Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Американец Стен Котрел за 24ч без отдыха пробежал 276км 600м.

Еще   [X]

 0 

Труды клиники на Девичьем поле (Ганнушкин П.Б.)

автор: Ганнушкин П.Б. категория: Психиатрия

Об авторе: Ганнушкин Петр Борисович (1875-1933) — русский психиатр, ученик С. С. Корсакова. Исследования Ганнушкина связаны с областью психических расстройств, пограничных между нормой и патологией. В монографии "Клиника психопатий: их статика, динамика и систематика" (1933), предложил следующую классификацию… еще…



С книгой «Труды клиники на Девичьем поле» также читают:

Предпросмотр книги «Труды клиники на Девичьем поле»

П.Б. Ганнушкин

Труды клиники на девичьем поле
Предисловие 
В настоящее время — когда специальных журналов очень немного, да и те по недостатку места не располагают возможностью своевременно печатать предлагаемый им материал — отдельным учреждениям приходится делать усилия, чтобы самим публиковать свои работы. Психиатрические учреждения имеют на это особенное право, ибо целый ряд крайне важных и современных вопросов клинической психиатрии требует для своего решения большого и систематически подобранного клинического материала, что делает содержащие подобный материал статьи слишком громоздкими для журналов. Для клинической психиатрии еще не миновало время собирания и публикации хотя бы и сырого, но тщательно выбранного материала. Некоторые из печатаемых в сборнике работ заключают именно клинический материал, к сожалению, появляющийся с значительным опозданием.
Говорить — в связи с печатанием нашего сборника — об общем направлении нашей клинической работы считаю излишним и, пожалуй, несвоевременным. Наша клиника придерживается взглядов Kraepe1in'a; в качестве оговорки прибавлю, — постольку, поскольку Kraepe1in является не только клиницистом-психологом, но и клиницистом-биологом. Новые клинико—психологические данные (Jaspers, Birnbaum, Kretsehmer) не противоречат, а лишь расширяют доктрину Kraepe1in'a, но наряду с этим, при оценке клинической казуистики должны быть приняты во внимание все новые биологические достижения (новейшая патологическая анатомия, генеалогия, конституциональная патология, эндокринология, биохимия); наконец, и социальный фактор (проблема ситуации в широком смысле слова) должен занять надлежащее место психиатрической клинике. Считаю неуместным говорить здесь о направлении и заданиях клиники, тем более, что печатаемым в сборнике материалом, конечно, не исчерпывается работа учреждения; ряд работ по принципиальным вопросам психиатрии (психогении, психопатические конституции и др.) был напечатан в других журналах и изданиях (русских и иностранных), поскольку эти последние были в состоянии их напечатать.
П. Ганнушкин.
17. VIII 24.О навязчивых явлениях при шизофрении.  "psychiatry.ru/ibrary/ib/show.php4?id=81" Труды клиники на девичьем поле П.Б. Ганнушкин
Большой и сложный вопрос о навязчивых явлениях, несмотря на целый ряд блестящих исследований как старых, так и новых авторов еще очень и очень далек от окончательного своего разрешения. Отдельные авторы единодушны, пожалуй, только в определении самого понятия навязчивых явлений и, наоборот, далеко расходятся во взглядах на их происхождение. До сих пор остаются невыясненными те механизмы, которые вызывают к жизни навязчивые явления, равно как неясным является и то, следует ли говорить только об одном способе их возникновения, или же необходимо допустить возможность существования нескольких различных; неясно также, являются ли, например, навязчивые представления при шизофрении феноменами того же самого порядка, что и навязчивые представления у психастеников, или же они, обладая только внешним сходством со вторыми, оказываются при внимательном рассмотрении принадлежащими к совсем другой группе психопатологических явлений. Для того, чтобы выйти постепенно из всех тех тупиков, в которые приводит нас изучение навязчивых явлений, необходимо, думается нам, е самого начала встать на путь клинической разработки вопроса, изучать навязчивые явления в тесной связи с той почвой, на которой они произрастают.
Предлагаемая вниманию читателя работа является продуктом почти 2-летнего клинического изучения навязчивых явлений, наблюдавшихся У несомненных шизофреников в той или иной стадии болезненного процесса. Мы подвергнем в ней критическому рассмотрению только тот клинический материал, в котором шизофрения вызвала к жизни не отмечавшиеся раньше навязчивые явления, и совершенно не будем касаться тех Случаев, в которых шизофренический процесс присоединился к существовавшей уже раньше психастении; интересующихся же этим последним вопросом мы отсылаем к опубликованным в недавнее время работам Piez'a 1) и Legewie 2).
Думается, что будет нелишним предпослать описанию и разбору наших случаев хотя бы краткий очерк истории развития вопроса о навязчивых явлениях при шизофрении. Еще в 1890г. Сербский 3) указывал на то, что многие движения кататоников, описываемые под названием навязчивых, являются на самом деле стереотипиями, а потому совершенно неправильно рассматриваются в рубрике навязчивых явлений; он отмечал, что стереотипии, в отличие от настоящих навязчивых движений, вряд ли сознаются больными как нечто чуждое их сознанию. Далее, в 1902 г. проф. Ганнушкин и Суханов 4) описали в совместной работе 5 случаев ясно выраженного симптомокомплекса навязчивых идей, где дело раньше или позже кончалось типичным для шизофрении слабоумием; авторы тогда же высказали ту мысль, что клиническое изучение подобных случаев может вскрыть некоторые особенности в течении и проявлении симптомокомплекса навязчивых идей, а это, в свою очередь, даст правильную точку опоры для- распознавания основной болезни. Несколько раньше Christian 5) в своей статье «Demence precoce chez es jeunes gens» указывал на то, что в пеструю клиническую картину раннего слабоумия могут входить и навязчивые мысли. Впервые в 1905 г. Суханов 6) в своем руководстве душевных болезней подробно остановился на дифференциальной диагностике между psychosis ideo-obsessiva и dementia praecox с синдромом навязчивых идей. Он отметил, что главный диагностический признак при разграничении этих двух заболеваний заключается в наличии проявлений психического распада, что всегда в большей или меньшей степени имеет свое место при dementia praecox, в то время, как при psychosis ideo-obsessiva личность, как правило, остается все время вполне сохранной. Интересно отметить здесь, что новые авторы, говоря о дифференциальной диагностике между шизофренией и неврозом навязчивости, не прибавляют решительно ничего нового к тому, что уже на много лет раньше было отмечено Сухановым. В 1911 г. Beuer 7) в своей монографии о шизофрении уделил довольно много внимания проявлениям навязчивости, отметив, что большая часть неблагоприятно протекающих форм навязчивых состояний, несомненно, относится к шизофрении. В том же 1911 г. Constanza Pasca 8), издавшая небольшую монографию о Dementia praecox, выделила из числа продромальных картин раннего слабоумия особую форму — психастеническую, к явлениям которой лишь впоследствии присоединяются характерные признаки основной болезни, затушевывая первоначальные навязчивые симптомы. Наконец, за последние 15 лет появился целый ряд литературных сообщений, в которых различные авторы приводе ли свои наблюдения над шизофрениками, обнаружившими в начальных стадиях болезненного процесса те или иные навязчивые состояния. Здесь можно сослаться хотя бы на работы Hasche-Kunder'a 9), Schwarz'a 10) и Urstein'a 11), доказавших для шизофреников возможность таких навязчивых симптомов, по отношению к которым имеется полное сознание их нелепости и чуждости.
Казалось бы, что этими наблюдениями вопрос о настоящих навязчивых явлениях при шизофрении разрешен в положительном смысле. И тем не менее, такой авторитетный исследователь, как Bumke 12), еще совсем недавно высказал ту мысль, что, возможно, у шизофреников и не бывает настоящих навязчивых явлений, и что это — только стереотипии, поразительно в отдельных случаях имитирующие как своей формой, так и отношением к ним со стороны больных картину проявлений настоящей навязчивости. Таким образом, Bumke, возвращаясь к тому, что еще за 30 лет до него, приблизительно в том же виде, было высказано Сербским, оставляет вопрос о возможности настоящих навязчивых явлений при шизофрении совершенно открытым. Правда, несколько позже Kurt Schneider 13) высказался за разрешение того же самого вопроса в положительном смысле; но здесь необходимо отметить, что для доказательства правоты своего взгляда он ссылается на наблюдения Hasche-Kunder'a и Schwarz'a, которые была опубликованы за несколько лет до Bumke и которые вряд ли могли остаться неизвестными последнему.
Из только что приведенного обзора литературы видно, как мало, несмотря на почти 35-летнюю давность, подвинулся вперед по пути своего разрешения вопрос о навязчивых явлениях при шизофрении. Частота возникновения этих феноменов расценивается отдельными авторами также далеко неодинаково. Старые авторы указывают на исключительность их выявления, в то время как новые считают их далеко нередкими. Это разногласие объясняется, конечно, углублением наших познаний в области шизофренических процессов и связанным с ним уточнением диагностики за последнее время.
Обратимся теперь к рассмотрению наших случаев и попытаемся на них, сколько это нам удастся, подойти к разрешению интересующего нас вопроса; из имеющихся в нашем распоряжении 10 клинически — прослеженных случаев мы остановились на четырех таких, в которых наблюдались ясно выраженные навязчивые явления в смысле Westpha'a, т. е. с полным сознанием их болезненности и чуждости.
Случай I. Больной М., 30 лет, русский, бывший офицер, холостой, поступил в клинику 4 декабря 1922 года, выписался 19 февраля 1923 года. Клинический диагноз — Schizophrenia.
Отец — холодный резонер, очень деспотичный. Мать умерла от легочного tbc, отличалась мнительностью. Дед по отцу заболел в преклонном возрасте психически, умер душевнобольным. Дед по матери был очень мнительным. Бабка по матери имела сварливый, неуживчивый характер. Старший дядя по отцу пил запоями. Тетка по отцу заболела в преклонном возрасте психически, умерла в психиатрической больнице. Другая тетка по отцу страдала эпилепсией. Младший дядя по отцу подозрительный, мнительный. Тетка по матери перенесла в молодости шизофренический процесс.
Сам больной отличался постоянно замкнутостью и нерешительностью; особых интересов никогда ни к чему не проявлял, оставался всегда поразительно безучастным к чужому горю. Каких-либо навязчивых явлений до начала заболевания не обнаруживал. Ученье давалось нетрудно, окончил в 18-летнем возрасте гимназию с серебряной медалью. По окончании гимназии долго колебался в выборе факультета, затем поступил на естественное отделение, откуда скоро перевелся на математическое, где и оставался в течение 8 лет, до призыва на военную службу. Занимался в университете удовлетворительно, хотя и не интересовался совершенно преподаваемыми там науками. С 21 года и до самого последнего времени— на военной службе, занимает все время тыловые должности, проявляет большую изворотливость в деле освобождения от фронта, с возложенными на него обязанностями справляется вполне успешно. 26 лет переносит гоноррею. Настоящее заболевание начало развиваться с 10-х чисел мая 1922 г. Его развитию предшествовало несколько приступов малярии, от которой больной упорно лечился. Сделался тоскливым и тревожным; стал жаловаться на неприятные ощущения в области позвоночника и сердца; появилась не отмечавшаяся раньше болтливость — всем подробно рассказывал о своем болезненном состоянии, считал, что вызвано оно отравлением, хинином, которым он лечился от малярии, начал высказывать различные фобии — страх сойти с ума, боязнь полового бессилия, страх закрытых помещений и вместе с тем боязнь открытых пространств, страх, что не узнает знакомых мест, сделался раздражительным, постоянно ссорился с отцом, появились истероидные припадки; говорил, что потерял самого себя, что мир как-то отошел от него; сделался чрезвычайно внушаемым — под влиянием бесед с окружающими стал считать за причину своего страдания сначала плохо леченную гоноррею, затем мастурбацию, которой он предавался в детстве, и, наконец, якобы имевшийся у него легочный tbc. Дважды поступал в военный санаторий и каждый раз не получал от пребывания там никакого облегчения. 4 декабря 1922 г. больной поступил в клинику. За время пребывания в клинике удалось установить следующее: больной с ясным сознанием, охотно каждый раз беседует с врачом, много резонерствует; эмоционально туп; большую часть дня проводит в постели, отказывается от работы, так как боится, что она повредит ходу его выздоровления; круг интересов представляется крайне суженным — все мысли сосредоточены исключительно около заболевания; жалуется на то, что поглупел, что мозг сделался каким-то деревянным, что психика распалась на несколько частей, что он уже больше не в состоянии управлять ею и что нет ни к чему интереса. Фобии, отмечавшиеся в начале заболевания, постепенно бледнели и приблизительно за месяц до поступления в клинику совершенно оставили его. Больной рассказывает о них с должной критикой, считает их несомненно болезненными. Каких-либо галлюцинаций и бредовых идей не отмечается. Тип сложения атлетический. Жалобы на ощущение физической разбитости, зябкость и боли в пояснице. Частые поллюции в кошмарные сны. Реакция Abderhaden'a в крови дала положительные результаты с щитовидной и с половыми железами. В остальном соматически здоров. Проделан курс инъекций молока (15 инъекций). К концу своего пребывания в клинике больной сделался несколько живее, довольно много работал в переплетной мастерской. Выписался 19 февраля 1923 г. с некоторым улучшением.
Катамнез. По выходе из клиники больной в течение года продолжал оставаться под нашим наблюдением. Пытался устроиться на легкую службу, но начатых хлопот ни разу до конца не доводил. Оборудовал дома переплетную мастерскую, но работал в ней крайне беспорядочно — проводил иногда за работой круглые сутки без сна, иногда же но несколько дней оставался без всякого дела в постели. Кроме переплетания книг ничем другим не занимался. Был крайне неряшлив, не обращал никакого внимания на свою внешность, почти не выходил из дома. К концу 1923 г. наступило резкое ухудшение — появились слуховые галлюцинации, больной начал отказываться от еды, говорил, что еда может каким-то образом повредить ему, по несколько часов застывал в однообразной позе, совершенно не реагируя на окружающее; уже ничем не занимался, сам просил отправить его в психиатрическую больницу.
Клиническая интерпретация приведенного случая не представляет никаких затруднений. Мы имеем перед собою 30-тилетнего пациента, с большим наследственным отягощением, проявлявшего до начала заболевания резкие шизоидные черты своего характера. Интересно отметить здесь, что всегда в своем поведении он обнаруживал некоторую нерешительность, столь свойственную людям, наделенным так называемым психастеническим характером. В 30-летном возрасте развивается душевное заболевание, наносящее большой ущерб его личности. Прогредиентность страдания говорит нам за несомненный процесс, при чем вся клиническая картина полностью укладывается в рамки процесса шизофренического. За шизофрению вам говорят и аффективная тупость, и слуховые галлюцинации, и ряд кататонических симптомов в виде отказов от пищи, мутизма, застывания в одной позе. Для подтверждения диагноза можно, правда с некоторой оговоркой, сослаться и на результаты реакции Abderhaden'a. Отметим здесь, что в начале заболевания пациент был очень тосклив и тревожен, и что его фобии держались только около 7 месяцев, а затем бесследно исчезли.
Случай II. Больной Э., 45 лет, еврей, врач, женатый, поступил 4 февраля 1924 г., выписался 15 марта 1924 г. Клинический диагноз — Schizophrenia.
Отец—врач по профессии, неуживчивый, деспотичный. Мать — очень нервная, расстраивалась и плакала из-за каждого пустяка. Двоюродная бабка со стороны отца умерла в психиатрической больнице. Тетка со стороны отца — умственно отсталая, неуживчивая, сварливая. Старшая сестра умерла в психиатрической больнице, страдала шизофренией. 2-я сестра —неустойчивая психопатка. 3-й брат — талантливый музыкант, неуживчивый, мнительный. 4-й брат — профессор математики, грубый, заносчивый. 9-й брат — художник, сварливый. 10-я сестра — глубокая психопатка; отмечались истероидные припадки. Сам больной всегда был человеком необщительным, трусливым, безличным, беспомощным и черствым. Никакая работа не интересовала его; постоянно говорил, что с большим удовольствием не работал бы вовсе, служил только по настоянию своей жены. Ребенком был мнительным. До 15-летнего возраста учился хорошо, живо интересовался преподаваемыми в гимназии предметами, много читал. С 15 лет наметился упадок работоспособности, пропал интерес к учебной работе, появились частые головные боли и резко выраженная утомляемость. Всегда малообщительный, тогда почти совсем отошел от людей. Сделался тревожным, нерешительным. Упадок работоспособности ставил в связь с усиленной мастурбацией. С трудом кончил гимназию, поступил по настоянию отца на медицинский факультет. К медицине, особенно практической, чувствовал только отвращение. В студенческой среде держался совершенно изолированно, считался большим чудаком. Учился с трудом. По окончании факультета часто менял служебные места, так как одна и та же работа быстро ему надоедала. Упадок работоспособности с годами постепенно нарастал, так что в 1922 г. больной был удален со службы, как никуда негодный сотрудник. Последний год с большим трудом работал на фельдшерском пункте. В начале 1924 г. принужден был совершенно отказаться от работы и 4 февраля 1924г. поступил в клинику За время пребывания в клинике удалось установить следующее: больной с ясным сознанием очень назойлив, подолгу удерживает около себя врача, заявляет недовольство но поводу того, что на него, якобы, обращается слишком мало внимания; неряшлив; крадет продукты у других больных; раздражителен; ничем не занят; эмоционально туп; все его интересы сосредоточены исключительно около заболевания, проявляет преувеличенные заботы о своем здоровье. Главное, на что жалуется больной, это — навязчивый страх, что газы, которыми всегда расперт его кишечник, могут настолько сдавить легкие, что он задохнется. Страх этот появился в начале 1917 г. после длительного запора; с тех пор больной постоянно страдает вздутием живота. Он вполне критически относится к своему страху, но никак не может избавиться от него. Пробовал принимать массу различных лекарств, делал массаж живота, но все это нисколько ему не помогало. Говорит больной об этом страхе с некоторой тревогой, которая резко диссонирует с общим фоном эмоциональной тупости. Рассказывает, что в 33-летнем возрасте у него был страх упустить в обществе мочу, по поводу которого он лечился в течение 2 месяцев в санатории. Страх этот, под влиянием психотерапевтического воздействия, прошел бесследно. Еще раньше в самом начале заболевания, которое больной относит к 15-летнему возрасту отмечались страх ответственности и навязчивое стремление следить за дыханием. Отмечается большая утомляемость; жалуется на плохую сообразительность и на ослабление памяти — может читать только легкую беллетристику. Галлюцинации и бредовые идеи отсутствуют. Спит плохо. Упорные головные боли. Тип сложения астенический. Со стороны соматики можно отметить постоянное вздутие живота и запоры; при пальпации прощупываются спастически сокращенные петли кишок. Состояние оставалось все время без перемен, и 15 марта 1924 г. он выписался без всякого улучшения.
При внимательном изучении данного случая мы также не встретимся с особыми диагностическими затруднениями. Из анамнеза видно, что в 15-летнем возрасте у нашего пациента начинается очень медленный, но все же совершенно несомненный, болезненный процесс, который наносит большой ущерб его личности. В самом деле, в настоящее время мы имеем перед собой субъекта, уже неспособного больше к привычному труду, лишенного каких-либо интересов, морально опустившегося, психика которого несет на себе отпечаток значительного эмоционального запустения. Описанная нами картина характерна, конечно, только для процессов шизофренических. Наличие психической деградации и аффективная тупость надежно защищают нас от смешения с теми конституциональными болезненными состояниями, которые обнаруживают в некоторых своих проявлениях сходство с заболеванием нашего пациента, а именно—с навязчивым неврозом и с конституциональной неврастенией. Отметим здесь, что после начала процесса в поведении больного стали замечаться нерешительность и тревожность, и что до заболевания он обнаруживал мнительность, свойственную обычно психастеникам.
Прежде, чем перейти к рассмотрению дальнейших случаев, нам хотелось бы остановиться подробнее на только что описанных и попытаться на них уяснить себе те механизмы, которые вызвали к жизни навязчивые явления. И в том, и в другом случае, как это мы увидим ниже, действуют механизмы совершенно одинаковые, принципиально отличные от тех, которые имеют место в следующих случаях. Предварительно же коснемся вскользь современного состояния вопроса о той основе, на которой вырастают настоящие навязчивые явления вообще является безусловно доказанным, особенно благодаря работам Friedmann'a 14), что возникновение навязчивых явлений находится в интимной связи с состоянием эмоциональной сферы, именно, с наличием в ней постоянного тревожного напряжения. Kraepein 15) и Beuer отмечают, что эмоциальные особенности, наблюдаемые у больных, страдающих навязчивостью, являются составной частью особого патологического характера. Суханов назвал его тревожно-мнительным. Проф. Ганнушкин дал нам блестящую зарисовку этого характера, назвав его, по предложению P. Janet, психастеническим. «Основными чертами психастеников, — говорит проф. Ганнушкин, — являются крайняя нерешительность, назойливость и постоянная склонность к сомнениям». Kraepein и Friedmann пополняют еще приведенную характеристику указанием на часто наблюдающийся у больных этого рода психический инфантилизм. Ввиду большой путаницы понятий, создавшейся около терминов — психастения и психастенический, мы считаем необходимым отметить здесь, что в нашем изложении мы рассматриваем психастенический характер исключительно в вышеприведенном смысле. Психастенический характер, в свете характерологических концепций Kretschmer'a16), укладывается в рамки сензитивного типа реагирования, с точки зрения двух больших Kretschmer'овских групп психастеники оказываются циклоидами, несущими в себе в большей или меньшей степени еще и шизоидные черты. На долю шизоидного налета Kretschmer склонен отнести как раз характерные для психастеников боязливость и застенчивость. Но все же, как это мы видели выше, Kretschmer’овское понятие шизоидной психики далеко не покрывает собой понятия психастенического характера. Частая периодичность навязчивых состояний и тесная их связь с депрессивными аффектами заставляют некоторых авторов (Каннабих 17), Bonhoeffer 18) и особенно Stocker 19) считать их в большинстве случаев и едва ли не всегда проявлениями маниакально-депрессивного психоза; при этом подвергается сомнению как самостоятельность психастении, вырастающей на почве психастенического характера, так и самостоятельность этого последнего. Рамки настоящей статьи не позволяют нам остановиться подробно на критическом рассмотрении работ этих авторов, но все же, для ясности дальнейшего изложения, позволительно будет привести несколько соображений, доказывающих, думается, как для психастенического характера, так и для психастении право на их самостоятельное существование. Правда, в настоящее время мы еще далеко не в состоянии подвести под выделяемые нами болезненные характеры им соответствующие биологические фундаменты, которые единственно прочно разграничат эти характеры один от другого, но все же повседневный клинический опыт достаточно отчетливо выделяет из среды патологических личностей группу психастеников, как совершенно особую категорию психопатов. Здесь уместно будет сослаться на Aschaffenburg'a 20), который говорит, что в — то время, как депрессивный больной видит все в мрачном свете, навязчивый невротик обнаруживает беспомощность и тоску только в том, что так или иначе относится к его болезненным опасениям. Далее, из клинической практики хорошо известно, что в чистом виде отдельные психопатии встречаются крайне редко, и что особенно возможным представляется смешение как раз таких близких друг к другу характеров, как психастенический и маниакально-депрессивный. Наконец, ведь, все психопатии протекают с колебаниями, так как проявлениям человеческой психики вообще свойственна периодичность (проф. Ганнушкин, Bumke), следовательно, если принять периодичность за критерий при разграничении. Если мы обратимся теперь к рассмотрению приведенных нами случаев, то увидим, что как в первом, так и во втором случае шизофренический процесс вызвал к жизни отчетливые психастенические черты, виде большой тревожности пациента М. и тревожности и нерешительности пациента Э.; мы увидим также, что черты психастенического характера существовали у обоих пациентов в рудиментарном виде и до начала заболевания. На фоне такого тревожного настроения вырастают различные фобии, обладающие всеми признаками настоящих навязчивых явлений. В самом деле, они несут на себе несомненную эмоциоциональную окраску, по отношению к ним устанавливается полная критика со стороны больных, и исчезают они так скоро, как только проходит аффект тревоги. Эмоциональное запустение, вносимое в психику шизофреническим процессом, наступило в I случае сравнительно быстро, чем и объясняется то обстоятельство, что фобии, постепенно бледнея, приблизительно через 7 месяцев совершенно оставили нашего пациента. Наоборот, во II случае чрезвычайно медленный процесс сопровождался на протяжении десятилетий появлением различных фобий, исчезавших частью самопроизвольно, частью под влиянием психотерапевтического воздействия. Страх задохнуться, который в течение 7 последних лет беспокоит нашего второго пациента, является в настоящее время как бы островком, несущим известную эмоциональную окраску на общем фоне аффективной тупости. Здесь вспоминаются отмеченные Beuer'ом, напоминающие мумии, старые обитатели больниц, которые обычно рассматриваются как носители глубочайшей аффективной тупости, и которые тем не менее могут иметь отдельные, чрезмерно чувствительные места в своей душевной жизни.
Итак, мы склонны считать отмеченные нами в обоих случаях фобии за настоящие навязчивые состояния, возникшие в результате освобождения диссоциирующим процессом проявлений психастенического характера, который в зачаточном виде существовал и до начала заболевания, но который резко себя не обнаруживал, благодаря наличию известной психической упругости. Конечно, процесс мог одновременно выявить рудименты и других патологических характеров, и, может быть, тоска, хорошо выраженная в I случае, усиливала со своей стороны фобии пациента М.
В своей недавней работе Hoffmann 21) указал на то значение, какое имеют психастенические черты в препсихотической личности шизофреников, обнаруживших в дальнейшем, при своем заболевании, те или иные навязчивые явления. Он же, не решая вопроса о возможности настоящих навязчивых явлений при шизофрении, отметил все же, что навязчивые симптомы у шизофреников часто совершенно неотличимы от таковых же симптомов при психастении.
Таким образом, на основании наших наблюдений, мы берем на себя смелость разрешить вопрос о возможности настоящих навязчивых явлений при шизофрении в положительном смысле.
Перейдем теперь к рассмотрению двух следующих случаев, в которых нами отмечены навязчивые состояния, поразительно имитирующие проявления настоящей навязчивости, но вместе с тем принципиально от них разнящиеся.
Случай III. Больной Ш. 19 лет, русский, член комсомола, окончил среднюю школу, поступил 6 февраля 1924 г., выписался 30 марта 1924 г/ Клинический диагноз — Schizophrenia.
Отец — необщительный, скупой. Дед со стороны отца много пил, страдал белой горячкой. Бабка со стороны матери считалась «порченой». Старший брат— мечтательный, мало приспособленный к практической жизни. Младший брат — морально неустойчивый. Сам больной был всегда довольно общительным, энергичным, настойчивым; отличался болезненным самолюбием. Учился хорошо, пользовался большими симпатиями в товарищеской среде. Проявлял значительный интерес к общественной жизни, вступил в комсомол, успешно работал в различных кружках. Заболел в начале 1923 г. Появилась рассеянность, ослабел интерес к учебной работе, перестал интересоваться общественной жизнью, сделался замкнутым, стал жаловаться на тоску, высказывал мысли о самоубийстве. Состояние все время ухудшалось. С трудом выдержал весенние выпускные экзамены за курс средней шкоды. Во время экзаменов пытался застрелиться, но промахнулся, так как сильно дрожала рука. Летом 1923 г. начал высказывать нелепые мыслп о том, что окружающие люди кажутся ему трупами, что сам он ничего не весит, что его конечности не принадлежат ему, а взяты от другого человека. Стал жаловаться на то, что у него пропадает интерес ко всякой работе, что он тупеет, превращается в идиота. Почти совсем отошел от людей, перестал чем-либо заниматься. Тогда же, с лета 1923 г., появились навязчивые мысли в форме болезненного мудрствования, которые совершенно заполнили его сознание. Так, например, больной много раздумывал о том, откуда произошла человеческая речь, и как люди могут говорить, если не знают этого: откуда взялся смех; почему солнце светит, и почему комната светлая; почему книга сделана из бумаги, и как люди при чтения понимают какие-то значки, которые являются лишь следами типографской краски; почему люди ходят на 2-х ногах, а не на четвереньках и т. д. 8 октября 1923 г. больной обратился в клиническую амбулаторию, где мы его и наблюдали. Главное, на что жаловался он тогда, это — навязчивые мысли. Производил впечатление тупого, скованного человека. Рассказывал о себе медленно, без всякой аффективней окраски. Отмечал, что в нем борются две личности: одна говорит, что все эти мысли — вздорные, другая же, наоборот, заставляет его все время заниматься болезненным мудрствованием. С 24 октября 1923 г. по 3 февраля 1924 г. находился на излечении в Преображенской больнице, где ему ставили диагноз шизофрении. Там навязчивые мысли постепенно совсем оставили его. В больнице галлюцинировал. слышал знакомые и незнакомые голоса, которые называли его по имени. 6 февраля 1924 г. был принят в клинику. За время пребывания в клинике удалось установить следующее: больной с ясным сознанием, аффективно туп, остается все время без всякого дела; подолгу застывает в одной и той же позе; отмечается парамимия; навязчивые мысли, бред и галлюцинации отсутствуют. — «Я не понимаю самых простых вещей, превращаюсь в идиота, не могу ни чувствовать, ни мыслить как следует». Тип сложения астенический. Со стороны соматики можно отметить выдохи в обеих верхушках. Проделан курс инъекций молока (15 инъекций). Все время говорил, что его состояние ухудшается, что скоро он окажется уже не в состоянии связно о себе рассказывать. 30 марта 1924 г. выписался без всякого улучшения.
В данном случае мы имеем дело с явно прогредиентным заболеванием, которое резко инвалидизирует психику нашего пациента. Наличие аффективной тупости, разорванность ассоциаций, выражающаяся в нелепом мышлении, а также, как это мы увидим ниже, и в навязчивом мудрствовании, наконец, голоса — все это с несомненностью говорит нам за шизофрению. Прогредиентность страдания предохраняет нас от смешения как с маниакально-депрессивный психозом, так и с психастенией. Интересно отметить здесь, что навязчивые мысли появились не в самом начале процесса, а тогда, когда в личности больного уже наметилась отчетливо эмоциональная тупость, и что до заболевания он не обнаруживал решительно никаких проявлений психастенического характера.
Случай IV. Вольной Ф., 35 лет, русский, коммунист, ответственный работник, женатый, поступил 23 мая 1923 г., выписался 5 июня 1923 г. Клинический диагноз — Schizophrenia.
Отец — замкнутый, вспыльчивый. Дед по отцу — алкоголик. Бабка по матери страдала резким старческим слабоумием. Тетка по отцу — неуживчивая, сварливая. Младшая сестра — с истероидными припадками. Сам больной рос ребенком замкнутым, впечатлительным. В детстве перенес менингит. Отмечался pavor nocturnus. Рано начал проявлять интерес к занятию философией и общественными науками. Поступил в реальное училище, учился хорошо. В 13-летнем возрасте в его психике наметился резкий перелом к худшему — сразу почувствовал отвращение ко всем своим занятиям, начал дерзить учителям, позволял себе непристойные выходки; был исключен из училища. В течение 3 лет после удаления из училища больной бродяжничал, добывал себе средства к пропитанию случайными заработками, но нигде не уживался подолгу. В 16-летнем возрасте вернулся домой, причем вел себя в высшей степени странно — около года не выходил из своей комнаты, спал в гробу, молился перед православными иконами на татарском языке, который изучил под руководством муллы, питался только картофелем, изюмом и хлебом; были слуховые галлюцинации. Приблизительно через год состояние обошлось, при чем осталась только некоторая рассеянность. Последующие годы больной жил в большой нужде, занимаясь литературным трудом. Довольно много пил. С 20-летнего возраста стали наблюдаться своеобразные изменения сознания с последующей полной амнезией; так, например, однажды больной присоединился к незнакомой похоронной процессии, дошел до кладбища, произнес там прощальное слово, которым растрогал всех присутствующих; после ничего не помнил о случившемся. Такие изменения сознания были особенно ярки и длительны в периоды потребления алкоголя, но появились они еще до тою момента, когда больной начал пить. В 23-летнем возрасте больной находился около 2,5 месяцев в психиатрической больнице, заболел внезапно, без всяких видимых причин, был возбужден, галлюцинировал. По выздоровлении наметился несомненный упадок работоспособности; возникло отвращение к практической жизни и желание уйти в отвлеченную науку. С 27-легнето возраста появились навязчивые действия, которые постепенно захватили все стороны его жизни. Возникла мысль, что каждое действие обязательно должно повторяться строго определенное число раз, и что неповторение может принести какой-то непоправимый вред. Различные действия связаны с определенными числами, при чем все числа сведены в некоторую систему, стройность которой больной чувствует, но осмыслить не может. После революции занимает ответственные посты, при чем работает исключительно как теоретик в области агитации и пропаганды; считается большим знатоком теории и никуда негодным организатором. С 1922 г. перестает читать и писать, так как в связи с неодинаковым смыслом различных частей изложения ему пришлось бы создать невероятно громоздкую систему чисел для повторения отдельных фраз, к тому же он никогда не знает, с какой строчки можно начинать письмо. Все же продолжает работать до самого последнего времени. 23 мая 1923 г. больной поступил в клинику. Из наблюдения в клинике удалось установить следующее: больной с ясным сознанием, с резко выраженной аффективной тупостью, очень вял, производит впечатление какого-то автомата; отчетливая парамимия, сам отмечает, что все его переживания — какие-то «ненастоящие», «деревянные». Каждое действие повторяется им строго определенное число раз, причем весь день заполняется этими повторениями; наибольшее число повторений — 56; к своей навязчивости больной относится с критикой, но освободиться от нее не может. Память не расстроена. Решительно ничем не занят. Со стороны соматики можно отметить только выдохи в обеих верхушках. Тип сложения астенический. За время пребывания в клинике никаких изменений в его состоянии не произошло. 5 июня 1923 г больной выписался без всякого улучшения.
И в этом последнем случае мы также имеем дело с несомненным болезненным процессом, который вносит в личность нашего пациента огромное эмоциональное опустошение. Конечно, ни о каком другом заболевании, кроме как о шизофрении, думать не приходится. На долю шизофрении мы относим и сумеречные состояния, наблюдавшиеся у нашего больного. Отсутствие проявлений эпилептической деградации психики позволяет нам с несомненностью исключить эпилепсию. Интересно отметить здесь, что навязчивые действия появились, как и в предыдущем случае, на фоне аффективной тупости, и что до начала заболевания, которое следует отнести к 13-летнему возрасту, больной не обнаруживал решительно никаких психастенических особенностей.
Общим для этих двух последних случаев представляется то, что навязчивые состояния возникли в них не в начале процесса, а тогда, когда уже наметилось отчетливое эмоциональное запустение, почему они и являются лишенными какой-либо эмоциональной основы, оторванными от остальной психики. Этим они принципиально разнятся, несмотря на все свое внешнее сходство, от эмоционально окрашенных навязчивых симптомов двух первых пациентов и вместе с тем от настоящих навязчивых явлений вообще.
Навязчивые явления пациента Ш. существовали, как и в I случае, лишь несколько месяцев, а затем бесследно исчезли, очевидно, в связи в изменившимся характером быстро развивающегося процесса. Наоборот, навязчивые повторения пациента Ф., вызванные к жизни чрезвычайно затяжным процессом, остаются, как и во II случае, почти без всякого изменения в течение нескольких лет.
Beuer подобные навязчивые состояния рассматривает в группе шизофренических автоматизмов, в то время как Сербский, Bumke и Kasi22) скорее склонны отнести их к стереотипиям. Мы, со своей стороны, вполне присоединяемся к мнению Beuer'а, и вот исходя из каких соображений. Правда, стереотипии и автоматизмы шизофреников являются феноменами чрезвычайно близкими, возникающими в результате одного и того же расщепления личности; но в то время как первые представляют из себя только одну, довольно узкую группу явлений, характеризующуюся полным отщеплением от остальной психики (Kasi), вторые несут в себе, в зависимости от силы отщепления, целый ряд градаций, начиная от отчетливо осознаваемых, как болезненные, и кончая такими, по отношению к которым отсутствует всякая критика со стороны больных (Beuer). Вот почему, думается нам, будет уместнее рассматривать подобные навязчивые состояния как раз в группе шизофренических автоматизмов. Beuer указывает, что состояния эти могут в отдельных случаях превосходно имитировать настоящие навязчивые явления. Это мы как раз и видели в наших случаях, где со стороны больных установилось вполне критическое отношение к ним.
Итак, на основании наших наблюдений мы позволили себе выделить следующие две группы навязчивых явлений при шизофрении 1) группу настоящих навязчивых явлений, несущих несомненную эмоциональную окраску, и 2) группу навязчивых явлений, отличных принципиально от первых, лишенных какой-либо эмоциональной окраски являющихся обломками расщепленной психики и относимых нами к шизофреническим автоматизмам.
Различие между теми и другими может быть проведено, полагаем мы, только при условии тщательного рассмотрения каждого отдельного случая в его целом. Такое же детальное изучение всей психики в ее целом необходимо и в деле отграничения шизофрении с навязчивым синдромом от других болезненных форм,, при которых могут наблюдаться навязчивые явления, главным образом — от психастении (Суханов, Kraepein, Bumke, Stransky23). Некоторым диагностическим подспорьем может служить отмечаемая проф. Ганнушкиным склонность навязчивых шизофреников к числовым системам и к геометрическим построениям.
В процессе изучения интересующего нас вопроса нам пришлось наблюдать значительное количество больных не шизофреников, страдающих навязчивостью, при чем, подобно Hoffmann'y мы имели возможность убедиться на них в существовании самых разнообразных механизмов, вызывающих к жизни навязчивые явления. Рассмотрением этих других механизмов мы и предполагаем заняться в будущем.
В заключение автор считает долгом принести самую искреннюю благодарность глубокоуважаемым учителям: профессору Петру Борисовичу Ганнушкину и доктору Тихону Александровичу Гейеру, которым он обязан своим психиатрическим образованием.
Литература.
1. Picz. Zwangsvorsteungen und Psychose. Jahrb. f. Psych, und Neuro. 41. 1922.
2. Legewie, B. Ein Beitrag zur Frage der Zwangsneurose und Psychose. Ztschr. f. d. ges. Neur. u. Psych. Bd. 86. 1923.
3. Сербский. Формы психического расстройства, описываемые под именем кататонии. Дисс. 1890.
4. Ганнушкин, П. В. и Суханов, С. А. К учению о навязчивых идеях. «Корсаковский Журнал», книга 3, 1902.
— Ганнушкин, П. Б. Психастенический характер. «Современная Психиатрия», декабрь 1907.
5. Christian. Demence precoce chez es jeun. es gens. Цитир. по статье Ганнушкина и Суханова.
6. Суханов, С. А. Семиотика и диагностика душевных болезней. Чч. II и III. 1905.
7. Beuer, В. Dementia praecox oier Qruppe der Schizophrenien. Aschaffen-burgs Handbuch. 1911.
— Lehrbuch der Psychiatrie. 4 Auf. 1923.
8. Pasca, C. La demence precoce. 1911.
9. Hasche-KIunder. Konnen Zwangsvorsteungen in Wamideen ubergehen. Ztsohr. f. d. ges. Neur. и Psych. Bd. 1. 1910.
10. Schwarz. Zwangsvorsteungen bei einem Hebephrenen. Monatsohr. f. Psych. Bd. 38. 1915.
11. Urstein, M. Katatonie unter dem Bide der Hysteric und Psychopathie. 1922.
12. Bumke, 0. Die Diagnose der Geisteskrankheiten. 1919.
13. Schneider, K. Die psyciiDpthischen Personichkeiten. Aschaffenburgs Handbueh. 1923.
14. Friedmann, M. Zur Anffassung und zur Kenntnis der Zwangsideen und der isoierten uberwertigen Ideen. Ztschr. f. d. ges. Neur. и Psych. Bd. 21. 1914.
15. Kraepein, E. Psychiatric. 8 Auf. 1909—1915.
16. Kretschmer, E. Der sensitive Beziehungswahn. 1918. — Korperbau und Charakter. 3 Auf. 1922.
17. Каннабих, Ю. Циклотимия, ее симптоматология и течение. Дисс. 1914.
18. Bonboeffer. ГеЬег die Beziehung der Zwangsvorsteungen zum Manisch Depressiven. Monatschr. f. Psych, и Neuro. Bd. 33. 1913.
19. S ficker, W. Ueber Genese und kinische Steung der Zvvangsvorstehm» gen. Ztschr. f. d. ges. Neur. u. Psych. Bd. 23. 1914.
20. As chaff en burg. G. Aus Handbueh der arztichen Erfahrungen im Wetkriege 1914—1918. Bd. IV. 1922.
21. Hoffman, H. Die konstitutionee Struktur und Dynamik der coriginaren» Zwangsvorsteungsneurose. Ztschr. f. d. ges. Neur. u. Psych. Bd. 80. 1922.
22. Kasi, J. Ueber die Bedeutung und Entstehung der Stereotypien. 1922.
23. Stransky, E. Lehrbuch der agemeinen und Spezieen Psychiatrie. 1919. Конституция наркоманов  "psychiatry.ru/ibrary/ib/show.php4?id=81" Труды клиники на девичьем поле П.Б. Ганнушкин
Я рад, что не утомлю вас литературой вопроса, так как вопрос, поставленный здесь, о конституции наркоманов и не имеет почти никакой литературы. Насколько же позволяет судить знакомство с относящимися сюда данными, проблема эта в плане систематического анализа впервые находит свое выявление в предлагаемом здесь сообщении.
Раньше, чем перейти к основной теме, мне хотелось дать несколько общих иллюстраций, имеющих научно-бытовой интерес. Материалом, который послужил основой для настоящей работы, были истории болезни всех наркоманов, которые находились на излечении в психиатрической клинике 1-го Московского Государственного Университета с ее основания, т. — е. за период с 1887 по 1923 год. За эти 37 лет в клинике перебывало 89 больных наркоманов, из них 69 мужчин и 20 женщин. 1/3 этих больных я наблюдал лично, с остальными же познакомился по историям болезни архива клиники. Некоторые наркоманы возвращались в клинику по нескольку раз и общее число поступлений равнялось таким образом —112. В 1918 году поступило 25 наркоманов, тогда как за все 32 года всего поступило 43 наркомана.
По социальному положению, профессии больные делились: из 69 мужчин— 29 имело отношение к медицине (из них 18 врачей — т. — е. 42 %), остальные, за исключением 1 рабочего и 1 крестьянина, были представителями так называемого интеллигентного труда, служащие; из 20 женщин—9 имело отношение к медицине (между прочим, ни одной женщины-врача среди них не было), то были или жены врачей, фельдшеров или фельдшерицы, сестры милосердия и т. п., остальные, за исключением 1 крестьянки, жены больничного швейцара, занимались домашним хозяйством.
По национальности все, за исключением 12 (4 немца, 4 еврея, 3 поляка, 1 армянин), были русские. По семейному положению число холостых и женатых было одинаково; среди женщин—больше замужних (половина из них вдовы или разведенные жены). По происхождению число уроженцев городов вдвое превышало родившихся не в городе, число же городских жителей значительно превышало не городское, так, из 20 наркоманов 17 проживало в городе. Начало заболевания относится у 50 % всех больных мужчин к возрасту 20 — 30, 15 %—в возрасте до 20 лет (самый ранний возраст 13 —14 лет), 15 %—в возрасте 30 — 40 лет, выше 50 лет только один случай, крайний возраст был 52 года. Женщины заболевали в несколько более позднем возрасте: на возраст 20—30 дет приходится 37 %, на 30 до 40 лет — 20 %, с 40 до 50 лет — 21 %, до 20 лет — 17 %, при этом крайним возрастом были 40 и 19. При поступлении самый высокий возраст для мужчин был 55 лет, для женщин—52 года. По сроку пребывания в клинике больные распределялись: меньше 1 месяца — ок. 20 %, с 1 — 3 месяцев — ок. 70 %, и только немногие оставались до 5 — 6 месяцев, при этом женщины обладали большим терпением и задерживались в клинике несколько дольше. Достойно внимания, что среди больных мужчин только 11 — 12 % злоупотребляли одним наркотиком (5 морфинистов и 3 кокаиниста), остальные комбинировали самым разнообразным путем разные наркотики, при этом „королем» среди наркотиков все же оставался морфий и только в 24 % он отсутствовал; обязательным попутчиком (в 2/3 случаев) являлся алкоголь. Основным наркотиком служили алкалоиды, главным образом, морфий, кокаин, опий, в последние годы героин, хлорал-гидрат, бром, эфир; в качестве вспомогательных наркотиков: веронал, трионал, сульфонал, кодеин, дионин, скополамин. Из всех наркотиков наибольшей токсичностью обладает, повидимому, героин, который дает резкие соматические расстройства. Так, в одном из наших случаев (Тел.) пульс менялся следующим образом: при лежании 48, при сидении 60 — 70, при стоянии 110 —120, при чем этот эксперимент можно было повторять в любой момент; рядом с этим тяжелые перебои. Гораздо однообразнее в способах пользования наркотиками женщины: 25 % прибегало к одному лишь морфию, при чем и здесь в 25 % участвовал алкоголь. В одном случае мы обнаружили как бы вкусовую перверсию; больной пил табак и курил чай. В нескольких случаях нами отмечены и сексуальные перверсии, в частности гомосексуализм (ср. ист. б. No 13).
Поводом для наркомании, именно поводом, так как о причинах лишь ниже, послужило: у мужчин в 50 % случаев физическая боль (включая и нервную), в 25 % расстройство настроения и психические травмы, при чем последний факт стал особенно часто приводиться в последние годы, с начала войны и революции. У женщин физическая боль служила поводом к наркомании в 35 % случаях, а психическая (при этом одно только расстройство настроения; психическая травма не упоминается вовсе)—в 15 %. Из «любопытства», «баловства» и «ради компании» стали наркоманами около 12 % (равное количество мужчин и женщин).
Таковы некоторые общие данные, которые в столь неясной еще проблеме наркомании могут претендовать на некоторый интерес. Перейдем к основной теме нашего сообщения. Сопоставление нашего клинического материала о наркомании с материалом, который я имел возможность наблюдать в «Кабинете по изучению личности преступника» приводит меня к предположению, что надо отличать два вида наркомании: «генуинную» с акцентом на конституциональные особенности и «симптоматическую» с акцентом на констеллятивные факторы. Представленный здесь материал надо отнести к генуинной наркомании. В ней социальный фактор играет менее значительную роль; генуинная наркомания в большей степени предопределена эндогенно. Представителем этого вида наркомании является морфиномания. Наоборот, симптоматическая наркомания порождается социальными факторами; представителем этого вида наркомании надо считать так наз. кокаинизм (ср. ист. б. No 13).
Для изучения вопроса о конституции наших наркоманов мы подошли к нему двояким путем: путем изучения основного характера наркоманов, наследственных данных, определяющих их конституцию, с одной стороны, и путем изучения изменений в характере, которыми сопровождается злоупотребление наркотиками с другой. Мы знаем, что характер складывается в результате взаимодействия между конституцией и констелляцией. Необходимо поэтому, изучая конституцию наркоманов, оценить фактор среды, фактор по преимуществу социальный. Мы знаем, что наркомания до такой степени распространена среди медицинского персонала, что ее по праву можно отнести к «профессиональным» болезням. Это одно уже указывает на социальный, в значительной степени, характер этого заболевания. Мы знаем, как распространена наркомания среди медицинского персонала, но, с другой стороны, не весь же медицинский персонал становится наркоманом — при всей близости социальных факторов у этой группы. Врачи все имеют возможность достать морфий, но не все же врачи —морфинисты. Число наркоманов по сравнению с числом людей, прибегающих к наркотикам, по медицинским и другим показаниям, сравнительно очень невелико. В этом отношении особенно поучителен опыт последней войны, когда травматических поводов для наркомании было неисчислимое количество, на фронтах и в тылу. Е. Meyer сообщает, что число наркоманов в начале войны даже сократилось, что он объясняет этическими мотивами, но впоследствии они принялись за наркотики с прежним рвением. Bonhoeffer указывает, правда, что число наркоманов во время войны выросло, но объясняет это вынужденной алкогольной абстиненцией (против Bonhoeffer'a с неосновательными доводами выступает Nothaass, который полагает, что рост числа морфинистов ни в каком отношении к алкоголизму не стоит). Естественно было предположить, что у наркоманов существует особое предрасположение к злоупотреблению наркотиками. Еще Erenmeyer говорил о таком специальном предрасположении, о специальном дисгармоническом развитии характера у наркоманов. Это предрасположение выражается, между прочим, в том, что уже 1-й шприц вызывает эйфорию, в то время как у здоров&heip;

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →