Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Обычная микроволновка расходует больше электричества, поддерживая работу электронных часов в режиме ожидания, чем разогревая пищу.

Еще   [X]

 0 

Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора (Скуратов Юрий)

Юрий Ильич Скуратов был генеральным прокурором Российской Федерации в 1995 – 1999 гг В 1998 году по указанию Скуратова Генпрокуратура начала расследование громких коррупционных скандалов, связанных непосредственно с Кремлем. После этого Скуратова отрешили от должности и начали против него уголовное дело.

Год издания: 2012

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора» также читают:

Предпросмотр книги «Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора»

Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора

   Юрий Ильич Скуратов был генеральным прокурором Российской Федерации в 1995 – 1999 гг В 1998 году по указанию Скуратова Генпрокуратура начала расследование громких коррупционных скандалов, связанных непосредственно с Кремлем. После этого Скуратова отрешили от должности и начали против него уголовное дело.
   В своей книге Юрий Скуратов рассказывает о событиях, происходивших в России на рубеже тысячелетий, в то время, когда борьба за власть достигла своего апогея. Кроме того, читатель узнает, куда исчез многомиллиардный кредит МВФ, в чем суть «Рашенгейта», как был ограблен «Аэрофлот» – и многом другом. В основе книге лежат подлинные документы из архива Генпрокуратуры и личного архива автора. Названы имена всех виновных.


Юрий Ильич Скуратов Кремлевские подряды

Вместо предисловия

   Не жалею – потому, что совесть моя чиста. Потому, что я делал, что мог, чтобы Россия стала страной, где можно жить спокойно и достойно. Чтобы мою Родину не считали страной коррупционеров и преступников. Чтобы жили мы в нашей стране по законам, а не «по понятиям».
   С тех пор как меня назначили на должность, писали и говорили обо мне всякое. Чаще – несправедливо и оскорбительно. Иногда – сочувственно. Но редко – объективно… Создавалось впечатление, что меня просто не хотят слышать. Расхожее мнение, постоянно поддерживаемое всеми СМИ, – дескать, Скуратов только обещает рассказать о коррупционерах во власти, но ничего не говорит – то ли боится, то ли сказать нечего.
   Мне есть что сказать. Речь не идет о специально собранных досье на различных политических деятелей – я никогда этим не занимался. Мои знания – это материалы объективных расследований по конкретным делам, и я уже устал повторять, что информацию в полном объеме чаще всего можно давать в печать только после того, как расследование закончено и дело передано в суд. Закон должны соблюдать все без исключения.
   Именно этот простой постулат я пытался внедрить в жизнь, когда был Генеральным прокурором.

   Я пришел в Генеральную прокуратуру как сторонник Ельцина. Мало того, я считался человеком Ельцина – благодаря Свердловску (ныне Екатеринбургу), сыгравшему большую роль и в его, и в моей биографии. Я вполне обдуманно согласился на должность Генерального прокурора, отнюдь не собираясь в будущем использовать ее для оппозиции власти. Тогда мне казалось, что я был частью этой власти, – а в известном смысле так и было, до тех пор, пока думал, что власть держится законом, и пытался призвать эту власть к ответственности, заставить ее соблюдать закон и порядок, а это стало для них полной неожиданностью.
   Очевидно, обсуждая кандидатуру будущего Генерального прокурора, «серые кардиналы» из ельцинского окружения остановились на мне как на человеке в общем-то далеком от политических интриг и скандалов, занимающемся наукой, «книгочее», которым запросто можно будет руководить.
   Просчитались. Они не знали меня: думали, что если у нас хорошо складываются отношения на службе и вне службы (почему бы им и не складываться? В быту я человек не конфликтный), то я буду жить по их правилам, принесу в жертву корректным отношениям свой профессиональный долг, то есть поберегу себя и свою карьеру. Наверное, на моем месте сами они так бы и сделали. Люди ведь, как правило, судят о других по себе.
   Я продержался в должности Генерального прокурора три с половиной года. Сейчас многие удивляются – как? Даже в недавнем прошлом Президент России в бытность свою директором ФСБ задавал мне этот вопрос.
   Немалую роль сыграло мое профессорское прошлое. Во многих газетах тогда писали обо мне как о будущем «тихом и послушном» Генеральном прокуроре, поэтому некоторое время ко мне приглядывались, присматривались, изучали…
   Как сказал обо мне в одном из интервью мой бывший заместитель Михаил Борисович Катышев, Скуратов образца 1995 года и Скуратов сегодняшний отличаются друг от друга, и не только потому, что я стал жестче и лишился всяческих иллюзий, – я изменился и в профессиональном плане.
   Когда я пришел в Генеральную прокуратуру, у меня за плечами было маловато «живого» опыта, я не знал многого в прокурорской работе – надо было восполнять пробелы. Ведь что значит провести крупное совещание по конкретному уголовному или арбитражному делу? Или по состоянию надзора в какой-то сфере? Я должен был не только выслушивать подчиненных, но и разбираться в теме, которую мы обсуждаем, до тонкостей, а по возможности знать больше. А чтобы знать больше, я должен в короткий срок «добрать» то, чем мои коллеги на практике занимались десятилетиями. Правда, у меня на руках был сильный козырь: в НИИ прокуратуры мы обобщали практику работы, и научную сторону я знал досконально.
   Я тогда пропадал на работе с утра до ночи. Не все понимали, зачем такое усердие: один из моих заместителей, Александр Розанов, говорил, что задача начальника – общее руководство, а не копание в мелочах. Помню, я ему возразил, что это не мелочи: если я на совещании упрекаю людей, то должен точно знать, что поставленная перед ними задача выполнима.
   Итак, поначалу я вел себя вроде бы «послушно», ничем себя не проявлял. На самом деле я просто «входил» в работу. Потом мне становилось все труднее и труднее – в Кремле заподозрили, что я провожу независимую линию, и это не понравилось.
   Громкие уголовные дела о коррупции в высших эшелонах власти возникли не сразу – это результат длительных наработок. Причем начало было столь незаметным, что никто не мог даже предположить такой оглушительный финал.
   Первый звоночек был летом 1996-го – история с деньгами в коробке из-под ксероксной бумаги. Эту историю чуть позже я еще расскажу, а сейчас только отмечу, что действия президента и то, как я вынужден был вести себя, чуть не подорвали мою репутацию. Но тогда важнее всего для меня было сохранить только-только установившуюся стабильность в работе прокуратуры, и приходилось лавировать…
   После истории с коробкой в окружении президента уловили, что Ельцин не обязательно в любом случае будет на моей стороне, и это развязало руки кремлевским деятелям. Потом меня предали некоторые мои заместители… А потом все пошло по пословице «Чем дальше в лес, тем больше дров». Чем упорнее мы работали, чем настойчивее старались раскрывать преступления, тем больше становилось людей, которым работа наша вставала поперек горла. Строго придерживаясь закона, я наживал себе все новых и новых врагов.
   По многим уголовным делам позиция прокуратуры решительно не устраивала власти предержащие – это дело «О захоронении царских останков», дело «О дефолте 17 августа 1998 года».
   Очень сложная ситуация для меня как для Генерального прокурора возникла и тогда, когда из-за задержек заработной платы почти на всей территории России народ вышел на рельсы: бастующие стали перекрывать железнодорожные пути. С одной стороны, я понимал, что люди доведены до отчаяния, с другой – то, что они делали, было смертельно опасно для страны. Идут эшелоны с грузом стратегического назначения, с грузом, без которого встанут электростанции, домны, заводы, а их не пропускают… И я должен был возбуждать дела против тех, кто мешал продвижению грузов. Какую ответственность я брал на себя! Действия прокуратуры вызывали тогда в народе массовое недовольство. Но как же поступать иначе, если ты представляешь закон!
   Нелегко было принимать решение и тогда, когда наши правители решили обменять чеченских бандитов, арестованных в Первомайске, на молоденьких ребят-омоновцев, попавших к чеченцам в плен. Они требовали, чтобы я прекратил дело и отдал чеченцев. Но это противозаконно, бандиты совершили преступления и должны были ответить за них перед судом. И я сказал: «Если хотите, проводите это как политическое решение. Я как прокурор ничем помочь вам не могу».
   В итоге выход был найден: Государственная дума приняла решение об амнистии. Хорошо это или плохо – ответить непросто. Но закон не был нарушен.
   Прокурорская независимость в нашей стране дорого стоит. Я это почувствовал довольно быстро. С того времени, когда регулярно по средам у здания Генеральной прокуратуры стояли люди с плакатами: «Допой Скуратова!». Правда, потом выяснилось, что, отстояв положенное время, они шли расписываться в ведомости и получать за это деньги. Кто их нанял? Кому это было выгодно? Атому, кому наши расследования «прищемили хвост». И о них я тоже пишу в этой книге.
   Кстати, откровенно могу сказать, что на возбуждении дел о коррупции я настаивал отчасти и из соображений личной безопасности. Любая деятельность прокурора поставлена в четкие процессуальные рамки. И если бы я по тому же «Мабетексу» не возбудил уголовное дело – вот тогда меня можно было бы также привлечь к ответственности.
   Стоящие у власти меня решительно не понимали – в какой-то мере я стал жертвой невысокого уровня правового сознания российской правящей элиты вообще и президента Ельцина в частности.
   С этой правовой безграмотностью мне приходилось бороться едва ли не с первых шагов в должности Генерального прокурора. Когда президент дает личные указания Генеральному прокурору по конкретному уголовному делу – это незаконно и недопустимо. Как тут быть? Воспользоваться услугами прессы – значит пойти на конфликт с президентом, а в нашем, по сути, авторитарном государстве это означало поставить крест на работе. Журналисты же частенько так описывали наши с ним встречи, что читатели и зрители новостных передач имели полное право считать – президент указывает Генеральному прокурору, что делать, а тот молча глотает указания. Но поверьте, не было так никогда! Да, мне приходилось лавировать, применять разные дипломатические уловки, но от закона по воле президента я ни разу (!) не отступил.
   Хотя правовая безграмотность руководителей страны в общем-то понятна: трудно принять принципы демократии, если сознание насквозь пропитано авторитаризмом. У нас всегда соблюдалась жесткая вертикаль власти: тот, кто на вершине, всегда прав и может отдавать какие угодно указания и кому угодно.
   Президент Ельцин напрочь игнорировал решения суда, решения Совета Федерации. Да ни в одной демократической стране президенту так вести себя бы не позволили!
   Разделение властей Ельцин признавал на словах, но не на деле. Какое такое разделение? Он же – ПРЕЗИДЕНТ!
   Через президентское «указное право», которым подменяли законы, решались многие важные государственные вопросы, находящиеся в компетенции законодательной власти. Например, приватизация – одна из самых криминальных страниц истории России – была проведена на основании указов президента.
   У нашего президента помимо обычных полномочий, прописанных в Конституции (кстати, необычайно широких), есть еще и так называемые «скрытые полномочия»! Они основываются на общих формулировках типа «Президент – гарант того-то и того-то». А раз гарант – значит, делаю, что хочу! А ведь само понятие «полномочия» предполагает, что Президент может делать только то, что конкретно прописано в законе…
   Независимая деятельность прокуратуры – а такой она должна быть в правовом и демократическом государстве – несовместима с философией хозяина страны, находящегося вне всяких правовых границ и рамок.
   Вообще в нынешней России – коррумпированной, криминальной стране – нормальный, честный прокурор обречен. Если нет политической поддержки у Генпрокурора – его участь незавидна. Это я понимал. Понимал, что дай мне Бог доработать хотя бы один обычный срок (Генеральные прокуроры назначаются на 5 лет), а скорее всего и одного не вытяну – слишком сильно противодействие: подготовят какую-нибудь провокацию, и чтобы свести на нет разворачивающееся вокруг коррупционеров расследование, устроят громкий скандал. Против меня…
   Так и произошло.
   Эта книга написана не для того, чтобы в чем-то оправдаться. С одной стороны, я надеюсь, что те потоки грязи, которые выливались на меня, все же меня не испачкали. С другой – не хочу себя идеализировать: я обычный человек, с достоинствами и недостатками, конечно, допустил ряд важных ошибок. Но поверьте мне, я искренне хотел честно исполнить свой служебный долг.
   Эта книга писалась уже после того, как я покинул пост Генерального прокурора России. Поэтому я искренне благодарен Александру Хинштейну, Владимиру Иванидзе, Андрею Камакину, Игорю Королькову, Олегу Лурье, Георгию Рожнову и многим другим журналистам, чьи блестящие профессиональные расследования, на которые я ссылаюсь в тексте, стали важным дополнением начатого мною следствия по делу «Мабетекса» и ряда других сенсационных дел.
   В основе этой книги не только мои воспоминания, но в первую очередь – документы: Генеральной прокуратуры России, прокуратуры Швейцарии, так или иначе касающиеся интересующей нас темы.
   Эта книга – расширенная и дополненная версия уже изданного и хорошо принятого читателем другого моего труда под названием «Вариант дракона». Задача, которую я поставил перед собою в этот раз, – рассказать, чем жила и как работала прокуратура в те несколько последних месяцев, пока я еще исполнял обязанности Генерального прокурора. Отой борьбе, которую я вел, о тех несправедливостях, которые мне пришлось перенести, отстаивая свое, надеюсь, честное имя, когда я уже был отстранен.
   И если кто-нибудь лет через десять-двадцать-тридцать заинтересуется жизнью России на рубеже тысячелетий, пусть судит об этом времени не только по газетным статьям – бабочкам-однодневкам, – но и по этой книге тоже.

Глава 1 В ЦКБ у Ельцина


   Весна. Середина марта. Был ясный солнечный день – помню это прекрасно. Свежий, слегка морозный воздух и сверкающий на солнце таявший снег напоминали о скорой весне.
   Но на душе было тяжело. Хотя, если подумать, поводов для тоски и грусти у меня в общем-то не было. Наоборот, буквально накануне, 17 марта, я одержал очень важную для себя победу. В тот день на заседании Совета Федерации обсуждался вопрос о моей отставке с поста Генерального прокурора России. Результаты голосования ошеломили не только тех, кто следил за развитием событий, но, честно говоря, и меня самого, готовившегося к худшему: 143 человека проголосовали против отставки и только шесть – за.
   Буквально через несколько часов после этого решения мне сообщили, что на завтра, 18 марта, меня вызывает к себе президент.
   И вот теперь я ехал к нему. В так называемую «кремлевскую больницу», куда Ельцин в очередной раз попал на лечение и откуда, из постели, «управлял» огромной страной.
   В то утро к тяжелому чувству от предстоящей встречи с президентом присоединилось еще одно – гадливости и обиды.
   Едва рассвело, мне позвонил Владимир Метелкин – генеральный директор нашего загородного комплекса на реке Истре, куда работники прокуратуры приезжали в свободное время отдохнуть или подлечиться. Он сообщил, что ночью по второму каналу телевидения показали пленку, на которой человек, похожий на Скуратова, занимался амурными делами с проститутками…
   На душе сразу стало мерзко, противно. О существовании этой фальшивки я уже знал, понимал, что люди, изготовившие ее, не остановятся ни перед чем, но чтобы так, публично, на всю страну…
   Звонок Метелкина светлых красок к настроению не добавил, но хорошо, что он предупредил меня и в случае чего эта «новость» не станет для меня неожиданной.
   Резкий поворот с многорядной и шумной трассы на тихую неширокую дорожку, шлагбаум милицейского поста, и вот проглядывают сквозь еловые ветки корпуса кремлевской больницы. Уже перед входом вдруг ловлю себя на том, что думаю не о себе и даже не о предстоящем, наверняка тяжелом разговоре, а о президенте, о его роли в жизни страны.
   Казалось бы, по главному своему предназначению он – гарант Конституции РФ и законности. Но, увы, этим гарантом президент наш оказался лишь на словах… Он не был гарантом ни в 1993 году, когда танки в упор расстреливали здание парламента, ни когда отправлял молодых солдат на бойню в Чечню. Он не был гарантом и весной 1996 года, когда во имя сохранения своей власти намеревался разогнать Государственную думу (об этом я еще расскажу), не был он им и в случае со мной. Выступая на стороне клеветников и шантажистов, президент фактически становился их сообщником… Как ни грустно, но в основе всей его деятельности лежало, к сожалению, одно – пренебрежение к закону, замешанное на сознательной вседозволенности: ему, как царю, можно все. Правда, и прокуратура не проявила в этом вопросе достаточной принципиальности.
   Нелегкие мысли прервал резкий звонок мобильного телефона. Слышу голос знакомой журналистки из телекомпании НТВ:
   – Юрий Ильич, извините, не могли бы вы прокомментировать ночной показ пленки по РТР?
   В висках, пульсируя, застучала кровь. Едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть из себя вдруг откуда-то появившуюся злость…
   Странная сложилась ситуация с показом этой пленки. Решение Совета Федерации к тому времени уже состоялось, голосование известно: 143 против шести. Как говорится, комментарии излишни. По логике, показывать пленку надо было до заседания Совета Федерации, до голосования… Этот ночной показ!.. Что это – проявление бессильной злобы, страха? Да, скорее всего – страха! Значит, они боятся. И прежде всего разоблачений, уличения в воровстве, во взяточничестве, в том, что они ободрали страну, сделали людей нищими, а себя непомерно богатыми.
   – Считаю, что это – форма давления в связи с расследованием крупного уголовного дела, – сказал я в трубку.
   – Какого дела? – В голосе журналистки звучит нескрываемый интерес.
   – Дело… – я задержал дыхание, решая, назвать или не назвать фирму, которой это касается напрямую. – Швейцарской фирмы «Мабетекс».
   Так я впервые на всю страну назвал фирму, связанную преступными нитями с кремлевской верхушкой.
   – Давление же на меня оказывают те, кто боится проводимого Генпрокуратурой расследования, – добавил я.
   Сказать больше я ничего не мог, не имел права…
   Двери лифта бесшумно раскрылись, и я поднялся на этаж, где находилась палата президента. Первый, кого я увидел, был Юрий Крапивин – начальник Федеральной службы охраны. Едва поздоровавшись, он затеял разговор о смене моей охраны. Дело в том, что Генеральный прокурор – один из восьми охраняемых государством лиц. В эту восьмерку входят сам президент, премьер-министр, председатели трех высших судов России – Верховного, Арбитражного и Конституционного, председатели двух палат парламента и Генеральный прокурор… Подобный разговор Крапивин вел со мной еще в феврале, но тогда я резко высказался против: мы начали расследовать дела, связанные с самыми могущественными людьми России, и смена привычной охраны могла оказаться чреватой самыми печальными последствиями.
   Категорически против смены охраны я был и в этот раз.
   – Юрий Васильевич, – сказал я ему достаточно резко, – я уже предупреждал вас, что если вы поменяете охрану, я объявлю об этом всенародно и выскажу свои соображения по поводу того, зачем вы это делаете. Вы этого хотите?
   Лицо Крапивина сразу сделалось кислым, и он от меня отстал.
   Следом в коридоре повстречался Якушкин. Пресс-секретарь Ельцина прошел мимо меня, не повернув головы и не поздоровавшись. От мелочности этого поступка стало ужасно неприятно. Впрочем, от человека, который столько лжет, утверждая, что президент работает по шестнадцать часов в сутки, вряд ли можно было ожидать чего-либо иного.
   В палате-кабинете президента находились трое: сам Ельцин, тогдашний премьер-министр Примаков и Путин – в то время директор Федеральной службы безопасности и секретарь Совета безопасности. «Если президент руки не протянет, – я поступлю так же», – подумал я, вспомнив пресс-секретаря Якушкина. Ельцин приподнялся в кресле и поздоровался за руку.
   На столе перед ним лежали видеокассета с приключениями «человека, похожего на генпрокурора», и тоненькая папка с материалами. Он ткнул пальцем в торец стола, где стоял стул. Сам он сидел за столом в центре, вертел в руке карандаш, нервно постукивая им по кассете. У стола, по обе стороны от Ельцина, сидели Примаков и, как-то странно ссутулившись, – Путин.
   Несколько минут стояла мертвая тишина. За окном ярко светило солнце. Воздух был розовым, бодрящим, на подоконнике и ветках шебаршили птицы. Серебристо блестя, кружились мелкие снежинки.
   Наконец Ельцин откинулся на спинку кресла, тяжело отдышался и произнес:
   – Вы знаете, Юрий Ильич, я своей жене никогда не изменял…
   Такое начало меня обескуражило, но не больше. Я понял:
   говорить что-либо Борису Николаевичу, объяснять, доказывать, что кассета фальшивая, добыта неизвестно откуда, не может быть предметом официального обсуждения, совершенно бесполезно. Что по закону, фактически обвиняя меня, все они трое становятся соучастниками преступления.
   И вдруг до меня, как сквозь вату, доходит голос президента:
   – Впрочем, если вы напишете заявление об уходе, я распоряжусь, чтобы по телевизионным каналам трансляцию пленки прекратили.
   А вот это уже был элементарный шантаж, откровенный и неприкрытый. Я молчал и смотрел на президента, краем глаза заметил, что Примаков и Путин с интересом наблюдают за мной: Путин – жестко, с неприятной ухмылкой, Примаков – сочувственно.
   Итак, первая фраза президента прозвучала, вызвав в душе некий холод, но я молчу, жду, что будет дальше.
   – В такой ситуации я работать с вами не намерен, – вновь произнес президент, – и не буду…
   Я молчу, президент тоже замолчал.
   – Борис Николаевич, вы знаете, кто собирается меня увольнять? – сказал я. – Коррупционеры. Те, кто проходят по делу «Мабетекса». – Я назвал несколько наиболее громких фамилий, фигурирующих в этом деле. – Скорее всего, это их работа.
   – Нет, я с вами работать не буду, – упрямо повторил Ельцин.
   Понимая, что я могу перехватить инициативу, в разговор включился Путин.
   – Мы провели экспертизу, – сказал он, обращаясь к президенту, – кассета подлинная.
   Не может того быть! Я даже растерялся от неожиданности. Как может быть подлинным то, чего никогда не было. Но больше поразило даже другое: ведь экспертизы проводятся в рамках уголовного дела… Но дела-то никакого нет. Уж Путин-то, будучи юристом, такие элементарные вещи должен был знать.
   – Тут есть еще и финансовые злоупотребления, – добавил Ельцин.
   Мне вдруг стало очень больно: я не то чтобы присвоить чей-нибудь рубль – я даже пачку скрепок не мог позволить себе унести с работы; если у меня их не было, то просил жену сходить в магазин. И вдруг такое несправедливое обвинение, удар под дых. Я почувствовал, что у меня даже голос дрогнул от возмущения и неверия в то, что я услышал:
   – Борис Николаевич, я никогда не совершал никаких финансовых злоупотреблений. Ни-ко-гда. Можете это проверить где угодно!
   В разговор включился Примаков. Он говорил мягко, без нажима. Понимая всю подоплеку этой ситуации, он сочувствовал мне. Но он также понимал и другое: его пригласили для участия в этом разговоре специально, чтобы в будущем связать ему тем самым руки, не позволить встать на мою сторону.
   Что меня больше всего удивило в этом разговоре? Не кассета. Фальшивка – она и есть фальшивка. Другое. Во-первых, игнорирование правовой стороны дела. Во-вторых, неуважительное отношение к Совету Федерации, его решению. Ведь вся эта разборка происходила на следующий день после его заседания, как противодействие тому, что уже случилось. В-третьих: нежелание «семьи» – людей, действующих за спиной президента, манипулирующих им, – дать мне возможность переговорить с ним один на один. Для этого и были подключены Примаков и Путин. Хотя я готовился к беседе наедине.
   – Надо написать новое заявление об отставке, – безапелляционно объявил Ельцин.
   – И чем же его мотивировать? Ведь Совет Федерации только что принял решение.
   – Пусть это вас не заботит. Пройдет месяц… на следующем своем заседании они рассмотрят новое заявление…
   – Но это же неуважение к Совету Федерации.
   Ельцин в ответ только хмыкнул. Понятно, где он видит этот Совет Федерации. В комнате повисло тяжелое молчание. Решать надо было немедленно… Ясно было одно: любым путем необходимо выиграть время. Но как? Сейчас главным для меня было мнение лишь Примакова. Я всегда относился к этому человеку с огромным уважением, прислушивался к его советам. Что он скажет теперь? Но раз он находится здесь, то понятно что. И он сказал:
   – Юрий Ильич, надо уйти. Ради интересов прокуратуры. Да и ради своих собственных интересов.
   Да, нужно обязательно выиграть время. Это необходимо как воздух. Уже запланирован визит в Москву швейцарского Генпрокурора Карлы день Понте. Ее приезд наверняка позволит открыть в деле о кремлевских коррупционерах многие закрытые карты. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Да и вообще, нужно довести расследование по «Мабетексу» до такой стадии, когда это дело уже «развалить» будет невозможно.
   – Хорошо, заявление я напишу. Следующее заседание Совета Федерации запланировано на шестое апреля. Если я напишу заявление сейчас, то произойдет утечка информации, прокуратура за это время просто развалится… – Я почувствовал тяжелый, непонимающий взгляд президента и пояснил свою мысль: – Я напишу заявление сейчас, но дату поставлю апрельскую, пятого апреля – самый канун заседания Совета Федерации.
   – Ладно, датируйте пятым апреля, – согласился президент.
   Ход был правильный. Если бы я не написал заявление, то
   против меня наверняка были бы приняты резкие меры, вплоть до физического устранения – от киллерского выстрела до наезда на мою машину какого-нибудь огромного, груженного кирпичами грузовика, – эти методы освоены в совершенстве…
   Так с 18 марта по 5 апреля я получил возможность действовать, довести до конца начатые дела, продвинуть вперед историю с «Мабетексом». В конце концов, люди должны знать, какое беззаконие творится на кремлевских холмах и как обходятся с теми, кто пытается этому противостоять.
   Вялым движением президент подтолкнул в мою сторону чистый лист бумаги. Я уже достал из бокового кармана пиджака ручку, как внезапно лицо президента стало каким-то серым, он схватился за сердце, медленно приподнял другую руку, поморщился. Хрипло и тяжело дыша, он вышел из комнаты. Лица Примакова и Путина напряглись.
   Минут через десять, потирая на предплечье место инъекции какого-то стимулятора, Ельцин вернулся и грузно опустился в кресло.
   Я молча написал заявление и протянул его президенту. Примаков и Путин облегченно вздохнули.
   Выйдя из больничного корпуса на улицу, я хотел было сразу сесть в машину и уехать – слишком уж муторно и противно мне было – но Примаков задержал меня:
   – Юрий Ильич, вы знаете, я скоро тоже уйду. Работать уже не могу. Как только тронут моих замов – сразу уйду…
   На душе стало немного легче. Создалось впечатление, что этими словами Примаков как бы пытался сгладить ситуацию, оправдаться. Я понимал, насколько ему неприятно – ведь он попал меж двух огней, – но должность его не позволяла сказать то, что он хотел сказать.
   Выходит, и премьер тоже чувствует, как над его головой сгущаются тучи и плетется липкая паутина. Я молча пожал ему руку, сел в машину и поехал на работу, на Большую Дмитровку.
   Я нашел в себе силы как ни в чем не бывало начать трудовой день. Я старался держаться, старался не подавать виду, что мне тяжело. Один Бог знает, чего мне это стоило!
   Конечно, все были в курсе того, что произошло, многие видели ночью по телевизору скандальную видеопленку. Было очень тяжело… Ловить на себе косые взгляды и не иметь возможности объяснить, что все это ложь. И все же, при всей мерзости показанного, пленка эта имела один немаловажный для меня положительный момент: благодаря ей я прозрел, я по-настоящему увидел, кто есть кто среди тех, кто еще несколько дней назад называл себя моим другом. Я видел, как кое-кто из высокопоставленных особ, которые раньше первыми спешили поздороваться со мной, подобострастно улыбнуться, сейчас, проходя в полуметре от меня, совершенно меня не замечает. Видимо, считают – со мною покончено.
   Но было и другое отношение, причем совершенно для меня неожиданное. Так, в прокуратуре меня поддержали в основном рядовые сотрудники, с которыми я и знаком-то толком не был. Они меня подбадривали, когда я заходил в кабинеты, угощали – кто чаем, кто бутербродом, – и это было очень трогательно. А вот некоторые заместители мои – те самые, которых я лично назначил на эти места, которым повесил на погоны большие генеральские звезды, – все усилия бросили на спасение своих должностей, забыв, как выяснилось позднее, и о чести, и о совести. Справедливости ради – не все. Активно поддержал меня Михаил Катышев – один из лучших следователей России, принципиальнейший, хотя и жесткий человек. Он сразу сказал, что во всю эту гадость, которая развернулась вокруг меня, не верит, что понимает, кто и что за всем этим стоит. Что, как и прежде, что бы ни случилось, он будет меня поддерживать. Думаю, Катышев уже тогда отчетливо понимал, каким боком может выйти ему эта принципиальность. Так оно и оказалось: вскоре его от работы в Генпрокуратуре отстранили. С молчаливым сочувствием ко мне относились тогда Владимир Давыдов, Василий Колмогоров, Сабир Кехлеров…

Глава 2 «Мабетекс»: как все начиналось

Конверт из Швейцарии

   Я определил два основных направления в борьбе с преступностью: коррупцию и заказные убийства.
   Примерно так же я размышлял и над схемой моих будущих международных контактов и поездок: мне очень не хотелось, чтобы поездки эти оказались впоследствии сумбурными и мало приносящими пользы. Как я понимал, одной из главных задач, стоявших перед Генеральной прокуратурой на тот момент (да и сейчас, впрочем), должна была стать тесно примыкающая к теме коррупции борьба с отмыванием доходов, добытых преступным путем, за счет вывоза капиталов из России.
   Почему именно эту задачу я поставил для себя в ряду первоочередных, надеюсь, объяснять подробно не надо. Начиная с середины 90-х каждый год из страны происходит «утечка» колоссальных сумм, исчисляемых миллиардами долларов США. Это наши отечественные коррупционеры и махинаторы разного масштаба и пошиба при помощи всевозможных ухищрений – так, на «черный день», не выплачивая налоги и в обход законодательства, – перемещают за границу полученные жульническим путем деньги. Но это еще полбеды. Ведь деньги эти, уже «отмытые», иными словами – легализованные, как правило, в Россию уже никогда не возвращаются, а остаются в зарубежных банках, принося доход не нашей стране, а США, Швейцарии или каким-нибудь далеким Каймановым островам.
   А в это время на тысячах российских предприятий и учреждений месяцами задерживается зарплата – нет денег. А тут еще подкатывает срок выплат зарубежных кредитов… И государству, чтобы выплатить набежавшие проценты, остается лишь «ужимать» всех остальных своих законопослушных граждан, отказывая им в повышении заслуженных пенсий, пособий, зарплат… Вернись эти потерянные для России капиталы обратно, и многих проблем, стоящих сегодня перед нашей страной, думаю, просто бы не существовало.
   Анализ ситуации привел меня к выводу, что борьбу за возвращение нелегально вывезенных из России капиталов мы должны начинать со знакомства с офшорами, куда из-за их исключительно льготной налоговой политики в основном и стекались из России «грязные» доллары и фунты. Поэтому, для того чтобы на месте разобраться в конкретной ситуации, познакомиться и скоординировать наши действия с руководителями правоохранительных структур интересующих нас офшоров, я запланировал для себя и других работников Генпрокуратуры поездки на Кипр и в целый ряд других далеких и близких нам государств. Стояла в этом списке и Швейцария.
   Вы спросите: при чем здесь Швейцария и офшор? Объяснение очень простое. Конечно, таких же налоговых льгот, как офшоры, Швейцария не дает. Но существует миф о том, что сверхпрочная тайна швейцарских банков соблюдается свято и незыблемо, причем должен сказать, что в принципе это соответствует истине. Банковская система этой страны престижна, она имеет многовековые историю и традиции. Вот поэтому-то многие наши бизнесмены, коммерсанты и высокопоставленные чиновники и стремятся поместить в банки Цюриха и других городов Швейцарии свои капиталы, открывая там многомиллионные валютные счета.
   Занося Швейцарию в наш список, я исходил из того, что эта страна, по сути, тот же офшор. Здесь, на берегах Женевского озера, действует правовой режим, который позволяет любому желающему без проблем открывать счета, создавать финансовые структуры. Там легко проводятся финансовые операции, нет привычного для нас финансового контроля и проверок: откуда в банк поступили деньги и куда они будут впоследствии переведены. С другой стороны, Швейцария известна и тем, что ее правоохранительные органы не выполняют отдельные виды международных поручений. К примеру, если нарушение было связано с невыполнением налоговых законов, то Швейцария даже не будет рассматривать это международное поручение.
   Поэтому планирование моей поездки в эту маленькую горную страну было для российской Генпрокуратуры вполне осознанным шагом, направленным на установление контактов со швейцарской правоохранительной системой.
* * *
   В сентябре 1997 года я начал готовиться к поездке. Активно помогал нам в этом тогдашний посол России в Швейцарии Андрей Степанов. Помимо «утряски» визовых и прочих чисто технических проблем он предоставил нам ночлег в посольском здании, много помогал советами как человек, довольно долго проживший в этой стране и хорошо знавший все тонкости ее обычаев и культуры. Правда, впоследствии, когда выяснилось, что его дочь является сотрудницей одной из структур «Мабетекса», отношение посла к приезжавшим в Швейцарию работникам Генеральной прокуратуры стало не столь любезным.
   Первая моя поездка в Швейцарию была больше ознакомительной, чем деловой. Наша маленькая делегация состояла из трех работников прокуратуры. Кроме меня в нее входили прокурор Свердловской области Владислав Туйков и начальник одного из управлений Генеральной прокуратуры Георгий Смирнов. Как помню, швейцарцы встретили нас достаточно настороженно, и поначалу дальше каких-то официальных, казенных фраз разговор не шел. Они присматривались к нам, мы к ним, шло естественное «прощупывание» друг друга.
   Тем не менее нам удалось познакомиться практически со всеми ключевыми фигурами швейцарской прокуратуры: с прокурором кантона Женева Бернаром Бертосса, прокурором кантона Тичино (со столицей в городе Лугано, где до сих пор находится штаб-квартира «Мабетекса») Жаком Дюкри, со следователем Даниэлем Дево и, конечно же, с госпожой Карлой дель Понте, Генеральным прокурором Швейцарии. Каждый из них впоследствии сыграет очень важную роль в начатом нами совместном расследовании.
   Забегая вперед, могу сказать, что поездка наша в общем получилась очень удачной. Потихонечку лед отчужденности растаял, и в итоге нам удалось для столь короткого визита (он длился всего три дня) сделать довольно много: мы обсудили идею совместного меморандума, договорились о создании двусторонней рабочей группы по борьбе с отмыванием преступных доходов, с организованной преступностью и коррупцией. Важным было принятое нами решение о регулярном обмене информацией, о координировании совместных действий. Ну а для того, чтобы отношения между прокуратурами наших стран развивались по восходящей, на весну 1998 года был запланирован приезд в Россию госпожи дель Понте.

   Вернувшись домой, мы обсудили итоги поездки и признали «швейцарское направление» для дальнейшей работы очень перспективным. Поэтому абсолютно естественным было наше желание и стремление не ударить в грязь лицом, когда в мае 1998 года Карла дель Понте посетила с ответным визитом Москву.
   Швейцарцев мы принимали широко, по-русски. Была подготовлена прекрасная культурная программа, включавшая посещение спектакля в Большом театре, музеев и церквей Кремля, Третьяковской галереи. Не меньшее впечатление на гостей произвели и изыски традиционной русской кухни, которые они отведали под чарующие напевы цыганского ансамбля в одном из банкетных залов «Метрополя».
   Но самое главное – столь же плодотворной оказалась и деловая часть наших переговоров. Как и планировалось, 23 апреля 1998 года мы подписали предусматривающий многостороннее сотрудничество меморандум, договорились не только об обязательстве выполнения международных поручений, но и о регулярном обмене оперативной информацией. К концу переговоров мне было очень приятно констатировать, что между российской и швейцарской прокуратурами был установлен самый настоящий режим взаимного доверия.
   В последний день визита, когда мы находились в моем кабинете в Генпрокуратуре, Карла вдруг отозвала меня в сторонку и сказала:
   – Господин Скуратов, у меня есть документы, свидетельствующие о коррупции в высших эшелонах российской власти. Вы будете работать с этими материалами?
   Даже сегодня я отчетливо помню ее внимательный, изучающий меня взгляд. Много раз, позднее, уже зная, чем все это для меня закончилось, я задавал себе вопрос: «Правильно ли я тогда поступил? Нужно ли было мне ввязываться в эту историю?». И приходил к единственному выводу, что, несмотря даже на врожденный инстинкт самосохранения, по-иному поступить я просто не смог бы. Не позволили бы ни воспитание, ни уважение к тем понятиям законности, которые вложили в меня институтские учителя, ни весь мой последующий опыт прокурорского работника. Скажи я «нет» – и, уверен, меня впоследствии просто заела бы совесть.
   Но тогда таких мыслей у меня в голове еще не было. Конечно, я чувствовал в тот момент, что сейчас должно произойти что-то неординарное и что та тайна, которую я могу через мгновение узнать, возможно, еще доставит мне массу хлопот. Я также понимал, что сейчас от моего ответа зависит и будущая доверительность наших отношений: не оправдай я ожиданий швейцарского Генерального прокурора, хрупкое доверие, завоеванное за время двух наших встреч, в одно мгновение рухнет. Поэтому я сказал то, что, наверное, сказал бы любой находившийся на моем месте работник правоохранительных органов:
   – Госпожа дель Понте, у нас перед законом равны все. Я должен посмотреть эти документы, и, если там есть состав преступления, я буду с ними работать, о ком бы ни шла в них речь. Это мое глубокое убеждение.
   Но… ничего не произошло, тайна в этот день не открылась. Просто пытливый взгляд Карлы дель Понте сменился легкой улыбкой. Вполне удовлетворенная, как мне показалось, моим дипломатическим ответом, она сказала:
   – Хорошо, тогда я вышлю вам эти документы чуть позже. Но имейте в виду, что речь идет о людях, очень близких к ваше му президенту.
   Швейцарцы уехали, и, честно говоря, я уже начал забывать об этом мимолетном разговоре. Но через несколько месяцев, в конце августа, у меня в кабинете раздался международный звонок. Звонила Карла…

   Здесь я хочу сделать маленькое отступление и рассказать, как мы с Карлой дель Понте общались. В свое время по делам работы мне пришлось провести несколько месяцев в Германии. Там я вспомнил уже порядком подзабытый со школьной и институтской скамей немецкий язык и с тех пор старался держать его хотя бы на таком, далеком от совершенства, но вполне сносном уровне. Конечно, во время официальных мероприятий, как и предполагал протокол, нас с госпожой дель Понте обслуживал высококвалифицированный переводчик. Но как только «официоз» заканчивался, мы без особого труда общались с Карлой, опираясь уже только на свои языковые силы. Могу сказать, что мне самому было приятно, что я вполне мог поддержать беседу на разные бытовые темы с прекрасно образованной и блестяще знающей, кажется, четыре или пять языков дель Понте, не прибегая к услугам переводчика.

   Телефонный разговор мы вели по-немецки, без переводчика, сохранив тем самым его конфиденциальность. В самом начале беседы госпожа дель Понте еще раз спросила, готов ли я принять имеющиеся у нее документы и работать с ними? Услышав мой положительный ответ, она вновь предупредила, что затрагиваемые в документах лица занимают значительное положение в российской иерархии. После этого она спросила, как лучше, учитывая строгую конфиденциальность информации, переслать эти бумаги в Россию. Мы решили, что лучше всего выслать их почтой. Но не простой, а дипломатической. И не через российское посольство, где могут произойти «утечки», а через швейцарское посольство в Москве. Послом Швейцарии тогда был господин Бюхер, человек очень осторожный и поначалу относившийся ко мне с предосторожностью. Но, поняв вскоре, что мои отношения с Карлой дель Понте складываются вполне доверительно, также стал относиться ко мне с доверием.
   Через неделю после телефонного разговора с Карлой раздался звонок из швейцарского посольства, и сотрудник миссии сказал, что посол Бюхер хотел бы нанести мне визит в Генеральную прокуратуру. Все знали, что отношения с Генеральной прокуратурой Швейцарии у нас на взлете, послы других стран также не раз бывали гостями в нашем здании, и поэтому приезд посла Швейцарии ни у кого не вызвал ни малейшего подозрения.
   Войдя ко мне в кабинет, господин Бюхер положил на середину стола запечатанный сургучом пакет…
   Мы посидели немного, попили кофе. Затем посол откланялся и ушел, а я вскрыл конверт.

   К тому времени я уже предполагал, что фамилии там могут быть достаточно серьезные. Но такие!!! Я даже предположить не мог, до какой степени солидные имена окажутся в этих документах.
   Позже я много раз думал: вот не открой я конверт, и все в жизни было бы по-другому…
   В конверте лежали всего два документа, два полицейских отчета. В обоих говорилось о фактах коррупции в высших эшелонах российской власти. В первом речь шла о швейцарской строительной фирме «Мабетекс», в другом – о фирме под названием «Мерката Трейдинг». Кстати, сами названия «Мабетекс» и тем более «Мерката Трейдинг» ничего мне тогда еще не говорили. Это сейчас их знает не только вся Россия, но и, пожалуй, весь мир. Итак, в первом документе назывались имена высокопоставленных кремлевских чиновников, прежде всего начальника Управления делами президента Павла Бородина, а также едва ли не всех его заместителей: Люлькина, первого зама Савченко, Козелько и еще целого ряда высокопоставленных чиновников. Во втором – тесно связанного с Бородиным некоего Виктора Столповских…

Деликатное дело

   Зная Бородина и его очень тесные, практически дружеские отношения с президентом, я сразу подумал, что глава Управления делами, прикрываясь близостью к Ельцину и своею собственной властью, судя по всему, решает свои вопросы без оглядки на закон. Но тогда у меня и в мыслях еще не было, что и сам президент окажется причастным к вскрывшимся в Кремле махинациям. Тогда мне казалось, что Ельцин по складу своего характера никогда не пойдет ни на какие сомнительные дела.
   После ознакомления с документами я взял для себя недельную паузу, размышляя: что же делать дальше?
   Ситуация для меня складывалась очень сложно. С одной стороны, я дал обещание швейцарцам, они поверили в меня, поверили в то, что в России после 70 с лишним лет авторитаризма закон наконец-то может быть равным для всех. Как бы я выглядел перед ними и перед своей совестью, если бы не выполнил это обещание? Швейцарцы, кроме того, полагая, что это теперь наше общее дело, попросили меня собрать по этим двум фирмам информацию и для своей собственной дальнейшей работы, и я обещал им это сделать.
   С другой стороны, была бы в России, что называется, «нормальная правовая ситуация», работал бы президент Ельцин действительно так, как и полагается президенту, – активно и решительно, а не проводил по полгода на больничной койке, уважал бы Закон с большой буквы, а не «крутил» им как хотел, я попросил бы его помочь мне создать полноценную российско-швейцарскую группу следователей, которая раскрутила бы это дело в полном объеме.

   К сожалению, рассчитывать на такую поддержку я не мог.
   Прошла неделя тяжелых раздумий, и я принял твердое и окончательное решение: надо начинать расследование. И если оно подтвердит самые худшие мои опасения, возбуждать против коррумпированных кремлевских чиновников уголовное дело.
   Генеральный прокурор уже по своему положению не может один заниматься следствием. Каким бы оно ни было интересным и важным, у Генпрокурора всегда есть масса других дел, его задача – руководить, направлять, контролировать. Нужен был человек, которому я мог доверять абсолютно. Из множества своих сотрудников мне нужно было выбрать человека честного и высокопрофессионального, который скрытно и без особого шума смог бы взяться за это дело и провести предварительное расследование.
   Вначале я решил отдать швейцарские документы Михаилу Катышеву, одному из наших наиболее принципиальных работников, моему заместителю по следствию. Я знал его давно, доверял как себе, да и дела такого рода были полностью в его компетенции. Единственное, что меня останавливало, – это то, что сам Катышев тогда был под плотным «колпаком» у власти. По нашей терминологии, его усиленно «прессовали», пытаясь любыми способами подставить, дискредитировать. Тогдашний премьер Черномырдин лично просил убрать его с работы, настолько он «достал» правительство, олигархов и Администрацию президента. Премьер был сильно встревожен его расследованием по Национальному резервному банку, где фигурантами проходили Александр Лебедев, один из руководителей Национального резервного банка, и Андрей Костин, председатель правления Внешторгбанка России. Еще больший гнев премьер-министра вызвало следствие, начатое Катышевым по первому заместителю министра финансов Андрею Вавилову, который, по нашим данным, был автором и исполнителем многих сомнительных финансовых схем. Черномырдин не без основания предполагал, что во всех этих расследованиях Катышев играет первую скрипку, и был резко против него настроен. Давление на Михаила Борисовича продолжилось и после того, как Черномырдина сменил на его посту Кириенко.
   Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что если передам полученные из Швейцарии материалы Катышеву, и его люди начнут заниматься столь деликатной темой, я подставлю его под еще больший удар и его «съедят» окончательно.
   Поэтому я вызвал к себе Александра Яковлевича Мыцикова, моего советника, с которым меня связывали добрые отношения еще со студенческих времен. Прокурорский генерал, он много занимался следствием, был когда-то заместителем прокурора Омской области, затем начальником управления в Генпрокуратуре. Пригласив к себе в кабинет, я передал Александру Яковлевичу из рук в руки присланные из Швейцарии документы, предупредил о строгой конфиденциальности дела и попросил провести проверку. Фактически Мыциков стал первым человеком, с которым я поделился полученной мною «горячей» информацией. Я попросил его сразу же засекретить все имеющиеся материалы и запретил показывать их даже техническому персоналу. Правда, о содержании швейцарских документов кроме нас двоих знал еще один человек – переводчица. Но Мыциков достаточно жестко с ней побеседовал, и она обещала никому ничего не рассказывать.
   Мы обсудили с Мыциковым ситуацию и возможный ход дела. Я предложил ему:
   – Давай начнем с того, что напишем запросы.
   Вдвоем мы набросали тексты запросов в МВД, ФСБ, ФСО и еще в целый ряд основных российских структур. Все эти запросы готовились без конкретных фамилий – вместо них на бумаге оставлялось пустое место. Когда же свежеотпечатанный запрос поступал от машинистки, Мыциков сам вписывал в текст нужные фамилии.
   Ни из МВД, ни из ФСБ мы ничего конкретного не получили…

   Тогда я решил воспользоваться, так сказать, личными, неформальными отношениями. Среди нового руководства ФСБ близких связей у меня ни с кем не было, а вот в МВД я был в хороших отношениях с начальником российского бюро Интерпола Владимиром Овчинским. Напрямую сказать ему о сути дела я, конечно, не мог, поэтому схитрил.
   – Владимир Семенович, – сказал я ему, – мне от швейцарцев информация пришла о фирме «Мабетекс». Вроде бы они ее в Интерпол тоже запустить хотят. Не посмотрите, что у вас есть на эту тему?
   Владимир Овчинский подошел к моей просьбе также неформально. Презрев обычную в таких случаях бюрократию, он вскоре сообщил мне об одном удивительном случае. В 1997 году некий швейцарский господин по имени Беджет Пакколи, а также его брат Ахрим прилетели на принадлежащем им частном самолете в Россию. Приземлились они на правительственном аэродроме «Внуково-2.» Не проходя никакой таможни, они поехали в город, но были остановлены работниками милиции. У них обнаружили огромную сумму незадекларированных денег – многие тысячи долларов США. Естественно, их сразу же задержали, составили протокол, стали разбираться. Вдруг в районном отделении милиции, куда их доставили, раздался телефонный звонок. Говоривший представился первым заместителем Бородина Савченко. В не терпящей возражений форме он приказал немедленно отпустить обоих Пакколи, причем вместе с деньгами.
   – Эти люди работают с Управлением делами президента, – разъяснил он «нерадивым» милиционерам.
   Начальник милиции естественно и благоразумно решил для себя, что лучше ему, от греха подальше, с кремлевскими «генералами» не связываться, и сразу же отпустил задержанных на все четыре стороны. По российскому законодательству факт контрабанды валюты должен был быть обязательно запротоколирован, а все материалы дела переданы для проведения расследования с участием таможенников. Ничего этого сделано не было. Материалы быстро и тихо прикрыли, но по чьему-то недосмотру документы о незаконном ввозе денег не уничтожили.
   Так эти важнейшие документы оказались в руках Овчинского (а потом и в моих). Было проведено формальное служебное расследование. Стрелочника нашли сразу – какого-то милиционера, которому в свое время приказали закрыть дело. Его «строго» наказали.
   Кстати, информацией о задержании Пакколи с большой суммой денег заинтересовались не только мы: на Б. Пакколи пришел официальный запрос также из германского бюро Интерпола, и российское бюро Интерпола так же, как и мне, переслало туда всю имевшуюся у него информацию. Тот факт, что немцы проводили собственное расследование деятельности Пакколи, был нам на руку. Мы очень боялись утечки информации, что, дескать, Генеральная прокуратура «копает» под Кремль. Поэтому, узнав, что материал о валютной контрабанде братьев Пакколи уже «гуляет» по Интерполу, мы без шума взяли его оттуда и приобщили к нашему расследованию.
   Проделали мы все это максимально аккуратно и скрытно. И все же, думаю, это был тот самый момент, когда в Кремль ушла первая тревожная информация: кто-то интересуется Пакколи и его компанией.
* * *
   Забегу несколько вперед. Не раз позднее меня обвиняли, что дело о «Мабетексе» было возбуждено с серьезным процессуальным нарушением – дескать, не была перед этим проведена так называемая доследственная проверка. Да неправда все это! Уже один наш запрос в российское бюро Интерпола говорит об обратном – формально подтверждается факт проводимой нами доследственной проверки. А ведь мы посылали еще массу запросов в ФСБ, ФСО, МВД и другие интересующие нас организации. Конечно, процессуально я должен был дать письменное указание на ее проведение, написать на официальном бланке: «Провести доследственную проверку в порядке статьи 109 УПК РСФСР». Но, как вы понимаете, в условиях секретности, в которой мы в те дни работали, сделать это было никак нельзя, мы бы сразу себя раскрыли. Тем не менее по характеру всех тех действий, которые мы тогда проводили, это была реальная и полноценная доследственная проверка. К слову, и сам Уголовно-процессуальный кодекс позволяет возбудить уголовное дело и без проведения доследственной проверки. Поэтому нарушения законодательства я здесь не вижу никакого.
* * *
   Но вернемся в год 1998-й. Проверка шла, мы рассылали запросы. А я тем временем размышлял над ситуацией. Конечно, какие-то «убойные» факты мы уже имели. Но их явно было недостаточно для возбуждения уголовного дела. Ну, везли братья Пакколи деньги, а что дальше? Есть у нас на руках документы из Швейцарии, а как их проверить? Нужно было что-то еще…
   Вскоре мы поняли, что без возбуждения уголовного дела с мертвой точки не сдвинуться. Конечно, нам очень хотелось провести выемку документов в швейцарской штаб-квартире «Мабетекса». Мы подготовили международное поручение, для надежности я послал его в Швейцарию не почтой, а отправил туда Мыцикова. Довез-то он это поручение без проблем, но госпожа дель Понте выполнить нашу просьбу отказалась. Как выяснилось, по швейцарскому законодательству, пока уголовное дело не будет возбуждено здесь, в России, провести какие-то следственные мероприятия в Швейцарии было невозможно.
   После того как я получил из-за границы «горячие» документы, время от времени мы с Карлой дель Понте переговаривались по телефону, информируя друг друга о ходе дела. В конце концов мы пришли к выводу, что мне надо снова ехать в Швейцарию: Карла обещала снабдить нас новой информацией, которая могла вдохнуть в притормозившееся расследование свежую струю. Но в организации такой поездки была одна сложность. Спланировать ее надо было так, чтобы не привлечь ничьего внимания. Тем более что, будучи лицом государственным, визиты такого рода я должен был хоть и формально, но в обязательном порядке согласовывать с президентом.
   И вновь пришлось пуститься на маленькую хитрость. К тому времени у меня была запланирована официальная поездка в Париж, и я решил совместить одну поездку с другой. Я написал Ельцину бумагу, что собираюсь во Францию, нанести ответный визит недавно приезжавшему в Россию тамошнему Генеральному прокурору, и был без промедления отпущен.

   Еще одно небольшое отступление, снова на «телефонную» тему. К тому времени мы с Карлой беседовали по телефону достаточно часто, как минимум пару раз в месяц. Как выяснилось позднее, разговоры эти стали одной из самых моих больших ошибок. Точнее, не сами телефонные беседы, а то, что я не предупредил свою собеседницу о суровых российских реалиях, об «особенностях» российского телефонного общения.
   Честно говоря, мне даже было как-то неудобно, стыдно говорить ей о том, что в нашей стране могут прослушиваться телефонные переговоры даже Генерального прокурора. Чтобы не быть голословным, приведу такой пример: беседуя по правительственной, абсолютно закрытой, кодируемой связи, я не раз чувствовал, как в трубке вдруг резко падало напряжение и начиналось непонятное, еле уловимое ухом шуршание – кто-то подсоединился. Несколько раз я говорил об этом Крапивину и Старовойтову, руководителям ФАПСИ и ФСО, но они отнекивались и переводили мой вопрос в шутку. Да что я? Помню, в одном из своих интервью даже премьер-министр Виктор Черномырдин признался, что подозревает, что его телефоны прослушиваются. Более того, как-то в приватной со мной беседе Черномырдин признался, что сам Ельцин, Президент России, опасается того же. Как говорится, выше уже только Бог… Остается только вспомнить тотальную слежку сталинской эпохи и посетовать, что и сегодня мы ушли от нее не на очень далекое расстояние.
   Дело осложнялось еще и тем, что даже мы, прокуроры, не знали всех закрытых, по сути, секретных инструкций, в содержание которых был посвящен очень узкий круг людей. А не зная, что в них написано, как с ними бороться?
   Главная же проблема состояла в том, что, опять же по законодательству, прокуратура не имела право осуществлять надзор за оперативно-розыскной деятельностью спецслужб. Позднее я сумел добиться весьма существенных поправок к закону, но, не имея мощной поддержки президента и других власть имущих, до конца довести дело не смог. Реально поставить под контроль выходящую за рамки закона деятельность спецслужб при проведении оперативно-технических мероприятий, заставить их отказаться от порочной практики «подслушивать» всех и в любое время без законных на то оснований, к сожалению, мне тогда так и не удалось.
   Конечно, я не мог рассказать обо всем этом Карле. Сам я, наученный нашей горькой действительностью, естественно, ничего лишнего ей по телефону не говорил: лишь согласовывал даты, может быть, делал какие-то намеки. Она же, как правило, беседуя по телефону, всю информацию выкладывала как на духу – со всеми фамилиями и фактами, то, о чем открыто говорить было ну никак нельзя.

   Воспаление легких скосило меня буквально за пару дней до запланированного в Париж вылета. Врачи потребовали, чтобы я лег в больницу. Никакие мои доводы о том, что мне необходимо уехать, они не принимали: понимаем, дескать, – Париж, Елисейские Поля, Монмартр… Но здоровье-то тоже беречь надо… А у меня в голове и мыслей о Париже нет – одна Швейцария…
   Короче, я их все же уломал. Нагрузили меня эскулапы в дорогу всякими препаратами, пилюлями, и я поехал. Остановился в нашем парижском посольстве, нанес ответный визит французскому Генпрокурору Бержелену. Должен был встретиться с находящимся в эмиграции бывшим мэром Санкт-Петербурга Анатолием Собчаком, но не сложилось. Под конец визита дал несколько интервью и уехал. В общем, как я и предполагал, – обычная поездка.
   Пробыв в Париже запланированные три дня, на обратном пути я завернул в Женеву.
   Встретить меня Карла сама не смогла, но прислала свой бронированный лимузин. К слову сказать, на тот момент она была единственным охраняемым государственным служащим Швейцарии. Такого бронированного авто и охраны не было даже у швейцарского президента.
   Как и в прошлый раз, остановился я в российском посольстве, у Степанова. Помню, беседуя со мной, он, как бы сетуя, промолвил:
   – Сколько же денег наших в Швейцарии крутится… Какие темные дела проворачиваются…
   Уже позднее, зная многие детали дела «Мабетекса», я понял, что в душе у этого высокого и приятного в общении человека шла нелегкая нравственная борьба. Как патриот, государственник, он, конечно, искренне переживал все то, что творилось с нелегальным вывозом в Швейцарию капиталов из России, говорил об этом с болью. Наверняка он обладал по этому вопросу обширнейшей информацией, но делиться ею со мной, естественно, не собирался. Дочь его, как я уже говорил, работала в компании у Пакколи. Уверен, что Степанов знал о многих его махинациях, завязанных на Кремле. Но ни мне, ни кому бы то ни было еще рассказать об этом не пожелал. Тем не менее я не в претензии. Человек попал в нелегкую житейскую ситуацию. Я чувствовал, что помогал он мне как мог, но откровенного разговора у меня с послом, к сожалению, так и не получилось.

Главный свидетель обвинения

   – Господин Скуратов, – сказала она, как и прежде, пытливо глядя прямо в глаза, – я хотела бы познакомить вас с главным свидетелем по делу «Мабетекса».
   Утром следующего дня я встретился в ее кабинете с молодым человеком приятной внешности. Звали его Филипп Туровер.
   Первое, что бросилось в глаза, – это хорошие манеры и прекрасное знание русского языка. Как рассказал сам Филипп, родился он в Советском Союзе. Его отец был испанцем – из тех испанских детей, которых в тридцатые годы, спасая от войны, переправили в СССР. Здесь он вырос, стал одним из крупнейших экспертов в области испанского языка и литературы, познакомился с русской женщиной, будущей матерью Филиппа. Кстати, полностью фамилия Туровера звучит как Туровер-Чудинова. Второй частью фамилии он отдал дань уважения своей матери. Ну а странное для русского уха «женское» окончание для Испании вполне допустимо, если учесть, что тройные-десятерные по длине имена обычны для католиков. Удивительно другое. Девичья фамилия супруги Павла Бородина – главного оппонента Туровера – тоже Чудинова. Честно говоря, я был этим совпадением просто поражен. Да, от судьбы действительно не уйдешь: главным обвинителем стал однофамилец…
   Отказавшись от российского гражданства, Филипп Туровер в 1983 году уехал в Испанию, на родину отца. Здесь он получил блестящее экономическое и правовое образование, свободно общался на шести языках. Вернулся в Россию, кажется, в начале 90-х годов, работал в Москве представителем известного швейцарского «Banco del Gottardo».

   В присутствии Карлы Туровер рассказал мне просто фантастические вещи.
   Работая в московском представительстве швейцарского банка, Филипп был в курсе проведения многих финансовых операций. Он стал свидетелем попыток КПСС отрегулировать работу с финансами через счета в различных зарубежных, а также отечественных коммерческих банковских структурах типа «Финист Банка», СБС и других. Коммунисты были уверены, предполагали, что их партия будет жить и работать всегда и при любых условиях, даже в условиях нелегальных, в подполье. Деньги записывались на доверенных лиц.
   Уже потом, когда КПСС окончательно разрушилась, кое-кто из этих людей, как я узнал, записанные на них многомиллионные суммы вернуть отказался.
   Застал он и период так называемой «первой волны коррупции», известной, к примеру, махинациями с чеками «Урожай», когда «в никуда» исчезли колоссальные деньги, выделенные государством для поддержки сельского хозяйства. Туровер был в курсе всех деталей заключения крайне невыгодного для России договора со швейцарской фирмой «Noga». Документы контракта были составлены так, что именно государство (то есть Россия) выступало в сделке в качестве юридической стороны, что подкрепил своей подписью тогдашний первый вице-премьер Геннадий Кулик.
   В результате наша страна была вынуждена отвечать по сделке любым принадлежащим ей имуществом (выставкой музейных картин, самолетами, парусной яхтой…), которое владелец фирмы Noga с маниакальным упорством пытался арестовывать то в одной, то в другой стране.
   Ну и конечно, сам «Banco del Gottardo». Популярность этого банка и доверие к нему в России были столь велики, что он даже собирался организовать у себя что-то вроде «Клуба кредиторов российской экономики». Естественно, Туровер был в курсе практически всех проходящих через банк финансовых потоков, большинства проворачиваемых этим банком в России дел.
   Но главное состояло в том, что Филипп Туровер отличался необыкновенной скрупулезностью, чрезвычайной дотошностью и экстраординарной педантичностью. Он делал копии едва ли не всех проходящих через него финансовых документов. Собранный им за годы работы в Banco del Gottardo уникальный по своей значимости и величине архив занимал несколько десятков битком набитых папками объемистых коробок. Именно этот архив и стал основой для проведенного швейцарцами полицейского расследования, результаты которого Карла дель Понте и выслала в адрес российской Генеральной прокуратуры.
* * *
   Не вдаваясь в детали, Туровер рассказал мне, как действует механизм мошенничества. Схема была классической. При заключении подрядов на реконструкцию Кремля «Мабетекс», возглавляемый Беджетом Пакколи, намеренно завышал объемы работ и их общую стоимость. Договор подписывался без предварительно составленной сметы. После этого «Мабетекс» нанимал субподрядчиков, выплачивая им намного меньше зафиксированных на бумаге цифр. Затем производился так называемый «откат». Дельта – разница между реальной стоимостью проделанной работы и той, что записана в документе, – делилась, и солидная ее часть возвращалась тем, кто в свое время обеспечил Пакколи эти супервыгодные подряды. Причем обеспечены они были «Мабетексу» практически без обычного в таких случаях конкурса-тендера, то есть вне конкуренции.
   Любая стройка – хороший способ украсть деньги. А реконструкция Кремля – это была очень большая стройка. Как поведал Туровер, руководитель секции русских клиентов «Banco del Gottardo» Франко Фенини рассказал ему, что сам видел, как перед очередным отъездом в Москву Беджет Пакколи брал с собой огромное количество наличных денег и драгоценностей, которые впоследствии передавал в Управлении делами Президента «нужным людям». Были и другие факты…
   Я был потрясен услышанным. Одно было абсолютно ясно: дело можно двигать вперед – оно того стоит. Но рассказ Туровера, пусть и чрезвычайно интересный, являлся на тот момент не более чем просто рассказом, так сказать, светской беседой. Как превратить его в документ, который можно подшить к делу?
   Не особо надеясь на успех, я спросил у Филиппа:
   – Как часто вы бываете в Москве?
   Тот ответил, что регулярно и проводит там иногда довольно длительное время.
   – Готовы ли вы прийти к нам в Генеральную прокуратуру и дать официальные свидетельские показания, причем по всей форме, с предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний?
   Не знаю, возможно Туровер мысленно уже давно ждал этого вопроса, потому что ответил на него он практически не раздумывая, быстро и недвусмысленно:
   – Да, я готов.
   Я поблагодарил его за сотрудничество, оставил свои телефоны. Мы договорились, что уже на следующей неделе он приедет в Москву и сразу же встретится со мной и Мыциковым.

   Туровер ушел, а мы с Карлой обсудили еще некоторые моменты. Один из них был технический, но очень для меня важный: как мы будем обмениваться информацией и прокурорскими запросами по интересующим нас обоих вопросам?
   Надо сказать, что по приезде в Женеву я сразу почувствовал, что посла Степанова моя странная «женевская остановка» сильно заинтриговала. Но я решил, что будет правильнее в курс дела его не вводить. Где-то я, может быть, не доверял ему, но скорее меня беспокоил другой, связанный с нашим российским посольством вопрос. Дело в том, что многие запросы – по уже упоминавшемуся Александру Лебедеву, Владимиру Потанину – отправлялись дипломатической почтой. Наша швейцарская миссия небольшая, и естественно, в самом посольстве запросы эти видели и читали многие, если не все. Буквально уже на следующий день следовал звонок в Россию, и о содержании письма становилось известно его непосредственному «герою». Не хочу обижать огульно всех сотрудников российского посольства в Швейцарии: бесспорно, там работало и работает много честных людей, которые искренне согласились бы помочь мне. Но мы с госпожой дель Понте все же не хотели рисковать и поэтому решили перейти к прямому обмену информацией, через собственных курьеров – из рук в руки.
   Напоследок моя собеседница передала мне еще несколько интересных документов по «Мабетексу», и мы расстались. Я вернулся в посольство и стал готовиться к отъезду домой.
   Ближе к вечеру дель Понте, видимо, желая хоть как-то скрасить мои тягостные ощущения от информации, полученной от нее и Туровера, прислала за мной свой автомобиль, и я получил возможность немного отдохнуть, совершив небольшую экскурсию в Альпы. То ли от нервного перевозбуждения, то ли от чистого горного воздуха, но именно в этот вечер я почувствовал, что мучившая до поездки болезнь меня уже больше не беспокоит.
   На следующее утро, полностью удовлетворенный результатами поездки, я вылетел в Москву.

   Туровер не обманул меня. Ровно через неделю он позвонил в прокуратуру. Я немедленно вызвал к себе Мыцикова. Мы назначили время, и Филипп с немецкой пунктуальностью, не опоздав ни на минуту, пришел к нам. Мыциков по всей форме официально допросил его и оформил беседу протоколом. Мы договорились с Туровером общаться и дальше, поскольку этот чрезвычайно информированный во всех отношениях человек был для нашего следствия очень полезен: несколько раз он подсказывал нам выходы из кажущихся в тот момент тупиковыми ситуаций.
   «Banco del Gottardo» был в центре многих событий, происходящих в последние годы в России, на него были завязаны наши многочисленные коммерческие и финансовые структуры. Популярность банка, как я уже говорил, была очень велика. В качестве сотрудника банка Туроверу приходилось общаться со многими клиентами. Из-за русского происхождения его считали «своим», его знали, ему доверяли.
   Беджет Пакколи держал в «Banco del Gottardo» свои деньги, проводил через него финансовые трансакции. В этом же банке открывали счета и многие российские высокопоставленные чиновники – их насчитывалось не менее ста человек.
   Почему же Туровер решил «сдать» швейцарской прокуратуре едва ли не весь российский истеблишмент? Дело здесь запутанное и темное. Как я понял, другой сотрудник «Banco del Gottardo», Франко Фенини, который также давал показания швейцарской прокуратуре и даже какое-то время находился под арестом, рассорился с Филиппом из-за денег. Дело в том, что и Фенини, и Туровер отвечали в банке за российское направление. Но Туровер был, как говорится, ближе к деньгам: со стороны банка он участвовал во многих финансовых операциях россиян и получал за это неплохие проценты. На каком-то этапе Фенини почувствовал себя обделенным и начал Туровера шантажировать. Это послужило, так сказать, отправным толчком. Туровер подал против Фенини иск и, чтобы получить в этой борьбе какие-то преимущества и выиграть дело, начал активно сотрудничать со швейцарской прокуратурой.
   Почему Туровер делал копии со всех проходящих через него более-менее интересных документов? Тоже вопрос, как говорится, на засыпку. Может, хобби у него было такое, может, еще чего – в душу-то не залезешь. В недрах наших правоохранительных органов было и другое, не лишенное логики объяснение: Туровер, дескать, выполнял задания спецслужб западных стран и именно по их указанию и собирал компромат на высокопоставленных российских чиновников. И что вся эта заваруха, начавшаяся с Беджета Пакколи и его «Мабетекса» и перекинувшаяся впоследствии на Бородина и иже с ним, не что иное, как блестящая операция западных спецслужб по дискредитации и без того подорванного в глазах мирового сообщества имиджа российских руководителей.
   Так это или нет – не знаю. Но бесспорно, российские чиновники дали все основания для того, чтобы ими занялись правоохранительные органы, как отечественные, так и зарубежные. Что же касается Филиппа Туровер-Чудинова, то он – личность своеобразная и неординарная. В нем уживались как талант, так и авантюризм, широта – и мелочность: он мог прогулять большие деньги в ресторане и одновременно не платить месяцами за квартиру.
   Правильно ли будет сказать, что именно Туровер положил начало делу «Мабетекса»? Наверное, нет. Даже из тех, самых первых присланных из Швейцарии материалов следует, что полиция Германии и Швейцарии, а также налоговая гвардия Италии уже давно следили за Беджетом Пакколи, подозревая его в отмывании денег. Они взяли его «на контроль» и до поры до времени не трогали его.
   Здесь надо учесть, что психология западноевропейского гражданина, в частности швейцарца, коренным образом отличается от психологии россиянина и его менталитета. Закон там не просто уважают, он возведен до уровня какого-то фетиша. К примеру, я бы не посоветовал вам после одиннадцати вечера шуметь даже в собственной квартире. Соседи не придут, как у нас, предупреждать и ругаться, а с ходу вызовут полицию. Швейцарец считает своим долгом, если увидит неправильно припаркованную машину, сразу же доложить об этом нарушении в полицию. Стоит ли говорить, что люди там никогда не переходят дорогу на красный свет светофора…
   Поэтому, когда через банковские счета Пакколи вдруг пошли огромные обороты денег, им сразу же заинтересовались в местной полиции – откуда дровишки-то? Пакколи не арестовали, но где-то в своих блокнотах «галочку» поставили: дескать, что-то тут не так, надо разобраться. Начали проводиться чисто профилактические мероприятия, следили потихонечку, отслеживали. А тут и Туровер со своим архивом поспел к месту. Конечно, в архиве Туровера хранились документы и на других россиян. Но на их фоне управляющий делами российского президента Павел Бородин бесспорно выделялся – и близостью к Кремлю, и масштабом проворачиваемых сделок.
   Еще один интересный вопрос: почему швейцарская прокуратура вдруг воспылала таким вниманием к России и нашим, в общем-то, внутренним проблемам – мошенничеству, коррупции?
   Оказывается, с точки зрения Швейцарии, проблемы эти не только российские. По большому счету, до нас им дела нет. Швейцария – страна чрезвычайно прагматичная и в первую очередь защищает свои собственные интересы. Денег в швейцарских банках более чем достаточно. И будет там на 5 – 10 российских миллиардов долларов больше или меньше – роли особой не играет, эти суммы для Швейцарии, одной из богатейших стран мира, не принципиальны.
   Я спросил у Карлы дель Понте, не волнует ли ее тот факт, что раскрывая «русские» счета, они рискуют потерять тысячи потенциальных клиентов?
   Ответ ее был очень прост: все это не имеет значения – главное, чтобы деньги, хранящиеся в наших банках, не были грязными.
   Да, швейцарцы в какой-то степени теряют свой веками складывавшийся имидж, испаряется миф, что швейцарские банки самые надежные и тайну своих клиентов не выдают. Но сегодня они четко понимают: не делай они этого – и будущее их страны, их детей незавидно.
   Сначала в страну приходят и оседают большие деньги сомнительного происхождения. Что последует дальше? После этого человек, у которого в банке на счету появились эти деньги, решает, что неплохо было бы за ними приехать и даже слегка потратить: он пытается легализоваться, то есть купить в Швейцарии недвижимость. Но по закону иностранец не имеет права купить здесь землю или дом. Тогда он начинает договариваться о фиктивном оформлении недвижимости на какого-то подставного швейцарца. Потом, если это получается, иностранцу уже хочется получить гражданство или вид на жительство. Это сложно, и он начинает давать взятки.
   С этого момента начинается постепенное развращение и коррумпирование швейцарского государственного аппарата, его чиновников – явление для законопослушной страны чрезвычайно опасное.
   Купив за деньги и недвижимость, и гражданство, владелец денег наконец-то переезжает в Швейцарию на постоянное жительство. Причем отнюдь не один. За ним наверняка потянутся его компаньоны, другие члены мафиозных групп. Сначала, как в случае с «Мабетексом», это владельцы грязных денег от строительных подрядов. Потом это будут люди, «заработавшие» грязные деньги на наркотиках, игорном бизнесе, торговле оружием.
   Причем Россией здесь не ограничится. Следом за нашими деньгами в маленькую Швейцарию потекут грязные деньги с Украины, из Китая и так далее – список может быть сколь угодно длинным. Точно так же вслед за деньгами приедут их хозяева – бандиты. И вот все эти «бизнесмены» начнут делить новый для них рынок: давать взятки, вкладывать свои деньги в легальный бизнес, в недвижимость, пытаясь отмыть их. Начнутся разборки, убийства…
   Стань этот весьма недалекий от фантастики сценарий реальностью – и из добропорядочного, процветающего бюргерского государства Швейцария превратится в проблемную страну, зараженную вирусом коррупции, мафии и террора.
   Какой же порядочный человек после этого доверится их банкам? И вообще, нужна ли такая атмосфера самим швейцарцам?
   Именно поэтому Швейцария так упорно боролась с казавшимся ей преступником россиянином Сергеем Михайловым, закрывая ему въезд в страну. Именно поэтому, увидев, какие обороты с Россией имеет «Мабетекс», а также уровень российских чиновников, замешанных в его махинациях, швейцарская прокуратура всполошилась. Она начала скрупулезно фиксировать, кто приезжал к Пакколи, кто заходил в «Мабетекс». Более того, швейцарская прокуратура передала нам списки и попросила выяснить, связаны ли все эти люди с российским криминалитетом или нет?
   Неприкрытый интерес швейцарцев к России мне был вполне понятен. Он назревал все последние годы, когда из России в Европу хлынули тысячи наших соотечественников, многие из которых делали это далеко не с туристическими намерениями. Российские деньги уже начали серьезно беспокоить европейцев. Я думаю, что дальновидной и мудрой политике швейцарцев по профилактике проникновения в страну зарубежного криминалитета нам стоило бы не только позавидовать, но и поучиться.

Архив Туровера

   Изучив показания Туровера, мы поняли, что подошли к очень серьезному, можно сказать, переломному в этой работе этапу. Наступила необходимость произвести выемку интересующих нас документов. Но, не заведя уголовного дела, сделать это было по закону невозможно. 8 октября 1998 года я решил подстраховаться и особым распоряжением наделил своего советника А. Мыцикова специальными полномочиями по проведению процессуальных действий. Перед этим мы официально возбудили дело по «Мабетексу», надзор за которым я взял лично на себя.
   Но оставалась еще одна сложность. В России существует единая система учета уголовных дел, и находится она в ведении МВД. Каждому делу там присваивается свой учетный номер. Зарегистрируй мы это дело официально – огласки не избежать: моментально все бы раскрылось. Вновь нас выручили все те же «неформальные связи». По моей просьбе Мыциков попросил, не говоря зачем, зарезервировать для нас один учетный номер в Управлении по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры России. Естественно, возражать ему никто не стал, хотя известный интерес коллеги проявили.
   После возбуждения уголовного дела Мыциков и я вновь встретились с Туровером, и тот по нашей просьбе передал нам большую часть своего архива. Сделал он это не второпях, а очень тщательно, описав в подробностях содержимое буквально каждой папки. Документов было очень много. Согласно акту выемки – 49 папок, в которых находилось 4919 страниц архивных документов, датированных 1992–1998 годами. Принимали мы папки у меня в кабинете, и они заняли практически всю поверхность моего далеко не маленьких размеров стола. Много времени у нас ушло и на то, чтобы рассортировать их, разложить по темам, а также выбрать приоритетные для дальнейшей работы.
   В папке № 1 на 29 листах находилась переписка с Марийским машиностроительным заводом; папка № 15 под заголовком «Антей» содержала 31 страницу; папка № 27 – 243 страницы под общим заголовком «Документы Марий Эл». Как пояснил Туровер, эти официальные документы подтверждали попытки продажи за рубеж совершенно секретного зенитно-ракетного комплекса «С-300В». Как показывали бумаги, к этим попыткам продажи имели прямое отношение как глава администрации Марий Эл, так и один из тогдашних вице-премьеров, курировавший оборону, а также и кое-кто повыше. Папка № 12 (134 страницы) и папка № 33 (164 страницы) содержали постановления правительства и другие закрытые документы.
   Туровер объяснил, что основу этой подборки составляют уникальные секретные постановления правительства. К примеру, там имелось особо засекреченное постановление, дающее квоту на ввоз и транзит через территорию России некоторых наркотических веществ. Водном из пунктов этого постановления стоял кокаин, причем в очень большом количестве. Но кокаин – это продукт, потребляемый только наркоманами, медицине он не нужен. Во всех странах мира путь кокаина только один – на уничтожение. В России же были разрешены ввоз и дальнейший транзит кокаина. Еще одна квота позволяла «Сибнефти», а точнее, Березовскому и Абрамовичу экспортировать 3 миллиона тонн нефти, причем без всяких акцизов. Иными словами, одним росчерком пера этим двум деятелям было подарено что-то около 30 миллионов долларов.
   Там же, в архиве, имелась и целая пачка официальных бумаг, связанных со скандалом со швейцарской компанией Noga, которых, по словам Туровера, было побольше, чем по «Мабетексу», да и суммы там фигурировали покрупнее, а также огромное количество других документов.
   Информации было столько, что уже после беглого просмотра туроверовских материалов я сразу дал поручение провести доследственную проверку в отношении одного из работников Администрации президента, высокопоставленного сотрудника МИДа.
   Просмотрев материалы Туровера, я принял решение возбудить дело и по фирме «Noga», хотя с момента подписания того самого, невыгодного для российского государства, договора минуло уже более шести лет. Причем глава этой компании господин Гаон после предварительных с ним переговоров был готов дать показания, кому из российских государственных чиновников он в свое время давал взятки. Возбудив это дело, мы могли оспорить решение Стокгольмского арбитражного суда, вынесенное в пользу «Noga». Забегая вперед, могу с уверенностью сказать, что, если бы мы доказали (а предпосылки для этого у нас все были), что наши чиновники, подписывая соглашение, действовали незаконно, России не пришлось бы переживать столь неприятные и даже позорные для нее минуты ареста ее собственности за границей.
   Нашел я в полученном архиве и информацию о счетах многих российских сановников, открытых ими в зарубежных банках. Большинство из этих счетов существуют там, кстати, и до сих пор, и, полагаю, с нынешним подходом прокуратуры к проблемам подобного рода вряд ли их хозяева когда-либо будут объясняться перед следователем, откуда у чиновника со скромной зарплатой появился за границей счет на многие миллионы долларов.
   Наибольший интерес для нас представляла папка № 3 – «Переписка с Управлением делами Президента России», 24 страницы, а также примыкающие к ней по тематике папка № 39 – «Клуб Тотардо», 151 страница, и папка № 41 – «Финансовые документы», содержащая 365 страниц. Именно здесь и находился полный комплект документов по «Мабетексу», на основании которых мы и возбудили уголовное дело – контракты, акты, денежные проводки и прочее.
   Имея на руках такие документы, шум можно было поднимать большой. Но обнародуй я все эти факты – непременно раскрыл бы в этом случае и свой источник. Рисковать столь крупным делом, как «Мабетекс», ради других, явно уступающих ему по масштабности и значимости, мне не хотелось. Поэтому часть информации я отдал на проверку, часть отложил для дополнительного расследования. Те же материалы Туровера, которые, с нашей точки зрения, еще не были готовы для серьезной работы и требовали тщательной доследственной проверки, как, например, сделка по Марийскому машиностроительному заводу, связанная с новейшим российским оружием, мы решили основательно изучить.
   Здесь, наверное, необходимо сделать небольшое отступление и объяснить читателю очень важный момент: почему я все же решился заняться расследованием дела «Мабетекса»? Почему, понимая, к каким катастрофическим последствиям оно может привести (и привело!), я не послушался уже тогда буквально кричащего в моем сознании чувства самосохранения и не запрятал это даже не горячее, а раскаленное дело в самый дальний угол моего генпрокурорского сейфа?
   Итак, с формальной стороны, принимая решение о возбуждении дела «Мабетекса», я исходил из буквы закона. Сомнений, возбуждать его или нет, после возвращения из Швейцарии и встречи с Туровером у меня не было. С другой стороны, я действовал достаточно прагматично, поскольку все же где-то впереди у меня брезжила надежда, что ситуация в стране нормализуется. С приходом Примакова надежда эта стала перерастать в уверенность, поскольку он сумел создать предпосылки для политических гарантий реальной работы правоохранительных органов по громким делам. Как выяснилось впоследствии, созданных гарантий все же оказалось недостаточно, но движение в эту сторону, тем не менее, было Примаковым сделано.
   Начиная работу по делу «Мабетекса», я также исходил из своего внутреннего убеждения и правосознания, что закон все же в России существует и его обязаны соблюдать все без исключения. Это не пустые слова – так меня учили в вузе, так, став доктором наук, профессором, учил своих студентов и я сам.
   Пусть не поймет меня читатель превратно, но, как ни парадоксально, двигало мною еще и чувство самосохранения. Но это было беспокойство не за поставленную под удар карьеру, а за свою репутацию и доброе имя. Представим себе, что я все поступившие из Швейцарии факты скрыл, запрятал куда-то «под сукно», подальше от чужих глаз. Все в жизни течет… На мое место пришел бы новый Генеральный прокурор. И вот он обнаруживает эти документы… И что бы он сказал, увидев их?
   – А почему это Скуратов не начал расследование, скрыл факты? Это злоупотребление служебными полномочиями. Пусть теперь отвечает за свой проступок перед законом! Ведь действия прокурора (как, впрочем, и судьи) прописаны законом чрезвычайно строго. Процессуально они существуют в очень жестких рамках, чрезвычайно формализованы и не дают особого простора для фантазии. Прокурор в своей работе – далеко не свободный художник и обязан отвечать за каждое свое слово.
   Чтобы не быть голословным, приведу такой пример. Когда на меня начались гонения и было возбуждено уголовное дело, следователи подняли все поручения, которые я давал и подписывал в течение последних трех с половиной лет моей работы. А это, между прочим, тысячи документов. Искали любой компромат, любое несоответствие, ошибку… Не нашли. Это был тот случай, когда я абсолютно не волновался, поскольку знал, что ни к одному из подписанных мною документов придраться невозможно.
   Возбуждая дело «Мабетекса», я также понимал, что рано или поздно, скрывай их под сукном или нет, но ставшие известными мне факты все равно выплеснутся если не у нас, то где-то на Западе. И тогда множество вопросов придут уже оттуда, и на все надо будет отвечать. И как бы я после этого смотрел в глаза хотя бы той же Карле дель Понте? Она-то знала, какими фактическими материалами я располагаю.
* * *
   Задним числом могу сказать, что тогда недооценил те силы, которые будут мне противостоять. Но как я мог предположить, что в деле окажется замешанным такая супермощная сила, как сам президент? Конечно, я предполагал, что Бородиным дело не закончится, что будут еще какие-то крупные, связанные с Кремлем фигуры. Но что кривая вынесет на такой вираж?.. Нет, настолько далеко мои фантазии в момент возбуждения дела «Мабетекса» не залетали.
   Трудная доля прокурорская… Да, я претерпел массированный «накат», травлю и унижения, меня пытались раздавить, уничтожить. Но правовая позиция у меня была железная, непоколебимая. Поэтому позднее, уже когда появились свидетельствующие против президента и его семьи документы, я дело не затормозил и следствие не свернул, хотя возможности для этого имел абсолютно все, а продолжал его наращивать. Не хочется хвалить себя, но, говоря откровенно, возбудить в те дни уголовное дело против чиновника такого уровня, как Бородин, было отчаянным поступком даже для Генерального прокурора страны. Это был открытый вызов Кремлю. Уверен, история еще расставит все по своим местам и дело «Мабетекса» не забудется уже тем, что стало одним из важнейших факторов, заставивших Ельцина уйти в отставку раньше срока.
   Еще одним важным моментом стало то, что я, по сути, создал важный прецедент: впервые в стране было возбуждено дело против чиновника столь высокого ранга, а также впервые прокуратура пыталась разобраться в противоправности поступков действующего президента. Это был шаг, говорящий о становлении в России по-настоящему независимой прокуратуры.
   Возбуждая это дело, я боролся даже не против каких-то конкретных персонажей, а против всего душащего нашу страну коррумпированного чиновничества, против людей, готовых ради своей корысти на любое преступление. Уже в разгар гонений на меня, столкнувшись как-то на одном из мероприятий с моими недругами, я откровенно сказал им:
   – Пусть вы уберете меня, но тому решению, которое вы примете без меня, надавив на расследование и незаконно прекратив дело, никто не поверит.
   Забегая вперед, скажу, что так оно, собственно, и получилось: дело Бородина у нас незаконно прекратили, в Швейцарии же его худо-бедно довели до вынесения наказания. А ведь оно могло стать образцом сотрудничества наших стран в борьбе с коррупцией.
   Я искренне убежден, что и арест Бородина, и полное прекращение возбужденного против меня уголовного дела наглядно показали, кто на самом деле был прав. А ведь меня разве что рентгеном не просвечивали: искали за рубежом мои банковские счета, а также моих родственников, шикарные особняки и квартиры. Та же госпожа дель Понте ни на минуту не поверила развернувшемуся вокруг меня скандалу. Она звонила мне в больницу, когда я там лежал, отказывалась вести переговоры с кем бы то ни было, кроме меня, когда приехала в Россию во второй раз.
   А ведь скандал тогда был в самом разгаре, и ей открыто говорили, что со Скуратовым ей лучше не встречаться.
   Почему же Карла и другие представители закона Швейцарии уверены в моем честном имени? Почему Карла приехала в Россию на встречу со мной уже тогда, когда я был скомпрометирован, и не верила ничьим увещеваниям? Потому, что она знала истинные мотивы того, почему меня начали травить, какой убийственной силы документами я располагаю.
   Но об этом чуть позже.
* * *
   Итак, учетный номер для дела «Мабетекса» нами получен, и Мыциков обрел для ведения следствия все необходимые полномочия. Сразу же на повестке дня встал вопрос о широкой выемке документов. Но прежде чем сделать это, необходимо было доложить Ельцину, поскольку речь шла о его непосредственном подчиненном. Могла возникнуть очень серьезная проблема, учитывая импульсивный характер президента и его многолетние дружеские отношения с Бородиным.
   На дворе стоял хмурый и слякотный октябрь. Как раз в это время руководителя президентской администрации Валентина Юмашева заменил Бордюжа. Я неплохо знал их обоих. Бордюжа, на мой взгляд, представлял собой достаточно крепкого середнячка, и, честно говоря, у меня были вполне обоснованные сомнения: а потянет ли он на таком сложном посту при практически не работающем президенте? В сравнении с ним Юмашев был намного сильнее. К тому же, если, к примеру, Березовский и Волошин (а это люди, столь же близкие к Ельцину, как и Юмашев) по натуре – законченные циники, то Валентин Юмашев, будучи человеком этой «стаи», все же был еще способен сопереживать и сочувствовать.
   Никогда не любил политику. Но, став Генеральным прокурором, я вдруг понял, что в отношениях с сильными мира сего политические нюансы играют едва ли не главную роль. То, что можно сказать одному, ни в коем случае нельзя говорить другому, и наоборот. Я прекрасно понимал, что если бы Юмашев остался на своем посту, то через него можно было бы выйти на Ельцина с предложением о продолжении расследования. Тогда мне казалось, что роль президента в сравнении с остальными фигурантами расследуемого дела совершенно незначительная. Более того, она была просто опосредованная, поскольку за валом и грузом навалившихся дел Ельцин мог просто просмотреть махинации своего управляющего делами. Все это можно было понять и, наверное, простить. Однако мы обязаны были по полной программе «раскрутить» всех остальных, в первую очередь Бородина. Но… Пришел Бордюжа, и о наших планах сразу же пришлось забыть.
   Не раз меня обвиняли позднее в том, что я якобы копил на Бородина и других сановников Кремля какой-то компромат, чтобы потом использовать его в своих корыстных целях. Нет, компромата я никакого не копил, более того, действуя строго в рамках закона, пытался о ходе расследования поставить в известность высших должностных лиц страны.
   Сделать это, как ни странно, оказалось очень непросто.
   Имея на руках швейцарские материалы, я несколько раз записывался для доклада к президенту. Но Ельцин болел, мои встречи с ним переносились. И тогда я поехал к Примакову.

   Я ехал к премьер-министру и думал, что в данный момент вряд ли нашелся бы человек, который захотел мне хоть в чем-то позавидовать. Мы начали тогда проверку Центрального банка. Вся банковская элита во главе с Дубининым мгновенно ополчилась на меня. Солиднее банкиров найти людей непросто. Уже одних этих соперников мне вполне хватило бы, чтобы побороться. Но было еще одно уголовное дело, «покруче» этого. Мы начали расследование махинаций в крупнейшей российской авиакомпании «Аэрофлот», где основным фигурантом по делу проходил могущественный Борис Березовский, «серый кардинал» президента. Как показывало расследование, он прокручивал деньги «Аэрофлота» во все тех же швейцарских банках. Честно говоря, Борис Абрамович один стоил всех наших банкиров, вместе взятых.
   Плюс к тому времени уже всплыла информация на дочерей Ельцина, что они играли на рынке ГКО. И это притом, что Татьяна в те дни уже была государственной служащей, советником президента. За несколько дней до объявления августовского дефолта, обрушившего российский рынок государственных облигаций, Чубайс «по дружбе» сообщил ей эту важнейшую и секретную информацию. Буквально за день до намечавшихся событий Татьяна Дьяченко, ее сестра Елена и некоторые другие высокопоставленные кремлевские чиновники успели поменять в банках все свои ГКО на твердую валюту, что было злоупотреблением властью в чистейшем виде. Скрывать эту информацию от премьера я тоже не имел права.
   А тут еще «Мабетекс»… Все эти дела тяжелыми глыбами стояли передо мной – поистине неподъемная ноша.
   О каждом из этих дел я расскажу на страницах этой книги поподробнее, а пока вернусь к встрече с Примаковым.

   Премьер-министр принял меня без проволочек.
   Ничего не скрывая, я рассказал Примакову и о Татьяне, и о Чубайсе. Рассказал о вице-премьере Серове, о всех шести заместителях министра финансов, о высокопоставленных работниках Центробанка, которые также играли на рынке ГКО и успели за день до дефолта обменять свои уже ставшие бумажками облигации на полновесные доллары.
   Смотрю, Примаков помрачнел. А когда я ему сообщил о Бородине с «Мабетексом», он просто изменился в лице. Где-то в глубине души я его понимал: положение его в те дни уже было нестабильным, под атаками всемогущего Березовского кресло под премьером уже начало качаться.
   Мы решили, что я как можно быстрее должен проинформировать о Бородине самого президента, но действовать необходимо с максимальной осторожностью. Как мне показалось, Примаков так до конца и не поверил в причастность Бородина к махинациям и, чтобы не обидеть кремлевского завхоза голословными обвинениями, посоветовал разобраться в деле более тщательно.
   Вернувшись от Примакова, я попросил Мыцикова подготовить международные поручения в Женеву с просьбой провести обыск в «Banco del Gottardo» и швейцарской штаб-квартире «Мабетекса».

Глава 3 Скелеты из кремлевских шкафов

На стройке века

   Обновленный Кремль сегодня притягивает к себе толпы туристов со всех стран. Реконструированные, а фактически заново воссозданные, залы поражают своей красотой и величием. Запись на экскурсию в Большой Кремлевский дворец ведется на полгода вперед. Стоимость билета – одна из самых высоких, если не самая высокая в нашей стране. Но это никого не смущает. ЮНЕСКО признало ремонт Московского Кремля самой масштабной реконструкцией XX столетия, значит, есть на что посмотреть.
   Тем удивительнее, что об этой «стройке века» известно довольно мало. Особенно о ее первом этапе – ремонте 1-го и 14-го корпусов Кремля. Даже отчеты аудиторов Счетной палаты, проверявших бухгалтерские книги кремлевских ремонтников, оказались засекреченными. Видимо, полученные ревизорами сведения представляли собой государственную тайну.
   Я много раз бывал в залах Большого Кремлевского дворца – и до реконструкции, и после нее. Перемены, конечно, произошли там разительные. Могу признаться, что столь бьющей в глаза роскоши отделки я не видел ни в одной стране мира. А уж поверьте, я за свою жизнь поездил по свету достаточно.
   Интересное исследование провели журналисты столичной «Общей газеты». Результаты, а точнее, то, что получилось из кремлевской реконструкции и как она проводилась, они опубликовали на страницах газеты.
   Заняться ремонтом Кремля, как пишут журналисты, Борис Ельцин решил в конце 1993 года – сразу после обстрела парламента и принятия новой Конституции. Руководители страны справедливо решили, что состояние и внутреннее убранство кремлевских покоев никак не отвечает амбициям нового хозяина. Ну разве к лицу Борису Ельцину принимать иностранных гостей, опасаясь, что с потолка Георгиевского зала вот-вот начнет сыпаться штукатурка? А что прикажете делать с советской символикой, которая, в отличие от результатов реформ, бросается в глаза на каждом шагу? Не краской же ее в самом деле замазывать.
   Художественную концепцию предстоящих работ, по свидетельству Бородина, Борис Николаевич сформулировал так: «Чтобы было державно». Подчиненные не сразу поняли замысел главы государства, и первый проект реконструкции был отвергнут как «убогий и нерусский».
   Тогда Бородин собрал команду художников и архитекторов и отправился по самым знаменитым дворцам-музеям России и мира – перенимать опыт. «Я все смотрел – и Версаль, и Фонтенбло, и Букингемский дворец, – вспоминал Пал Палыч. – Но ничто мне не нравилось, а после осмотра папского дворца в Ватикане я так прямо и сказал: чистенько, но бедненько. Из этих поездок я вынес убеждение, что нужно как можно больше использовать натуральных материалов, мрамора, редких древесных пород, металлов».
   У специалистов-реставраторов такой подход вызвал только горькую улыбку.
   «Исторические памятники, подобные Кремлю, восстанавливать можно только так, как было изначально, не лучше и не хуже, не богаче и не беднее», – заявил директор Центральных научно-реставрационных проектных мастерских Министерства культуры России Татьяна Каменева, чьи сотрудники и проводили большую часть работ в Большом Кремлевском дворце.

   Но, как говорится, «хозяин – барин». Если заказчик сказал, чтобы было «державно» и «не бедненько», значит, так и должно быть. Когда в 1994–1996 годах ремонтировали 1-й и 14-й корпуса Кремля, экспертов из Министерства культуры к фронту работ просто не подпустили. Марафет в этих палатах наводили скорее по понятиям, чем по науке. Перелицованный Сенат (1-й корпус) имел уже мало общего с тем, что в 1776 году спроектировал Матвей Казаков. Сенатские клерки некогда сидели в небольших, скромно обставленных помещениях, единственным украшением которых была орнаментальная живопись на стенах и на сводах. Бородинские же мастера творили в стиле ампир, не считаясь со средствами. О роскоши отремонтированных покоев можно судить по расходам на закупку мебели: сумма одного из контрактов, обнаруженных швейцарскими сыщиками, составляла чудовищную цифру в 90 миллионов долларов. Впрочем, о том, куда на самом деле ушла большая часть этих денег, мы поговорим немного позднее.
   Чтобы удовлетворить президентскую прихоть, в бывшем Сенате выломали все перегородки, сняли все своды потолков, оконные проемы, паркет. Мебель, служившую Сталину, Молотову и Кагановичу, распродали, музейную квартиру Ленина перевезли в Горки. В сохранности оставили только фасад, изнутри же это фактически новое строение. Все оно выдержано в трех тонах: первый этаж – синий, второй – бордово-красный, третий – салатный. Внизу расположился «центр управления страной», уровень технической оснащенности которого, по мнению Бородина, «на порядок выше, чем в американском Белом доме». Второй этаж – представительский: зал для приемов, выставка российских орденов и медалей, небольшой театр. На третьем этаже, по замыслу проектировщиков, президент должен проводить встречи с главами государств. Там же расположился парадный кабинет со знаменитым малахитовым письменным прибором и малахитовым камином.
   Ельцин лично контролировал ход ремонтных работ и неоднократно посещал объект особой важности. Пока заканчивали обустройство бывшего Сената, президентские покои размещались в 14-м корпусе. Несмотря на временный характер резиденции, ее делали не менее роскошно. Главными достопримечательностями корпуса стали представительский кабинет президента, выдержанный в зеленых тонах и разделенный надвое декоративной аркой, синий рабочий кабинет, золотистая комната отдыха, украшенная Казанской иконой Богоматери (подарок Патриарха), а также три зала – для заседаний Президентского совета, для рабочих встреч и для аудиенции «тет-а-тет».
   Подбором картин и всеми художественно-прикладными работами заведовал один из самых знаменитых российских художников Илья Глазунов.
   Павел Бородин сетовал, что, несмотря на потраченные миллионы долларов, многие отремонтированные помещения в этих кремлевских корпусах пустовали – не хватало средств, чтобы обставить их надлежащим образом. Сотрудники Федеральной службы охраны жаловались, что в конце 1995 года им задержали зарплату. По одной из кремлевских легенд, у президентских охранников спросили, согласятся ли они получить свое жалование попозже, чтобы управделами смогло сперва расплатиться со строителями. В ответ кремлевские гвардейцы все как один заявили, что готовы еще долго сидеть без зарплаты – лишь бы великая стройка не знала простоев.
* * *
   Ремонт двух корпусов был лишь разминкой перед главной работой – реконструкцией Большого Кремлевского дворца. К этому делу в президентской администрации постарались подойти со всей основательностью. Была создана специальная комиссия Министерства культуры во главе с профессором Подъяпольским. Восстанавливать дворец решили в строгом соответствии с оригиналом – точно так, как его задумал и отстроил в 1839 году Константин Тон.
   Для начала решили реконструировать два зала, которые больше всего пострадали, – Андреевский, он же Тронный, и Александровский. После 1918 года здание многократно перестраивалось. Сначала с фасада сняли двуглавых орлов и щиты с гербами. Потом над западной террасой появилась уродливая пристройка. Апофеозом надругательства стала так называемая реставрация дворца в 1932–1934 годах, когда были уничтожены Андреевский и Александровский залы, собор Спаса на Бору и знаменитое Красное крыльцо. Примечательно, что эти работы поручили тогда заключенным тюрем. Использование рабского труда обитателей ГУЛАГа было в те годы обычным явлением: с их участием было осуществлено большинство из крупномасштабных строек того времени – Московский метрополитен, Беломорско-Балтийский канал и так далее. Руководимые архитектором Ивановым-Щицем, зеки снесли стену, разделявшую два зала перегородку, ликвидировали почти все колонны, встроили огромный балкон, изменили планировку пола, приподняв его к задним рядам. Из парадных помещений сделали зал заседаний, на месте Красного крыльца построили столовую.
   Единственное, что уцелело из старого комплекса, – это Георгиевский зал. Однажды члены Политбюро, собравшиеся на очередное заседание, обнаружили на полу здоровенный кусок лепнины, который вполне мог стоить жизни двум-трем видным деятелям. В 60-е годы редкий наборный паркет был полностью уничтожен выпускниками военных академий, лихо гарцевавшими по нему со своими дамами. Тогда, в 1962-м, Георгиевский зал и другие помещения дворца на скорую руку отремонтировали, и с тех пор нога реставратора никогда не вступала в дворцовые покои. В лучшем случае вызывали слесарей-сантехников и ремонтную бригаду. А руководителям страны, принимавшим в Георгиевском зале иностранные делегации, только и оставалось, что подозрительно коситься на потолок.
   Можно себе представить, что решение о полной реставрации Большого Кремлевского дворца далось нелегко. Работы требовали вложения огромных средств. В то же время средств требовали шахтеры, учителя и прочие бюджетники. Но перед всем миром нельзя ударить в грязь лицом, особенно после завершения работ в парадной резиденции Ельцина – в Сенате.
   Поэтому в конце 90-х стали действовать в обратном порядке: срезали балкон, вернули пол в горизонтальное положение, вновь возвели перегородку в зале.
   До последней реконструкции все «архитектурные излишества» Большого Кремлевского дворца были фальшивыми, намалеванными на фанерных перегородках – в виде фальшдверей, фальш-окон и так далее. «Вместе с тоннами фанеры реставраторы выносили из этого зала фальшь советской эпохи с ее рисованным на холсте всенародным счастьем», – писала одна из официальных газет. Подразумевалось, что теперь все излишества должны быть подлинными – такими, как в царские времена. Так оно и стало: только на позолоту ушло более 50 килограммов чистого золота. Любое отклонение от подлинника считалось браком и комиссией отвергалось.
   Так, с ходу были забракованы первые образцы настенной ткани, которые прислали итальянцы. Не устроили реставраторов и итальянские люстры, выполненные для Андреевского зала: их якобы плохо прочеканили, детали выточили не совсем точно. Увидев присланное из-за границы, профессор Подъяпольский сказал Бородину, что работу с такими люстрами не примет. И хотя сроки очень поджимали, Бородин с ним согласился, и там же, в Италии, были заказаны новые люстры. На робкий вопрос: «А не лучше ли было бы все то же самое, но намного дешевле, сделать в России, благо и мастера для этого у нас есть прекрасные», – был дан предельно четкий ответ: «Раз кредит взят в Европе, то и заказы размещать надо там».
   Итальянский мастер, который отвечал за лепнину, так боялся, что лепщики что-нибудь напутают, что пять ночей спал прямо на полу Андреевского зала. Кстати, ему в Москве так понравилось, что после сдачи объекта он на родину не вернулся.
   Паркет для Большого Кремлевского дворца тоже делали на родине Микеланджело. Выполняли его в строгом соответствии с чертежами XIX века, ни на йоту не отступив от рисунка царских времен. С помощью специалистов по древесине определили, что для полной идентичности необходимы 23 породы дерева. Их свозили со всего света, в том числе и из Африки. Окна для дворца изготавливали в Германии, колокола для башенных часов отливали в Голландии – в Королевской колоколо-литейной компании. Над самими часами около года корпели специалисты НИИ Часпрома.
   Как искали чертежи – это отдельный вопрос. Перерыли все что можно, пока наконец в архиве английской королевы не обнаружили старый проект. Оказалось, что чертежи Большого Кремлевского дворца были некогда подарены англичанам самим Николаем I.
   Всего в работах по реставрации участвовало 99 фирм. В горячие предпусковые дни стройплощадка напоминала муравейник. Одновременно здесь трудилось 2,5 тысячи человек, работали день и ночь, в три смены. Кое-что приходилось переделывать, и не по одному разу. Долго, например, не получались двуглавые орлы, закрепленные на фасаде здания взамен морально устаревшей надписи «СССР». Мастера, отлившие орлов из меди, предлагали сохранить естественный цвет металла. Когда повесили первого орла, комиссия отправилась на противоположный берег Москвы-реки – взглянуть, как это смотрится издалека. Орел с этого расстояния был похож на черного паука, сползающего с крыши. Мастерам приказали перекрасить державных птиц в цвет «дикого камня».
   О масштабах реставрационных работ говорят следующие цифры: в Андреевском и Александровском залах заново восстановлено более полутора тысяч квадратных метров наборного художественного паркета, обито шелком 662 квадратных метра, по сохранившимся эскизам сделано 79 бронзовых люстр и бра. Не говоря уже о ювелирной работе, где были задействованы лучшие реставрационные коллективы Москвы и Санкт-Петербурга.
* * *
   До революции в Андреевском зале стояли три трона: для царя, его супруги и вдовствующей императрицы. Их разыскивали по всей стране: один царский трон обнаружился в Петергофе, а два других – также неподалеку от Санкт-Петербурга, в Гатчине. Несмотря на всю свою влиятельность, Пал Пальну так и не удалось вырвать эти сокровища из цепких рук питерских музейщиков. Пришлось делать копии. После того как троны установили на старое место, стали думать, кого на них сажать. Но так ничего и не придумали – в день инаугурации Путина их на всякий случай задрапировали.
* * *
   Примерная оценка стоимости реставрации Кремля – более 700 миллионов долларов… Оправдывая эти колоссальные затраты, Бородин выразился примерно так: вот, говорят, страна в нищете, а вы, мол, тратите такие деньги. Но это же Россия, великая держава. Люди будут вспоминать тут прошлое и верить, что мы справимся с проблемами.
   Когда же президенту США Биллу Клинтону и канцлеру ФРГ Гельмуту Колю показали отреставрированный Екатерининский зал Кремля, у канцлера вырвалось: «И эти люди еще просят у нас денег?!»

Подрядчики по Кремлю

   Начать, я думаю, нужно с истории компании «Мабетекс» и ее главы Беджета Пакколи.
   Пакколи родился в 1951 году в небольшой деревеньке в Косове. Вырос в бедной семье, где кроме него росло еще восемь детей. Отец Беджета был простым деревенским гончаром – лепил тарелки и чашки. Но у парня, видимо, душа не лежала к семейной профессии. Семнадцатилетним без гроша в кармане он отправился на заработки в Германию, в Гамбург, где, как писал албанский журнал «Клан», ночью работал, а днем посещал лекции в университете.
   Трудно сказать, когда судьба свела Пакколи с Максом Гуггаксом, владельцем швейцарской фирмы «Интерпластика». Но, по словам самого Беджета, именно этот человек стал его учителем на всю жизнь. Талантливым учеником оказался и сам Беджет.
   Первый мастер-класс Гуггакс дал своему подопечному еще в 1973 году, во времена «холодной войны». Взвесив все «за» и «против», Гуггакс решил «пробить» подряд на строительство завода шарниров для мебели по ту сторону «железного занавеса», в коммунистическом СССР. Подряд стоил 43 миллиона швейцарских франков, и было ясно, что заполучить его будет не так-то просто. Но, к великому удивлению швейцарца, на «подмазку» нужным людям у него ушло всего… несколько десятков тысяч рублей – коррумпированность в России тогда только начинала делать свои первые шаги. Деньги выплачивались порциями директору будущего мебельного комбината.
   Дело в итоге выгорело, но два года спустя одного из курьеров, который вез «взяточные», повязали в Москве сотрудники КГБ. Директора злополучного завода немедленно арестовали и вскоре расстреляли. Гуггаксу же запретили въезд в СССР.
   Но мотор уже набрал обороты, и эта неудача нисколько не помешала предприимчивому швейцарцу заполучить новый выгодный подряд – на строительство завода стиральных машин на Урале. К тому времени Пакколи уже был правой рукой шефа, его главным поверенным всех секретов фирмы. Остепени доверия говорит тот факт, что в 1977 году Беджет становится полноправным, вместе с Гуггаксом, совладельцем «Интерпластики» – прообраза «Мабетекса».
   Уже не раз приносившая компаньонам многомиллионные дивиденды система взяток продолжала совершенствоваться. Поскольку выезд за «железный занавес» для Гуггакса был прикрыт, деловые встречи с советскими партнерами проходили где-нибудь в Швейцарии, так сказать, на нейтральной территории. Естественно, фирма оплачивала и проживание гостей в шикарном отеле, и развлечения, и многотысячные, «на десерт», подарки. Нередко наезжали в офис «Интерпластики» и сотрудники советского торгпредства в Берне, увозя после приятных расслаблений навязчивые подарки гостеприимных хозяев: швейцарские наручные часы, фотоаппараты и видеомагнитофоны.
   Старания молодого махинатора и его учителя даром не прошли: вскоре русские друзья, которых они столь старательно подкармливали, стали получать у себя на родине высокие посты и должности. Перед «Интерпластикой» замаячили самые радужные перспективы – за рекордно короткое время компания сумела получить заказы на 200 миллионов франков.
* * *
   Вскоре Пакколи решается на рискованный шаг. Он уходит от Гуггакса и открывает свое собственное дело. Так в июне 1990 года возник «Мабетекс». Согласно легенде, Пакколи с трудом собрал тогда необходимые 100 тысяч франков для образования начального капитала.
   Зарегистрирована фирма была в Лугано, и уже через несколько лет она заняла одно из первых мест среди строительных компаний Швейцарии и примерно 70-е в Европе.
   Одним из первых проектов «Мабетекса» в России стало подписание крупного контракта с директором огромного промышленно-добывающего комплекса в районе Старого Оскола, что в 700 километрах от Москвы. Затем было строительство в 1993 году по правительственному заказу крупного молочного завода в Якутске. К слову, это дело курировал Виктор Столповских, шеф московского филиала фирмы, ставший впоследствии главой другой интересующей нас компании «Мерката Трейдинг» и получивший известность в качестве одного из «казначеев» кремлевской «семьи».
   Именно тогда произошло знакомство главы «Мабетекса» с тогдашним мэром Якутска Павлом Бородиным. Знакомство это вскоре было упрочено новым, успешно выполненным Пакколи заказом – строительством в Якутске детского реабилитационного центра. Уже тогда, говорят, обсуждение хода строительства мэром Якутска и главою «Мабетекса» зачастую велось в очень непринужденной обстановке.
   Не могу утверждать, но к тому времени, наверное, отношения Пакколи и его российских партнеров стали «очень» близкими: еще в 1992 году в Берне, как подтвердили швейцарские юристы, против Пакколи было возбуждено уголовное дело «по обвинению в отмывании денег и недобросовестном предпринимательстве». Дело это касалось финансовых махинаций якутских чиновников, связанных с Пакколи по бизнесу. Именно тогда в офисе «Мабетекса» был произведен полномасштабный обыск, после которого бернские следователи передали заведенное на Пакколи уголовное дело в кантон Тичино.

   В 1993 году Бородин становится главой Управления делами Президента России, и в его руках сосредоточиваются все имущественные дела «Империи Кремль». Пакколи начинает получать один контракт за другим: в 1993 году – обновление интерьеров Белого дома в Москве, в 1994 – Совета Федерации, в 1995 – Государственной думы, наконец, в 1995–1996 годах – работы в Кремле…
   В те дни около Бородина крутилось много подрядчиков, а выбрал он именно Пакколи. И вовсе не дружба со времен Якутска здесь причиной. Просто Пакколи сумел оттеснить всех.
   Годовой оборот «Мабетекса» достиг тогда 1,5 миллиардов долларов. У него уже было 18 филиалов, 800 постоянных и 6000 временных сотрудников, разбросанных по всему миру. Постепенно определилась и своеобразная специализация «Мабетекса» – строительство правительственных резиденций: в Китае, Монголии, Иране, Ираке, странах СНГ. Место же России в производственных объемах «Мабетекса» дошло к середине 90-х, по словам Беджета Пакколи, до 20–30 %, а по иным данным – до 60 %.

   Как утверждают эксперты, столь резкое увеличение «русского сектора» основывалось на возможности Пакколи «стимулировать» российских работодателей к предоставлению «Мабетексу» самых лучших подрядов.
   Ни для кого не является секретом, что в строительстве широко практикуется система выплаты заказчикам так называемых «комиссионных». Проще говоря, той фирме, которая собирается разместить крупный строительный заказ, полагаются определенные, и совсем не малые, деньги. В строительной терминологии такие комиссионные называются «откатом», в юридической – «взяткой». В деньгах это выражается от 15 до 20 % от стоимости заказа. Если учесть, что сумма «российского» подряда оценивается порядка 600 миллионов долларов, то комиссионные должны были составить около 120 миллионов.
   Механизм отката был прост: Пакколи брал основной подряд и нанимал рабочих, а большую часть денег уводил за кордон. В них были включены и его немалый доход, и отчисления в «откат». Правда, факт «отката» россиянам Пакколи категорически отрицает, но поверить в то, что кремлевские чиновники взяли да подарили «Мабетексу» эти деньги, просто невозможно. Не думаю, что можно найти хоть одного человека, кто способен поверить в такую добропорядочность. К тому же многие факты были установлены и доказаны документально.
   Так или иначе, но когда Бородин стал главным завхозом Кремля, тендер на реконструкцию этого самого знаменитого в России исторического комплекса выиграл именно «Мабетекс». Злые языки уже тогда говорили, что конкурс этот был не более чем фикцией, что победитель в тендере был известен заранее. И не только в этом тендере…
   Заказы на выполнение самых лакомых строительных фантазий российских чиновников посыпались на «Мабетекс» как из рога изобилия. Среди них – контракт на ремонт Белого дома после октябрьского путча, обустройство зданий Государственной думы и Совета Федерации, реконструкция поместий Ельцина «Шуйская Чупа» и «Волжский утес». Меблировка «Бочарова ручья» в Сочи, реконструкция правительственного аэропорта «Внуково-2», гостиницы «Золотое кольцо» (бывшего «Белграда»), резиденции Ельцина в Красноярске, где тот встречал японского «друга Рю».
   С подачи Кремля Пакколи захватил в свою орбиту и Казахстан, где он получил исключительно выгодные подряды на строительство самых престижных административных зданий новой столицы Астаны.
   Сам же Пакколи то ли за «ударный труд», то ли в благодарность за щедрые комиссионные получил из рук Ельцина, с которым встречался и до, и после этого, диплом и звание Заслуженного строителя России.
* * *
   А теперь объясните, почему реконструкцией святыни Руси – Кремля – занимался косовский албанец, иностранец? Я не шовинист, но почему иностранец должен лучше россиян разбираться, как отреставрировать наш Кремль? А мы, обладая тысячелетней культурой, имея прекрасных специалистов, не нашли другой фигуры, чтобы выполнить эту работу?
   Как получилось, что именно при реконструкции Большого Кремлевского дворца произошла столь масштабная утрата народных денег? Почему пропали деньги в ходе реконструкции Счетной палаты Российской Федерации – органа, который должен контролировать законность расходования средств федерального бюджета? Вот это поражает! Что это – показатель маразма и разложения нашей страны? Деградации нашей власти? Ее продажности?.. Очень не хотелось так думать, но факты-то говорили совсем об ином.
   Другой компанией, сыгравшей ключевую роль в деле «Мабетекса», стала «Мерката Трейдинг», что в переводе с итальянского и английского означает «Торговля-торговля». Учреждена она была в 1994 году Виктором Столповских, занимавшим в то время пост вице-президента компании «Мабетекс», и Агимом Джинали, доверенным лицом президента «Мабетекса» Беджета Пакколи. Новая фирма, пользуясь связями в Москве, прибрала к рукам контракты, заключенные «Мабетексом», и даже помещение московского представительства. «С тех пор у меня нет и не может быть никаких отношений ни со Столповских, ни с Джинали», – заявлял тогда Пакколи.
   Действительно, как только игра пошла по-крупному, деньги потекли уже не через «Мабетекс», а через «Мерката Трейдинг», через Столповских, а не Пакколи. Причем было их намного больше, чем проходило в свое время через «Мабетекс». Складывалось впечатление, что как будто кошка пробежала между главным кремлевским подрядчиком и управляющим президентским хозяйством: отношения Бородина с Пакколи начали к тому времени резко сворачиваться.
   Почему это произошло? Я вижу этому два объяснения.
   Возможно, на каком-то этапе Пакколи вдруг почувствовал, что скрытый поток уплывающих из России через его фирму денег настолько расширился, что может утопить и его самого. Поэтому он благоразумно ввел в игру новую, подставную единицу – «Мерката Трейдинг», а сам тихонько отошел в сторону.
   Но, честно говоря, более правдоподобно смотрится второе объяснение.
   Как мне кажется, инициатива здесь исходила уже не от Пакколи, а от всесильного Управляющего делами Президента. Судя по всему, в отношениях со швейцарцами наступил такой момент, когда появилась серьезная необходимость для перераспределения за границей уже не десятков, а сотен миллионов «российских» долларов. Пакколи такую деликатную задачу Пал Палыч доверить уже не мог.
   Поэтому взамен «Мабетекса» им была выбрана компания, идеально подходящая для предстоящих непростых задач. Во-первых, она вышла из недр самого «Мабетекса» и ее руководство было в курсе всех его дел. Но главным в выборе Бородина оказалось «во-вторых»: «Мерката Трейдинг» возглавлялась его соотечественниками – Виктором Столповских и… собственным зятем Андреем Силецким. Здесь Столповских имел перед своим бывшим шефом неоспоримое преимущество: муж дочери Бородина Екатерины открывал к «телу» управделами самый широкий доступ.
   Как читатель прекрасно понимает, Бородину наверняка было проще договориться с ними, чем хоть и со старым знакомым, но все равно чужим ему Пакколи. Тем более что и у «Мабетекса», и у «Мерката Трейдинг» оказался один и тот же управляющий – Карло Малер. Более того, тот же управляющий оказался и у компании «Мерката Сигас», дела которой изучались в рамках другого швейцарского уголовного дела, где фигурирует Виталий Кириллов, президент «МЭС». Именно на счета «Мерката Сигас» и переводились многие миллионы долларов, полученные от продажи нефти, о чем я обязательно расскажу чуть позже.
   К этой версии тесно примыкает еще одна, исходящая из близких отношений Столповских с тогдашним премьер-министром Виктором Черномырдиным.
   Помню, во время летнего отпуска мы с Черномырдиным встретились в Сочи. Отношения у меня с ним всегда были очень неплохими. И вот как-то, сидя на пляже я, сам не знаю почему, спросил:
   – Виктор Степанович, а не знали вы такого – Столповских?
   Он никак на мой вопрос и эту фамилию не среагировал, и я больше эту тему не поднимал. Но уже к тому времени я прекрасно знал, что Столповских – земляк Черномырдина, тоже из Оренбурга, что они отлично друг друга знают. Думаю, Столповских свои связи с Черномырдиным наверняка использовал, и не один раз. Как-то он и сам об этом проговорился, сознавшись в интервью газете «Совершенно секретно», что вместе с Бородиным просил Черномырдина увеличить для оплаты кремлевских работ и без того немалую квоту на продажу нефти.
   Так вот, на каком-то этапе была произведена замена кремлевского генподрядчика: Пакколи был оттеснен на второй план, а Столповских с «Меркатой» выдвинулся вперед.
   О том, что «Мерката Трейдинг», заменив «Мабетекс», стала выполнять по сути функции генерального подрядчика Управления делами Президента, подтверждают по крайней мере два документа.
   В списке государственной комиссии по приемке работ в Кремле, утвержденной в соответствии с указом Ельцина в 1998 году, фигурирует имя единственного представителя от строительных фирм, участвовавших в реконструкции Кремля. Это Виктор Степанович Столповских, президент «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг».
   Во втором официальном документе – в распоряжении президента Ельцина от 13 августа 1998 года «Об образовании государственной комиссии по приемке в эксплуатацию здания Счетной палаты Российской Федерации» – приводится длинный список фамилий, возглавляет который Павел Бородин, а на десятом месте – Столповских. Так что во второй половине 90-х годов генеральным подрядчиком суперпроектов Управления делами Президента была именно эта фирма.

   Как и Пакколи, Столповских заключил ряд очень выгодных контрактов: уже 23 августа 1996 года он подписывает два договора с администрацией Кремля на реставрацию Большого Кремлевского дворца и здания Счетной палаты России. Чуть позже к этим двум суперконтрактам был присоединен и третий – на реконструкцию «борта № 1» – президентского самолета Ил-96-300.
   Крупнейшим из этих подрядов от Кремля, полученных тезкой известного всем Виктора Степановича, стала реставрация непосредственно Кремлевских палат. Сумма, заработанная фирмой Столповских на этом подряде, колеблется, по разным оценкам, от 1 до 2,5 миллиардов долларов.
   Почувствовав, видимо, в тот момент запах паленого, Столповских использовал реставрацию Московского Кремля как элемент раскрутки своего движения «Сыны России» и себя самого. Движение это было зарегистрировано 13 января 1998 года под № 3606. Видимо, уже тогда Столповских предвидел грядущие потрясения и лихорадочно создавал для себя отходные варианты, одним из которых традиционно в России для крупных дельцов являются выборы в Госдуму с последующей депутатской неприкосновенностью. Однако потрясения прошли стороной, и «Сыны России» Виктору Столповских не понадобились.

   Сразу же после «реставрации Кремля» Столповских приобрел в кантоне Тичино за 8 миллионов долларов роскошный дворец под названием «Вилла Амброзетти». Согласно публикациям в справочниках, только три виллы в кантоне удостоились чести быть упомянутыми в них благодаря своей роскоши. Первая, самая дорогая, принадлежит семье Кампари, владеющей одноименной маркой знаменитого вермута. Третья, под названием «Вилла Фаворите», является собственностью немецкого магната барона фон Тиссена – одного из богатейших людей мира. А вторая по роскоши и цене и есть «Вилла Амброзетти», купленная Столповских.
   Как признается ее новый владелец, он «в ней живет», там же у него, так сказать, «не выходя из дома», рабочий офис его фирмы «Мерката Трейдинг».

   Напоследок – маленький штрих биографии Столповских, о котором по Оренбургу среди сведущих людей до сих пор ходят легенды.
   Как-то раз Виктор Столповских решил устроить конкурс красоты. Разослал приглашения всем девушкам… у кого родители были состоятельными людьми. Красота девушки организаторов не интересовала, главной была толщина бумажника папы. Большинство пап решили порадовать своих чад: дали деньги на платное участие в конкурсе. Столповских привез девушек на автобусе к морю, показал в кабаке своим друзьям (не бесплатно, конечно), вручил девочкам безделушки и отправил домой. Конкурс состоялся: организатор заработал и на друзьях, и на папах-лопухах. Как считали все, кто знал об этой акции Столповских, идея была великолепна.

Три источника коррупции

   До поры до времени вопрос этот, во всяком случае у нас, в России, практически никого не интересовал: отремонтировали Кремль – и слава Богу! Мало кто у нас обратил внимание и на сообщение из Швейцарии, промелькнувшее в газетах в начале весны 1999 года. В нем говорилось, что помимо офиса «Мабетекса» люди Карлы дель Понте произвели выемки документов и в других компаниях. Что это за «другие компании»?
   Одной из них стала компания, имевшая российскую принадлежность и неброское, без особых претензий, имя: АО «МЭС» – акционерное общество «Международное экономическое сотрудничество». Именно в ее роскошном швейцарском офисе, построенном, к слову сказать, все тем же «Мабетексом», и была произведена выемка. Этот российский нефтетрейдер и спецэкспортер, как выяснилось, и продавал за границу миллионы тонн нефти для проектов Павла Бородина, главным из которых была реконструкция объектов Кремля.
   Однако очень уж странной оказалась эта компания. Начнем с того, что учредителями ее стали в 1990 году некая фирма «Феникс» (60 %), Московская патриархия (20 %) и племенной завод «Слободской» (20 %). Согласитесь, уж больно экзотичным смотрится такое соседство. Однако кто говорил, что в объединении усилий Патриархии с племзаводом обязательно должен быть какой-то криминал? Возглавил удивительное АО бывший преподаватель МАИ Виталий Кириллов.
   А удивляться здесь было чему. Вот наиболее яркие эпизоды из жизни «МЭС» в 1992–1997 годах:
   – Первые полмиллиона тонн нефти «МЭС» поставило на Кубу в рамках межправительственного соглашения «Нефть в обмен на сахар». МЭС поручен возврат долгов развивающихся стран (Китай, Турция, Пакистан, Индонезия, Вьетнам).
   – В 1994 году «МЭС» становится одним из учредителей Российского союза нефтеэкспортеров (идеологом создания Союза и его первым президентом стал тогдашний министр внешнеэкономических связей России Олег Давыдов, которого Генпрокуратура подозревала позднее в коррупции).
   – В 1995 году АО из мелкого соучредителя вдруг превращается в полноправного владельца дышащего на ладан Российского банка реконструкции и развития (РБРР). Год спустя РБРР стал уполномоченным банком Государственного таможенного комитета и оживает на деньгах таможни.
   – В 1995 году распоряжением правительства «МЭС» получает 2 миллиона тонн нефти «под реконструкцию Кремля».
   – В 1996 году эта квота выросла уже до 4,5 миллиона тонн (более 700 миллионов долларов).
   – В 1996 году АО «МЭС» стало участником программы ООН, по которой зажатому экономической блокадой Ираку разрешили продавать нефть и получать взамен гуманитарные товары. Знающие люди вначале мечтательно закатывают глаза, а потом рассказывают, как легко и безнаказанно можно на этих сделках обдурить сразу и Ирак, и Россию, и ООН в придачу.
* * *
   Своеобразным путем к вершинам бизнеса шел и шеф «МЭС» Виталий Кириллов. Еще в 1986 году он попал под суд по статье «мошенничество». Тогда он под различными предлогами получил от 17 человек 63 700 рублей – фантастическую для тех дней сумму, – а отдавать не захотел, но судом был оправдан ввиду отсутствия «злых намерений» не отдавать позаимствованные деньги. Из-за некоторых странных особенностей реализации бесследно пропал почти миллион тонн нашей нефти из отправленных на Кубу по контракту «Нефть в обмен на сахар». Триста тысяч нашлись, но установить, куда и благодаря кому исчезли остальные 700 тысяч, так и не удалось.
   Еще позже Кириллов взял кредит в 24 миллиона долларов у ОНЭКСИМ-банка. Стоит ли говорить, что деньги в банк не вернулись.
   К изумлению очень многих, начиная с 1993 года, за рекордный с момента рождения срок, «МЭС» превратилось из никому не известной маленькой фирмы в спецэкспортера стратегически важных ресурсов страны – сырой нефти и нефтепродуктов, цветных и черных металлов. Только за два года объем операций с нефтью у нее вырос с 200 тысяч до почти 10 миллионов тонн в год. По словам самого Кириллова, в 1995 году «МЭС» экспортировало 8,5 % всей российской нефти и нефтепродуктов, а годовой оборот компании подбирался к 2 миллиардам долларов США.
   Право на экспорт нефти просто так и абы кому не дают сейчас, не давали и тогда. Стреляли крупных нефтеторговцев чуть ли не ежемесячно, страшной была в этой среде и коррупция. Попасть в число спецэкспортеров – это было равносильно причислению к сонму олимпийских богов со всей их атрибутикой.
   А теперь постарайтесь припомнить хотя бы одного из своих знакомых из «бывших преподавателей», сумевших самостоятельно сделать столь блистательную карьеру в бизнесе. Удалось? То-то же…
   Кто ответит на простой вопрос: как такая специфическая организация, как племенной завод, сумела внедриться на нефтяной рынок, куда «чужакам» дорога заказана просто по определению?
   Тем не менее ответ на эти вопросы все же есть. Он выражается в двух фамилиях – Олег Давыдов, бывший министр внешнеэкономических связей, и бывший премьер-министр Виктор Черномырдин.
   Свою дружбу с Олегом Давыдовым и Виктором Черномырдиным шеф «МЭС» никогда и не скрывал. Припоминаю историю, о которой проговорился в одном из интервью вице-президент «МЭС» Валерий Агеев. Как-то Виктор Степанович пытался помочь Виталию Кириллову купить 48,9 % акций второго по величине банка Италии – Banco di Roma. Вопрос рассматривался на специальном заседании итальянского парламента, потому что иностранцам по итальянскому законодательству можно приобрести не более 15 % акций. История закончилась ничем, хотя Кириллов даже просил аудиенции у премьер-министра Италии.
   В 1998 году компанию срочно «модернизировали», введя в состав ее учредителей Ассоциацию финансово-промышленных групп России…

   Однако вернемся к делу «Мабетекс», а точнее – к особым отношениям Бородина и «МЭС».
   Когда вокруг Бородина начали сгущаться тучи и он понял, что за деньги от продажи нефти могут и спросить, он обвинил АО «МЭС» в том, что часть денег от экспорта нефти пропала, и даже обратился с иском в арбитражный суд. Размер исчезнувших сумм разные эксперты оценивали по-разному – от 40 до 400 миллионов долларов. Такой разброс цифр связан, во-первых, с крайней противоречивостью информации, большая часть которой оказалась строго засекреченной; а во-вторых – уж больно по сложным, подозрительно сложным схемам шло финансирование кремлевской реконструкции: с привлечением кредитов, залогами, векселями…
   У всякого нормального человека, знакомого с реалиями современной жизни, вне сомнения уже возникло несколько вопросов. Как получилось, что Кириллов – человек, далекий от нефтяной промышленности, – смог прорваться в крайне узкий круг спецэкспортеров? Почему его фирма АО «МЭС», несмотря на все связанные с ней скандалы, снова и снова получала важные и прибыльные государственные заказы? И наконец, кто за Кирилловым стоит?
   Масштаб деятельности Кириллова был таков, что он неизбежно должен был попасть в поле зрения правоохранительных органов других стран. Так оно и случилось. Основную часть экспорта нефти «МЭС» осуществляло в Швейцарию – немудрено, что именно в одном из женевских банков и обнаружились счета Кириллова. Сразу же в Швейцарии по делу «МЭС» было возбуждено следствие. Были заморожены десятки миллионов долларов, а под подозрением в отмывании денег оказалось практически все руководство компании. Объективно дело «Бородин – «Мабетекс» и дело «МЭС» нужно было объединять в одно – это было бы и правильно, и логично. Ведь если разобраться, «Мабетекс» являлся лишь каналом для отмывания денег.
   Куда важнее понять, откуда взялись эти сотни миллионов долларов.
* * *
   О том, как начиналось финансирование кремлевской реконструкции, рассказал в интервью «Общей газете» один из бывших руководителей российского Министерства экономики:
   – Приходит Пал Палыч и говорит: «Мне нужно в общей сложности 10 триллионов рублей» (тогда – около 2 миллиардов долларов. – Авт.). Я говорю: «Пал Палыч, вы понимаете, что если я вставлю эти цифры в бюджет, а у нас вся инвестиционная программа составляет 5 триллионов, то никакая Дума это не пропустит, будет скандал». – «Ну тогда дай мне пять миллионов тонн нефти». Я согласился – куда денешься!
   Конвертировать нефтяные квоты в доллары и было поручено доверенному спецэкспортеру АО «МЭС». О размере полученной выручки от этой операции история умалчивает. Известно лишь, что, по оценкам экспертов, «МЭС» перекачало за бугор даже не 5, а 8 миллионов тонн нефтепродуктов.
   Как предполагает женевский следователь Даниэль Дево, речь здесь может идти о сумме, зашкаливающей за 1,5 миллиарда долларов США. Порядка 200 миллионов из них, согласно документам, было потрачено на реконструкцию Кремля. Куда делись остальные – вот вопрос.
   Популярная российская газета «Совершенно секретно» сумела провести собственное журналистское расследование скрытого движения этих многомиллионных нефтяных и денежных потоков.
   Как выяснилось, в свое время Виктор Черномырдин подписал три распоряжения: в мае 1995 года – № 635-р, 16 января 1996 года – № 51 и 25 сентября 1996 года – № 1448. Все эти распоряжения премьера по экспорту нефти не попали ни в один из официальных сборников по законодательству. Попросту говоря, они были «засекречены». Именно эти секретные распоряжения и легализовали вывоз нефти, которая формально к Указу Президента от 1996 года «О восстановлении исторического облика Большого Кремлевского дворца» не имела никакого отношения. Именно по этим распоряжениям было вывезено около 8 миллионов тонн нефтепродуктов.
   Где-то в 1999 году, давая интервью французской газете «Монд», Бородин утверждал, что «МЭС» не имело никакого отношения к реконструкции Кремля, объясняя, что это АО экспортировало нефть «вообще», под некое «финансирование федеральных органов власти». На самом же деле все три своих распоряжения Черномырдин подписывал по настойчивой просьбе Бородина. Доказательством тому служит личное письмо Бородина, с которым тот обратился к премьеру и которое начиналось с объясняющей многое фразы:
   «В связи с необходимостью осуществления Управлением делами Президента Российской Федерации ряда программ реконструкции объектов Московского Кремля Управление делами Президента РФ совместно с АО «Международное экономическое сотрудничество» (АО «МЭС») реализует Распоряжение Правительства
   Российской Федерации от 15 мая 1995 года № 635-р, осуществляя экспорт 2 миллионов тонн нефти с последующим перечислением прибыли на финансирование вышеупомянутой программы…»
   Как выяснилось, согласно официальным нефтяным изданиям и информационным агентствам, «МЭС» не смогло в полном объеме экспортировать те 2 миллиона тонн нефти. По действовавшим тогда правилам это лишало бы его квоты спецэкспортера. Однако в своем послании Бородин (по другой информации – Столповских) просит у Черномырдина еще 4,5 миллиона тонн. Причем, утверждает он в письме, компанией «МЭС» «отработана и успешно реализуется схема экспортных поставок нефти, позволяющая с наибольшей эффективностью формировать инвестиционный фонд для финансирования данной программы».
   Причем никаких следов «инвестиционного фонда» журналистам, как они ни старались, найти так и не удалось. Возможно, Бородин подразумевал под «фондом» «Мабетекс» или «Мерката Трейдинг», но это только догадка.
   Так почему же Бородину понадобилось скрывать, что распоряжения Черномырдина по экспорту нефти имели прямое отношение к реконструкции Кремля?
   Вопрос этот очень важный. Как полагают журналисты, и я полностью разделяю их точку зрения, скорее всего Бородин уже тогда знал, что деньги от продажи нефти не поступят на счета Минфина, а останутся за границей. Никто в этом случае, вероятнее всего, вопросы задавать не станет, а Минфин будет молчать. Тем более что официально, согласно указу Ельцина, проекты Управления делами Президента по ремонту Кремлевского дворца финансировались из швейцарского кредита. А текущие расходы на строительные работы все равно покрывались бы из государственного кармана. Так, собственно, все это впоследствии и произошло.
* * *
   Несколько слов о кредитах.
   Нефтяной схемой финансирования Пал Палыч не удовлетворился. Поэтому «кремлевские» проекты Управления делами Президента имели кроме нефтяного еще несколько источников финансирования. Одним из них стали швейцарские кредиты, «организованные» президентом «Мерката» Виктором Столповских. Самое занимательное здесь то, что оба источника не дополняли, а дублировали друг друга. В отличие от «нефтяного», «засекреченного» денежного ручья именно швейцарские кредиты стали официальной версией финансирования «кремлевского» проекта.
   Согласно редакции 1996 года уже упоминавшегося указа Ельцина «О восстановлении исторического облика Большого Кремлевского дворца», сумма кредита, который управлению Бородина разрешалось взять у «финансово-кредитных организаций Великобритании и Швейцарии», должна была составлять 312 миллионов долларов. В том же указе президент дал распоряжение правительству обеспечить привлечение этого кредита под гарантию Министерства финансов РФ. Кроме этого все, что импортировалось под реконструкцию Кремля, по указанию Ельцина освобождалось от таможенных платежей. Чуть позднее еще 180 миллионов долларов было получено и на реконструкцию Счетной палаты.
   Дальше – еще интереснее. Под эти кредиты Управление делами Президента выпустило специальные векселя. Но, как уже упоминалось, гарантировались эти кредиты Министерством финансов, иными словами – Российским государством. Так вот, в первоначальной редакции указа от августа 1994 года нет никакого упоминания о западном кредите. Речь там шла о «лимитах государственных капитальных вложений и финансовых ресурсах». Эти лимиты предполагалось перечислить на специальные счета Главного управления охраны. Именно это управление должно было стать генеральным заказчиком. Генеральным подрядчиком в этой версии указа значилась «Государственная корпорация «Транстрой».
   Но кого-то все это не устроило. Завертелись скрытые механизмы, и через полтора года появилась новая, уже знакомая нам редакция указа, согласно которой генеральным подрядчиком становится уже Управление делами Президента. Именно ему и предназначался лакомый кредит в «западных банках».
   Совершенно естественно, из новой редакции указа исчезли все слова как насчет «лимитов», так и насчет экспорта нефти под строительные проекты Управления делами Президента. Исчезло из текста и упоминание о генеральном подрядчике – «Государственной корпорации «Транстрой». В приложении к одной из последующих редакций Указа в качестве генподрядчика мы видим уже «Мерката Трейдинг», которая даже не является в полном смысле строительной компанией.
   Еще несколько «занимательных» цифр. Как вы помните, сумма западного кредита, который позволялось получить Управлению делами Президента, должна была составлять 312 миллионов долларов. Именно эту сумму Бородин всегда и упоминал во всех своих интервью. На самом же деле Управление делами Президента выпустило векселей аж на 492 миллиона долларов – 492 векселя номиналом по 1 миллиону долларов. Обналичивала их в Европе все та же «Мерката Трейдинг». Как утверждают швейцарские следователи, возглавляющий «Меркату» Виктор Столповских с задачей справился почти на «отлично»: под столь солидный проект ему удалось выручить как минимум 450 миллионов долларов.
   Иными словами, для финансирования реконструкции Кремля имелось в распоряжении как минимум три совершенно независимых источника на сотни миллионов долларов. С одной стороны – нефть, с другой – векселя, с третьей – иностранные кредиты. Один источник для личных карманов, два – для государственных нужд. Или наоборот?
   Трудно утверждать, но скорее всего именно «нефтяной канал» финансирования стал главным источником для «личных карманов». Очень вероятно, что часть «нефтяного канала» использовалась для финансирования предвыборной кампании Бориса Ельцина в 1996 году, но это мои предположения, догадки…

   По трем схемам – вексельной, кредитной и нефтяной – была получена сумма, намного превышающая сметную стоимость проекта. Тем не менее денег исчезло столь много, что оставшихся не хватило не только для продолжения реконструкции Большого Кремлевского дворца (а планировалось отреставрировать еще Екатерининский зал и Теремной дворец), но даже для расчета с Пакколи (в этом его претензии абсолютно справедливы), а также с рабочими за уже выполненные работы. Реставрационным мастерским Минкульта деньги задержали почти на год. В результате реставраторы получили зарплату уже после дефолта вчетверо полегчавшими рублями.
   Десяткам иногородних рабочих и вовсе не заплатили. В ноябре 1998 года обманутые строители из Молдавии, Таджикистана, Туркмении, Украины и Югославии провели акцию протеста на Васильевском спуске, что рядом с Кремлем и Красной площадью. В руках у них были плакаты с лозунгами: «Защитите наши права», «Кремль – место для порядочных людей», «Мошенники уже в Кремле». Не знаю, добились ли они справедливости, но больше их вблизи Красной площади не видели. Возможно, за отсутствием постоянной регистрации в Москве их просто выслали вон.
   Однако вернемся к делам нефтяным. В 1999 году Минфин официальным письмом заверил Генпрокуратуру, что у них нет ни одного отчета по экспорту нефти для проектов Управления делами Президента. Этих отчетов не было и раньше. В конце 1997 года, когда «МЭС» по распоряжению правительства уже вывезло за кордон несколько миллионов тонн нефтепродуктов, Минфин в ответ на очередное требование Бородина выделить ему еще денег ответил официальным письмом. В нем вежливыми словами Бородину объяснили, что Управление делами уже получило из бюджета сотни миллионов долларов. Более того, оно наверняка получит этих долларов еще. Но было бы неплохо также и отчитаться если не перед народом, то хотя бы перед отдельными его представителями за нефть и прибыль от ее экспорта.
   Заканчивалось это письмо так: «После получения отчета РАО «МЭС» Управление делами Президента Российской Федерации дополнительно рассмотрит возможность выделения оставшихся средств на основании Указа Президента Российской Федерации от 14.08.97 года № 880 путем проведения расчетов в особом порядке».
   Все это означало, что Бородин, мягко говоря, искренне заблуждался, когда в своих многочисленных интервью утверждал, что не потратил на реконструкцию Кремля «ни копейки народных денег». Именно народные деньги, из государственного бюджета, и тратились на все эти проекты.
   Означало это и то, что ни в 1997 году, ни в последующие годы Министерство финансов РФ не имело официальной информации о том, куда, кому и по какой цене компания «МЭС» экспортировала выделенную ей нефть. Из чего и возникает вполне закономерный вопрос: где же деньги от проданной нефти?

   А тем временем швейцарские следователи искали «следы» связи между РАО «МЭС» и «Мабетексом». И нашли их…
   Еще в 1995 году в одном из самых фешенебельных районов Женевы «МЭС» открыло офис организации с вполне привлекательным названием «Фонд русской культурной инициативы». Не знаю, как там насчет культурных инициатив, но уже с марта 1998 года им заинтересовались правоохранительные органы Женевы и даже заблокировали банковские счета фонда – более 200 миллионов франков, полагая, что эти немалые деньги были отмыты при участии швейцарских посредников.
   Руководителем фонда оказался некий швейцарский подданный Серж Фафален, одновременно являвшийся директором компании «Сефилен СА», впоследствии переименованной в «Авирекс С А».
   И вот, как пишет «Совершенно секретно», поместившая на своих страницах результаты швейцарского расследования, «здесь начинается самое интересное». Согласно официальной информации, основные объемы нефти РАО «МЭС» экспортировало в Швейцарию. Но если заглянуть в список ее покупателей, то станет совершенно очевидно, что «МЭС» продавало нефть… самой себе, точнее, своим подставным компаниям. Особенно среди них выделялись три – «Сигас интернешнл Лтд», «Савас ойл интернешнл» и, как вы уже догадываетесь, известная нам «Авирекс С А».
   Более того, счет «Авирекс СА» был открыт в «Объединенном Европейском банке», распорядителем же по этому счету являлся сам президент РАО «МЭС» – уже небезызвестный нам Виталий Кириллов. Еще одна занимательная деталь: банк этот интересен своими финансовыми потоками российского происхождения и тем, что по крайней мере один из его руководителей был ближайшим партнером крупного торговца нефтепродуктами Владимира Миссюрина по кличке Зверь. Впрочем, торговцем его назвать достаточно сложно, поскольку в основном он занимался нефтяным рэкетом. В 1994 году его расстреляли из автоматов российские киллеры. Шуму было много.
   Вторая компания, «Савас ойл», была зарегистрирована в Женеве и входила в международную группу «Савас» со штаб-квар-тирой в Риме. Связи с «МЭС» эта группа имела самые тесные. В Риме «Савас» возглавлял русский эмигрант Слава Сайцев, фигурировавший вместе с Кирилловым в качестве возможного подозреваемого в женевском уголовном деле, связанном с «МЭС». Директором женевского отделения «Савас» являлся Морис Тейлор, управляющий компанией Виталия Кириллова. Было у «Савас» представительство и в Москве. Руководил им некий Евгений Фесенко, глава московской компании «Мэско» – одной из ключевых экспортных компаний «МЭС».
   Но самая интересная компания третья – «Сигас интернешнл», тесно связанная финансовыми потоками с «Савас». По сути, «Сигас» – это целая группа компаний. Одной из основных в этой группе была «Мерката Сигас», зарегистрированная в Тичино по тому же адресу, что и «Мерката Трейдинг». Швейцарские следователи без труда выяснили, что «Мерката Сигас» – не что иное, как предыдущее название «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг», возглавляемой Виктором Столповских и зятем Бородина Андреем Силецким, ставшим вице-президентом компании именно в разгар экспорта нефти по квотам, полученным под реконструкцию Кремля.
   Ну а чтобы окончательно развеять все сомнения, приведу еще один любопытный факт. В указе Ельцина 1996 года о реконструкции Кремля в списке членов рабочей группы Столповских назван именно как президент «Мерката Сигас». Зато в распоряжении Ельцина от 13 августа 1998 года «Об образовании государственной комиссии по приемке в эксплуатацию здания Счетной палаты Российской Федерации» приводится другой список, в котором Столповских уже фигурирует как президент «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг». И в том, и в другом списке Бородин присутствует, естественно, в качестве Управляющего делами Президента.
   Круг людей, тесно связанных с махинациями с нефтью и строительными подрядами, замкнулся. Что нам, собственно, и требовалось доказать.

Как отмываются «комиссионные»

   Прокурор кантона Женева Бернар Бертосса в интервью одной из самых респектабельных газет Швейцарии – «Neue Zuercher Zeitung» – сказал, что у швейцарской прокуратуры достаточно оснований, чтобы выдвинуть против Бородина обвинение. Как он подчеркнул, всего следователи нащупали «более 62 отмытых миллионов долларов, из которых свыше 25 миллионов попали на счета, к которым у Бородина имелся доступ».
   Естественно, денег на этих счетах сегодня уже нет. Почувствовав опасность, хозяева перевели их в более «спокойные» страны и банки. Впрочем, как говорил Бертосса, «если господин Бородин предоставит нам доказательства того, что он перевел эти деньги в общественную российскую кассу, тогда все это дело выглядит иначе».
   Достаточно материалов для того, чтобы уличить бывшего Управляющего делами Президента РФ во взятке от фирмы «Мерката Трейдинг», накопилось и у следователя Даниэля Дево, долгое время занимавшегося этим делом. По мнению швейцарского журнала «Facts», опубликовавшего статью с характерным названием «Деньги текли потоком», Дево сумел точно просчитать схему, по которой давались взятки и уходили налево деньги, выделенные на реконструкцию кремлевских палат.
   10 июля 2000 года в Россию было послано ходатайство о юридической помощи. В нем Дево скрупулезно расписал все обнаруженные им трансакции. За себя говорит и название этого судебного поручения швейцарцев – «Comission rogatoire», под актовым номером РР/4880/1999 – «Бородин и соучастники».
   Этот документ, текст которого ввел в шоковое состояние многих кремлевских небожителей, честное слово, стоит рассмотреть подробнее.
* * *
   Самое начало этого поручения представляет собой констатационную часть.
   «В рамках предварительного следствия по уголовному делу, – пишет господин Дево, – открытому в Женеве прокурором господином Бернаром Бертосса, вследствие обыска, произведенного Генеральным прокурором Швейцарской Конфедерации Карлой дель Понте в помещениях компании «Мабетекс проджект энд Инжиниринг СА» в январе 1999 года, было обнаружено в банке UBS четыре банковских счета, принадлежащих господам Павлу Бородину, Олегу Сосковцу и Андрею Силецкому». Далее Дево отмечает, что следственные органы Швейцарии подозревают как самого Бородина, так и тринадцать других фигурантов дела в отмывании денег и участии в преступной организации. «Собранные документы, – пишет Дево, – позволяют предположить, что упомянутые лица использовали швейцарскую банковскую систему для сокрытия средств, полученных незаконным путем в результате совершения преступления на территории Российской Федерации».
   Судебное поручение Даниэля Дево объемно: оно сопровождалось 39 иллюстрирующими его приложениями. Но наибольший интерес в этом многостраничном поручении представляет приложение № 3 – «схема движения комиссионных», где Дево перечислил инкриминируемые «Бородину и соучастникам» незаконные финансовые операции. Эта схема, полностью опубликованная в журнале «Facts» и некоторых российских газетах, наглядно иллюстрирует, как и в чей карман уходила, по версии следствия, часть государственных средств, выделенных на реконструкцию Большого Кремлевского дворца, здания Счетной палаты и ряда других объектов в российской столице. Особо в приложении № 3 следователь выделил ключевую роль владельца и президента «Мерката Трейдинг» Виктора Столповских, на арест которого к тому времени уже был выдан международный ордер. Думаю, не стоит напоминать, что именно эта фирма являлась в свое время распорядителем кремлевских подрядов.
   «Господин Виктор Столповских, российский гражданин, проживающий в швейцарском кантоне Тичино, бывший глава представительства «Мабетекс» в Москве (1992–1994), – пишет Дево, – становится владельцем швейцарской фирмы «Мерката Трейдинг»…»
   Именно эта фирма получила три подряда от кремлевской администрации: на переоборудование президентского самолета, на реконструкцию Кремля и Счетной палаты в Москве. Напомню, что приблизительная общая стоимость этих работ составила почти 500 миллионов долларов США.
   А теперь внимательно вчитайтесь в строки, написанные Дево, помня при этом, что термин «комиссионные» по сути означает «взятка»: «Следствие установило, что из 62,52 миллиона долларов США, перечисленных за контракты между компанией «Мерката» и Управделами Президента РФ, семья г-на Павла Бородина получила по крайней мере 25 609 978 долларов США. Эта сумма представляет собой примерно 41 % из выплаченных за контракты № 136 и № 137 комиссионных…»
   Напомню, что контракт № 136 был подписан на реконструкцию Большого Кремлевского дворца, а № 137 – на реконструкцию Центральной Счетной палаты в Москве. Что же касается термина «семья г-на Бородина», то в него швейцарцы включили Павла Бородина, его дочь Екатерину Силецкую и зятя Андрея Силецкого.
   Павел Бородин был единственным, кто обладал правом подписи на документах по финансовым обязательствам Российской Федерации. Конечно, понятие «комиссионные», которые предназначаются посреднику, – явление при заключении всевозможных сделок, вплоть до государственного уровня, абсолютно нормальное и естественное. Но как правило, они редко когда превышают, будем так говорить, «разумные пределы допустимого», то есть 1–3 %. Бородин же оценил свое расположение к мало кому известному Столповских и его «Меркате» в колоссальную сумму: 62,52 миллиона долларов – сорок с лишним процентов! Чем же приглянулся молодой бизнесмен всемогущему управделами? Тем, что 25,6 миллиона из них он должен был вернуть обратно, на счета самого Бородина. Почему именно он? Да потому, что в 1995 году Столповских выкупил «Мерката Трейдинг» не с кем иным, а на пару с зятем Бородина Андреем Силецким и был, судя по всему, лицом для Павла Бородина далеко не посторонним, а, наоборот, проверенным и хорошо знакомым.
   Это условие являлось обязательным, поскольку деликатность дела состояла в том, что осуществить операцию надо было так, чтобы эти деньги исчезли бесследно. Для этого Бородину и понадобился некто, кто с гарантией согласился бы выполнить эту грязную работу. Столповских оказался кстати. Он без проблем организовал канал переводов денежных средств на указанные управделами президента счета.
* * *
   По мнению Даниэля Дево, схема откачки комиссионных за границу и размещения их на счетах Бородина выглядит следующим образом.
   Как выяснили швейцарские следователи, перед заключением контрактов между Управлением делами Президента и «Мерката Трейдинг» владелец последней, Виктор Столповских, выкупил компанию «Lightstar Low Voltage Systems Ltd.», зарегистрированную в офшоре на острове Мэн. Именно через эту фирму и будут впоследствии прокачиваться комиссионные. Затем между «Лайтстар» и «Меркатой» 29 мая 1996 года и 2 октября 1997 года заключаются два договора, по которым «Лайтстар» «благодаря своим связям и своей работе в России» позволяет фирме «Мерката» заключить контракты с Управделами Президента России на реконструкцию Кремля и здания Счетной палаты на сумму 492 миллиона долларов.
   Именно на эту сумму и были удачно проведены четыре различных транша в рамках операции по отмыванию 62 миллионов долларов комиссионных.
   Для того чтобы оправдать перевод таких огромных сумм из истощенных московских банков на остров Мэн, Бородин и Столповских изобретают «договор на обслуживание», заключенный 23 августа 1996 года между «Мерката» и «Лайтстар» (напоминаю, что обе компании принадлежат одному человеку – Виктору Столповских).
   По этому договору «Мерката», получившая от Российской Федерации через государственный Внешторгбанк в качестве гарантий за выполнение работ около 500 миллионов долларов в виде простых векселей, обязалась перечислить определенный процент от этой суммы на счет «Лайтстар». Дево пишет: «В соответствии с этим договором «Лайтстар» становится посредником «Мерката» при заключении и финансировании контрактов по реконструкции Кремля и Счетной палаты в Москве…».
* * *
   Прокуратуре Женевы удалось проследить движение комиссионных со счета на счет. Зрелище это со всех сторон любопытное.
   13 марта 1997 года «Мерката» перечислила «Лайтстар» (счет № 012018701360 в банке «Мидланд Банк» на острове Мэн) 21 миллион долларов из перечисленного Управделами Президента России первого транша в 150 миллионов долларов. На следующий день «Лайтстар» переводит 11,6 миллиона долларов на счет № 632684 в банке UBS в Женеве, принадлежащий кипрской компании «Зофос Энтерпрайзиз». Владелец этой структуры – Виктор Бондаренко, хозяин и председатель совета директоров издательского дома «Паспорт Интернэшнл». Еще несколько слов об этапах большого пути бородинских капиталов. Через пару дней, 17 марта, «Зофос» перечисляет 10 миллионов долларов кипрской «Сомос Инвестментс». Фирма принадлежит гражданину России Павлу Павловичу Бородину.
   До сих пор было известно, что в материалах расследования фигурируют лишь две компании – «Мерката Трейдинг» и «Мабетекс». Но вот, как видите, появилась и третья – издательский дом «Паспорт Интернешнл». Ее владельца, гражданина США Виктора Бондаренко, швейцарцы подозревают в том, что он, став еще одним посредником в этом деле, вместе с Павлом Бородиным занимался отмыванием денег.
   Родился Бондаренко в апреле 1950 года в Харькове. Окончил Высшее военно-инженерное танковое училище. В 1978 году эмигрировал в Израиль. Оттуда переехал в США, где вскоре получил гражданство. Там он основал корпорацию «Зигзаг венчер груп», которая и сегодня занимается издательской деятельностью. В России основал девять изданий: «Паспорт в новый мир», «Автошоп», «Материнство», каталог «Оружие России» и другие. О его связях с политической элитой красноречиво говорит тот факт, что в выходных данных журнала «Военный парад» фигурировали в свое время фамилии первого вице-премьера Олега Сосковца, вице-премьеров Александра Шохина и Олега Давыдова. Говорят, у Бондаренко в свое время был даже пропуск в Кремль.
   Но вернемся к обнаруженным швейцарской прокуратурой криминальным денежным проводкам. 7 октября 1997 года «Мерката» перечисляет фирме «Лайтстар» еще 18 миллионов долларов комиссионных из полученного от Управделами второго транша. 20 октября 13 миллионов из них вновь переводятся из «Лайтстар» в фирму «Зофос» все того же Бондаренко, которая сразу же переправляет 4,5 миллиона долларов «Сомосу» Бородина.
   14 ноября 1997 года «Мерката» переводит в «Лайтстар» еще 11,5 миллиона долларов. Семь из них «Лайтстар» переводит новой компании Виктора Бондаренко «Бершер Энтерпрайзиз». Та перечисляет их на счет зарегистрированного в Панаме фонда «Амадеус Фаундейшн». Кому принадлежит «Амадеус»? Правильно, господину Бородину. Не забыты и родственники. Последний из найденных следствием переводов датирован 22 июля 1998 года. В этот день «Мерката» перечислила «Лайтстар» 11,7 миллиона, 9 из них ушло в фирму «Бершер», принадлежащую Бондаренко, откуда 5 миллионов переводятся лихтенштейнскому фонду «Торнтон Фаундейшн». Владельцем этого фонда оказывается дочь Павла Бородина Екатерина Силецкая. Причем живет Катя, как стало известно следствию, отнюдь не в Союзе Беларуси и России, а в США, в штате Коннектикут, в Гринвиче – месте, где селятся очень богатые люди.
   Еще одно интересное лицо, принимавшее непосредственное участие во всей этой афере, – женевский адвокат Грегори Коннор, являющийся по совместительству управляющим «Лайтстар». Именно этот человек, имя которого швейцарцы долгое время держали в секрете, являлся тем доверенным лицом Столповских, кто непосредственно «нарезал» и распределял куски от 62-миллионного торта, оказавшегося в распоряжении «Лайтстар».
   В итоге, полагали в Швейцарии, от контрактов на реставрацию Кремля и Счетной палаты Бородин и члены его семьи получили комиссионные в размере 25,6 миллиона долларов, или 41 %. Господин Столповских получил за свое посредничество 18 %, или 11,1 миллиона долларов. Сыгравший во всех этих трансакциях роль еще одного посредника Виктор Бондаренко и его жена Равида Мингалеева «довольствовались» такими же 18 %. Другие участвовавшие в этом деле персонажи типа Виталия Машицкого получили разные – от 7,5 миллиона до 50 тысяч долларов – суммы, видимо определяющие долю их непосредственного участия.

   Возмутившись публикацией в российской прессе выдержек из упомянутого международного поручения, в частности, найдя в приложении № 3 свою фамилию, Столповских громогласно пообещал подать в суд на все эти газеты – «Коммерсантъ», «Сегодня». «Московский комсомолец». В качестве «вещдока», доказывающего полную невиновность своего клиента, адвокат Столповских Борис Кузнецов пообещал представить в суд официальный документ, полученный от заместителя Генпрокурора РФ Василия Колмогорова.
   Бумага эта стоит того, чтобы ее процитировать. В ней, по словам Кузнецова, значится, что в процессе исполнения международно-следственного поручения Генпрокуратура «не установила признаков какого-либо уголовного преступления, дающих основание для возбуждения уголовного дела и привлечения в качестве обвиняемого кого-либо из должностных лиц или государственных служащих России и руководителей швейцарской фирмы «Мерката Трейдинг» в связи с заключением и реализацией указанных контрактов». Нет, Генпрокуратура ни в коей мере не опровергает факты, представленные Дево в своем поручении. Сделать это просто невозможно, поскольку текст швейцарского поручения под номером РР/4880/1999 был подкреплен копиями договоров, учредительных и банковских документов. Заместитель Генпрокурора России заявляет лишь, что в сообщенной Дево информации «нет никакого криминала». Иными словами, получение «семьей Бородина» без малого 26 миллионов долларов «комиссионных» Колмогоров посчитал абсолютно законным. Хотя даже в отечественном Уголовном кодексе такого рода «комиссионные» обычно называются «взяткой».
   К слову, в присланном Дево международном поручении речь идет лишь об одном из эпизодов «Кремлингейта», значит, общий объем сделок между Управлением делами Президента и его зарубежными подрядчиками был намного больше. По моим подсчетам, он мог составлять до 3 миллиардов долларов США.

Самолет президента

   В «Аэрофлоте» был создан Авиаотряд особого назначения – две эскадрильи Ил-14, базирующиеся во Внукове. Сюда отбирали летчиков со всего СССР. Помимо членов советского руководства пилоты отряда перевозили глав зарубежных государств во время их пребывания в нашей стране и выполняли особые задания правительства. К примеру, они доставили в Москву Юрия Гагарина после его полета в космос.
   В 1993 году авиаотряд был преобразован в ГТК «Россия». Парк самолетов в нем состоит приблизительно из 40 самолетов и вертолетов, обслуживают их около 2 тысяч человек. Главный лайнер, с российским флагом на борту, на котором обычно и летает президент, – модернизированный Ил-96-300.
   Осенью 1995 года Управление делами Президента передало контракт на переоснащение президентского самолета уже знакомой нам «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг» во главе с Виктором Столповских.
   В 1996 году все тот же Павел Бородин полетел в Швейцарию на завод всемирно известной компании «Jet Aviation», где делают салоны для президентов и королей. Там при содействии «Мерката Трейдинг и Инжиниринг» 8 января 1996 года Пал Палыч заказал роскошный двухэтажный салон для российского президента. История с самолетом весьма интересна, поскольку здесь пересеклись несколько обстоятельств того времени. Во-первых, к тому моменту в полное распоряжение Управления делами Президента была передана авиационная компания «Россия», занимающаяся обслуживанием первых лиц государства. Во-вторых, Международный промышленный банк нашел для Управления делами Президента иностранный кредит на 1 миллиард долларов США, предназначенный, как сказано в официальном сообщении Межпромбанка, «для обновления парка самолетов правительственной авиакомпании».
   Здесь остается только вспомнить, что вице-президент Межпромбанка Элеонора Раздорская является по совместительству директором британской компании, в совет которой входил также Питер Берлин, основатель известной по делу «Bank of New York» фирмы «Вепех», историю которой я расскажу в главе о «Рашенгейте». Именно Межпромбанк и стал главным кредитором Управления делами Президента. Обслуживал он и привлеченные Управлением под гарантии Минфина кредиты иностранных банков, в том числе и для финансирования реконструкции Кремля. Эти факты газете «Ведомости» подтвердил представитель Межпромбанка Денис Смирнов. И наконец, третье обстоятельство, наверное самое важное. Суть его в том, что два первых обстоятельства явно принесли немалую пользу лицам, непосредственно связанным с Павлом Бородиным. Дело в том, что часть денег от этого миллиардного кредита получила и «Мерката Трейдинг».
* * *
   Не прошло и года, как гигантский авиалайнер Ил-96-300 был превращен в летающий супергоспиталь. В нем разместились современный реанимационный центр, две спальни, душевые кабины, зал для совещаний, кабинет и другие специальные помещения для Ельцина и его свиты.
   Рассчитанный в стандартном варианте на 235 мест, после переделки Ил-96-300 стал вмещать не более 35–40 человек – ближайшее окружение президента, обслуживающий персонал и охрану. Ходили едва ли не легенды, во сколько обошелся государству этот самолет, а точнее, его переоборудование и отделка. Самый «дорогой» российский художник Илья Глазунов, привлеченный к проекту вместе со своим сыном, не назвал даже приблизительную сумму, выплаченную за изготовленные им эскизы роскошной внутренней отделки лайнера. Так, в интервью газете «Совершенно секретно» хозяин «Меркаты» Виктор Столповских упомянул вначале о «тридцати с лишним миллионах», но потом уточнил, что работы обошлись в 36 миллионов. Затем следователь Дево обнаружил финансовые документы «Меркаты», согласно которым стоимость работ уже возрастала до 40 миллионов.
   Эта же цифра содержалась и в акте проверки Внешторгбанка Счетной палатой – с учетом всех накруток – 40 миллионов долларов. И это при всем при том, что стоимость аналогичного Ил-96-300, подготовленного к продаже для другой известной зарубежной авиакомпании, с учетом всех переделок, замены всего оборудования вплоть до унитазов, технического оснащения и многого другого составляла примерно 30 миллионов долларов.
   Обратите внимание: это цена не только отделки лайнера, в эту сумму вошла и стоимость… самого самолета.
   Вскоре выяснилось, что при «официальной» стоимости начинки президентского лайнера в 40 миллионов долларов швейцарскому субподрядчику, выполнившему все работы, было перечислено лишь 13 миллионов. К такому выводу пришел женевский следователь Даниэль Дево, изучив изъятые в ходе обысков документы и проанализировав движение капиталов по некоторым счетам.
   Куда же подевались оставшиеся почти 27 миллионов долларов?
   Как сообщил Дево, в основе «дела о президентском самолете» лежат показания Агима Джинали, албанца из Косово, который был одним из руководителей компании «Мабетекс». В 1994 году он вышел из «Мабетекса» вместе с Виктором Столповских и стал правой рукой последнего в «Меркате», пока не разорвал с ним отношений в 1998 году. Продолжив «копать» дальше, Дево нашел документы, согласно которым 10 из 27 миллионов Столповских оставил себе, остальные пошли на «подкормку» высокопоставленных деятелей. В общем, сюжет с «бортом № 1» в точности повторил историю с получением «Меркатой» и «Мабетексом» контракта на реконструкцию Большого Кремлевского дворца. В обоих случаях конечными получателями «отката» оказались практически одни и те же люди.

Глава 4 Критическая масса

Кремль недоволен

   Первой из причин для такого недовольства оказалась пресловутая чубайсовская картонная коробка из-под бумаги для ксерокса с более чем полумиллионом наличных долларов, обнаруженная в дни второй предвыборной кампании Ельцина. Мне намекали тогда, чтобы я сразу же арестовал Коржакова и Барсукова, – я этого не сделал. Чубайс утверждал, что вся эта история – провокация КГБ.
   Однако следствие показало, что деньги были самыми что ни на есть реальными. Сторонники Чубайса настаивали, чтобы я прекратил следствие. Но я продолжал расследование, и мы сумели обнаружить много интересной информации по поводу финансирования президентской кампании. Вскоре следствие имело довольно точное представление, сколько денег было потрачено на президентскую кампанию, кто ее финансировал, как и откуда деньги приходили.
   В официальных финансовых отчетах вся эта информация отражена, естественно, не была. Для нормальной судебной власти этих фактов было бы вполне достаточно, чтобы признать выборы недействительными и оспорить результаты победы Ельцина. Но это для нормальной страны, не для нашей.
   Свое недовольство Кремль проявлял и по поводу моих действий в отношении Березовского. Это сейчас Березовский не в фаворе, а тогда он был в пике своей силы и имел неограниченные возможности: с ним заигрывал Путин, он «съел» Ковалева. В те дни Березовский делал в стране все, что хотел. Возбудить против него дело было таким же поступком, как и начать расследование против Бородина.
   Я понимал это, но дело «Андава» – «Аэрофлот», по которому одним из главных героев проходил Березовский, все же возбудил. Тогда же я принял решение об аресте Березовского и заключении его под стражу.
   Очень мощная волна противодействия покатилась на меня и со стороны Центрального банка. Недовольным моими попытками оспорить законность его назначения на пост руководителя РАО «ЕЭС» был Чубайс. Готовил я иски и о непризнании законной сделки по нефтяной компании «Сибнефть» – продаже на залоговом аукционе 51 % ее акций. Тем самым я настроил против себя и Абрамовича – тоже не последнего в стране человека.
   Я чувствовал, что был для многих костью в горле. Однако решающим моментом на чаше весов, перевесившим зыбкое равновесие между мною и Кремлем, стало возбуждение дела «Мабетекса». Начав расследование по «Мабетексу», я сделал своими врагами все Управление делами Президента – мощнейшую структуру во главе с Бородиным, самого президента и его дочерей. Против меня выступила не только практически вся пресловутая «семья», все ее ударные силы, но и весь президентский аппарат во главе с самим Ельциным – фактически вся государственная машина.

   Недовольных мною оказалось слишком много.
   Я думаю, моим основным просчетом стало то, что я допустил образование так называемой критической массы врагов. Мой тыл – Совет Федерации (я не мог быть освобожден указом президента, как Ковалев или Куликов) – давал мне возможность чувствовать себя более-менее уверенно. Но мне этого запаса не хватило.
   Если говорить откровенно, я не предполагал, что концентрация противостоящих мне сил окажется столь мощной.
* * *
   Начиная борьбу с отечественной коррупционной верхушкой, мне надо было, наверное, избрать другую тактику: «воевать» не со всеми сразу, а сперва одно дело до конца довести, потом за следующее браться. С другой стороны, я не мог тянуть: дескать, закончим расследование по «Аэрофлоту», примемся за «Мабетекс». Я действовал, как процессуальная фигура – кто же знал, что наша страна окажется настолько криминализованной даже в самых верхах.

Продажные выборы 1996 года

   Как утверждает Филипп Туровер, по опыту работы в московском представительстве «Banco del Gottardo» знавший много кремлевских секретов, в конце 1993 года Ельцин подписал секретный указ, предусматривающий создание особых финансовых фондов. Проще говоря, систему «черных касс» для финансирования политической деятельности Кремля. Министерствам и ведомствам, госпредприятиям, тем, кто имел отношение к промышленности и финансам, к экспорту или к кредитным ресурсам, предписывалось направлять часть финансовых потоков через компании, принадлежащие определенной группе лиц, через их счета в банках. При этом определенный процент должен был идти на финансирование политических кампаний.
   Это было что-то вроде воровского «общака», но ориентированного не на помощь сидящим по зонам мелким сошкам, а на насущные потребности и надобности уголовников покруче, сидящих в Кремле и правящих государством.
   В общем-то такая система существует и во многих других странах. Но не в таких масштабах. Масштаб увода «в тень» финансовых ресурсов превысил все разумные пределы. Вначале, как и было задумано, от финансовой реки отводился маленький «ручеек», пока после 1996 года кто-то не решил отвести в сторону всю «реку». Система перестала быть управляемой. Поскольку внутри того, что мы называем «семьей», постоянно шла борьба, круг людей, которые хотели иметь допуск к этой кормушке, постоянно расширялся. Разрушительный результат – кризис 1998 года.
   Сколько стоила победа Ельцина на президентских выборах в 1996 году? Несмотря на то что Президента всея Руси давно уже проводили на пенсию, реальная цена его победы до сих пор не названа. Была вполне достоверная информация о договоренности конкурирующих сторон, Ельцина и Зюганова: вопросы, связанные с финансовыми делами, во взаимных обвинениях не поднимать. Потому что все реально понимали, что предусмотренного законом финансирования недостаточно для полноценной избирательной кампании.
   Сказать могу одно: если все те многочисленные нарушения, которые были допущены Ельциным в ходе предвыборной кампании, поднять, итоги выборов 1996 года спокойно можно было ставить под сомнение.
* * *
   Слухов – самых фантастических – было много. Так, в свое время редакция газеты «Версия» написала о попавшей к ним уникальной рукописи книги под названием «Опыт организации и проведения избирательной кампании Президента Российской Федерации в 1996 году». Ее авторский коллектив – персоны важные, имевшие прямое отношение к избирательному штабу Ельцина. Люди, передавшие редакции рукопись, рассказали, что все копии, за исключением единственной – этой, были уничтожены. Авторы хотели обнародовать «лишнюю» информацию. Но им не дали этого сделать.

   Итак, согласно этому исследованию, в начале 1996 года за Ельцина отдали бы свой голос лишь 8 % россиян. Победа казалась невозможной. Тем не менее через полгода, во втором туре президентских выборов, за него проголосовали уже 54 % избирателей. Сколько же стоил каждый голос?
   Официальная версия – предвыборная кампания обошлась в 14 миллиардов 400 миллионов рублей, что составляло по курсу того времени 2 миллиона 400 тысяч долларов. Примерно такую сумму по закону мог истратить на свою предвыборную кампанию каждый кандидат в президенты. Впрочем, этих денег не хватило бы даже на наружную рекламу. И хрестоматийная история с коробкой из-под ксерокса наглядно доказала, что законные два-три миллиона долларов – лишь верхушка айсберга и что большая часть предвыборных мероприятий оплачивалась такими же «коробками из-под ксерокса». То есть «черным налом», в долларах.
* * *
   Как подсчитано авторами рукописи, предвыборная кампания Ельцина стоила стране от 700 миллионов до 4 миллиардов долларов. Последние цифры выглядят совсем уж нереальными. Но есть факты. Например, за первое полугодие 1996 года внешний долг России вырос на 4 миллиарда долларов, а внутренний – на 16 миллиардов. Странное совпадение, не правда ли?
   Однако, по подсчетам «Новой газеты», только 24 из 170 предвыборных проектов ельцинской команды стоили порядка 193 миллионов долларов. Исходя даже из этого уже получается, что вся кампания обошлась далеко не в один миллиард долларов. Впрочем, объективности ради, не все бралось из нашего с вами кармана-бюджета.
   Весной 1996 года в Кремле состоялась приснопамятная встреча олигархов, впоследствии названная «семибанкирщиной», после которой говорили о том, что Березовский обязал участников встречи скинуться по 5 миллионов долларов во имя борьбы с коммунизмом. То есть с Зюгановым – основным соперником Ельцина.

   Деньги по регионам на избирательную кампанию Ельцина распределялись попросту «от фонаря». Принцип, по которому раздавались деньги, был один: численность населения. Регионы России поделили на две группы – более населенные и менее населенные. Ни принадлежность к «красному» поясу, ни настроения региональных властей в расчет не брали. В результате получилось, что «красный» Краснодарский край с населением 5 миллионов и нейтральная Калужская область с миллионом жителей получали одинаковые суммы.
   Деньги, как вспоминают авторы «Опыта организации…», перевозились в обычных холщовых мешках в сопровождении охраны ФСБ. Официальную же сумму – 14,4 миллиарда рублей – не обналичивали и не вывозили из Москвы: этими деньгами по «безналу» оплачивали так называемые «мелкие расходы».
   Львиная доля денег ушла на массированную телерекламу и всероссийские акции типа «Голосуй или проиграешь!» и «Ельцин – наш президент». Телереклама оплачивалась весьма своеобразно: меньшая часть средств переводилась по «безналу» из «белых» денег, а большая часть либо передавалась в «коробках из-под ксерокса», либо переводилась сложными путями на счета в швейцарских банках.
   Наличные нигде не учитывались и не фиксировались. Провожая курьера куда-нибудь в Сибирь, штабисты с наличными фактически прощались. Никто за них не отчитывался. Неудивительно, что в неизданной книге появляются такие строки: «…значительная часть средств была потрачена не по прямому назначению (приобретение автомашин, дорогостоящих компьютеров, радиотелефонов, пейджеров, ксероксов, сотовых телефонов и т. д.), поскольку на саму избирательную кампанию потратить переведенные суммы было просто нереально, да и незачем».
   Деньги делались даже на наглядной агитации – листовках, буклетах и так далее. На листовке указывался тираж 300 тысяч экземпляров, за который платили по «безналу», а реально печаталось несколько миллионов. Разница – в «коробке из-под ксерокса».

   Любой разумный человек, которому довелось воочию наблюдать вакханалию «демократического» переизбрания Ельцина на второй президентский срок, прекрасно понимал, что чубайсовские коробки и сумки с нигде не учтенными миллионами долларов в те дни растаскивались десятками. И последующая катастрофическая ситуация в экономике с ее немым угрюмым вопросом: «Кто виноват?» неизбежно заставит нас еще не раз возвращаться к набегу орды, опустошившему Россию под девизом: «Голосуй или проиграешь!».
   Власть только в силу того, что она власть, вывернула наизнанку госказну, а все, что в ней было, спустила на две главные цели: подкуп и одурачивание. Сами президентские консультанты и эксперты признавали, что ставка в кампании Ельцина делалась на доведение его рейтинга от «нулевого» до «проходного» за счет необходимого финансового обеспечения.
   В это «обеспечение» ухнули миллиарды долларов, данных «под выборы» Международным валютным фондом. В нем, как в черной дыре, исчезли миллиарды долларов западных займов и намного большие суммы, собранные по стране в обмен на пресловутые долговые бумаги ГКО.
   Неожиданное подтверждение этому я получил у одного очень близкого к «семье» чиновника, как-то не в меру разоткровенничавшегося. Он рассказал мне, что под ельцинские выборы в Италии был взят кредит в 1,5–2 миллиарда долларов. Все эти огромные деньги должны были создать видимость улучшения ситуации в стране накануне выборов. Но расходовались они во время предвыборной кампании скрыто. Приезжал, к примеру, Ельцин в какую-то область, и тут же решались все вопросы с дотациями, выплачивались зарплаты, которые не выдавались до этого месяцами, ремонтировались школы, дороги, строились или достраивались дома и магазины. Таким образом сразу убивалось несколько зайцев: область реально получала какую-то помощь, успокаивались волнения, а Ельцина начинали после этого превозносить как отца родного, благодетеля и спасителя.
   Был взят кредит в 1 миллиард долларов, в частности, в Германии. Куда они ушли – неясно. Я не исключаю, что существует взаимосвязь между скандалом, стоившим бывшему канцлеру Гельмуту Колю места председателя партии – таинственными 100 миллионами долларов, которые получила откуда-то возглавляемая им ХДС/ХСС, – и тем кредитом, который был дан России. Есть версия, что эти 100 миллионов стали так называемым «откатом» Колю в благодарность за предоставленный кредит.
   Реально бороться с перехлестом денег не было никакой возможности. Начни я полномасштабное следствие, на следующий день я был бы уже без работы. Более того, боясь реставрации коммунизма, Запад закрыл глаза на все финансовые и прочие нарушения. Благодаря его попустительству Ельцин и стал тем самым «царем грубым и развращенным», которого так скоро узнал весь мир. Это потом его стали клеймить и разоблачать, но тогда, в 1996 году, был проигнорирован даже обстоятельный доклад ЦРУ Белому дому о коррупции в России.

   Чтобы дать некоторое представление о затратах на ельцинскую избирательную кампанию, забегу в своем повествовании немного вперед. 19 июня 1996 года у одной из проходных Белого дома были задержаны Лисовский и Евстафьев – два активиста ельцинского штаба – с картонной коробкой, в которой находилось 539 тысяч долларов! Но самое интересное, оказывается, произошло за день до этого.
   Получив официальное разрешение на негласный обыск, сотрудники Службы безопасности Президента вскрыли в Доме Правительства кабинет 2-17, принадлежащий заместителю министра финансов России Герману Кузнецову, по имевшейся информации, – одному из главных распорядителей «черной кассы». Улов оперативников оказался чрезвычайно любопытным и богатым. Помимо 1,5 миллиона долларов наличными в сейфе финансиста были найдены уникальные документы. Вплоть до середины сентября 1996 года о них мало кто знал и скорее всего и не узнал бы, если бы не случайность.
   Принес их в прокуратуру начальник отдела Службы безопасности Президента Валерий Стрелецкий, тот самый, который задерживал Лисовского и Евстафьева, а до этого руководил негласным обыском в кабинете 2-17 Белого дома. Как объяснил оперативник, с найденных в сейфе финансовых документов он снял ксерокопии, содержание которых стало известно лишь ограниченному числу людей, включая Коржакова. Но Коржакова через несколько дней уволили, вместе с ним потерял работу и полковник Стрелецкий. Пропуска на все государственные объекты у него сразу же отняли, поэтому он не смог забрать из Белого дома даже свои личные вещи. Среди них остались и документы, спрятанные в старом кожаном портфеле. Только в сентябре Стрелецкому вернули его вещи, включая и портфель. С огромным удивлением он обнаружил там никем не тронутые бумаги, которые немедленно принес в прокуратуру.
   Сенсационность их была еще и в том, что, по имеющейся у меня информации, сразу же после замены Коржакова на посту начальника ельцинской охраны бумаги, связанные с событиями 19 июня 1996 года и предвыборными махинациями президентского штаба, начали усиленно уничтожаться.
   Так что за тайны обнаружил Валерий Стрелецкий у замминистра в сейфе?
   Все документы условно можно разделить на два пакета. В первый входила целая кипа платежных поручений для перевода денег в офшорные банки на Багамах, в США и Прибалтике. На большинстве из этих счетов стояла стандартная цифра 5 миллионов долларов и надпись: «За полиграфические услуги».
   Если же учесть, что найденные платежные документы охватывали совсем небольшой срок, а общая сумма переведенных по ним денег составляла приблизительно 120 миллионов долларов, легко можно предположить, что только через этот сейф за время выборов «прошло», судя по всему, не меньше миллиарда долларов.
   Здесь нужно сделать небольшое пояснение. Как правило, чтобы избежать огласки, а тем паче встречи с налоговым инспектором, все расчеты в предвыборном штабе производились наличными. Поэтому такие банки, как «МЕНАТЕП», «Альфа», «ОНЭКСИМ», «Российский кредит» и целый ряд других, переводили деньги по безналичному расчету в западные банки.
   Пройдя целую цепочку трансакций и вполне «отмывшись», эти деньги возвращались уже в виде тугих пачек наличных долларов. Причем если вывозилось, к примеру, 20 миллионов, обратно в Россию могло возвратиться всего лишь 3–4. Остальные оседали на собственных счетах отдельных высокопоставленных граждан.
   Уже эти документы неопровержимо доказывали, что в березовско-чубайсовской половине предвыборного штаба Ельцина происходит вопиющее нарушение закона, гигантский перерасход денег.