тем человеком, который опустил тяжелый кетмень.
   «Вот и ответ! – Рахман был потрясен простотой. – Надо лишь попытаться соединиться с чем-то в этом мире. Мысленно преобразиться во что-то иное, ощутить все, что движет человеком ли, зверем ли, птицей… Надо просто стать самой птицей…»
   Ощущение постепенно стиралось, утихало, исчезали краски, стихали звуки. Вот уже не стало слышно и шипения пламени в светильнике, пропал ток воздуха от темно-зеленой чалмы неизвестного студиозуса.
   И тогда Рахман захотел проверить свою догадку. Он положил пальцы на страницы раскрытой книги и попытался представить, каково это – быть толстой инкунабулой, лежать на полированной деревянной столешнице, раскрываться перед жадными до знаний или ленивыми читателями.
   Сначала у него ничего не получалось – слишком много мыслей всплывало в голове… Но постепенно юноше удалось настроиться на нужный лад. И вот уже его плечи стали жесткими и острыми, как углы переплета, спина ощутила теплую прочность дерева, а лицо превратилось в раскрытые страницы книги…
   И вновь мир перед ним распахнулся во всю ширь. Рахман вновь услышал прежде не замечаемые им запахи и звуки… Шарканье туфель хромого библиотекаря казалось громовым, переливы света от светильника завораживали необыкновенной игрой, словно в чаше лежал огромный алмаз, шумное, быть может, простуженное дыхание все того же неизвестного студиозуса в дальнем конце зала показалось на миг Рахману его собственным дыханием. Мгновение – и ощущения вновь стали стираться. Но теперь Рахман уже знал, как восстановить и удержать это изумительное по своей полноте единение с целым миром.
   «Да будет благословенна твоя судьба, о неизвестный факир! Где бы ты ни был, пусть путь твой будет легок, а зрители щедры… Кто бы ты ни был, о уважаемый, да не пропадет твое имя в веках!»
   И не знал в этот момент Рахман, что его молитва уже услышана Аллахом всемилостивым. Неизвестный факир, который переломил ход жизни царевича, и был автором книги, что лежала сейчас перед юношей на полированном деревянном столе. Ибо повстречался на пыльной базарной площади царевичу Рахману сам Иоанн Абуль-Фарадж Бар-Эбрей, прославленный врач, историк и естествоиспытатель, великий мудрец и великий насмешник. Тот, чье имя не будет забыто и через сотни лет.

Макама шестая

   Вновь и вновь испытывал Рахман свое новое умение. И каждый раз ему удавалось переживать воистину сладостные мгновения сверхчувствительности чуть дольше, чем в прошлый. Пусть на неизмеримо малую часть мига, но все дольше и дольше. Пока юноша еще не знал ответа на вопрос, как же это ощущение дарить окружающим, но уже почти нашел возможность удерживаться в этом состоянии достаточно долго. И вновь вспомнились юноше слова факира о том, что за все в этом мире надо платить – ибо сейчас Рахман чувствовал себя так, будто целый день таскал тяжелые камни на крутой и высокий склон. Ему было не просто жарко, пот тек по спине, будто не студеный зимний, а знойный летний день царил за окнами.
   – О Аллах милосердный, как же тяжко дается такое простое искусство!
   Юноша не заметил, что проговорил эти слова вслух. А потому невероятно изумился, услышав рядом тихий женский смех. Он поднял голову и окаменел. Ибо перед ним стояла та самая чаровница, девушка, виденная им всего лишь раз, но запавшая в душу.
   – О да, юноша, простое искусство всегда дается так тяжко. Ибо оно лишь кажется простым. И чем с виду проще, тем более сил надобно приложить для овладения им.
   – Как ты права, прекраснейшая! – пылко воскликнул Рахман.
   Девушка, присевшая на скамью рядом с ним, лишь покровительственно усмехнулась. «О да, мой юный друг, – подумала она. – Конечно, я права… Ибо правы были все те великие, мысли которых я заучила назубок. Как иногда просто прослыть мудрой. Надо лишь молчать с ученым видом, а в нужный момент произнести пару мудрых фраз, пусть даже и чужих…»
   Увы, необыкновенная девушка, что повстречалась тогда Рахману в библиотеке, оказалась просто охотницей за мужчинами. Но к счастью, сейчас царевич этого не знал. Он просто радовался встрече, наслаждался тем, что красавица удостоила его вниманием, и надеялся, что сможет быть для нее достойным спутником. Говоря же простыми словами, Рахман влюбился с первого взгляда. И в тот же миг книги были забыты. Одного лишь хотел пылкий юноша – остаться навсегда с этой необыкновенной девушкой.
   К счастью, совсем крохотной части разума, не попавшей под обаяние необыкновенных ярко-синих глаз собеседницы, хватило ему, чтобы отдать книги, заплатить серебряную монетку библиотекарю и попросить оставить книги за собой еще на несколько дней.
   Библиотекарь кивнул, монетка исчезла под его пальцами, а Рахман уже спешил вслед за девушкой, которая гордо шествовала по проходу между пустыми в этот день столами и лавками.
   – Кто ты, прекраснейшая? Как зовут тебя? Кто твои родители?
   – Ты слишком торопишься, милый юноша. Я зовусь Зейнаб, но это имя дали мне здесь, в блистательной Кордове. Родилась я далеко на полночь отсюда, в Аллоа. Боги мира уберегли меня от участи рабыни… Могу лишь сказать, что с радостью променяла вечные холодные дожди своей далекой родины на тепло и гостеприимство прекрасной страны Аль-Андалус.
   – Так вот почему так необыкновенно сини твои глаза! Я могу спорить на сотню золотых, что ты светловолоса!
   Зейнаб рассмеялась и поправила шаль, которая скрывала ее волосы.
   – У тебя есть эта сотня золотых, мальчик? Ты не боишься расстаться с ними?
   Рахман гордо выпрямился.
   – Я потомок царского рода, второй сын царя Сейфуллаха. И сотня золотых для меня пусть и немалая сумма, но, даже потеряв ее, я не стану нищим, женщина.


   – Ах, прости мне эту оплошность, царевич! – Девушка присела в полушутливом поклоне, в котором было куда больше насмешки, чем почтения к царскому дому, неизвестному этой красавице. – Но где же твоя свита? И почему ты, словно простой школяр, просиживаешь целые дни в библиотеке?
   – Свита моя мерзнет дома. Но я и в самом деле простой школяр, ибо честью для себя посчитаю тот день, когда стану мудрецом и советником своему старшему брату. Пусть это будет нескоро, но знания лишними не бывают.
   «Да он зануда! – разочарованно подумала Зейнаб. – Как жаль, а с виду необыкновенно хорош! Статен, высок, силен… И мечтает стать простым мудрецом… Ну что ж, значит, мудрецом…»
   Девушка обворожительно улыбнулась, и голова Рахмана пошла кругом от этого.
   – О Аллах, – почти простонал юноша. – Как же ты хороша, Зейнаб!
   – Не говори мне этого, достойный сын царского рода. Ибо меня гораздо более влекут знания, чем красота… Мудрость вечна по сравнению с преходящей красой.
   «О как она умна! – думал ослепленный страстью Рахман. – Именно такую женщину мечтаю я назвать своей… И пусть встретились мы в далеком городе, но она станет моей! Я назову ее своей избранницей, и она пойдет со мной рука об руку по тернистому жизненному пути…»
   Меж тем девушка уверенно вела Рахмана по узкой улочке. Она тоже куталась в меховой плащ, но со стороны было видно, что более всего она старается удержать на голове роскошную шаль, что прятала от посторонних глаз ее волосы.
   – Куда мы так спешим, прекраснейшая?
   – Туда, где я смогу выиграть наш спор. Ведь ты по-прежнему готов заплатить сотню золотых монет, если проиграешь?
   – А что будет, если проиграешь ты, о Зейнаб?
   Девушка лишь усмехнулась в ответ.
   – Ты увидишь все сам, прекрасный царевич.
   Наконец путники достигли высоких дубовых дверей дома, что стоял в тупике какой-то улицы. Вот двери закрылись за их спинами, отсекая Рахмана и Зейнаб от холодного и резкого северного ветра.
   – О боги, как я не люблю наступление этого времени года, – почти простонала девушка.
   Она неторопливо избавилась от плаща. И теперь, бросив лишь один, полный иронии, взгляд на Рахмана, начала совлекать с волос желто-оранжевую шаль.
   – Ну что ж, юноша, плати!
   Шаль упала к ногам Рахмана. Он же, словно завороженный, смотрел, как падает волна роскошных ярко-рыжих волос.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →