Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Города-побратимы Глазго – Нюрнберг, Вифлеем и Гавана.

Еще   [X]

 0 

Васёк Трубачёв и его товарищи (Осеева Валентина)

Герои трилогии «Васёк Трубачёв и его товарищи» жили, учились, озорничали, дружили и ссорились несколько десятилетий назад, но тем интереснее совершить путешествие на «машине времени» и заглянуть в их мир. Вот только безоблачная пора детства для Трубачева и его друзей оказалась слишком короткой: её оборвала Великая Отечественная война.

Год издания: 2009

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Васёк Трубачёв и его товарищи» также читают:

Предпросмотр книги «Васёк Трубачёв и его товарищи»

Васёк Трубачёв и его товарищи

   Герои трилогии «Васёк Трубачёв и его товарищи» жили, учились, озорничали, дружили и ссорились несколько десятилетий назад, но тем интереснее совершить путешествие на «машине времени» и заглянуть в их мир. Вот только безоблачная пора детства для Трубачева и его друзей оказалась слишком короткой: её оборвала Великая Отечественная война.


Валентина Осеева Васёк Трубачёв и его товарищи

Книга 1

Глава 1
Новогодний праздник

   В большой зал дверь была закрыта. У двери толпились школьники и школьницы, пытаясь заглянуть в щелку или незаметно прошмыгнуть в зал. На страже, прислонившись спиной к двери, стоял белобрысый мальчуган. Он молча и решительно отталкивал любопытных, показывая всем своим видом, что скорее умрет, чем пропустит кого-нибудь без разрешения вожатого.
   В зале вожатый отряда, ученик девятого класса Митя Бурцев, вместе с ребятами натягивал провода с разноцветными лампочками. Складная лестница шаталась под его ногами.
   – Ребята, не зевайте там! Держите лестницу! Так можно лампочки побить.
   Поднявшись еще выше, Митя укрепил провода и весело крикнул:
   – Включай!
   Цветные огоньки вспыхнули, теряясь в густых ветвях новогодней елки.
   Елку украшали девочки с учительницей второго класса.
   Учительница стояла на табурете, а девочки подавали ей шары и бусы, осторожно выбирая их из картонок.
   – Ой, Марья Николаевна! Этот шар как фонарик!
   – А вот с серебром! Девочки, с серебром!
   – Давайте, давайте скорее! – торопила их Марья Николаевна, поглядывая на часы. – Гости ждут.
   – А выставка еще не готова!
   В глубине зала ребята заканчивали выставку. Полочки и лесенки с широкими ступеньками были задрапированы темной материей. Небрежно раскинутые коврики и вышитые платочки ярко выделялись на темном фоне. Внизу стояли модели самолетов, моторных лодок. Ледокол, выкрашенный в голубую краску, разрезая острым носом волны, искусно сделанные из материи, как бы плыл навстречу школьникам.
   У каждого класса здесь было отдельное место, и к каждой вещи была приколота бумажка с фамилией того, кто ее сделал.
   Несколько ребят из четвертого класса «Б» озабоченно советовались между собой.
   Саша Булгаков, староста класса, в сотый раз переставлял на полках вещи и, одергивая свою сатиновую рубашку, с досадой говорил:
   – Мало, эх, мало!
   – Малютин уже пошел. Картину принесет, – успокаивал Сашу Коля Одинцов, вытирая тряпкой запачканные тушью пальцы.
   – Эх, а табличку-то не прибили! – Леня Белкин сбросил ботинки и проворно вскарабкался на лесенку, держа над головой молоток. Между вещами замелькали его синие носки.
   – Тише ты! Наступишь на что-нибудь!
   К выставке подбежала девочка. Короткие тугие косички прыгали по ее плечам. Она кого-то искала.
   – Зорина, ты чего?
   – Как чего? – Лида Зорина посмотрела на ребят быстрыми черными глазами. – Вы тут стоите, а внизу уже гости собрались. Где Трубачёв? – Она поднялась на цыпочки. – Васёк! Трубачёв!
   От группы ребят из другого конца зала отделился мальчик и подошел к товарищам. Его мигом окружили.
   – Ну как, Трубачёв?
   – У них тоже здорово! Я все посмотрел!
   – Лучше, чем у нас?
   Трубачёв тряхнул золотистым чубом. Синие глаза его лукаво блеснули.
   – Нет, не лучше, – сказал он, широко улыбаясь. – Честное слово, ребята, не лучше! Да еще если Севка Малютин картину принесет да Мазин и Русаков какие-то штучки – тогда и вовсе живем! – Трубачёв притопнул каблуками, шлепнул по спине Белкина: – Живем!
   Девочки запрыгали:
   – У нас лучше! У нас лучше!
   – Мазин и Русаков идут! – запыхавшись, сообщил Медведев. – Я их на лестнице видел!
   Впереди, крепко ступая, шагал плотный, коренастый Мазин. Рядом, стараясь попасть с ним в ногу, торопился маленький, подвижной Петя Русаков.
   – Вот они! Закадычные друзья! – объявил Белкин.
   – Мало вещей? – коротко спросил Мазин, засунул руку за пазуху и вытащил гладкий черный пугач. Он был начищен до блеска, на рукоятке стояли буквы: «Р. М. З. С.».
   Мазин снова засунул руку за пазуху. Ребята глядели на него выжидающе. Он вытащил складной лук. Петя Русаков расстегнул куртку и снял с пояса пучок стрел с блестящими наконечниками.
   – Ух ты! Здорово! Вот здорово! – одобрительно зашумели вокруг.
   Трубачёв, забыв про выставку, разглядывал пугач.
   – «Р. М. З. С.»! – громко прочитал он. – Мазин, что за буквы?
   – Трубачёв, покажи! Дай подержать, Трубачёв! – кричали ребята.
   – Подождите!
   Трубачёв нетерпеливо дергал Мазина за рукав:
   – Р. М. З. С. – что это?
   Русаков лукаво усмехнулся:
   – Это буквы!
   – Это фабрика! – догадался кто-то.
   – Какая фабрика! Это они сами делали!.. Мазин, говори! Ну чего ты ломаешься!
   Мазин взял из рук Трубачёва пугач, повертел его, надул толстые щеки и равнодушно сказал:
   – Много будете знать – скоро состаритесь.
   – Ого! Тайна! – фыркнул Леня Белкин, поднимая белесые брови и поглаживая свой колючий затылок. – Ребята, тайна!
   Лида Зорина и несколько девочек бросились к Мазину:
   – Мазин, скажи, скажи!
   Мазин отстранил их рукой и сгреб в кучу все вещи.
   – Берете или не берете на выставку?
   – Степанова, – крикнул Трубачёв, – возьми вещи!
   Валя Степанова собрала все вещи в передник, потом взяла в руки пугач, близко поднесла его к близоруким глазам, внимательно рассмотрела буквы, погладила полированную рукоятку. Так же, не спеша, разглядела лук и стрелы и тихонько сказала:
   – Сейчас развешу.
   В зал поспешно вошел мальчик. Он держал в руках кусок фанеры, закрытый материей. Глаза его сияли, на бледном лице выступили капельки пота.
   – Вот, принес! – задыхаясь, сказал он, снял материю и поставил картину к стене.
   Ребята присели на корточки.
   На картине Севы Малютина высились горы, густо покрытые белым снегом. У подножия гор поднимались прямые коричневые сосны. Под соснами стояла группа бойцов. Молодой командир поднимал вверх красное знамя. На виске у него было пятно крови, кровь стекала по щеке. Из глубокой воронки разлетались во все стороны грязно-серые брызги.
   На картине стояла надпись, сделанная рукой художника: «Разрыв гранаты».
   – Война! – шепотом сказал Саша.
   Кто-то нашел сходство командира с Трубачёвым.
   – Ты настоящий художник, Сева! – растроганно сказал Трубачёв.
   Мазин с видом знатока прищурил один глаз и ткнул пальцем в картину:
   – Пририсуй танки!
   Все засмеялись.
   В зале вспыхнул свет.
   Темно-зеленая елка засверкала бусами. Все заторопились, заспешили.
   Мальчик в коротких штанишках пробежал через весь зал, забрался в уголок дивана и, потирая пухлую коленку, стал разучивать по бумажке приветствие гостям: «Дорогие наши гости! Мы, самые младшие ученики этой школы, вместе с нашими учителями и старшими товарищами приветствуем вас от лица всей школы… от лица всей школы…»
   Песни, смех и беготня отвлекали внимание мальчика, он то и дело путал слова, громко повторяя:
   – Дорогие наши гости! Вы, самые младшие ученики этой школы, вместе с нашими школьными учениками…
   Учительница, пробегая мимо с красками в руках, прислушалась, подсела к малышу и взяла у него из рук бумажку:
   – Давай вместе!
   – Трубачёв! Булгаков! У вас все готово? – крикнул издали Митя.
   – Все готово! – ответил Трубачёв, устанавливая картину.
   – Ну, так расходитесь. Сейчас начинать будем. Тащите стулья!
   Ребята бросились расставлять стулья. Через минуту двери широко раскрылись. Шумной, нарядной толпой вошли родители. Их сопровождал сам директор Леонид Тимофеевич. На лице его была особая, праздничная улыбка, стекла очков блестели, отражая сразу и разноцветные огоньки елки, и веселые лица родителей.
   – Милости просим! Милости просим! – говорил он, широко разводя руками и кланяясь.
   Васёк увидел в толпе своего отца. Павел Васильевич принарядился: голубая сатиновая рубашка его была тщательно разглажена, и только галстук, по своему обыкновению, чуть-чуть съехал в сторону. Голубые глаза и рыжеватые усы придавали его лицу веселое, озорное выражение. Увидев сына, он обрадовался и ни с того ни с сего удивился:
   – Ба! Рыжик! Ну, давай, давай, хлопочи, усаживай!
   – Сюда, сюда, папа!
   Васёк потащил отца ближе к маленькой сцене, на заранее приготовленное местечко. По пути отец попробовал пригладить на лбу сына золотисто-рыжий завиток, но он, как вопросительный знак, торчал вверх.
   Павел Васильевич махнул рукой, вынул из кармана сложенный вчетверо носовой платок и сунул его мальчику:
   – На, запасной.
   Васёк громко на всякий случай высморкался и быстро сказал:
   – Героев видал, пап? Это ученики нашей школы. Сейчас! Вот идут! Смотри, смотри!
   Он сорвался с места и исчез в толпе.
   В проходе между стульями пробирались трое военных. Их встречали радостными криками. Они смущенно улыбались, с трудом продвигаясь к сцене. Там недавних участников боев с белофиннами приветствовали учителя и директор.
   Старенькая учительница торопливо протирала платком очки.
   – Алеша… Бориска… Толя… – припоминала она своих бывших воспитанников.
   – Переросли! На целую голову переросли своего директора! – шумно радовался Леонид Тимофеевич.
   К сцене подошел старик – школьный сторож. Черные с проседью волосы его были расчесаны на прямой пробор. Он опирался на суковатую палку.
   – Иван Васильевич! Грозный!
   Три пары рук подхватили старика и поставили на сцену.
   – Есть Грозный! Есть! Никуда не делся! – Старик вытер усы. – Ну-ну, выросли… вылетели птенцы… орлами воротились, – бормотал он, присаживаясь к столу, покрытому красным сукном, и улыбаясь учителям.
   В зале снова зашумели, захлопали в ладоши. Наконец все стихло.
   Мальчик в коротких штанишках, путаясь, сказал приветствие и, закончив его торопливой скороговоркой, спрятался за спину своей учительницы.
   Потом долго и прочувствованно говорил директор.
   Перед глазами у всех вставал суровый финский край. Высокие сосны, скованные морозом озера… Вот мчатся лыжники… наши лыжники… Тишина… Слышно только, как скрипит снег. И вдруг слева, с опушки леса, ударил пулемет.
   Пули вспарывают легкое снежное покрывало. Огонь косит наших бойцов, прижимает их к земле. По снегу, глубоко зарываясь в сугробы, ползет снайпер. Все его внимание сосредоточено на опушке леса, где засели финские пулеметчики.
   Меткий выстрел… другой… И, внезапно захлебнувшись, смолкает вражеский пулемет… Лыжники летят дальше.
   – Этот снайпер… – Директор поворачивает голову.
   – Который? Который? – налегая друг на друга и вытягивая шеи, ребята смотрят на сцену.
   Краска заливает обветренные щеки снайпера – он низко склоняется над столом и взволнованно чертит что-то на бумажке.
   Директор называет его фамилию.
   Потом следует другая фамилия и третья…
   Второй, обмороженный, полз к лагерю, вынося с поля боя раненого командира. Третий взорвал финский дзот – это едва не стоило ему жизни. И вот все они, эти герои, здесь, в своей большой школьной семье, воспитавшей и вырастившей их.
   Сева Малютин стоит около своей матери. Он крепко сжимает ее руку.
   Васёк и Саша с горящими щеками жмутся к рампе.
   А за их спиной ученик старшего класса возбужденно рассказывает товарищу:
   – Они здесь, во дворе, всегда в футбол играли… И один раз окно в классе разбили… И Грозный кричал на них, как на нас. Я помню. – Он радостно смеется. – Я помню их… в десятом классе.

Глава 2
Огоньки в окнах

   В маленьком городке уже все спали. Только в некоторых окнах за матовыми, морозными стеклами светились огоньки.
   Забравшись на широкую отцовскую постель и уткнувшись подбородком в плечо отца, Васёк, взволнованный событиями вечера, не мог уснуть.
   – Пап! Вот этот снайпер Алеша просто богатырь, да, папа? А другой, что командира спасал, маленький, худенький совсем, как это он, а?
   – Дело, сынок, не в том, кто какой. Тут физическая сила – одно, а сила воли – другое… Силу тут мерить нечего. Это не зависит, сынок… – Павел Васильевич не мастак объяснять, но Васёк понимает его.
   – Ясно, – говорит он. – Главное – спасти, хоть через силу… Сколько километров он его пронес, пап? Под огнем, а?
   – Сколько потребовалось, столько и пронес, – строго сказал Павел Васильевич. – У нас так… вообще… русский человек после боя раны считает…
   Васёк замолчал. Ему вдруг захотелось внезапно вырасти и вместе со своими товарищами свершать какие-то большие, героические дела.
   Он потянулся и глубоко вздохнул:
   – А нам еще расти да расти!
* * *
   И в другом окне горел огонек.
   Бабушка, подперев рукой морщинистую щеку, слушала внука. Коля Одинцов рассказывал о выставке, о героях, о елке.
   – Раздевайся, раздевайся, Коленька, – торопила старушка.
   – Сейчас, бабушка!.. А Малютин Сева какую картину нарисовал! Про войну! Командир там, раненый, со знаменем! У него кровь на щеке и вот тут кровь…
   – Что ты, что ты! Сохрани бог, Коленька, что это он какие картины рисует! – испугалась старушка. – Можно ли эдакое воображение ребенку иметь! Срисовал бы курочек, а то бабочек каких-нибудь – и все. Самое подходящее дело для ребят.
   – Ну, бабочек! – усмехнулся Коля. – Что мы, дошкольники, что ли? Посмотрела бы, какие серьезные вещи у нас на выставке были, разные виды оружия были – Р. М. З. С.! – Коля поднял указательный палец. – Понимаешь?
   – Да понимаю я, понимаю! – рассердилась старушка. – Только не детское это дело – такие страсти изображать…
   – А у нас зато больше всех вещей было… Все нас хвалили…
   – «Хвалили, хвалили»… Вот от наших полярников поздравление тебе, – неожиданно сказала бабушка, присаживаясь на кровать внука и разворачивая пакетик из папиросной бумаги.
   – Дай, дай, я сам!
   Коля осторожно вынул фотографическую карточку. На него смотрели улыбающиеся лица его родителей. На обороте карточки было написано:
   «С Новым годом, дорогой сынок! Работа наша идет к концу. 1942 год мы встретим уже вместе!»
   Коля счастливо улыбнулся.
   – Я тогда уже пятиклассником буду, – сказал он, завертываясь в теплое, пушистое одеяло.
* * *
   И еще в одном доме горел огонек в этот поздний праздничный вечер. Саша Булгаков, осторожно пробираясь между кроватками сестер и братьев, спросил:
   – Нюта с Вовкой давно пришли?
   – Давно, – шепотом ответила мать.
   – А мал-мала спят? – тихо спросил Саша.
   У Саши было шестеро братьев и сестер. Все они были младше его, и всех, кроме восьмилетней Нютки, он называл одним общим именем: мал-мала.
   – Спят давно. Набегались, наплясались сегодня…
   – А я вот гостинцев им принес, – сказал Саша и полез в карман. – Измялись чего-то, – огорчился он, вытаскивая сбитый в комок цветной пакетик. – Это, верно, когда мы в снегу фигуры делали с ребятами.
   – То-то, я смотрю, у тебя пальто все снегом извожено, – спокойно сказала мать.
   – Я сейчас почищу.
   – Я уже почистила… Садись вот.
   Мать поставила на стол компот и холодную телятину.
   – Отец выпил нынче, – шепотом сказала она, – тихий пришел… Все сидел, объяснял мне: я, говорит, токарь… потомственный и почетный… никогда своему делу не изменял, а жена у меня женщина уважаемая, и детей семеро, как птенцов в гнезде… Смех с ним! – Она покачала головой и засмеялась.
   – Он уж всегда так, когда выпьет, – снисходительно сказал Саша, выцарапывая из кружки вареную грушу.
   – А вот, Сашенька, помощь от государства мы получили! – торжественно сказала мать, вынимая из-под подушки пачку денег. – Как ты ушел, так и принесли мне.
   – Ого! Сколько денег нам дали! – радостно сказал Саша. – Теперь всего накупим.
   – На всех, на всех хватит, – сказала мать и, отобрав несколько бумажек, протянула Саше: – Вот и тебе подарок от государства: купи себе лыжи, сынок!
   – Что ты, что ты! – отмахнулся Саша. – Мне не надо. Я и в школе возьму лыжи, когда захочу.
   – Бери, бери! Мне в радость это, – мягко сказала мать, протягивая ему три бумажки. – Ты у меня большак…
   Саша поглядел в ее круглое, доброе лицо с глубокими, запавшими глазами. Ему показалось, что около знакомых ему с детства ямочек на ее щеках протянулись, как ниточки, новые морщинки.
   – Нет, не возьму! – решительно сказал он, засовывая в карманы руки. – Лыжи – это баловство. Захочу – и так достану. – Он встал из-за стола и погладил мать по плечу: – Ложись спать, мама!
* * *
   Но дольше всего горел огонек над широким крыльцом школы. Ребята давно разошлись по домам, а за освещенными окнами второго этажа, уютно сдвинув кресла, тихо, по-семейному, беседовали учителя со своими бывшими питомцами.
   – Воображаю, как вы там мерзли! – с тревогой говорила старая учительница, которой все еще помнились эти мальчики такими, какими они пришли к ней в первый класс, держась за руки своих матерей.
   – Да там не до мороза. Разотрешь снегом уши, и опять ничего, – застенчиво поглядывая друг на друга, рассказывали молодые бойцы.
   В одном из классов за партой сидел Алеша-снайпер. Его ноги не помещались под скамейкой, длинная фигура возвышалась над полированной крышкой.
   Он любовно и тщательно оглядывал парту и с сожалением говорил:
   – Тут у меня и буквы были вырезаны: А. М. Эх, другая парта, верно! Или краской затерли…
   Перед Алешей стоял вожатый Митя.
   – А ты, кажется, здесь вожатый теперь? – спросил Алеша. – Я ведь помню тебя. Когда мы уходили на фронт, ты был в седьмом, кажется?
   – В седьмом. А теперь в девятом. Учусь! С ребятами воюю! – засмеялся Митя, присаживаясь на край Алешиной парты.
   – А что, трудный состав? – деловито осведомился тот. И, не дожидаясь ответа, серьезно сказал: – Главное – дисциплина. Ты их, знаешь, сразу приучай. Дисциплина, брат, великое дело!
   Он вскочил, прошелся по классу и, остановившись перед Митей, щелкнул пальцами:
   – Сразу приучай! А то потом ох и трудно будет! Вот где я это понял – на фронте! Там, знаешь, с нами нянчиться некому.
   Алеша присел рядом с Митей, указал глазами на дверь и понизил голос:
   – Это здесь ведь учителя уговаривают, объясняют, прощают… а там фронт… война… приказ… Дисциплина – это все!
   – Точно! – решительно подтвердил Митя. – Ребят распускать никак нельзя!
   Алеша посмотрел на него и вдруг расхохотался.
   – По себе знаем, верно? Мы один раз тут такую штуку устроили!.. – с увлечением сказал он.
   Перебивая друг друга, они стали вспоминать первые годы учебы, свои проделки и шалости, учителей и строгого директора.
   – Ух ты! Я его и сейчас побаиваюсь. А ведь чего, кажется, – добрейший человек!
   – Алеша! Митя! – донеслось из коридора.

Глава 3
Семья Трубачёва

   Васёк запомнил рассказы отца:
   – Стоит, пыхтит, хрипит, тяжело ворочается. Ну, думаю, захворал дружище. Надеваю свой докторский халат, беру инструменты и давай его выстукивать со всех сторон…
   Васёк слушал, и в нем росло дружелюбное отношение к этой железной голове поезда.
   Павел Васильевич мечтал, что из Васька выйдет инженер-строитель или архитектор. Он будет строить легкие и прочные железнодорожные мосты или дома с особыми, тщательно обдуманными удобствами для людей.
   Сам Павел Васильевич – выдумщик и мастер на все руки.
   Квартира Трубачёвых была обставлена красивой и замысловатой мебелью его работы. Круглый шкафчик вертелся вокруг своей оси. Посреди комнаты стоял обеденный стол с откидными стульями.
   – Всякое дело любит, чтобы человек в него душу вкладывал, – говорил Павел Васильевич.
   Жена его была женщина слабая, болезненная, но о болезнях своих говорить не любила. Она сама справлялась со своим маленьким хозяйством и всегда знала, что кому нужно. Отец и сын обожали мать, тихая просьба ее была законом и исполнялась обоими беспрекословно.
   Павел Васильевич сам занимался с сыном. Васёк учился на «отлично». Всякая другая отметка была неприятной новостью.
   В таких случаях Павел Васильевич, собрав на своем лбу целую лесенку морщин, останавливался перед сыном и спрашивал:
   – Как же это ты? Язык заплелся, или голова не варила? Ведь ты же этот предмет как свои пять пальцев знаешь!
   В прошлом году мать Васька слегла и больше уже не вставала.
   У Павла Васильевича стало много домашних забот, но к занятиям сына он по-прежнему относился внимательно.
   Каждый вечер оба подсаживались к кровати матери, и она, опираясь локтем на подушку, слушала, как Васёк отвечает отцу заданный урок.
   Смерть жены была тяжелым ударом для Павла Васильевича.
   Он не находил себе места в осиротевшем доме, растерянно бродил из комнаты в кухню или молча сидел за столом, опустив на ладонь свою большую рыжеватую голову. И только при виде сына вскакивал, суетился, перекладывал что-то с места на место, приговаривая:
   – Сейчас! Сейчас! Умойся, сынок! Или, может, покушаешь сначала, а? И потом погулять пойдем, а?
   Васёк молча смотрел на него, потом утыкался лицом в подушку и плакал. Отец присаживался рядом, гладил его по спине и повторял:
   – Что ж поделаешь, сынок… Пережить надо…
   Или, крепко прижимая к себе мальчика, шептал ему, смахивая с усов слезы:
   – Папка с тобой, Рыжик. Папка от тебя никуда…
   И действительно, все свое время Павел Васильевич отдавал сыну.
   Кроме Трубачёвых, в квартире жила еще шестнадцатилетняя соседка Таня. Еще при жизни матери Васька Таня приехала из деревни со своей бабушкой, потом бабушка умерла, и Таня привязалась к семье Трубачёвых.
   Павел Васильевич устроил девушку на работу в изолятор при детском доме. Вечерами Таня училась в школе для взрослых.
   Павла Васильевича она побаивалась и слушалась его, а Васька жалела и после смерти матери утешала, как могла.
   Васёк любил забегать в маленькую светлую комнатку Тани с широкой бабушкиной кроватью и горой подушек. Пестро раскрашенный глиняный петух с иголками и нитками напоминал ему раннее детство, когда, бывало, услышав его капризы, бабушка Тани сердито говорила:
   – Это что еще такое? Пойду за петухом… Он у меня этого страсть не любит!
   Васёк затихал, а когда вырос, часто смеялся над собой и просил:
   – Расскажи, мама, как я Таниного петуха боялся…
   Павел Васильевич, оставшись без жены, думал про Васька: «Я теперь ему отец и мать».
   Он недосыпал ночей, стараясь поддерживать тот порядок, который был при жене, боялся в чем-нибудь отказать сыну и, когда кто-нибудь замечал ему, что он похудел и осунулся, озабоченно отвечал:
   – Это пустяки. Вот с хозяйством я путаюсь – это верно… Надо бы сестру выписать, да не знаю, приедет ли.
   А Васёк, не понимая трудной жизни отца, говорил:
   – Не надо… Нам и вдвоем хорошо!

Глава 4
Товарищи

   Но один случай заставил его принять окончательное решение.
   Павел Васильевич строго-настрого запрещал сыну приходить к нему в депо. Он сам изредка брал его с собой, показывал ему ремонтную мастерскую, с увлечением объяснял назначение всех инструментов, зорко следя за тем, чтобы сын не убежал на железнодорожный путь.
   Когда мать была жива, Васёк после школы торопился домой. Теперь опустевший дом пугал мальчика. Часто до возвращения отца с работы он бесцельно бродил по городу один или предлагал своим друзьям Коле Одинцову и Саше Булгакову:
   – Пойдемте, ребята, куда-нибудь пошатаемся…
   Однажды, чтобы увлечь товарищей на прогулку, Васёк, несмотря на запрещение отца, пообещал им показать ремонтную мастерскую.
   Выйдя из школы, мальчики прошли тихими улицами и выбрались на окраину. Стоял сентябрь. Осеннее солнце и ветер высушили на деревьях листья и окрасили их в желтые и коричневые цвета. В палисадниках на клумбах чахли желтые кустики осенних цветов.
   – Вон, вон депо виднеется! Каменное, серое, – указывал товарищам Васёк. – Там сейчас папка работает. И знакомых там много… Еще увидит кто-нибудь. Нам напрямик нельзя. Надо через пути перебежать, с той стороны в окно посмотрим. Айда, ребята!
   Скрываясь за дощатым забором, мальчики прошмыгнули в калитку и, пригнувшись к земле, побежали через рельсы. На путях стояли длинные составы товарных вагонов, гудели паровозы. По земле стелился белый пар.
   – Ребята, вот стрелка… Осторожно, а то как зажмет ногу… – шепотом предупреждал Васёк.
   Между вагонами в закопченных, промасленных передниках, с молотками и другими инструментами сновали рабочие; слышался лязг железа, стук сцепляемых вагонов.
   – Чу-чу-чу! – подражая паровозу, пыхтел Васёк, прижав к бокам локти.
   – Тра-та-та! Тра-та-та! – вторили ему Одинцов и Саша.
   Обдирая на коленках чулки, они пролезали под вагонами и прятались за колесами, чтобы не попасться на глаза рабочим.
   – Скажут папе – тогда несдобровать нам, – шептал Васёк.
   Пробраться незамеченными к мастерским было трудно.
   – Подождем, пока рабочие на ужин пойдут, – предложил Трубачёв. – Посидим в товарном вагоне.
   Мальчики залезли в первый попавшийся вагон. Там валялась свежая солома, в открытую дверь широкой струей вливалось солнце.
   Одинцов схватил Васька за рыжий чуб:
   – Горишь, горишь!.. Саша, туши его! Туши!
   Мальчики с двух сторон напали на Васька. Бросали ему на голову свои куртки, барахтались в соломе и хохотали.
   Снаружи послышались громкие голоса, заскрипели под ногами мелкие камешки. Кто-то стукнул по стенке вагона молотком.
   Мальчики забились в угол и притихли.
   Кто-то просунул в вагон голову и громко сказал:
   – Десятый!
   Потом тяжелая, обитая железом дверь с грохотом задвинулась, голоса замолкли.
   – Вагоны считают, – неуверенно пояснил Васёк, на ощупь пробираясь к двери.
   Вагон вдруг с силой дернулся, затих. Потом стронулся с места и медленно пошел. Колеса заскрипели…
   – Поехали! Трубачёв, поехали!
   Ребята бросились к двери.
   – Открывай, открывай! – налегая худеньким плечом на щеколду, кричал Одинцов.
   Саша и Васёк, пыхтя, помогали ему. Дверь подалась. Васёк выглянул:
   – Стой! Ложись! Мимо депо едем! Отец увидит… Это ничего – это на другой путь вагон перегоняют. От вокзала никуда не уйдет! – успокаивал он товарищей.
   – Вот здорово!
   – Покатаемся бесплатно!
   Но вагон, покачиваясь, ускорял ход. В дверь было видно, как скрылось серое здание депо, остались позади железнодорожные строения.
   – Ничего! Сейчас назад повернем! – храбрился Васёк.
   – А вдруг не повернем? – поблескивая круглыми черными глазами, тревожился Саша.
   – Трубачёв, будку проехали! Тут уж поле, один путь. Разве задний ход дадут, а?
   – Не-ет…
   Ребята испуганно посмотрели друг на друга.
   – Вот так номер! Поехали!
   – Открывай дверь шире! Прыгать будем! – скомандовал Васёк.
   – Прыгать?!
   Вагон шел над песчаным откосом. Мальчики, прижавшись друг к другу, смотрели вниз.
   – Тут башку сломаешь… – махнул рукой Саша.
   – Ничего, песок – мягко! – соображал вслух Одинцов.
   Трубачёв, высунув голову, смотрел вперед. Ветер трепал его рыжий чуб.
   – Сейчас поле будет. Я первый прыгну. А вы за мной. Вперед прыгайте. И, главное, от вагона подальше… – Он с беспокойством оглядел товарищей. – Сашка, слышишь… Изо всей силы прыгай, понятно?.. И ты изо всей силы… Держите книжки… Не бойтесь… Я сколько раз прыгал, – соврал Васёк, чтобы подбодрить товарищей.
   Поезд шел все быстрее. Показались скошенные луга. На них, как покинутые дома, стояли стога сена. За ними пряталось заходящее солнце. Около железнодорожного полотна торчали редкие кусты с облетевшими листьями. За лугами синел лес.
   Земля убегала, плыли стога, лес приближался.
   Васёк еще раз оглянулся на товарищей. Сердце у него замерло.
   – Три, четыре! – чуть слышно скомандовал он себе и, отступив, прыгнул.
   Саша и Одинцов увидели, как он упал, потом вскочил, споткнулся и, прихрамывая, побежал догонять поезд.
   – Прыгай! Прыгай! – кричал он. – Бросай книги!
   «Кни-ги!» – долетело до мальчиков. Одинцов догадался, схватил свои и Сашины книги и бросил их.
   Саша неловко затоптался на месте, держа за руку товарища:
   – Давай вместе!
   – Нельзя, хуже! – крикнул ему в ухо Одинцов.
   Задыхаясь от бега, Васёк размахивал руками и что-то кричал, но голоса его не было слышно.
   Одинцов отодвинулся от Саши и прыгнул. Он упал неловко и долго не поднимался. Саша побелел и закрыл глаза:
   – Убился…
   Когда он снова выглянул из вагона, он увидел, как оба товарища, спотыкаясь, бежали по тропинке за поездом.
   Саша зажмурился и прыгнул.
   Оглушенный падением, он сидел на траве и потирал ушибленный локоть.
   Подбежавший Васёк обнял его за плечи:
   – Ты что?
   – Сижу! – радостно ответил Саша.
   Через минуту три товарища шли вдоль железнодорожного полотна. Глядя на Колю и Сашу темными от волнения глазами, Васёк повторял:
   – Обошлось, обошлось, ребята!
   Книги нашли в кустах целыми и невредимыми.
   – Они тоже прыгали! – сострил Одинцов, похлопав по своей сумке.
   Вечернее небо быстро темнело. Где-то далеко слышались гудки паровозов. Свежий ветер трепал курточки мальчиков.
   – Если пустить паровоз на полную мощность… – говорил Саша.
   – Подожди… смотря какой паровоз!
   Васёк поднял голову и прислушался:
   – Самолет! Ребята! Самолет!
   Из-за леса, почти касаясь верхушек деревьев, вылетел самолет.
   – Ура, летчик! Ура!
   Ребята прыгали, подбрасывали вверх книги и толкали друг дружку.
   – Летчик! Возьмите раненого! – кричал Одинцов. – Сашку Булгакова!
   – Нет, Одинцова, Одинцова! У него нос разбился!
   – Трубачёва возьмите! Дядя летчик! Вот он! Вот! Хромает!
   Самолет скрылся в облаках.
   Скоро совсем стемнело. Стал накрапывать дождик. Серое здание депо все еще не показывалось.
   – Эх, не туда заехали! – с досадой сказал Васёк. – Завезли нас к черту на кулички!
   – А ты куда билет брал? – натягивая на голову куртку, осведомился Одинцов.
   – Он думал, его прямо с доставкой на дом! – рассмеялся Саша.
   Наконец показались первые строения.
   Прощаясь на Вокзальной улице, мальчики советовались.
   – Может, нам к твоему отцу всем вместе идти? – спрашивали Васька товарищи.
   – Нет! Чего там! Влетит, так за дело.
   Павел Васильевич уже давно был дома. Выслушав рассказ сына, он молча вынул из портфеля конверт и сел писать письмо сестре.

Глава 5
Иван Васильевич Грозный

   – Так и есть, – сказал он, нахлобучивая на голову меховую шапку и снимая с гвоздя ключ. – Хоть бы одни каникулы отдохнуть дали! И все этот Митя всех мутит! – ворчал он, открывая тяжелую школьную дверь.
   У крыльца действительно стоял Митя в синем лыжном костюме, за ним – Саша Булгаков и Коля Одинцов. Все трое тащили на плечах лыжи.
   – Опять ноги разрабатывать! Вчера на коньках, сегодня на лыжах, – пропуская их, ворчал сторож.
   – У нас в плане лыжная экскурсия сегодня, – стряхивая с шапки снег, сказал Митя. – Не все, понимаете, освоили это дело! За каникулы надо подтянуться, – объяснял он, подбирая парные лыжи. – Да вы идите, отдыхайте, Иван Васильевич. Мы только соберемся – и айда!
   – «Отдыхайте»! – усмехнулся Иван Васильевич. – С вами отдохнешь, пожалуй…
   На крыльце затопали, и в дверь вбежали школьники.
   – Здравствуйте, Иван Васильевич! – с опаской поглядывая на сторожа, здоровались они: Иван Васильевич недаром получил от ребят прозвище Грозный.
   Опираясь на толстую суковатую палку, во всякую погоду стоял он на крыльце, встречая и провожая школьников. На прозвище Грозный старик нисколько не обижался.
   – Я для вашего брата и есть грозный, потому что безобразия в школе допускать не могу, – сурово говорил он.
   Увидев перелезавшего через забор школьника, старик звонко стучал об асфальт палкой:
   – Куда лезешь? Где тебе ходить приказано?
   – Дорогу потерял! – кричал озорник.
   – У меня живо найдешь! Носом калитку откроешь!
   Школьник с хохотом скатывался с забора и осторожно проходил мимо сторожа:
   – Здравствуйте, Иван Васильевич!
   – То-то «здравствуйте»! Дурная твоя голова вихрастая! На плечах ходуном ходит, всякое соображение растеряла! – ворчал Грозный, закрывая за мальчиком дверь.
   И вдруг лицо его расплывалось в улыбке, около губ собирались добрые морщинки, и он, похлопывая по плечу какого-нибудь отличника, говорил:
   – Инженер! Одно удовольствие от твоего житья-бытья получается. Матери поклон от Ивана Васильевича передай!
   Или, грозно сдвинув брови и выпятив грудь, приглашал группу школьников:
   – Проходите! Проходите!
   Школьники замедляли шаг.
   – Артисты! Одно слово – артисты! На собраниях про вас высказываются. Вам в школу, как в театр, на своей машине выезжать надо, а вы пешочком, а?
   – Да ладно… уже ругали нас, – подходя ближе, нерешительно мямлил кто-нибудь из ребят.
   – Сам! Самолично присутствовал! – ударяя себя в грудь, торжествующе говорил Грозный. – Все собрание тебя обсуждало. А кто ты есть, ежели на тебя посмотреть? – Грозный прищуривался и, оглядев с ног до головы ученика, презрительно говорил: – Сучок! Голый сучок, ничего не значащий! А тобой люди занимаются, выдолбить человека из тебя хотят.
   – Да чего вы еще! – пробираясь к двери, бормотали оробевшие школьники. – Не будем мы больше, обещали ведь…
   – И не будешь! Ни в каком разе не будешь! Мне и обещаниев твоих не нужно. Я сам к тебе подход подберу.
   – Вот леший! И зачем только его на собрания пускают! Ведь он потом прохода не дает, – возмущались злополучные ребята. – На всех собраниях сидит! Отвернет ладонью ухо и слушает, – смеялись они.
   Но сегодня Грозный ворчал для виду. У него было то особое, праздничное настроение, которое не хочется омрачать ни себе, ни другим. Открыв Мите пионерскую комнату, он вышел на крыльцо.
   На дворе лежали горы снега. С улицы шли и бежали школьники. Лыжные костюмы ярко выделялись на белизне снега, поднятые лыжи торчали вверх, как молодые сосенки. Грозный улыбался, ласково кивал головой, то и дело приподымая свою мохнатую шапку.
   – С праздником, Иван Васильевич!
   – И вас также!
   Крепкий морозец стягивал шнурочком брови, красил щеки ребят и белил ресницы.
   – Стой, стой! Где же это ты мелом испачкался? И щеки клюквой вымазал, – шутил Грозный с каким-нибудь мальчуганом.
   Васёк Трубачёв торопился – во дворе уже никого не было.
   – Иван Васильевич, прошли наши ребята?
   – Прошли, прошли! А ты что же эдаким мотоциклетом пролетаешь? И «здравствуйте» тебе сказать некогда.
   Васёк поспешно сорвал с головы вязаную шапку:
   – Здравствуйте!
   – Ишь ты, Мухомор! – любовно сказал сторож.
   Васёк был одним из его любимцев. Еще в первом классе Грозный прозвал его Мухомором за темно-рыжий оттенок волос и веснушки на носу.
   – Прошли, прошли твои товарищи!
   Васёк, прыгая через три ступеньки и волоча за собой лыжи, помчался на второй этаж.
   В пионерской комнате толпились ребята. Митя, поминутно откидывая со лба непослушную прядь льняных волос, оживленно объяснял:
   – Все зависит от правильности хода…
   – Трубачёв! – крикнул Саша Булгаков. – Сюда! Сейчас строиться будем. Мое звено в полном порядке.
   – У меня Малютина нет, – сказал Коля Одинцов.
   – А Зорина где? – спросил Васёк.
   Лида Зорина, запыхавшись, вбежала в комнату. Она была в красном пушистом костюме, черные косички выбивались из-под шапки.
   – Я здесь! Девочки все пришли!
   – Звеньевая, а опаздываешь! – строго сказал Васёк.
   – Я не опаздываю, я за Нюрой Синицыной заходила, – оправдывалась Лида.
   Школьники выстроились в две шеренги перед крыльцом. На перекличке не оказалось Севы Малютина.
   – Ему нельзя, – сказал Саша – староста класса. – Он больной.
   – Больной-притворнóй, – пошутил кто-то из ребят.
   – У Малютина порок сердца, – строго сказал Митя. – Смеяться тут нечему… Ну, пошли! – крикнул он, взмахнув лыжной палкой. – За мной!
* * *
   Грозный стоит на крыльце, прикрыв ладонью глаза. За воротами, на снежной улице, один за другим исчезают синие, зеленые фигурки лыжников, красным флажком мелькает между ними Лида Зорина…
   Скрип лыж, голоса и смех затихают…
   – Ну вот, значит… – говорит Грозный, направляясь к своей каморке.
   Но несколько пар крепких кулачков барабанят в дверь:
   – Откройте! Откройте!
   – А, первачки! Промерзли? Ну, грейтесь, грейтесь! – ласково говорит сторож.
   Закутанные в теплые платки, толстые и смешные, неуклюжие, как медвежата, размахивая лопатками, вваливаются первачки. За ними, смеясь, поднимается их учительница.
   – Мы, Иван Васильевич, только погреться. А вы идите, отдыхайте, – говорит она. – Мы во дворе будем.
   Клубится снежная пыль. Красные от натуги малыши носят лопатками снег, лезут в сугробы.
   Позвякивая ключами, сторож проходит в пионерскую комнату.
   На стене возле праздничной стенгазеты висят плакаты и объявления.
   Грозный надевает на нос очки:
   – Где тут у них планы? На каникулы… Ага… Первые классы… так… Четвертые – экскурсия… так… Шестые – кружок фото… так… Восьмые – международный доклад… так… Шахматисты… – Он машет рукой и прячет очки. – Свято место пусто не бывает!

Глава 6
На пруду

   Они нарочно отстали от ребят, чтобы зайти на пруд.
   – Пойдем? – предложил товарищам Васёк. – Не хочется домой еще.
   – Пойдем! На пруду, наверно, красиво сейчас. Я тоже не хочу домой, – согласился Одинцов. – Саша, пойдешь?
   – Куда вы – туда и я!
   Мальчики прошли парк и начали спускаться к пруду. Пушистые берега с занесенными снегом деревьями возвышались, как непроходимые горы.
   Старые ели, глубоко зарывшись в сугробы, распластали на снегу свои густые, мохнатые ветви. Метель намела на пруду высокие снежные холмы.
   Вокруг было так тихо и пустынно, что мальчики говорили шепотом.
   – Не пройдем, пожалуй, провалимся, – пробуя наст, сказал Саша.
   – Идите по моему следу. Айда… лесенкой… – Васёк поднялся на горку и, пригнувшись, съехал вниз. Потом снял лыжи и бросился в сугроб. – Сюда! Одинцов! Саша! Мягко, как в кресле!
   Мальчики уселись рядом. Все трое, запрокинув головы, смотрели в темное, глубокое небо.
   – Смотрите, смотрите! Луна!
   Из-за парка показалась огромная желтая луна.
   – Ни на чем держится! – удивленно сказал Саша. – Вот-вот упадет.
   – Вот если б упала!
   – Хорошо бы! Мы бы ее сейчас в школу притащили, прямо в пионерскую комнату.
   Саша обвел глазами белые застывшие холмы.
   – А что, ребята, тут, наверно, зимой ни одна человеческая нога не ступала, – таинственным шепотом сказал он.
   Васёк посмотрел на чистый, ровный снег:
   – Следов нет.
   – Тут один Дед Мороз живет… – пошутил Одинцов и осекся.
   В лесу раздался треск сучьев. Тихий шум, похожий на завывание ветра, пронесся по берегам. И в тот же миг неподалеку от мальчиков что-то белое вдруг отделилось от сугроба и медленно съехало вниз.
   – Трубачёв! – прошептал Саша.
   – Видали? – испуганно спросил Одинцов.
   – Это снежный обвал, – равнодушно сказал Васёк, на всякий случай подвигая к себе лыжные палки.
   Саша засмеялся.
   – А меня мороз по коже пробрал, – откровенно сознался он.
   – И меня… Идем лучше отсюда, – сказал Одинцов. – Не люблю я, когда снег… ползет.
   – Ну, бояться еще! Мы, в случае чего, прямо голову оторвем! – Васёк лихо сдвинул на затылок шапку.
   – А кому отрывать? – усмехнулся Одинцов.
   – Кто нападет! – сказал Васёк, приглядываясь к белому холмику, который как-то странно покачивался в неровном свете луны. – Да никто не нападет. Я думаю, это показалось, – прибавил он.
   Одинцов зажмурился:
   – Ну да, бывает… привидится что-нибудь от снега.
   – А вот на севере… – пугливо оглядываясь, добавил Саша. – Мне рассказывали…
   Сзади снова раздался треск сучьев и тонкий протяжный вой. Мальчики переглянулись. Васёк молча показал на белый холмик. Медленно покачиваясь на гладкой поверхности пруда, холмик полз к берегу.
   – Стойте здесь… я проверю, – вдруг решился Васёк.
   Саша схватил его за руку:
   – Я с тобой.
   – Вместе пойдем, – прошептал Одинцов.
   – На лыжи! Становись! – громко скомандовал Васёк.
   Ребята вскочили. Тихий вой, разрастаясь в грозное рычанье, пронесся над прудом. В ответ ему из сугробов вырвались звуки, похожие не то на кошачье мяуканье, не то на собачий лай.
   – Волки! – с ужасом прошептал Саша.
   – Держите палки наготове, – стиснув зубы, сказал Васёк. – Мы их сейчас…
   – Нет! – испуганно остановил его Одинцов. – Куда ты? Надо домой!
   – Домой, домой, – заторопился Саша. – Слышишь?
   Вой разрастался. Теперь уже казалось, что со всех сторон подкрадываются к мальчикам какие-то непонятные и страшные звери.
   – Ничего, как-нибудь дорогу пробьем, – задыхаясь от волнения, сказал Васёк. – За мной, ребята!
   Зорко вглядываясь в каждый бугорок, мальчики благополучно миновали сугробы и вышли в парк.
   – Стойте! – Васёк поднял руку.
   На пруду снова было таинственно и тихо.
   – Тьфу! Что за чертовщина такая! Ребята, сознайтесь: кто испугался?
   – Я, – улыбнулся Саша, зябко поводя плечами.
   – И я, – сказал Одинцов.
   – Ну и я, – сознался Васёк, – потому что не волк, не человек…
   – А может, просто кошки? – предположил Одинцов.
   Все трое засмеялись.
   А на пруду, когда затихли голоса, под ветвями ели тихо сдвинулась туго накрахмаленная морозом простыня, блеснул огонек, освещая глубину темной землянки, и высунулась голова Мазина. Белый холмик быстро-быстро пополз к старой ели.
   – Ушли? – шепотом спросил Мазин.
   – Ушли, – ответил Петя Русаков, сбрасывая с себя белый халат.

Глава 7
Новости

   – Мы с Митей в лес ездили, далеко-далеко… А потом еще с ребятами на пруд ходили.
   – То-то я тебя еле дождался. Хотел разыскивать.
   – А на пруду, папа, такая луна, громадная, и свет от нее… Нам даже показалось, что снег движется. Да еще как завоет кто-то, – засмеялся Васёк, – мы даже испугались немножко.
   – Вот и хорошо, что испугались. Не будете лазить, где не надо, – хмуро сказал Павел Васильевич. Он был чем-то озабочен.
   – Да ты что, папа, чудной какой-то сегодня? – удивился Васёк.
   – Чудной не чудной, а… – Павел Васильевич замялся, постучал пальцами по столу и строго сказал: – К нам тетя Дуня едет.
   – Едет? – переспросил Васёк, не зная, радоваться ему или печалиться. Тетю Дуню – сестру отца – он никогда не видел. Она жила под Москвой на какой-то маленькой станции.
   Павел Васильевич ожидал, что сын будет протестовать против приезда тетки, и приготовился к серьезному отпору, но Васёк только спросил:
   – А веселая она?
   – Да как тебе сказать… особенного веселья я что-то у нее не замечал. Женщина старая, одинокая, хозяйка. А мы с тобой, можно сказать, холостяки. Где зашить, где пришить требуется, а то и сготовить чего.
   – Каша у тебя пригорелая получается, – задумчиво сказал Васёк.
   – Вот-вот, – обрадовался отец, – самое теткино дело – кашу варить.
   – Не хочу я тетки. Нам и вдвоем хорошо, – вдруг решительно заявил Васёк.
   – Хорошо-то хорошо, а с хозяйством мне все равно не сладить… Да, еще вот какая новость у меня, сынок…
   Павел Васильевич почувствовал себя совершенно несчастным: ему предстояло еще раз огорчить Васька.
   – Я, Рыжик, недельки на три в Харьков уеду. В тамошнее депо командируют меня. – Он тяжело вздохнул. – Значит, тут без тетки никак не обойтись, сынок.
   Васёк молчал. Ему было уже не до тетки.
   – А когда ты уедешь? – тихо спросил он.
   – Когда уеду? Ну, это еще не так скоро. Ты об этом не думай сейчас.
   Васёк тряхнул головой.
   – Не скоро? Ну и ладно! А тетка пускай живет. Мне до нее никакого дела нет, – решил он.
   Утром к Ваську забежал Одинцов. Павел Васильевич ушел на работу, Васёк завтракал, густо намазывая маслом белый хлеб.
   – Новость! – закричал с порога Одинцов. – У нас новый учитель будет после каникул. Мария Михайловна совсем ушла.
   Мария Михайловна, прежняя учительница, давно уже не посещала класс, и четвертый «Б» около двух месяцев находился на попечении учителей других классов.
   – Собственный учитель? – обрадовался Васёк. – А Мария Михайловна что же?
   Одинцов махнул рукой:
   – Да она с нами состарилась совсем… Не с нами, а вообще… Ей шестьдесят лет скоро будет, а потом, после болезни еще…
   – Жалко ее, – сказал Васёк, – привыкли мы к ней.
   – Жалко, конечно, – согласился Одинцов, – а все-таки учителю я рад. Бежим к Булгакову, расскажем ему!
   – Да погоди. Я еще не позавтракал. Вот ешь лучше. – Васёк подвинул товарищу хлеб и масло.
   Оба с аппетитом принялись за еду.
   – Все новости да новости, – сказал Васёк. – А откуда ты узнал про учителя? – Мне Грозный сказал. Я у него для Саши лыжи брал. Приношу сегодня, а он говорит: «После каникул держись, брат! Отменного учителя вам директор нашел».
   – Так и сказал – «отменного»?
   – Так и сказал. Уж он не соврет. Говорит, будто учитель на выставке был вчера. Все вещи смотрел. Хорошо, что Мазин свой пугач унес!
   – Унес? – с живостью спросил Васёк и досадливо сдвинул брови. – Так и не сказал, что за буквы… Ну, пошли к Саше.
   На улице было людно. В сквере играли дети, на скамейках отдыхали взрослые. С деревьев, покрытых белым инеем, осыпáлась снежная пыль.
   Саша Булгаков жил недалеко. Пройдя широкий двор, мальчики постучали в низенькую дверь первого этажа длинного серого флигеля.
   Им открыла женщина с приветливым лицом:
   – Сашенька, к тебе!
   В светлой кухоньке было много ребят. Они, видимо, гуляли и только что пришли со двора. Саша и его сестренка Нюта раздевали их. Маленькая девочка в одних чулках бегала из комнаты в кухню с мокрым ботинком в руках. Толстый малыш, с такими же, как у Саши, круглыми черными глазами, хныкал, упираясь головой в Сашин живот, – он потерял варежку.
   – Куда ты ее дел? – сердился на него Саша. – Найди сейчас же!
   Увидев товарищей, он кивнул им головой:
   – Раздевайтесь, ребята!
   Коля Одинцов пробрался к Сашиной кровати и осторожно присел на краешек, с интересом наблюдая, как Саша справляется с детворой.
   – Васёк, – крикнул он, – иди сюда! Смотри, сколько детей у них. – Он притянул к себе товарища и зашептал ему в ухо: – У них чуть ли не двенадцать детей.
   – Семь, – спокойно поправил его Саша, поднимаясь с колен и отряхивая пыль. – Вон седьмой. На кровати сидит.
   Одинцов подпрыгнул и с испугом оглянулся: сзади него, обложенное со всех сторон подушками, копошилось маленькое существо с тремя светлыми волосками на макушке.
   – Витюшка, грудной, – пояснил Саша.
   – Да они, наверно, орут целый день! – засмеялся Васёк.
   – Бывает. – Саша поймал за штанишки толстого черноглазого малыша и крикнул: – Нютка, пришей ему пуговицу! Мне некогда.
   Он отвернул борт курточки – там торчала иголка с туго накрученной ниткой.
   – Я пришью, – сказала мать. – Иди. Товарищи небось заждались тебя. С малышами никогда дела не переделаешь, – улыбнулась она.
   – Ну, зашей. – Саша быстро закрутил свою нитку обратно.
   – Что это ты иголку с собой носишь? – спросил Васёк.
   – Ношу. Все время пригождается, – деловито ответил Саша.
   Васёк пожал плечами.
   – Брось! Девчачье это дело, – презрительно сказал он.
   Саша не расслышал.
   – Пойдем в комнату, – сказал он товарищам.
   В соседней комнате было тихо и просторно. Как только Саша закрыл за собой дверь, Одинцов сообщил:
   – У нас новость!.. Трубачёв, расскажи.
   Васёк с жаром начал рассказывать:
   – После каникул у нас будет новый учитель. Отменный учитель! Сам Грозный сказал.
   – Да что ты! – обрадовался Саша. – Вот хорошо! А то мы…
   За дверью вдруг что-то с грохотом упало, и началась невероятная возня. Саша тревожно прислушался:
   – Кажется, мать ушла. – Он бросился к двери: – Я сейчас!
   Через секунду он вернулся.
   – Ничего. Это они в колхоз играют. Перевернули стулья и везут сдавать зерно, – с улыбкой пояснил он, закрывая за собой дверь. – Ну, Трубачёв, рассказывай про учителя.
   – Да ну тебя! – с досадой сказал Васёк. – Что тебе рассказывать, если ты все время бегаешь!
   – Да нет, это я так… думал – мама ушла. Ну, рассказывай, – умоляюще сказал Саша.
   – Ну ладно! Так вот, этот учитель только для нашего класса, понимаешь? Это во-первых. А во-вторых…
   Саша вдруг рванулся и снова исчез за дверью. На этот раз из соседней комнаты послышался отчаянный визг и плач.
   Васёк и Одинцов, толкая друг друга, выскочили вслед за Сашей. Оказалось, что толстый карапуз Валерка просунул голову между прутьями кровати и никак не мог вытащить ее обратно.
   – Стой! Стой! – кричал ему Саша. – Поверни голову набок…
   С помощью Коли и Васька он наконец вытащил братишку. Но товарищи уже собрались уходить.
   – Куда же вы? Расскажите хоть про учителя.
   – В школе расскажем! – крикнул Одинцов.
   Васёк только махнул рукой…
   Вечером, забравшись к отцу на кровать, он с удовольствием делился с ним своей новостью:
   – После каникул у нас будет новый учитель. Мария Михайловна совсем ушла. Ей восемьдесят лет уже.
   – Восемьдесят лет! – удивился отец. – Ого-го! Совсем, верно, старушка с вами замучилась! Ты у меня один, и то я с тобой голову себе скрутил.
   – Ну тебя! – недовольно сказал Васёк, приподымаясь на локте и заглядывая в лицо отцу. – Я небось председатель совета отряда… а ты говоришь!
   – Вот-вот, мне и нужно, чтобы мой сын первый сорт был!
   – «Первый сорт»… – протянул Васёк. – Я еще не выучился, – он навертел на палец отцовский ус, – а ты нападаешь!
   – Я не нападаю, – засмеялся Павел Васильевич. – Не трожь усы, всю красоту испортишь… Да спи уже, а то завтра тебя пушками не поднимешь. – Он обхватил сына за шею. – Спи.
   Васёк, лежа с открытыми глазами, думал о Саше, об Одинцове и о Севе Малютине.
   – Хорошая, папа, картина у Малютина, но сам Севка какой-то тщедушный, – с сожалением сказал он.
   Отец не ответил.
   – Слышишь, папа?
   – Слышу.
   – А что ты слышишь?
   – Тще-душ-ный, – промычал, всхрапывая, Павел Васильевич.

Глава 8
Мазин и Русаков

   «Отец дома. Держит Петьку при себе», – соображал Мазин.
   Мазин и Русаков жили на одной улице, в одном доме. Дружба их началась с первого класса и навсегда укрепилась после одного случая. А случай, который сделал их закадычными друзьями, был такой. Однажды, стреляя в цель из рогатки, Русаков разбил цветное стекло в угловой даче. Испуганный, он прибежал к Мазину:
   – Пропал я, Колька! Отец узнает – за ремень схватится!
   Отец Пети рано овдовел и, сдав сына на попечение соседок, с головой ушел в работу. Весь день проводил он на обувной фабрике, где считался одним из лучших работников. Возвращаясь домой, он бегло интересовался здоровьем сына и, найдя в дневнике плохую отметку, сразу закипал гневом:
   – Я с восьми лет сам на себя зарабатывал и дорогу пробивал себе тяжелым трудом, а тебе все даром дается! Отец для таких, как ты, целый день работает. Да разве один я? Вся страна не покладая рук трудится, чтоб из вас люди вышли! А вы что делаете? Безобразие! Распущенность! На тебя все соседи жалуются! Вот подожди, я когда-нибудь возьму ремень да поучу тебя так, как меня в свое время учили!
   Петька со страхом смотрел на отца. Этот большой, сильный человек с черной густой шевелюрой и сросшимися бровями, под которыми трудно было угадать цвет его глаз, был чужим и непонятным мальчику.
   Иногда отец вдруг останавливался посреди комнаты и, глядя на сына усталыми, хмурыми глазами, говорил:
   – Ты пойми… Человек должен понимать слова, а не палку! Что у тебя, самолюбия нет, что ли?
   Петька съеживался и молчал.
   Разбитое стекло в угловой даче беспокоило Петю. Он сидел у товарища, с тревогой поглядывая на дверь.
   – Да, может, отец не узнает, – утешал его Мазин.
   Петя безнадежно махал рукой:
   – Хозяева видели, как я побежал.
   Мазину было жалко товарища. Он что-то соображал про себя, пыхтел, надувая толстые щеки, и, когда Петя Русаков, просидев у него целый час, собрался уходить, сказал:
   – Пойдем вместе. Я скажу на себя, а ты будто в канавке сидел.
   – В какой канавке?
   – Ну за домом… Кораблики пускал.
   Случай этот происходил весной.
   – Кораблики… – протянул Русаков. – А чего же я побежал тогда?
   – Мало ли чего! Побежал, чтобы на тебя не подумали, – вот и все. Понятно?
   Русаков просветлел:
   – И правда, может, обойдется?
   – Обязательно обойдется. Верти кораблики. Сейчас намочим их во дворе – и айда к твоему отцу!
   Петя сделал из газеты два кораблика, во дворе товарищи прополоскали их в грязной луже и храбро направились к дому Русакова.
   – Постой, а вдруг твоя мать узнает? – тревожно спросил Петя. – И голова у нее заболит от этого. Жалко ее.
   Он остановился.
   – Не ной, – мрачно сказал Мазин. – Пойдем лучше!
   Отец Русакова уже все знал. Он встретил сына на пороге, красный от гнева:
   – Опять мне на тебя люди жалуются!
   – Я, пап… – дрожащим голосом начал Петя.
   Мазин толстым грибком вырос перед разгневанным родителем и вытащил из кармана рогатку:
   – Петя ни при чем. Он кораблики пускал.
   – Я, папа, кораблики…
   – Какие еще кораблики? – загремел Русаков-отец. – Ко мне взрослые люди приходят, на моего сына жалуются!
   – Это из угловой дачи к вам приходят? – осведомился Мазин. – Так я у них стекло разбил. Я нечаянно… в воробья метил, а попал в стекло. А Петя испугался и побежал. Вот они на него и сказали. Не разобрались как следует и напали… А еще взрослые! – объяснял Коля Мазин, глядя прямо в глаза Русакову и закрывая Петю своей крепкой, приземистой фигурой.
   – Не разобрались, – мямлил Петя, выглядывая из-за плеча товарища.
   – «Не разобрались»! – передразнил его отец, уже смягченный признанием Мазина. – Лазите черт знает где!.. А ты тоже хорош! У тебя мать труженица, больная женщина, а ты ей сюрпризы устраиваешь, – напал он на Колю.
   – Я не сюрпризы, я нечаянно.
   – «Нечаянно»! И Петьку моего сбиваешь на всякие дурацкие шалости… Ты где был, когда твой приятель в стекло камнем запустил? – обратился он к сыну.
   – Я в канавке кораблики пускал, – шмыгнул носом Петя и вытащил из кармана размокшие бумажные кораблики.
   – Чтобы я больше не видел всей этой гадости! – закричал отец. – Выбрось эту дрянь в помойное ведро сейчас же! А рогатку я сам… – Он обеими руками сдавил рогатку. Она не поддавалась. – В печку!
   – Лучше в помойную яму или в пруд. Давай, папа, мы выбросим! – с готовностью предложил свои услуги Петя.
   – Молчи! И ступай сам с этими людьми объясняться. Скажи… приятеля хорошего имеешь, вот что!
   Когда мальчики вышли, Мазин сказал:
   – Сбегай в аптеку за порошком от мигрени, а я пойду в угловую дачу сознаваться.
   Вечером Мазин ходил за своей матерью и говорил:
   – Ты, мама, приляг… И не волнуйся. Ни один человек не проживет так, чтобы стекла не разбить.
   Мать Коли Мазина работала в швейной мастерской. Коля никогда не видел свою мать здоровой. Она постоянно жаловалась, что от шума швейных машинок у нее болит голова. Малейшая неприятность также вызывала у нее мигрень, и тогда она тихо стонала, уткнувшись в подушку головой, обвязанной мокрым полотенцем, а Коля готовил ей чай, размешивал ложечкой сахар и бегал по аптекам, спрашивая везде, не изобретено ли какое-нибудь новое средство от мигрени. Дома, пока мать была на работе, Коля успевал приготовить обед, наколоть дров, сбегать за хлебом. Поэтому, когда мать жаловалась соседкам: «Не знаю, хватит ли моих сил воспитать сына», соседки украдкой переглядывались. «Хватит ли у него-то сил ухаживать за такой больной матерью?» – думали они про себя, жалея мальчика.
   После случая со стеклом ребята выработали особую систему самозащиты. Теперь, что бы ни случилось, перед отцом Русакова виновным всегда выступал Мазин, а перед матерью Мазина – Петя.
   – Вы, гражданка Мазина, обратите внимание на своего сына. Он и моего вконец испортить может, – внушительно говорил Русаков-отец матери Мазина.
   – Подумайте! – возмущалась та. – Да как он может мне такие вещи говорить! Ведь чего только его Петя не выделывает! Он добьется того, что я не позволю своему сыну играть с Петей.
   В конце концов родители, к большому огорчению мальчиков, категорически запретили им встречаться.
   Мать Мазина пообещала Коле, что она окончательно потеряет голову, если он будет продолжать дружбу с Петей, а Русаков-отец посулил своему сыну спустить с него три шкуры, если еще раз увидит его вместе с Мазиным.
   Петя, который вечно дрожал за одну свою шкуру, не мог даже представить себе, что значит спустить три. Мазин тоже забеспокоился:
   – Конечно, в школе нас никто не проверит.
   – А после школы я один буду? – шмыгнул носом Петя.
   – Не хнычь! – сердито сказал Мазин. – И заруби себе на носу, Петька: нет такой беды, из которой нельзя вылезти. Я это проверил.
   Выход действительно нашелся.
   Через два дня после этого разговора на берегу заросшего, затянутого зеленой ряской пруда, где тучами кружились комары и мошки, а по вечерам, надуваясь, кричали лягушки, Мазин и Русаков уже рыли себе землянку под разлапистыми ветвями старой ели. Они приходили сюда поодиночке, работали изо всех сил и, уходя, оставляли друг другу короткие записки:
   «Двинулся на полметра в ширину.
   МЗС».
   «Углубил вход.
   РЗС».
   К началу занятий в школе землянка была готова. На пруду редко бывали люди: в густом кустарнике, заросшем крапивой, не было тропинок. Землянка, тщательно замаскированная дерном, была почти незаметна.
   Мазин и Русаков ликовали:
   – Поди ищи нас теперь!
   – А в случае нападения можно и отстреляться, – говорил Мазин.
   Недостатка в стрелах, пугачах и рогатках не было. Мальчики усердно тренировались в стрельбе. Около землянки на дереве висели белые кружочки, пробитые стрелами.
   – Петька! Целься в правый кружок, а я в левый! Следопыту надо бить без промаха! – поучал Мазин.
   С наступлением осенних дождей Мазин притащил из дома клеенку, а Русаков – дождевой плащ. В землянке и в проливной дождь было тепло и сухо.
   Мазин достал где-то азбуку следопыта и требовал от Петьки, чтобы он срисовал ее и выучил наизусть. Зимой товарищи ходили на лыжах в лес. Ставили силки, но зайцев в этих местах не было.
   Сегодня Мазину посчастливилось – он убил ворону.
   Прождав товарища до позднего вечера, Мазин взял клочок бумаги и написал: «Убил дичь. Придешь – освежуй».
   На другой день товарищи встретились.
   – Отец был дома, – пояснил Петя. – Он премию получил, гостей назвал. Много. И одна тетенька там была. Он ей говорит: «Вот мой Петр» – это про меня. А она ему: «Ну, какой же это Петр – это просто Петя!»
   – Ладно! – прервал его Мазин, вынимая перочинный нож и вытаскивая из угла убитую ворону. – Нá, свежуй дичь, а я огонь разведу.
   Он поставил у входа жаровню, бросил на угли спичечные коробки и стал разжигать огонь. Петя поднял ворону, оглядел ее со всех сторон и удивленно сказал:
   – Какая же это дичь! Это обыкновенная ворона.
   – Так убей утку! – огрызнулся Мазин, протирая красные от дыма глаза. – А не убьешь утку, будешь есть ворону!
   Через несколько минут из котелка уже торчал черный вороний клюв. Мазин взял лопату, вышел из землянки и скоро вернулся с мороженой рыбой.
   У Пети сделалось грустное лицо.
   – Довольно одной вороны, Мазин, а то мы сразу все запасы съедим, – осторожно сказал он.
   Мазин молча отхватил ножом кусок рыбы, нарезал ее тонкими ломтиками, посолил и подвинул товарищу.
   – Ешь. Ворон на нашу долю хватит, – сказал он, храбро отправляя в рот ломтик рыбы.
   Петя, зажмурившись, последовал его примеру.
   Оба молча жевали, украдкой наблюдая друг за другом.
   – Все охотники едят мороженую рыбу, а собаки на Севере преимущественно питаются этим, – со вздохом сказал Петя.
   В котелке забулькала вода. Мазин вытащил ворону, потыкал ее ножом и снова бросил в котел:
   – Жестковата.
   Петя повеселел.
   – Конечно, пусть упревает, – с живостью сказал он, похлопывая себя по животу. – И вообще я здорово сыт. Возьми мою половину, если хочешь, – добавил он, подвигая Мазину оставшийся ломтик рыбы.
   Мазин сделал вид, что не слышит, сложил нарезанные куски и вышел из землянки.
   Через минуту, сидя на мешке с сеном и лениво постреливая из рогаток в стенку, они вспомнили трех товарищей, так неожиданно появившихся на пруду.
   – И чего их занесло сюда? – забеспокоился Мазин. – Еще повадятся ходить.
   – Не повадятся, – усмехнулся Русаков. – Я их здорово напугал.
   – Трубачёва не запугаешь, этот к черту на рога полезет. Смелый парень! Вот такого бы товарища нам с тобой! – сказал Мазин.
   – Да… хорошо. Только он отличник, а мы… – Петя легонько свистнул и засмеялся.
   – А ты принес учебники? – живо спросил Мазин.
   – Забыл.
   – Смотри, Петька, не пройдет нам это даром.
   Он опустил рогатку и задумался.
   – А чего же мы плохого делаем? – искренне удивился Петя. – Мы ничего плохого не делаем.
   Мазин прищурился и уничтожающе посмотрел на него.
   – Если человек делает плохо и знает, что это плохо, то это еще ничего, – медленно сказал он, – а если он делает плохо и думает, что это хорошо, то это уж дело дрянь!
   – Я не думаю, – быстро сказал Петя, – насчет учебы и вообще…
   – То-то, – сказал Мазин. – Себя обманывать нечего.
   Он достал азбуку следопыта, прикрыл рукой подпись под рисунком и строго спросил:
   – Чей след?
   – Утки, – поспешно ответил Петя.
   – Сам ты утка! – рассердился Мазин. – Кому я говорил – выучи наизусть!

Глава 9
Тетя Дуня

   Каникулы ему уже надоели. Скорей бы в школу!
   «Интересно, какой-то новый учитель?» – думал он, поджидая отца.
   В дверь кто-то тихонько постучал.
   – Мне к Трубачёву Павлу Васильевичу, – сказала женщина, осторожно прикрывая дверь и с трудом втаскивая за собой корзинку.
   – Папы нет. – Васёк внимательно разглядывал гостью.
   Она была в синем пальто, туго застегнутом на все пуговицы. Из-под черного полушалка глядели на Васька рыже-голубые, чем-то знакомые глаза. Мальчика охватила тревога.
   – Папы нет! – повторил он.
   – Папы нет, а тетка – вот она! – вдруг сказала женщина, любезно поджимая губы. – А ты небось Васёк? Тащи-ка корзинку. Запарилась я с ней!
   Она вошла в кухню, села на табурет, расстегнула пуговицы своего пальто и, обмахиваясь концами полушалка, огляделась вокруг.
   – Ничего живете. Кухня просторная. – Она заглянула в комнату. – В чистоте содержите. А это чья же дверь-то? – потрогав замок Таниной двери, спросила она.
   Васёк втащил корзинку и, не зная, что отвечать, во все глаза смотрел на тетку.
   «Смешная какая-то», – думал он.
   А тетка между тем уже расхаживала по комнате, оглядывая обстановку. Васёк с удивлением увидел теперь, что глаза у нее точь-в-точь как у отца, с такими же короткими рыжими ресницами, что нос и все лицо тетки тоже напоминают отца, только рот и выражение лица какое-то другое. Тетка как бы угадала его мысли.
   – Ишь, – сказала она, с видимым удовольствием бросив взгляд на мальчика, – рыжий. В нашу породу пошел!
   Васёк нахмурился и отошел к окну. «Какой я рыжий!» – думал он, приглаживая свой чуб.
   Между тем тетка уже обошла все углы и орудовала в кухне.
   – Ваше мыло-то? Подай полотенчико! Это что ж кастрюли-то у вас как завожены? Аль плита дымит? А соседка-то молодая или старая? Как ее звать-то?
   – Таня.
   – Таня… – Тетка опять поджала губы и многозначительно покачала головой. – Неаккуратная девка, по всему видать.
   – Да ты, тетя, еще не видела ее, а уже ругаешь, – не стерпел Васёк.
   – Ее не видала, а приборку ее вижу: в печке зола, в углу сор. Слава богу, можно о человеке судить, – решительно отрезала тетка.
   – Все равно она хорошая, добрая. Ее все любят! – сердито сказал Васёк.
   У него росло недовольство против тетки и ее бесцеремонного хозяйничанья в их квартире.
   К обеду пришел отец. Васёк открыл ему дверь и тихонько шепнул:
   – Тетка приехала!
   – А! Приехала! – обрадовался отец, отодвинул Васька, вытер платком усы и крикнул: – Дуняша!
   Тетка всплеснула руками, заторопилась:
   – Паша… голубчик…
   – Ну-ну… вот и свиделись… вот и свиделись! – повторял Павел Васильевич, любовно оглядывая ее и прижимая к груди. – А что бы раньше приехать-то? Ведь не за горами живешь, а, Дунюшка?
   Тетка оторвала от его груди заплаканное лицо.
   Васёк снова заметил сходство между ней и отцом. У обоих были растроганные, умиленные лица, радостные и чем-то смущенные.
   – Постарели, постарели мы с тобой, сестреночка, – говорил Павел Васильевич.
   – Да ведь всех схоронили… Одни на свете мы с тобой, Пашенька, – вздыхала тетка.
   – Как это одни? Полон свет хороших людей… А вот сын у меня растет, племяш твой! – весело сказал Павел Васильевич. – Вот он! Небось познакомились уже?
   – Познакомились, – ласково сказала тетка.
   Ваську вдруг стало жалко, что он неприветливо встретил тетку. Ее встреча с отцом растрогала его. Он сбоку подошел к обоим и с чувством сказал:
   – Здравствуйте, тетя!
   Тетка поцеловала его в щеку.
   – Да что ж я! У меня тут для вас кой-чего…
   Она внесла в комнату свою корзинку и стала развязывать ее.
   – Не хлопочи, не хлопочи… Хлопотунья! – кричал из кухни отец, разжигая примус. – У нас все есть! Сейчас чай будем пить.
   Васёк с любопытством смотрел, как тетка вынимала какие-то банки, завернутые в полотенце, положила на стол румяный пирог, охая и приговаривая:
   – Ай-я-яй! Измялось все! Хорошо хоть варенье довезла. А уж толкали меня, тискали… Людей, людей едет – пропасть! А в Москву – еще больше… Пашенька! – крикнула она, развертывая сколотую булавками бумагу. – Вот тебе подарочек. А это Ваську.
   – Ба, ба! – удивился Павел Васильевич, разглядывая расшитый ворот рубашки. – Ну искусница! Ну, спасибо, Дуняша!
   Васёк тоже с удовольствием примерял пушистые синие варежки и такие же носки.
   – Как раз! Мне как раз, папа… Спасибо, тетя! – догадался он после того, как отец еще раз обнял тетку.
   – А мы-то с тобой опростоволосились! – смущенно сказал Павел Васильевич, глядя на Васька. – Не приготовили тетке подарочка.
   – Что ты, что ты, какой подарочек! Ты меня и так не обижал, Паша.
   Чай пили втроем. Васёк слушал, как без конца рассказывает тетка о каких-то соседях, как переспрашивает ее отец, живо интересуясь всеми новостями.
   – А этот-то… как его, с которым мы на огороде-то попались? – подмигивал отец.
   – А, – оживленно подхватывала тетка, – Бирюковы, что ли? Живут, живут! Коля-то на инженера вышел, Маруська за летчиком в Москве. А этот, конопатенький-то, на доктора учится.
   – Скажи пожалуйста! – удивился отец и скромно сказал: – А я вот мастер… стахановец!
   – Слышала я, как же! – с гордостью сказала тетка. – А ведь сиротами мы росли. Вот уж истинно спасибо советской власти! Всегда скажу, хотя сама как-то на отшибе живу. Связалась со своим домишком, с курами да с козами, и никакой пользы от меня нету… А и бросить не бросишь и уйти не уйдешь…
   – А как же теперь-то? На кого хозяйство оставила?
   – Да кой-что попродала. А кой-что у соседей оставила. Соседи – люди хорошие, поберегут, – прихлебывая с блюдечка чай, говорила тетка.
   – М-да… Это тоже не жизнь. На старости к своим прибиваться надо. Ты уж так обдумай: может, приживешься и с нами останешься?
   – Как ты, Паша… А я вся тут… Родней вас у меня никого нет.
   Васёк вылез из-за стола и пошел к Тане.
   – У нас новость, – сказал он, – тетя Дуня приехала!
   – Я уж слышу. Вот и хорошо, а то Павлу Васильевичу не управиться одному.
   – А ты что же не идешь к нам? Пойдем!
   – Ну, что ты! Небось они о своих делах говорят. Зачем мешать!
   – Таня, – крикнул Павел Васильевич, – иди познакомься, соседи ведь!
   Таня, оправляя на ходу толстую косу, смущаясь, вошла в комнату.
   – Не бойся, не бойся, – подталкивал ее Васёк.
   Тетка быстро оглядела девушку с головы до ног. На лице ее появилось натянутое, неприятное выражение.
   – Евдокия Васильевна, – сказала она, протягивая Тане руку. – Садитесь, гостьей будете.
   – Да она не гостья, она наша, – громко сказал Васёк. – Она живет здесь!
   – Знаю, знаю, – сухо сказала тетка. – Уж я все рассмотрела… Подай стульчик, Васёк!
   В последний день каникул Васёк вместе с отцом и теткой пошли в цирк. Перед этим тетка устроила большие и торжественные сборы. Она с утра грела утюги, чистила и гладила через мокрую тряпку костюмчик Васька, заглаживала складки на брюках Павла Васильевича.
   Таня боялась высунуть нос из своей комнатки. Тетка в первые же дни завладела всем домом. Она во всем навела свои порядки, распределила в кухне все кастрюльки на «ваше» и «наше». «Ваше» – это было Танино. Таня, видимо, побаивалась Евдокии Васильевны и даже на собственные вещи не решалась заявить свои права.
   – Да берите, берите, – смущенно говорила она. – У нас до сих пор все вместе было.
   – Вот это-то и нехорошо, что вместе. Нам чужого не нужно, у нас своего хватит, – обрывала ее тетка.
   На Павла Васильевича тетка смотрела с обожанием. Без отца Васёк не садился за стол.
   – Как это так? Мужчина в доме, самостоятельный, хозяин, а мы без него обедать сядем?
   Павла Васильевича это стесняло, а Васёк, придя со двора, нетерпеливо слонялся по комнате:
   – Тетя Дуня, я есть хочу!
   – Это хорошо. Значит, аппетит нагулял, – спокойно отвечала тетка, сдвигая на кончик носа очки и растягивая на коленях свое шитье.
   Стол в ожидании отца был уже накрыт. Услышав знакомые шаги, тетка спешила на кухню:
   – Васёк, подай отцу полотенце! Повесь куртку в коридоре – запах от нее паровозный!.. Садись, садись, Паша. Устал небось?
   Павел Васильевич, видя во всем порядок и чистоту, радовался. За столом Васёк запихивал в рот все, что подавала тетка, и просил добавки.
   – Вот это так, это хорошо! А то, бывало, того не хочу, этого не могу…
   – Да, – говорил Васёк, – тебя ждать-то – с голоду помрешь!
   – Не помрешь, – говорила тетка. – Желудок тоже аккуратность любит.
   В этот день в цирк приехали московские артисты. Васёк все боялся опоздать, но тетка не вышла из дому, пока не привела брата и племянника в полный порядок. Особенно ее беспокоили съезжавший на сторону галстук Паши и рыжий чуб Васька. Галстук она в конце концов пришила к рубашке, а к рыжему украшению на лбу племянника подступила с ножницами. Но Васёк загородился от нее обеими руками:
   – Папа, мне этот чуб нужен! Я его вот так кручу на уроке!
   – Оставь, оставь, Дуня, – поспешно вступился отец. – А то, пожалуй, я своего родного сына не узнаю. Да и мать, бывало, любила…
   Он решительно взял у тетки ножницы.
   В цирке они сидели рядом. На арене плясали под музыку медведи, смешил клоун. Васёк подпрыгивал, хлопал в ладоши, хохотал. Отец тоже смеялся. Тетка, в шелковой зеленой кофте, сидела прямо, она изо всех сил старалась соблюсти приличие, смеялась в платочек и останавливала Васька. В антракте ели мороженое. Павел Васильевич и Васёк, перебивая друг друга, делились впечатлениями. Тетка с тревогой поглядывала вокруг.
   – Паша, кланяется тебе кто-то.
   – А, товарищ мой с сынишкой… Здорово! Здорово! – басил Павел Васильевич, пожимая руку приятелю. – Вот, знакомьтесь: моя сестра.
   – Евдокия Васильевна, – церемонно знакомилась тетка, протягивая сухую несгибающуюся ладонь. При этом голова ее упиралась в плечи, на губах появлялась напряженная любезная улыбка.
   «Смешная какая-то!» – удивлялся Васёк.
   Вечером, когда, веселые и довольные, Трубачёвы вернулись домой, Васёк разделся и, по своему обыкновению, юркнул в отцовскую кровать, но тетка решительно воспротивилась этому:
   – Ты что это, Паша, позволяешь? Что у него, своей кровати нету? Теперь и в деревнях вместе не спят… Какой это сон для рабочего человека!
   – Да нам поговорить нужно еще. Мы с папой всегда на ночь разговариваем! – сердился Васёк.
   – Пускай, пускай полежит немного, – защищал его Павел Васильевич.
   Но тетка до тех пор не погасила огня, пока Васёк не перебрался на свою кровать.
   Уткнувшись головой в подушку, он чувствовал себя неуютно и думал, что многое ему нужно было сказать отцу. Он вспомнил, что завтра в класс придет новый учитель, вспомнил Сашу и Колю на пруду, белый холмик и огромную желтую луну. Перед глазами все стало путаться. Холмик вдруг вырос в огромную снежную гору. И Васёк заснул.

Глава 10
Новый учитель

   В дверях четвертого «Б» стояли два ученика. Каждого входившего они сопровождали звонким шлепком по спине.
   – Честь имею! Сам Трубачёв!
   – Здорóво! – кивнул головой Васёк.
   В классе было шумно. Ребята наперебой рассказывали друг другу свои новости.
   – Мы в цирке были, там медведь на велосипеде ездил! Ой, девочки, так смешно! – рассказывала подругам Надя Глушкова.
   – А я всегда боюсь в цирке – вдруг кто-нибудь упадет! – серьезно сказала Степанова.
   – Лида, Лида Зорина! – теребила Нюра Синицына свою подружку. – У тебя легкая рука! С кем бы мне партой поменяться? Где мне сесть? А то новый учитель придет, а я ничего не знаю.
   – Лягушка-путешественница! Прочного местечка ищет! – сострил Коля Одинцов, пробираясь к Саше Булгакову.
   Саша, окруженный со всех сторон ребятами, рассказывал:
   – Я сзади него шел… Думал, может, родитель чей-нибудь. А тут директор, Леонид Тимофеевич. «Ну, – говорит, – сегодня у вас, Сергей Николаевич, первое знакомство с классом?» Я тогда оглянулся и побежал… Трубачёв! – крикнул Саша. – Иди сюда!
   Но Трубачёва атаковали девочки.
   – Мы с лыжной экскурсии все вместе шли, а вы отделились. А Митя зато нас всех конфетами угощал! – хвалились девочки.
   – Ну, что нам конфеты! Зато мы в таком месте были, где ни одна человеческая нога не ступала, – хвастнул Трубачёв, – где снежные обвалы каждый день…
   – Снежные обвалы, говоришь? – насмешливо переспросил Мазин. – И не задавило вас там?
   – Прищемило немножко, – усмехнулся Петя Русаков.
   – Мы удрали! – весело крикнул Саша.
   – Ну, удрали! Просто ушли, потому что уже поздно было. Надо будет когда-нибудь днем туда сходить, – сказал Васёк.
   – Не советую. Я слышал от одного охотника-следопыта, что туда нередко забегают волки, – равнодушно процедил Мазин.
   – Ребята, слышите? Волки! – ахнул Саша.
   – Волки? Я так и думал, – сказал Васёк. – Вот если б ружье!
   – Да их нельзя стрелять. Теперь на пруду заповедник, разве вы не знали? Там вообще всякие звери водятся, – придумывал Мазин.
   – Да еще голодные, верно. Такой подняли вой… – поежился Одинцов. – А мы-то было разлеглись в сугробе…
   – Вот так история! – сказал озадаченно Трубачёв. – Значит, мы в заповедник залезли. Булгаков, слышишь?
   – Слышу. Хорошо, что вовремя выбрались оттуда, а то не собрали бы там наших косточек.
   – Угу, – сказал Мазин и отошел, удовлетворенный этим разговором.
   В дверях показался Сева Малютин.
   – Сегодня новый учитель! – сообщил ему Трубачёв.
   По коридору прокатился гулкий звонок.
   Ребята уселись за парты. Все взгляды устремились на дверь.
* * *
   В класс вошел учитель. Он поздоровался, оглядел ребят и сказал:
   – Ну, будем знакомиться. Меня зовут Сергей Николаевич.
   – Сергей Николаевич… – повторил кто-то из ребят.
   Учитель улыбнулся и развел руками:
   – Но я один, а вас много! Давайте попробуем такой способ: я буду знакомиться сразу с целым звеном. Согласны?
   – Согласны!
   Ребята подтянулись, ждали. Учитель подошел ближе к передним партам:
   – Ну, начнем с председателя совета отряда.
   Васёк вскочил:
   – Есть! Председатель совета отряда Трубачёв!
   Сергей Николаевич быстрым взглядом скользнул по крепкой фигуре Трубачёва, приметил непокорный рыжий чуб, темные глаза и приветливо кивнул головой:
   – Запомню… Вожатые звеньев!
   Лида Зорина, Саша Булгаков и Коля Одинцов встали.
   – Давайте по очереди! – Учитель остановил глаза на Лиде.
   – Звеньевая Зорина. В звене десять человек. Звено, встать! – краснея, скомандовала девочка.
   Крышки парт с тихим шумом поднялись. Лида назвала всех по фамилии. За ней были вызваны Одинцов и Булгаков.
   – А Булгаков у нас еще староста!
   – А Одинцов – ответственный редактор! – осмелев, зашумели ребята.
   – Ну, значит, я приобрел замечательных знакомых. Все такие ответственные лица… – пошутил Сергей Николаевич.
   Ребята улыбались, переглядывались, кивали друг другу. Леня Белкин показывал за спиной большой палец, выражая этим свое удовольствие.
   Сергей Николаевич сказал:
   – А я видел ваши работы на выставке. Некоторые очень интересны. Например, ледокол… потом подводная лодка… Очень, очень неплохо сделано.
   Новый учитель понравился. Он двигался по классу уверенно и легко, не делая лишних движений, говорил звучным голосом, отчетливо выговаривая слова. Спрашивал ребят, как они провели каникулы, где были, что видели. Потом рассказал, как он в детстве любил собирать всякие коллекции и однажды, зацепившись за какие-то водоросли, полчаса просидел в реке.
   – Не утонули? – испуганно спросила Надя Глушкова.
   – Как видишь, – улыбнулся учитель. Улыбка у него была очень светлая и запоминалась.
   Ребята разговорились. Каждому хотелось рассказать что-то о себе. Коля Одинцов летом был на Урале. Он привез оттуда разные камни.
   – Ты принеси в следующий раз, мы их тут рассмотрим, – сказал учитель.
   Саша Булгаков собирал марки, многие ребята – коллекции насекомых.
   Васёк вспомнил, что летом он занимался выжиганием по дереву, и спросил:
   – Можно принести?
   – Принеси.
   На следующем уроке Сергей Николаевич вызывал к доске. Спрашивая, он терпеливо ждал ответа, а одному мальчику заметил:
   – Ты сначала подумай, о чем хочешь сказать, а потом говори. Надо, чтобы мысль была совершенно ясная, тогда ее легко выразить словами.
   Уходя, учитель обратил внимание, что в одном месте парты слишком выдвинуты вперед, и без всякого усилия один передвинул весь ряд.
   Ребята ахнули.
   После уроков не хотелось расходиться по домам. Ребята шумно обсуждали каждую шутку учителя, каждый жест, улыбку, слово.
   – Нет, какой силач! Силач-то какой! – с восторгом кричал Леня Белкин.
   – Из всех учителей наш самый лучший! – говорили девочки.
   – Он, наверно, военным был. Крепкий такой, ловкий! – предположил Одинцов.
   – У него, пожалуй, не побалуешься на уроке, – опасливо сказал Русаков.
   Ребята засмеялись.
   – Посмотрим, – равнодушно сказал Мазин. – А что он сделает?
   – Вышвырнет из класса, вот что! Видал, как парты одним махом передвинул? – смеялись ребята.
   – А мне так интересно было – я все боялась, что звонок скоро, – улыбнулась Степанова.
   – А Синицына-то, Синицына! – фыркнул Одинцов. – Как воды в рот набрала! А потом у доски каким-то тоненьким, не своим голосом пищала.
   – Врешь! Врешь! Ничего подобного! Я ничуть не испугалась. И учитель мне ваш не понравился. Ни капельки не понравился! – прищурившись, протянула Синицына.
   – Да не может быть! – растягивая слова и так же прищурившись, передразнил ее Одинцов.
   – Дразнись не дразнись, а не понравился! – обернулась к нему Синицына.
   – А почему не понравился? Говори, почему? – подступили к ней ребята.
   – Она и сама не знает, – улыбнулась Валя Степанова.
   – Нет, знаю! – упрямо сказала Синицына. – Во-первых, у него к детям никакого подхода нет. А просто он с нами обращается, как со взрослыми.
   – Фью! – свистнул Одинцов. – Что же он, в детский сад пришел? В ладоши хлопать должен?
   В класс заглянул директор.
   – Леонид Тимофеевич! А у нас новый учитель! – крикнула Лида.
   – Да что ты говоришь? – развел руками директор. – Как же это так? А я ничего не знаю!
   Ребята дружно расхохотались.
   – Я знаю, что вы знаете… – смутилась Лида, прячась за спины подруг. Директор посмотрел на часы:
   – Учитель новый, а расписание старое. Или вы решили на вторую смену остаться? Ребята с шумом выбежали из класса.
* * *
   Васёк ходил за теткой, с жаром рассказывая ей про нового учителя:
   – Он, знаешь, тетя Дуня, сильный какой! Он взял и прямо с одного маху все парты передвинул. Силач!
   – Боксер, наверно, – предположила тетка.
   – Нет. Почему боксер? – растерялся Васёк. – Боксер – это, знаешь, в таких перчатках борется. А он нет. Он же учитель.
   – А… учитель? – складывая в корзинку вымытые ножи и вилки, рассеянно переспросила тетка. – Ну-ну… А где же это у меня ножик один? Обронила, что ли?
   Она полезла под стол.
   Васёк присел на корточки и, приподняв скатерть, с жаром продолжал:
   – У нас все ребята любят его! И не то чтобы он очень добрый, он даже улыбается редко…
   – Нашла, – вылезая из-под стола, сказала тетка и вдруг озабоченно спросила: – С чего же это он все улыбается да улыбается?
   – Кто?
   – Да учитель ваш. Эдак и с ученья твоего мало толку будет.
   – Да ну тебя! – рассердился Васёк. – Я совсем наоборот говорил.
   – Это что же такое «наоборот»? – сдвинув на нос очки, строго допытывалась тетка.
   Васёк посмотрел на нее и прыснул со смеху:
   – Ой, не могу!
   – Ишь, смеяться-то ты горазд, – добродушно сказала тетка. – А вот посмотрю я, как в учебе поспеваешь. Очень уж вас балуют теперь. А про учителя ты лучше отцу расскажи, он человек самостоятельный, пускай сам разбирается, кто плох, кто хорош.
   Васёк с хохотом выкатился в кухню:
   – Таня! Я тете Дуне про учителя рассказываю, а она… она… сначала… боксером его…
   Васёк беззвучно затрясся от смеха. Таня взглянула на его лицо и тоже залилась смехом. Тетка вышла в кухню и, поглядев на Таню, ехидно сказала:
   – Не знаю, кто из вас старше да умнее!
   Но слова эти только подбавили жару в огонь. Васёк и Таня смеялись уже без всякой причины, неудержимо и весело.
   Павел Васильевич пришел поздно. Он был взволнован предстоящей длительной поездкой.
   – Недельки на три укачу, – говорил он, глядя на Васька теплыми, озабоченными глазами. – Ты тут не скучай, Рыжик…
   В этот вечер они долго разговаривали. Васёк торопливо рассказывал отцу все свои новости.
   Учитель, по рассказам сына, понравился Павлу Васильевичу.
   – Вот и гляди, чтоб не ударить перед ним лицом в грязь, – поучал он.
   Тетка долго не гасила свет, но вмешиваться в разговор не решалась.
   Утром в доме была суматоха. Тетка собирала отца в дорогу: пекла ему пирожки, складывала в чемодан белье и метила его, чтобы оно, чего доброго, не перемешалось с чьим-нибудь чужим.
   Васёк ходил за отцом по пятам и ежеминутно спрашивал:
   – Ты целые три недели будешь?
   – Три недели.
   Васёк вздохнул.
   – Ну ладно. Сегодня все ребята принесут в школу свои работы или коллекции. Я тоже хотел выжженную коробочку взять и мамину рамку.
   Отец и сын начали разглядывать выжженные Васьком вещицы. Васёк осторожно держал в руках рамку. Из рамки смотрела на него мать со своей всегдашней спокойной милой улыбкой.
   – В бумажку заверни. Не потеряй там, – сказал отец.
   – Ну, что ты!
   Они поглядели друг на друга. Сердце у Васька сжалось.
   – Приезжай скорей, что ли, – пряча рамку, сказал он.
   – Паша, Паша, – закричала тетка, появляясь на пороге, – собирайся! Что ты с ним, как маленький, связался! С коробочками да рамочками…
   – Ну-ну, – сдвинул брови отец. – Не командуй. Это наши дела.
   Он крепко обнял Васька. Васёк благодарно и горячо сдавил руками его шею.
   Тетка покачала головой и скрылась в кухне.
* * *
   На кустах, обросших мохнатым инеем, наросли высокие шапки снега.
   Сергей Николаевич шел из школы. Он не торопился. В глазах у него пестрел класс. Несколько фамилий и лиц уже запомнились, другие еще терялись в общей массе.
   «Живые, хорошие ребята! И директор приятный…»
   Сергей Николаевич вспомнил, как Леонид Тимофеевич, проводив его в класс, весь первый урок похаживал по коридору, как будто в классе сидели его собственные дети и держали экзамен перед новым учителем.
   – Ну как? – вытирая платком круглую лысину, спрашивал он в учительской. – Как вам мои ребята?
   Сергей Николаевич пожал ему руку.
   Директор закивал головой.
   – Там есть! Там есть пики-козыри! – сказал он, щуря смеющиеся карие глаза. – Но работать можно! Работать можно!
   Учителя приняли Сергея Николаевича в свою среду просто и сердечно. Вожатый отряда Митя тоже понравился учителю.
   Сергей Николаевич спрашивал Митю про пионерскую работу, сборы, экскурсии. Они вдвоем уселись на диван, а потом, стоя в дверях учительской, никак не могли расстаться, и Митя, силясь перекричать дребезжащий звонок, говорил:
   – Мы на лыжах недавно через весь лес прошли… А девочки ребятам не уступают…
   Сергей Николаевич взбежал на крыльцо маленького домика и крепко застучал ногами, отряхивая с калош снег.
   Из комнаты его окликнул отец:
   – Ну-ну! Долго ты нынче! Как там дела?
   Сидя в кресле, Николай Григорьевич приоткрыл одну половинку двери и, откинув голову, смотрел на сына из-под густых бровей светлыми голубыми глазами.
   – Ну как? Познакомился? Подружился?
   – Познакомился! – Сергей Николаевич повесил пальто, бросил на полку шапку. – И, кажется, подружусь!
   – Ну и хорошо! Первое впечатление самое верное, говорят. За обедом подробно расскажешь. А у меня радость! Письмо получил. Матвеич мой объявился! На пасеке живет. Приглашает в гости. – Старик протянул сыну письмо: – Вот, читай!
   – Да ну? Матвеич?! А про Оксану пишет? – пробегая глазами неровные строчки, спрашивал Сергей Николаевич.
   – Пишет, пишет! Соскучилась твоя сестренка, – вздохнул отец.
   Матвеич был старый товарищ Николая Григорьевича. В Гражданскую войну оба они партизанили на Украине, потом расстались, изредка обмениваясь письмами и сохраняя старую дружбу. Теперь Матвеич звал старика на Украину: «Приезжай, старина! Полечим твои больные ноги».
   От партизанских лет, проведенных в лесах и болотах, у Николая Григорьевича к старости разболелись ноги. Он редко куда-нибудь выходил и в отсутствие сына скучал, с нетерпением глядя в окно. Особенно мучило его безделье.
   – Я ведь еще работать могу. Ноги мне не мешают, – грустно говорил он сыну. – Ты вот всю ночь там что-то пишешь. Давай я хоть помогать тебе буду.
   Как-то Сергей Николаевич попросил отца переписать свой доклад, с которым он должен был выступать на совещании учителей. Старик оживился, захлопотал и принялся за работу. Он тщательно переписал доклад разборчивым, крупным, немного детским почерком, без единой помарки.
   – Ого! Да тебе мог бы позавидовать любой ученик четвертого класса! – смеясь, сказал Сергей Николаевич.
   Вечером, выметая комнату, он обнаружил в углу скомканную бумагу – это были испорченные листы с кляксами. Но старик уже зарекомендовал себя как переписчик. И теперь Сергей Николаевич сам часто обращался к нему с просьбой переписать что-нибудь.
   Прочитав письмо, они вдвоем стали сочинять ответ Матвеичу.
   – А что, Сережа, может, и катнем с тобой в гости, а?
   – Катнем, катнем, – отвечал Сергей Николаевич. – Как-нибудь летом…

Глава 11
В классе

   – Стой, стой! Показывай, что за багаж у тебя? – останавливал на крыльце Грозный.
   Иван Васильевич не переносил двух вещей: пугачей и рогаток.
   Нюх у него на эти вещи был безошибочный:
   – Стоп! Что-то ты какой бодрый нынче?
   И, нащупав оттопыренный карман, Грозный вытаскивал оттуда предательски торчавшую рогатку.
   – Так… до зубов вооружился. Давай пугач!
   – Да нету у меня, Иван Васильевич!
   – Нету? Кому-нибудь другому рассказывай!
   Васька он пропустил беспрепятственно – из сумки у него торчал только выжженный пенал.
   В классе ребята показывали друг другу свои сокровища. Девочки принесли вязанье, платочки, вышивки. Мальчики высмеивали их:
   – Станет он это смотреть, очень ему нужно! В куклы с вами играть!
   – Мы Марии Михайловне всегда показывали. Ей даже нравилось очень! – кричали девочки.
   – Марии Михайловне! Да она сама вышивала, она учительница, а он учитель! – доказывали им мальчики.
   – Девочки, не слушайте их! Вот назло я первая свою вышивку покажу! Я не боюсь! – кричала Синицына.
   – Ну, и что хорошего? Только осрамитесь! – возмущался Одинцов.
   – А какое вам дело? Мы сами за себя отвечаем.
   – Девочки, не обращайте на них внимания! – уговаривала подруг Зорина.
   Валя Степанова медленно развязывала какую-то коробочку:
   – Мы просто покажем все, что у нас есть. А ты, Одинцов, умнее, когда молчишь, честное пионерское.
   Надя Глушкова запрыгала:
   – Получил? Получил?
   На Одинцова со всех сторон посыпались, шутки.
   – Ну, напали! – крикнул Леня Белкин. – Одинцов, удирай, а то засмеют!
   – Да ну их!
   Навстречу Ваську бросился Саша:
   – Трубачёв! Я тебя давно жду. Вот марки принес!
   – И я принес пенал и рамку! – Васёк похлопал по сумке.
   – Трубачёв! – крикнула Синицына. – Мы первые будем свои работы показывать.
   – Трубачёв! Они хотят со своими вышивками вылезать… Понимаешь? Новый учитель – военный человек, а они к нему с тряпками! – объяснил Одинцов.
   – Мы не с тряпками!
   – А с чем же?
   – У нас – свое, а у вас – свое!
   Васёк положил на парту сумку.
   – Тише! – Он выждал, пока наступила тишина. – Кого Сергей Николаевич спросит, тот и покажет – мальчик или девочка, понятно? А самим не вылезать, категорически, понятно?
   – Понятно! – прошумел класс.
   – Ну, и лучше! Так, по крайней мере, никому не обидно.
   Ребята занялись рассматриванием принесенных вещиц. В классе шуршала бумага, под партами валялись обрывки газет, тесемки, тряпочки.
   Саша был занят марками. Одинцов раскладывал по ящикам свои камни. Трубачёв, сидя боком на парте, что-то рассказывал ребятам. Когда в класс вошел Сергей Николаевич, все вскочили. Учитель прошел к столу. Под ноги ему попалась какая-то бумажка. Он поднял ее, повертел в руках, потом оглядел класс и сдвинул брови.
   – В классе грязно. В чем дело? – отчетливо сказал он, заложил руки за спину и отошел к окну.
   Несколько ребят сорвались с места и нырнули под парты. Через минуту учитель повернулся к классу. Все сидели уже на местах с виноватыми, сконфуженными лицами.
   – Я думал, что говорить о чистоте и порядке в четвертом классе мне не придется. Но пусть это будет в первый и последний раз. Вы не малыши, и объяснять тут вам нечего. Есть староста, есть дежурный по классу, есть санком. Честный человек честно относится к своим обязанностям.
   Все были подавлены. Синицына, прикрыв ладонью рот, отвернулась и сделала ребятам гримасу.
   «Что? Говорила я вам? Вот и любите его после этого!» – было написано на ее торжествующей физиономии.
   Начался урок. Учитель вызывал к доске, спрашивал с мест. Ребята подтянулись. Они старались так ходить, как ходит учитель, так четко выговаривать слова, как выговаривает он, и вообще заслужить улыбку, шутку, похвалу. Выходя к доске, мальчики прижимали руки к туловищу и старались держаться прямо, по-военному.
   На переменке озабоченно переговаривались между собой:
   – Не спрашивает, что принесли!
   – Забыл или рассердился!
   – Ага, похвалиться хотели, а он и не спрашивает ничего! – язвила Синицына.
   Васёк заложил в учебник свою рамочку – он уже пожалел, что принес ее: «Зря только карточку изомну».
   Но на последнем уроке Сергей Николаевич вдруг сказал:
   – Кто-то из вас собирался принести свои работы, коллекции. Одинцов, кажется, хотел показать уральские камни.
   Ребята ожили:
   – Одинцов, Одинцов, иди!
   Одинцов покраснел от удовольствия:
   – Можно показать?
   – Конечно.
   Одинцов вытащил из сумки серую коробку с несколькими отделениями и подошел с ней к столу. Учитель внимательно рассматривал камни – о каждом он знал что-нибудь интересное. Рассказывая, держал камень на ладони и обходил с ним всех учеников.
   Или говорил Одинцову:
   – Покажи ребятам.
   За камнями появились коллекции насекомых, за коллекциями – Сашины марки. Все приобретало особый интерес в руках учителя.
   – Вот этот жук… – говорил Сергей Николаевич.
   И жук начинал оживать в его рассказе. Он гудел, жужжал, портил в садах деревья, спасался от преследования и, наконец, укладывался обратно в коробочку.
   – Вот эта марка… – говорил учитель.
   И марка начинала длинное путешествие из чужой страны через моря, через океаны, на судне, на самолете, в поезде и, наконец, возвращалась к Саше.
   Васёк показал пенал и рамку с карточкой матери. Учитель спросил, кто выжигал.
   Васёк сказал, что он сам. Учитель посмотрел на карточку и улыбнулся:
   – Твоя мать?
   – Да, – сказал Васёк и, испугавшись, что учитель будет что-нибудь спрашивать, поспешно добавил: – Она умерла.
   – Возьми, – сказал учитель, передавая ему рамку.
   И, подняв вверх пенал, стал рассказывать, как по дереву можно выжечь различные рисунки и раскрасить их.
   Несколько мальчиков не принесли ничего. Учитель удивился:
   – А что же вы любите, что делаете дома?
   Малютин вытащил из-под парты большой лист.
   – Я немножко черчу, – сказал он. – Вот тут я нашу школу начертил, и улицу, и парк… – Рассказывая, он проводил мизинцем по тонким и жирным линиям на бумаге. – А вот это, – указал он на другой чертеж, – прямо так, я выдумал из головы такое, как бы мне хотелось… чтобы было… новая школа, фруктовый сад вокруг, пристань…
   Ребята вытянули шеи и с любопытством смотрели на Севу.
   – Постой, это очень интересно. Это план, так сказать. Молодец! – с видимым удовольствием сказал учитель. – А как же ты чертить научился?
   – У меня мама чертежница, я ей помогаю иногда, – скромно сказал Сева.
   – Интересно, – улыбнулся учитель. – Ну, давай покажем ребятам, как делается план улиц, строений. Покажи-ка им школу!
   Сева прошел по всем партам, объясняя:
   – Вот улица… вот школа…
   Когда он кончил, Сергей Николаевич сказал:
   – А девочки нам ничего не показали!
   Девочки низко наклонились к партам. Лида Зорина бросила торжествующий взгляд на мальчиков и шепнула что-то Вале Степановой.
   Степанова встала:
   – У нас одно фото… Потом одна девочка занимается лепкой, потом еще одна книжки переплетает… и еще…
   Она обернулась к подругам.
   – Игрушки… игрушки… – подсказал кто-то сзади.
   – Да, игрушки на елку и еще… вышивки всякие, – закончила Валя Степанова.
   – Так давайте, что же вы! Это все нужные и интересные занятия. Очень интересные!
   Девочки, перешептываясь, достали свои сверточки и гуськом потянулись к столу.
   Мальчики переглядывались.
   – Ого! Когда это они делали? Вот хитрюги какие!
   – Смотри, смотри! Степанова снимок показывает!
   Сергей Николаевич держал в руках фотографический снимок.
   – Очень интересная работа! Это ты, что же, увеличила?
   За снимками появился удачно вылепленный из глины галчонок с раскрытым ртом и растопыренными крыльями, за галчонком – вылитые из гипса фигурки и аккуратно переплетенные книги.
   Мальчики молча таращили глаза.
   Сергей Николаевич рассматривал все с большим интересом. Лучшие работы показывал классу.
   Вышивки, кружева и вязанье тоже понравились учителю.
   – А вот это и я умею делать, – вдруг сказал он, поднимая вверх туго сплетенный из сутажа пояс. – У меня даже галстук такой есть!
   Девочки ликовали. Мальчики улыбались, но на девочек не глядели.
   Учитель рассмотрел еще несколько вышивок; на одной трудно было определить, кто вышит – не то заяц, не то кошка. Разговор перешел на мышей, ежей, кроликов.
   Одинцов сострил:
   – А Леня Белкин поймал белку.
   – Жалко, что у нас нет Медведева: он поймал бы медведя, – сказал учитель.
   – Есть, есть Медведев! – закричали ребята.
   Медведев, коротенький, щупленький мальчик, поднялся с места.
   – Мне не поймать, – смущенно сказал он под громкий хохот ребят.

Глава 12
«Тише… тише…»

   – Вот что, ребята, – сказал Васёк. – Давайте пересмотрим расписание дежурных, чтобы такого, как сегодня, больше не было. Слыхали, как он сказал: в первый и последний раз! Да еще о честности…
   – Да! – подхватил Одинцов. – Я сегодня чуть не пропал, думал – сквозь землю провалюсь, когда он отошел к окну.
   Саша вытащил записную книжку:
   – Кого же мне назначить? Может, вместе составим расписание?
   – Одинцов, ты помоги ему… Знаешь, чтоб подобрать хорошие пары, кого с кем, чтобы все как по маслу шло!
   – Ладно! Мы сделаем! А я вот что, ребята, придумал: давайте попросим Сергея Николаевича посадить нас вместе, – сказал Одинцов.
   – Да как же мы втроем сядем? – засмеялся Васёк.
   – Ну, один впереди, два сзади, а все-таки вместе. Попросим, а?
   – Ну что ж, попросим! – решили товарищи.
   У своего дома Васёк распрощался с друзьями.
   – Папа уехал? – спросил он у порога.
   – Уехал. Утром еще. А ты что же, забыл? – отозвалась тетка, накрывая на стол.
   – Нет, не забыл.
   Васёк почувствовал острую необходимость видеть отца, рассказать ему о том, что было в классе, посоветоваться.
   «Сейчас надо бы подтянуть ребят… – подумал Васёк. – А как подтянуть?»
   Он вспомнил, что ему говорил Митя: «Хочешь ребят подтянуть – подтянись сам, а то ребята знаешь какие? Сразу скажут: «Ты что с нас спрашиваешь? Ты раньше с себя самого спроси».
   Васёк вспомнил, что за все время каникул он не брал в руки учебника, и, наскоро пообедав, сел заниматься. Но мысли как-то разбегались, что-то не додумывалось до конца, беспокоило.
   «Со стенгазетой запаздываем. И что Одинцов думает! Ведь он редактор, почему я должен ему напоминать?»
   Кроме стенгазеты, что-то еще царапало Васька. Когда учитель похвалил Малютина за чертежи, Васёк вдруг почувствовал что-то против Севы и довольно грубо сказал ему, когда тот сел рядом с ним: «Не рассаживайся на всю парту со своими планами!»
   – Васёк! – позвала из кухни Таня. – Иди сюда! У меня билеты в кино, пойдешь? У нас в клубе. Вместе и домой потом придем.
   Васёк не успел ответить – тетка просунула в дверь голову:
   – Васёк уроки должен учить, день будний, а в вашем клубе как-нибудь обойдутся без него!
   – Как хочет, – бегло взглянув на мальчика, сказала Таня.
   – Ему и хотеть нечего, за него взрослые думают…
   – Почему это еще? – грубо прервал ее Васёк. – Захочу – и пойду! Ты мне запретить не можешь, я не маленький.
   – Тише, тише… – вдруг зашептала тетка, приложив к губам палец с наперстком и оглядываясь с таким видом, будто в комнате спал ребенок. – Тише, тише… тише.
   – Чего «тише»? – сбавляя тон, удивленно спросил Васёк.
   – Сядь на место сейчас же, – тем же значительным шепотом произнесла тетка.
   Таня смотрела на нее испуганными глазами.
   – Сядь на место тихонечко…
   Васёк пожал плечами, пошел в свою комнату и сел на место.
   – Ну, и чего? – нетерпеливо спросил он, поднимая глаза на вошедшую за ним тетку.
   Тетка молча закрыла в кухню дверь и спокойно взяла свое шитье.
   – Что «чего»? – сказала она обычным голосом. – Чего задано. Сиди и занимайся.
   Васёк покраснел от злости.
   «На пушку взяла… «Тише… тише…» Колдунья старая!» – с раздражением думал он, глядя на склоненную голову тетки с ровным, как ниточка, пробором.
   Но делать было нечего. Он раскрыл учебник географии и стал заниматься. А поздно вечером, засыпая, слышал сквозь сон, как тетка отчитывала Таню:
   – Ваше ученье в ваших руках. Вы себя самостоятельной чувствуете, хотя и не сказать, что много над образованием трудились, а Ваську еще учиться да учиться. Теперь сын отца перегоняет, в жизни последнее место никому не надобно, а вы молодая, беспечная – может, вся ваша жизнь для кино пойдет…
   Васёк не слышал, что отвечала Таня, и сам не мог двинуться на ее защиту; голос тетки, однозвучный и монотонный, как дождь по стеклу, заглушался непобедимым сном набегавшегося за день человека. «Иш-шь… ты… тетка…»

Глава 13
Расписание

   – Хорошо бы девочек отдельно, а мальчиков отдельно, – сказал Саша, – а то они на дежурстве ссориться будут и сваливать друг на друга.
   – Верно! – обрадовался Одинцов. – Мы их отдельно поставим. Пусть они за себя отвечают, а мы за себя. Тогда, по крайней мере, Сергей Николаевич сразу будет знать, кто честно дежурит, а кто нечестно.
   – Да, и потом соревнование у нас получится.
   – Зайдем сейчас ко мне и сразу напишем, а завтра вывесим, – предложил Одинцов.
   – Зайдем!
   Товарищи провозились часа два, а утром чисто переписанное Одинцовым расписание висело в классе под двумя заголовками:
«ДЕЖУРСТВО МАЛЬЧИКОВ»
   и
«ДЕЖУРСТВО ДЕВОЧЕК»
   Дальше следовали фамилии.
* * *
   На другой день Васёк встал рано. Тетка разговаривала с ним как ни в чем не бывало.
   «Обманула меня вчера, хитрюга!» – беззлобно думал Васёк, вспоминая вчерашний случай.
   В школе навстречу ему бросился Леня Белкин:
   – Трубачёв, иди скорей! Там девчонки из-за расписания крик подняли.
   – Какой крик? – Васёк быстрыми шагами вошел в класс.
   Около нового расписания собралась целая куча ребят.
   – Неправильно! Все равно неправильно! – кричали девочки. – Не имеете права разделять класс! И мы ничуть не хуже вас дежурим!
   – Не хуже, а лучше!
   – А ты, Булгаков, звеньевой, да еще староста, Одинцов тоже звеньевой, а делаете неправильно! – кричала Лида Зорина, взъерошенная, как птица, защищающая своих птенцов.
   – Вы лучше, так вот мы вас отдельно и поставили! – старался перекричать ее Одинцов.
   – Мы думали соревноваться с вами, – оправдывался Саша.
   – Не спорьте, не спорьте! – вмешался Васёк. – Не кричите! Сейчас все разберем!.. Зорина, подожди!.. В чем дело, Булгаков?
   – Понимаешь, мы их отдельно в расписании поставили, чтобы в случае чего они сами за себя отвечали, а мы сами…
   – А они орут! – с возмущением перебил Сашу Одинцов. – Мы хотим, чтоб лучше было…
   – Трубачёв! – выскочила опять Лида. – Они хотят, чтобы мы дежурили отдельно, а я считаю – это не по-товарищески. Мы все должны быть вместе. И вообще, ребята к девочкам придираются… Ты разберись, Трубачёв!
   – Вы вечно на нас жалуетесь! – кричал Белкин.
   – Из-за всякой мелочи тарарам поднимаете! – презрительно бросил Мазин.
   – Тише! – Васёк крепко сдвинул брови, подошел к стене, сорвал расписание и сунул его Одинцову: – Перепиши заново. Зря это.
   Класс притих. Одинцов и Саша глядели на Трубачёва виноватыми глазами.
   Васёк сердито повернулся к ним:
   – Мы ведь как хотели сделать? Составить крепкие пары дежурных. А вы что? Одним словом, надо переписать заново. И нечего крик поднимать!
   – Девчонки все языкатые! – крикнул кто-то из ребят.
   – Мы не языкатые, а если неправильно, молчать не будем, мы тоже… – начала Степанова.
   – Перестань! – прервал ее Васёк. – Сейчас звонок будет… Ребята, по местам!
   Ребята разошлись по партам, кое-кто продолжал еще ворчать.
   Васёк Трубачёв поднялся из-за парты и, обернувшись лицом к классу, постоял так несколько секунд. Потом молча сел.
   – Образцовая тишина. Я думал, у меня ни одного ученика нет, – пошутил Сергей Николаевич, входя в класс.
   Васёк пригладил свой рыжий чуб и удовлетворенно улыбнулся.

Глава 14
Урок географии

   – Сейчас мы с вами немножко попутешествуем, – сказал он, отходя в сторону и потирая руки.
   Из окна на лицо Сергея Николаевича падал свет, и ребята в первый раз заметили, что у него светло-серые глаза и очень белые зубы.
   – Ну так… Трубачёв! Зорина! Мазин! – медленно вызывал учитель.
   Ребята с интересом смотрели, как один за другим подходили к доске вызванные.
   Васёк старался казаться спокойным, черные бровки Лиды Зориной испуганно лезли вверх, и даже на толстых щеках Мазина выступил румянец.
   Все трое остановились у карты.
   Учитель окинул их взглядом и обратился к классу:
   – Три рыбака… скажем, бригадиры рыболовецких бригад, водным путем везут в Москву рыбу.
   Ребята слушали внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.
   – Ты, Трубачёв, везешь рыбу… – учитель прищурился и поглядел на карту, – с Балтийского моря. Зорина везет рыбу с Каспийского моря, а Мазин – с Белого моря. Все три бригады должны встретиться в Москве, понятно?
   – Понятно, – ответил за всех Васёк.
   Лида Зорина уже бегала глазами по карте. Мазин тоже уставился на карту, пытаясь определить направление рек.
   – Посмотрите внимательно, выберите себе путь и отправляйтесь, – сказал Сергей Николаевич. – Ну, кто первый начнет?
   Ребята поглядели друг на друга.
   – Я, – сказал Васёк и взял указку. «Будь что будет!» – подумал он.
   – Трубачёв? Ну, пожалуйста!
   – С Балтийского моря я вошел в Финский залив… – начал Васёк.
   Учитель кивнул головой.
   – …прошел по Неве… – Васёк показал на карте.
   – Хорошо, – сказал Сергей Николаевич.
   – …в Ладожское озеро… – Васёк откашлялся, чтобы выиграть время, – затем вот по этой реке…
   – Свири, – подсказал Сергей Николаевич.
   Васёк заторопился:
   – …в Онежское озеро…
   Через секунду он уже плыл по Шексне, достиг Рыбинского моря, благополучно прибыл в Москву и с облегчением вздохнул.
   – Очень хорошо, Трубачёв! Теперь жди своих товарищей.
   Лида Зорина взяла указку.
   – Вот, кажется, на встречу с тобой направляется женская бригада Зориной… Откуда идешь, Зорина?
   – С Каспийского моря, – ответила Лида Зорина, осторожно вывела свой пароход на Волгу, прошла мимо Астрахани, мимо Сталинграда, вышла на реку Оку, бойко перечислила по пути несколько городов, благополучно прибыла в Москву и, тряхнув косичками, передала указку Мазину.
   – Я вот здесь поеду, – сказал Мазин, направляясь к Северной Двине.
   Учитель улыбнулся:
   – Как хочешь, но у тебя есть более короткий путь.
   – Я по Северной Двине, – безнадежно сказал Мазин, упираясь в неизвестные ему притоки. Направо узенькая ниточка неожиданно оборвалась. Налево путь был неизвестен. Мазин подумал и вернулся обратно. – Застрял, – сознался он, отвечая на вопросительный взгляд учителя.
   – Трубачёв, подскажи ему, – сказал учитель.
   Трубачёв взял у Мазина указку.
   – Можно через Сухону к Рыбинску, – сказал он.
   Когда Мазин с помощью Трубачёва добрался до Москвы, Сергей Николаевич посадил всех трех учеников на место и сказал:
   – Трубачёв справился с трудным путем. Зорина тоже не сплоховала. А вот Мазин пока что плохой путешественник. Москва, пожалуй, не скоро получит от него рыбу.
   Ребята засмеялись. Но Сергей Николаевич стал серьезным:
   – Тебе, Мазин, нужно немножко подучиться.
   Мазин почесал затылок:
   – Я много пропустил…
   – Трубачёв, помоги товарищу, – сказал Сергей Николаевич.
   – Есть! – радостно отозвался Трубачёв и оглянулся на Мазина.
   По одному взгляду его Мазин понял, что занятия будут серьезные.
   «Пожалуй, я с ним не только в Москву, а в Атлантический океан заеду», – со вздохом подумал он. И не ошибся. Сразу же на переменке Васёк с решительным видом подошел к нему:
   – Выбирай: я к тебе или ты ко мне?
   – Я к тебе, – уныло ответил Мазин.
   – Ну, – сказал Русаков товарищу, – не хотел бы я быть на твоем месте. С Трубачёвым дело иметь – чахотку наживешь. По всем горам будешь лазить, во всех реках искупаешься, – печально сострил он.
   – Зато в классе не утону, – усмехнулся Мазин.
   После обеда он направился к Трубачёву.
   Васёк уже ждал его, с нетерпением поглядывая на дверь.
   – Ну и обедаешь ты! Целую корову можно съесть за это время! – встретил он товарища.
   Мазин увидел карту, разложенную на полу, и почесал затылок:
   – Эх, жизнь!
   Васёк вытащил учебник географии:
   – Говори честно, что знаешь и чего не знаешь.
   Мазин скосил глаза на учебник:
   – Ничего не знаю.
   – Совсем ничего?
   – Совсем ничего.
   – Ладно, – сказал Васёк, – начнем с первой страницы.
   – Я способный, – утешил его Мазин. – Давай показывай.
   Мальчики погрузились в занятия. Тетка два раза заглядывала в комнату, на цыпочках проходила мимо двух склоненных над картой голов и, когда Мазин ушел, сказала Ваську:
   – Это что ж ты на этого толстого здоровье свое тратишь? Два часа на коленках лазил, небось и чулки протер. Кто это велел тебе?
   – Учитель велел. Да он способный, ничего, – ответил Васёк, собирая на завтра книги.

Глава 15
Стенгазета

   Васёк вспомнил, что как-то в разговоре с ребятами Сергей Николаевич посоветовал всем делать зарядку. Он почувствовал прилив бодрости, вскочил с постели и, стоя в одних трусиках посреди комнаты, начал делать упражнения.
   – Ты что это акробатничаешь с утра? – недовольно спросила тетка, обходя его стороной с чайной посудой в руках.
   – Зарядку делаю!
   Васёк показал ей на радио. Тетка прислушалась.
   – Вдох… выдох… приседание…
   – Не очень-то приседай, а то в школу опоздаешь, – добродушно сказала тетка, не смея спорить с тем, чей голос в этот утренний час распоряжался всеми ребятами.
   «Значит, так надо, – решила она про себя. – Зря бы не стал человек по радио надрываться». И, выждав, пока Васёк кончил, тетка спросила:
   – А что же ты раньше этой самой зарядки не делал?
   Васёк, обтирая мохнатым полотенцем крепкое, как орех, разогретое движениями тело, просто ответил:
   – Глупый был.
   – А… поумнел, значит? – пошутила тетка.
   Племянник ей нравился. Он аккуратно ходил в школу, учился, учил других, хорошо ел, крепко спал и редко спорил с нею. Каждый день спрашивал, нет ли писем от отца, скучал без него, но не жаловался, не ныл, а переносил разлуку стойко.
   От Павла Васильевича уже было одно письмо.
   Тетка с особым удовольствием передала его Ваську и, увидев его загоревшиеся глаза, с удовлетворением подумала: «Хороший сын. Такой сын и на старости отца не обидит».
   В письме Павел Васильевич описывал дорогу, места, которые он проезжал, мирную трудовую жизнь тамошних людей. «Богато тут живут люди, и всего здесь много, только нет моего вихрастого Рыжика», – неожиданно заканчивал отец. Васёк читал, перечитывал, смеялся, а вечером забрался на отцовскую постель и заснул, положив письмо под подушку. Утром, лежа в кровати, он пересчитал по пальцам, сколько дней осталось еще до приезда отца: десять плюс шесть – шестнадцать.
   – Шестнадцать так шестнадцать, – сказал он вслух, тяжело вздыхая.
   Хотелось, обхватив руками шею отца, рассказать ему все новости, порадовать хорошей отметкой по географии и похвалой учителя.
   «Ничего! Я еще за это время постараюсь, – успокоил себя Васёк. – Надо Мазина подтянуть хорошенько».
   После зарядки и умывания Васёк позавтракал и отправился в школу.
   – Ну, как Мазин? Соображает что-нибудь? – спросили его ребята.
   – Способный, как черт! – с гордостью ответил Васёк.
   – Да что ты? – удивился Саша и с сожалением покачал головой. – Значит, просто учиться не хотел.
   – Жирняк эдакий! – засмеялся Одинцов. – Ты с него жирок спусти маленько, лучше голова будет работать.
   – Лучше не надо, он и так все вперед как-то соображает.
   – Как это вперед? – заинтересовались Саша и Одинцов.
   – А так… Смотрит по карте – реки там или горы, сейчас же надует щеки, уставится куда-нибудь в одну точку и скажет: «Здесь можно тоннель пробить, тогда вот сюда выход будет». Или насчет реки интересуется: «Тут если плотиной загородить, так океанский пароход пройдет!»
   Васёк откинул голову и засмеялся. Товарищи тоже засмеялись.
   – А ведь здорово! И правда вперед соображает, – удивился Леня Белкин.
   – Ну, лишь бы не назад! – сострил Одинцов и, заметив входившего Мазина, толкнул Трубачёва: – Не смейся, а то подумает – над ним.
   Васёк встал и пошел навстречу Мазину.
   – Ты повторил на ночь все, что мы прошли? – строго спросил он.
   – Повторил.
   – Ну, знаешь теперь?
   – Назубок.
   – Молодец! Сегодня опять приходи.
   – Сегодня стенгазету нужно делать, Митя спрашивал. Я свою статью написал, а ребята ничего не дают, – сказал подошедший Одинцов. – Одна Синицына какие-то дурацкие стихи написала. Ты объяви в классе сегодня. И так до последнего дня дотянули, – озабоченно добавил он.
   – А ты сам-то что молчал? Ты редактор!.. Булгаков! – крикнул Васёк.
   – Чего? – отозвался со своей парты Саша.
   – «Чего» – ничего! Митя сердится. В стенгазету никто не пишет, – сказал Трубачёв.
   – А я виноват? – вспыхнул Саша. – У нас редактор есть – Одинцов.
   – «Редактор, редактор»! Что мне, за всех писать самому, что ли? – буркнул Одинцов.
   – Ну ладно, – сказал Трубачёв, – сегодня соберем редколлегию.
   – Ребята! – закричал Одинцов. – После уроков – редколлегия. Сейчас же давайте заметки в стенгазету!
   – А о чем писать? Что писать? – раздались голоса.
   – Пишите, о чем хотите!
   – Мое дело сторона! Я стихи дала, – вскочила Синицына.
   – Я тоже одну заметку написала, – сказала Зорина, оглянувшись на подруг.
   – А я не умею ничего, я не писатель, – заявил Петя Русаков.
   – Мазин! – крикнул Васёк.
   – Чего?
   – Пиши заметку!
   – Хватит с меня географии.
   Ребята захохотали:
   – Он теперь с Трубачёвым рыбу возит!
   – В Белом море купается!
   – У него на Северной Двине крушение произошло!
   – Эй, Мазин!
   – Ребята, без шуток, – сказал Васёк, – кто еще заметку даст?
   – А чего Трубачёв командует? Пускай сам тоже напишет! – крикнул кто-то из девочек.
   – И напишу! – покраснел Трубачёв. – Сегодня же. Кто еще?
   В классе стало тихо.
   – Я дам рисунок, – сказал Малютин.
   – Кто еще? – повторил Васёк.
   Над партами поднялось несколько рук. Одинцов сосчитал.
   – Хватит, – облегченно сказал он и сел на свое место.
* * *
   На большой перемене Васёк вместе с ребятами вышел на школьный двор. Ребята сейчас же затеяли перестрелку снежками, но Васёк потихоньку удалился в самый угол двора и, засунув руки в карманы пальто, стал ходить по дорожке вдоль забора. Его беспокоила заметка, которую он обещал сегодня же дать в стенгазету. Он завидовал Одинцову, который легко справлялся с такими вещами.
   «Он, может, вообще будущий писатель, а я, наверно, архитектор какой-нибудь – о чем мне писать? – Васёк сердился на всех и на себя. – Если б я еще дома сел и подумал, а так сразу – какая это заметка будет!»
   Он слышал веселые голоса и хохот ребят, видел, как ожесточенно нападали они друг на друга, как шлепались о забор и разлетались белые комочки снега.
   «Бой с пятым классом. Наши дерутся! А я здесь…»
   – Трубачёв, Трубачёв, сюда! – несся издали призыв Саши.
   Закрываясь рукавом, он боком шел на врага, сзади него стеной двигались ребята из четвертого «Б», и даже девочки поддерживали наступление, обстреливая неприятеля со стороны.
   – Трубачёв!..
   Васёк рванулся на призыв, но вдруг остановился, круто повернулся спиной к играющим, присел на сложенные у забора бревна и вытащил из кармана бумагу и карандаш.
   Несколько любопытных малышей вприпрыжку побежали к нему.
   – Куда? Кыш отсюда! – грозно крикнул на них Васёк и, устроившись поудобнее, решительно написал:
   «В последнюю минуту
   Ребята! Ничего нельзя делать в последнюю минуту, потому что торопишься и ничего толком не думаешь. Эту заметку я мог бы написать дома, а сейчас пишу на большой перемене. Последняя минута – самая короткая из всех минут, а сейчас я вспомнил, что мог бы о многом написать – о дисциплине, например. Но в школе уже звонок, а заметку я обещал дать во что бы то ни стало, и получилось у меня плохо. Давайте, ребята, ничего не будем оставлять на последнюю минуту!
В. Трубачёв».
   Васёк решительно свернул листок и зашагал по тропинке.
   – Одинцов, прими заметку, – не глядя на товарища, сказал он.
   – Уже? – удивился Одинцов, вытирая шарфом мокрое, разгоряченное лицо. – Я так и знал, что ты пишешь! А мы тут пятых в угол загнали. Как окружили их со всех сторон – и давай, и давай! Сашка орет: «Трубачёв! Трубачёв!» Слышал?
   – Слышал… я на бревнах сидел, – с сожалением сказал Васёк. – Сам себя наказал… да еще написал плохо…
   – Плохо? Посмотрим, – важно сказал Одинцов, пряча заметку. Он почувствовал себя ответственным редактором. – Плохо, так исправишь.
   – Отстань, пожалуйста! Я и эту-то наспех писал, когда мне исправлять ее? Не на уроке же! – рассердился на товарища Васёк. – Плохо – не бери. Вот и все!
   – С Митей решим, что брать, а что нет. Материала хватит, – независимо ответил Одинцов и, увидев Лиду Зорину, подошел к ней.
   Васёк уселся на свою парту и заглянул через плечо в тетрадку Малютина. Тот, глядя на картинку в книге, писал крупными буквами незнакомые слова.
   – По-каковски это? – спросил Васёк.
   – Немецкий у меня сегодня после школы. Я в группу хожу, – пояснил Сева.
   – А зачем это тебе? Ведь у нас английский учат.
   – Немецкий тоже надо знать, – просто ответил Сева.
   – Всех языков не изучить!
   Сева хотел что-то возразить, но Васёк был зол и повернулся к товарищу спиной.
   «И зачем это я такую дурацкую заметку дал? Может, лучше назад взять, а то все надо мной смеяться будут. Пойти к Одинцову?»
   Но к Одинцову он не пошел, сомневаясь, что лучше: не выполнить обещание или осрамиться с плохой заметкой.
* * *
   В пионерской комнате шла оживленная работа. Ребята складывали по порядку номера журналов и подшивали «Пионерскую правду», чтобы передать в школьную библиотеку.
   Васёк покрывал лаком рамку для стенгазеты.
   «Вот это по мне», – думал он, с удовольствием макая кисть в густой лак.
   Митя сидел за столом, просматривая заметки для стенгазеты.
   – Это все у тебя? – спросил он Одинцова, приглаживая пальцами светлые волосы. – Маловато, плохо шевелитесь!
   – Многие только сегодня дали, – виновато сказал Одинцов. – Вот Лида Зорина дала заметку, и Трубачёв, и еще несколько ребят… – Он подвинул к Мите новую пачку бумаг.
   – А, еще есть! – обрадовался Митя. – Давай, давай!
   Нюра Синицына вбежала в комнату и, оттолкнув Одинцова, положила на стол вырванный из тетрадки лист.
   – Вот, Митя! Я стихи написала, а Одинцов не берет. Он думает, что если он редактор, так может распоряжаться. А стихи очень хорошие, мои родители даже в «Пионерскую правду» послать хотели, – затрещала, размахивая руками, Синицына.
   – Стоп, стоп! – остановил ее Митя. – Экая ты мельница!
   – Вот она всегда так! – возмущенно сказал Одинцов. – Кричит только, а у самой голова ничего не работает. Вот прочти, что она тут написала.
   – «Что написала, что написала»!.. – передразнила его девочка.
   – Сядь и помолчи! – потянул ее за рукав Митя. – Сейчас разберемся. Я уже говорил тебе, Одинцов, что такие спорные вещи надо решать сообща.
   Васёк оставил работу и подошел к столу.
   – Мы всей редколлегией проверяли. Тут она Лермонтова и Пушкина списала, да еще сама между ними втерлась! – сердито сказал он.
   – Неплохо попасть в такое соседство! – засмеялся Митя. – Сейчас посмотрим, что у нее получилось.
   Он громко прочел:
Уж небо осенью дышало,
А я учебу начинала.
Взяла тетрадки и пошла,
Так я учебу начала.

   – Тьфу! – не выдержал Одинцов.
   – Вот он всегда на меня нападает! – пожаловалась Синицына.
   – Да потому нападаю, что глупо! Противно…
   – Потише, потише, – сказал Митя. – Плохо ведешь себя, Одинцов! Так не годится: лишний спор заводишь и мне не даешь прочитать до конца.
   Одинцов замолчал.
   Митя начал читать сначала:
Уж небо осенью дышало,
А я учебу начинала.
Взяла тетрадки и пошла,
Так я учебу начала.

Белеет школа одиноко
В тумане неба голубом,
Идти мне в школу недалеко —
На крайней улице мой дом.

Мои родители давали
Мне на прощание совет:
«Учись ты, Нюра, хорошенько,
В награду купим мы конфет».

   – М-да, – задумчиво протянул Митя и посмотрел на Синицыну. – Плохо! Очень плохо!
   – А почему плохо? Рифма есть, все есть, – забормотала Синицына, поглядев на всех.
   Митя еще раз пробежал глазами стихотворение и тяжело вздохнул:
   – Почему плохо? Прежде всего по мысли плохо. Ты вот пишешь о себе:
А я учебу начинала.
Взяла тетрадки и пошла…

   А родители тебе за эту учебу обещали конфет.
   Ребята фыркнули.
   – А еще Пушкин и Лермонтов тут у нее!
   – Вот уж ничего подобного! – сказала Синицына.
   – Ну, как же ничего подобного? – улыбнулся Митя. – Вот смотри:
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало…

   Чье это?
   Синицына раскрыла рот, чтобы что-то сказать.
   – Постой. Дальше посмотрим:
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом…

   Это чье?
   – Во-первых, у меня не парус, а школа белеет…
   Одинцов громко фыркнул. Митя рассердился:
   – Одинцов, ступай займись подшивкой газет! Стыдно! Большой парень – и не умеешь себя в руках держать. Ступай!
   Одинцов нехотя отошел от стола.
   – А ты, Нюра, сядь. Мы с тобой сейчас разберемся хорошенько.
   Синицына надулась и с упрямым лицом присела на кончик стула.
   – Что она там, все спорит? – спросил Одинцова Булгаков.
   За столом Митя что-то говорил, не повышая голоса, но часто поднимая вверх брови и разводя руками.
   Нюра сидела красная, надув губы. Ответы ее становились тише, спокойнее, потом она встала, взяла со стола листок и молча прошла мимо ребят.
   – Поняла наконец, – улыбнулся Васёк.
   – Сейчас мне нахлобучка будет, – сказал Одинцов.
   – Ребята! – Митя постучал по столу. – Если мы будем высмеивать человека, тогда как мы обязаны по-товарищески объяснить ему его ошибки… – Он строго посмотрел на присмиревших ребят.
   – А чего ж она… – вспыхнул Одинцов.
   Васёк вспомнил свою заметку:
   «И правда, если над каждым смеяться, никто и писать не будет».
   Когда Митя кончил, он подошел к нему и сам сказал:
   – У меня тоже как-то нескладно получилось с заметкой.
   – Сейчас будем читать, – сказал Митя. – У меня остались три заметки: Одинцова, Зориной и твоя.
   Одинцов услышал свою фамилию и насторожился. У него был важный и ответственный раздел – «Жизнь нашего класса». Выбранный единогласно, он очень строго относился к своей работе и не пропускал ни одного случая или события, взволновавшего класс. Теперь он тоже дал заметку под заголовком: «В классе было грязно».
   Митя внимательно просмотрел ее, улыбнулся и написал: «Принять». К статье Зориной он отнесся очень серьезно. Зорина писала о дружбе мальчиков и девочек и заканчивала так:
   «Многие мальчики говорят: «Мы, ребята, между собой всегда поладим – кому надо, и тумака дадим. А девочку за косу дернешь – и то она обижается; значит, с девочками и дисциплину подтянуть нельзя». А я считаю, что это неправильно, и тумака давать совсем необязательно, только с девочками надо разговаривать по-дружески, а не высмеивать их. Девочкам тоже не надо пересмеиваться и поддразнивать ребят, а у нас есть такие ехидные – это тоже неправильно. Мы росли вместе, учились вместе с первого класса, давайте будем дружить. Я стою за дружбу девочек с мальчиками, не надо никого обижать и пересмеивать.
Звеньевая Зорина».
   Читая, Митя все время одобрительно кивал головой и в уголке тоже написал: «Принять».
   Пока Митя читал заметки Одинцова и Зориной, Васёк делал вид, что совершенно поглощен своей работой. Но Митя и на его заметке написал своим размашистым почерком: «Принять».
   Потом подозвал Сашу:
   – Кто переписчик?
   – Я, – сказал Саша.
   – Вот еще три статьи. Кто нарисует заголовок?
   – Малютин.
   В пионерскую комнату вошел Сергей Николаевич:
   – Работаете?
   Митя засмеялся:
   – Фабрика-кухня. Стенгазету делаем, журналы подшиваем.
   Ребята при Сергее Николаевиче сразу подтянулись, каждому хотелось, чтобы учитель заметил его работу. Васёк тоже хотел обратить на себя внимание учителя.
   – Рамка готова! – громко сказал он, деловито собирая кисти. – Булгаков, какую заметку пишешь?
   – Четвертую, – ответил Саша тоже громко, чтобы слышал учитель.
   Остальные ребята один за другим подходили к столу с кипой журналов и газет:
   – Подшито!
   – Готово!
   Сергей Николаевич пробежал глазами Лидину заметку.
   – Нужный вопрос… Лида Зорина… А… черненькая такая, с косичками! – сказал он, припоминая, и взял вторую заметку.
   – Мою читает, – шепнул ребятам Одинцов, прислушиваясь, что скажет учитель.
   Сергей Николаевич прочитал про себя, потом улыбнулся и прочитал Мите вслух:
   – «Сергей Николаевич увидел, что на полу валяются бумажки и вообще сор. Он не начал урока, заложил руки за спину, отошел к окну и не повернулся к нам, пока мы все не убрали. А потом сказал: «Чтобы это было в последний раз». Теперь ребята стараются вовсю. Редакция надеется, что такой случай больше не повторится».
   Последние слова Одинцов списал со взрослой газеты. Учитель засмеялся и громко сказал:
   – Совершенно точно и честно! А относительно надежд редакции – просто солидно получается!
   Он крепко пожал руку Мите, кивнул головой ребятам и вышел.
   – Что он сказал? Что он сказал? – заволновались ребята.
   – Ты слышал? – спросил Одинцова Саша.
   Одинцов сиял.
   – Сергей Николаевич сказал: «Точно и честно. И просто солидно», – взволнованным голосом сообщил он окружившим его ребятам.
   – Честно и точно! Это значит – не наврано ничего!
   – Ну еще бы, Одинцов вообще никогда не врет!
   – Молодец! – радовались ребята.
   – Молодчага! – сказал Васёк, хлопнув Одинцова по плечу. Он был рад за товарища.
   Саша тоже был рад, но он не понял, что значит «солидно».
   – Одинцов! Как это понять – «солидно»? – спросил он. – Ты знаешь?
   – Нет, – сознался Одинцов. – А как по-твоему? – Он улыбнулся. – Это, наверно, самая главная похвала. Давай спросим у Мити!
   Но Митя стоял уже в дверях и, крикнув ребятам: «Не задерживайтесь долго!» – исчез.
   – У него комсомольское собрание сегодня, – сказал Трубачёв. – Сами разберемся.
   – А ты тоже не знаешь? – допытывался Саша.
   – Да я знаю, только объяснить не могу. Это о старых людях говорят: солидный! – догадался Васёк.
   – А какой же я старый? – растерянно спросил Одинцов, обводя всех удивленным взглядом.
   Ребята прыснули со смеху.
   Из соседней комнаты – читальни – прибежали девочки.
   – Тише! Читать мешаете!
   – Ребята, я «Пионерскую правду» в библиотеку относила, а вы так кричите, что даже там слышно, – сказала, входя, Лида Зорина. – Что у вас тут такое?
   Ребята, смеясь, рассказали ей.
   – Солидный – это толстый. Сейчас только в библиотеке про один журнал сказали, что он солидный, – объяснила Лида.
   – Но какой же я толстый? – обтягивая свою курточку, расшалившись, крикнул Одинцов. – Я спортсмен, человек без веса!
   Он действительно был тоненький и на редкость легкий.
   Ребята опять закатились смехом:
   – Одинцов, Одинцов! Это он тебя с Мазиным спутал! Это Мазин у нас солидный.
   – Попадет вам сегодня! Лучше уходите скорей, – кричала Лида, – сейчас из читальни прибегут! И Сергей Николаевич еще не ушел, он с Грозным в раздевалке разговаривает и, наверно, все слышит.
   – Тише! – крикнул Васёк. – Булгаков! Одинцов! Пойдем к Сергею Николаевичу! – Он обнял товарищей за плечи и пошептал им что-то.
   – Не посадит он нас вместе, лучше не просить! – с сомнением сказал Саша.
   – А может, и посадит. Попросим!
   Все трое побежали в раздевалку. Сергей Николаевич, надевая калоши, разговаривал с Грозным.
   – Еще эта школа семилеткой была, как я сюда пришел, еще Красным знаменем нас не награждали, – рассказывал старик.
   – Сергей Николаевич! – запыхавшись, крикнул Одинцов. – У нас к вам просьба.
   – Мы просим… – начал Саша.
   – Разрешите нам сесть вместе! – возбужденно блестя глазами, сказал Васёк. – Мы друзья.
   Сергей Николаевич нахмурился:
   – Я разговариваю с Иваном Васильевичем, а вы скатываетесь откуда-то сверху, перебиваете разговор взрослых… Что это такое?
   – Простите, – покраснел Одинцов, – мы нечаянно… Мы боялись, что вы уйдете…
   – А что вам нужно?
   – Мы вот товарищи, мы хотели сесть в классе рядом, – запинаясь, пояснил Васёк.
   – Зачем? – строго спросил Сергей Николаевич.
   Мальчики оробели.
   – Чтобы дружить втроем, – сказал Васёк.
   – Дружить втроем? – переспросил учитель. – Разве ваш класс делится на такие дружные тройки? А остальные в счет не идут?
   – Да нет, мы просто друзья… ну, закадычные, что ли, – пояснил Одинцов.
   – Допустим, что вы закадычные друзья. Это очень хорошо, но усаживаться со своей закадычной дружбой на одну парту – это совершенно лишнее. Я не разрешаю, – твердо сказал Сергей Николаевич. – До свиданья!.. До свиданья, Иван Васильевич!
   – Счастливо! Счастливо! – заторопился Грозный, закрывая за ним дверь. – Что, не вышло ваше дело? – усмехнулся он, глядя на оторопевших ребят.
   – Не вышло, – вздохнул Одинцов.
   – Отменный учитель, просто-таки знаток вашего брата, – одобрительно сказал Грозный.

Глава 16
Обида

   Поболтав, Лида уходила. Сева с завистью смотрел, как мимо его окна пробегают школьники… Он чувствовал себя оторванным от товарищей, от школы. Во время болезни он много читал, пробовал рисовать, но после картины, отданной на выставку, никак не мог придумать чего-нибудь нового и говорил матери:
   – Я всегда так… нарисую, отдам… и скучно, скучно мне делается…
   – Вот и папа твой бывало кончит картину и заскучает. Как будто всего себя вложил в нее и ходит опустошенный. А я, наоборот, сдам свои чертежи – и рада-радешенька! – смеялась мама.
   Потому что ты с готового чертишь, а мы с папой свое придумываем, – серьезно сказал Сева.
   – Конечно. Но разве не приятно тебе, что твоя картина всем понравилась? Ведь это, по-моему, самое главное. Разве интересно человеку делать что-нибудь только для себя?
   – Ну конечно, я рад… А то все ребята меня таким каким-то считают… – Сева запнулся и с упреком посмотрел на мать, но сдержался и только добавил: – Я многого не умею делать…
   Мать поняла его:
   – Сева, я знаю, о чем ты говоришь. Но без этого футбола и всякой чехарды можно обойтись. Они здоровые, крепкие мальчики, а у тебя порок сердца.
   – Ну, вот я никуда и не гожусь, мамочка, – грустно усмехнулся Сева.
   Мать заволновалась:
   – Это совсем не нужно внушать себе. Это пройдет, с годами ты окрепнешь, но рисковать сейчас – просто глупо.
   – Ну ладно, ладно, мама! Я ведь так сказал… Просто я боюсь, что мне никогда ничего такого не сделать. Вот как наши герои…
   – Конечно, не всякий может быть героем, Сева, но я думаю все-таки, что в каждом честном человеке непременно есть это геройство… непременно есть… Ой, Сева! – вдруг вспомнила мать. – У нас плитка зря горит, мы же хотели чай пить! И вечно мы с тобою заговоримся!
   Она бежала с чайником в кухню и на цыпочках возвращалась обратно.
   – Тише, Севочка, весь дом уже спит, только мы с тобой никак не угомонимся. И каждый день так. Завтра же сделаю строгое расписание.
   Но строгое расписание не помогало. Мать приходила с работы поздно, за день у обоих накапливались разные новости, времени для разговоров не хватало.
   – Сева, пей чай и ложись спать… Положи, положи книжку. Я не буду тебя слушать.
   – Подожди, мама. Я только один вопрос… Почему это говорят, что трус умирает много раз, а храбрый один раз? Как ты это понимаешь, мама?
   – Как я это понимаю? – подняв глаза вверх и сморщив лоб, начинала мать и вдруг, спохватившись, сердито обрывала себя: – Никак не понимаю! Опять ты меня в длинный разговор втягиваешь, Сева…
   Когда Сева был болен, мама вставала ночью, осторожно щупала ему лоб, утром торопилась приготовить еду и, уходя, уговаривала сына, чтобы он не переутомлял себя чтением и не выдумывал себе никаких занятий.
   – А мне сегодня лучше, мама! Куда лучше! – каждый день заявлял ей Сева. – Ты не беспокойся!
   Сегодня в первый раз Севе было позволено выйти. Он решил зайти к Саше Булгакову и узнать у него, что задано на завтра, так как Лида уже два дня не приходила.
   Закутавшись теплым шарфом, Сева вышел на улицу. Непрочный мартовский снег сбивался под ногами в грязные комья. Саша Булгаков жил недалеко. Сева хорошо знал его улицу и дом, так как в прошлом году, когда Саша был болен, Сева приносил ему уроки. Но теперь, по рассеянности, мальчик долго путался, заглядывая в чужие дворы и припоминая номер дома. Наконец в одном дворе он узнал одноэтажный флигель, где жил Саша.
   «Сейчас погреюсь, возьму уроки, узнаю все новости!»
   Во дворе маленькая девочка в теплом платке с длинными пушистыми концами усаживала на санки крепкого, толстого мальчугана в больших валенках.
   – Положи ноги на санки, а то они будут по снегу ехать. Ну, положи свои ноги! – хлопотала она.
   Малыш, опираясь на санки, шевелил тяжелыми валенками.
   – Да не поднимаются они, – уверял он девочку.
   Какой-то высокий мальчик в шапке, без пальто подскочил к мальчугану, вытащил его из санок, сел на них верхом и крикнул:
   – Н-но! Поехали!
   Девочка схватила за руку малыша и замахнулась на мальчика.
   Когда Сева вошел в длинный коридор, со двора послышался громкий плач, и тотчас в углу открылась дверь, из нее выскочил Саша. Не заметив товарища, он пробежал по коридору и бросился к девочке.
   Сева выглянул во двор. Чужой мальчик дергал девочку за пушистые концы платка и, сидя верхом на санках, кричал:
   – Н-но! Поехали, поехали!
   Малыш сбоку старался столкнуть обидчика с санок.
   – Эй, ты! Брось! – сердито закричал Саша.
   Мальчик вскочил, отбежал в сторону и, кривляясь, завизжал:
   – Ox, ox! Деточек обидели! Караул! Нянечка пришла!
   – Дурак! – вытирая носовым платком мокрые щеки сестренки, крикнул ему Саша. – Связался с малышами! Попробуй только тронуть их еще раз!
   – Еще раз, еще два! А что ты мне сделаешь?
   – Тогда посмотришь! – показал ему кулак Саша.
   Он был очень рассержен и тяжело дышал. Сева уже хотел поспешить ему на помощь, но дверь в коридоре снова открылась, из нее вышла женщина, поставила на порог ведро с мыльной водой и, крикнув: «Сашенька, вынеси помои!», поспешно ушла.
   – Го-го-го! Сашенька, вынеси помои! Постирай пеленочки! – запрыгал мальчишка.
   Сева увидел красное, злое лицо Саши. Не замечая товарища, Саша схватил ведро и молча, не оглядываясь, потащил его по двору, сопровождаемый насмешками. Сева поспешно вышел и решительными шагами направился к обидчику.
   – Ты подлый человек, – сказал он, поднося к его носу свой худенький кулак, и, круто повернувшись, направился к воротам.
   У ворот он услышал, как, возвращаясь назад и позвякивая пустым ведром, Саша презрительно говорил мальчишке:
   – Ну, и что ты этим доказал? Что ты этим доказал? Я на тебя плевать хочу! Ты хулиган. Я с тобой даже связываться не буду. А за ребят когда-нибудь так дам, что своих не узнаешь!
   «Расстроился, – подумал Сева. – Хорошо, что меня не видел, а то ему неприятно было бы…»
   Он тихонько пошел по улице к своему дому.
   В этот день была суббота. Для Саши это был самый трудный день в неделе. В субботу мать купала ребят. Придя из школы, Саша наливал ванночку, менял воду, выносил помои, укладывал в кроватки выкупанных ребятишек. В такую-то минуту и попал к нему Сева. А перед этим, сразу после уроков, Одинцов и Васёк Трубачёв звали Сашу на каток.
   – Пойдем! Ведь последние зимние денечки. Скоро каток растает! – уговаривали они его.
   – Да не могу я сегодня. Мать ребят купает. Давайте завтра пойдем.
   – Ну, завтра! Я и коньки в школу принес, чтоб домой не заходить, – говорил Одинцов.
   – А я вообще не люблю откладывать. Решили – значит, пойдем, – заявил Трубачёв. – Это у тебя всегда дела какие-то находятся. Пусть мать сама купает. При чем тут ты?
   – Чудак! – усмехнулся Саша. – А кто же ей помогать будет? Одной воды сколько натаскать надо! И вообще… она моет, а я вытираю. Ведь у нас мал-мала пять штук… Одна Нютка самостоятельная.
   – Фью! – свистнул Васёк. – Так это ты их и до ночи не перемоешь.
   – Да пойдем! Скажи матери – может, она завтра их выкупает, – просил Одинцов.
   – Ну ладно! Зайдем ко мне. Вы постоите, а я спрошу, – согласился Саша.
   Ребята зашли. Пока Саша бегал спрашиваться, Васёк говорил Одинцову:
   – Чудак Сашка: вечно со своими ребятами нянчится!
   – Ну, – протянул Одинцов, оглядываясь на Сашину дверь, – ему же нельзя иначе. У них отец целый день на работе, а детей куча.
   Саша вышел:
   – Ребята, идите! Мне никак нельзя. Завтра воскресенье, отец дома, ему тоже отдохнуть надо.
   – Значит, не пойдешь? – хмуро спросил Васёк.
   – Не могу.
   – Ну ладно! Идем, Трубачёв! – звякнув коньками, сказал Одинцов.
   Саша с сожалением посмотрел им вслед и открыл свою дверь. В кухне над плитой поднимался пар, на двух стульях стояла детская ванна.
   – Кого первого? – не глядя на мать, спросил Саша.
   – Меня! Меня! – запрыгали вокруг него малыши.
   – Витюшку, – сказала мать.
   На кровати ползал малыш с закрученной на спине рубашонкой. Он протянул к брату пухлые ручки и что-то залепетал.
   Но Саша молча стащил с него рубашонку и, пока мать пробовала локтем воду, удерживал подпрыгивающего на кровати малыша.
   – Расстроился, Сашенька? – спросила мать.
   – Еще бы… Товарищи на каток пошли, а я тут как банщик какой-то…
   – Ну что же, иди тогда. Я сама как-нибудь, – вздохнула мать.
   – «Сама, сама»! Давай уж скорей, что ли! – с раздражением сказал Саша.
   Мать взяла у него из рук голого малыша:
   – Иди!
   – Да чего ты еще! Знаешь, что не пойду. Сажай лучше!
   Через минуту Саша смотрел, как Витюшка ловит мыльные пузыри и, подняв из воды толстую ножку с короткими розовыми пальчиками, изо всех сил тащит ее к себе.
   – Смотри, смотри, мама! Он думает, это игрушка. Неужели и я такой был?

Глава 17
Со своим профессором

   Грозный, весь засыпанный снегом, в широком тулупе и меховой шапке, стоял на крыльце, как Дед Мороз, и, размахивая платяной щеткой, командовал:
   – Наклоняй голову! Давай воротник! Эк, зима на тебя насела! Ну, беги грейся!
   Русаков пришел с Мазиным. Они встретились за воротами своего дома и шли вместе. По дороге Русаков упрекал Мазина, что тот уж слишком занялся учебой:
   – Тебе только подучиться сказали, а ты совсем в книгу носом зарылся. А тут у одних овчарка пропала… Я уже на след напал.
   – Некогда мне чужую собаку искать, – буркнул Мазин. – Если б Сергей Николаевич вызвал меня да поставил мне хорошую отметку, а то он все только с места меня спрашивает…
   – Значит, так и будешь до конца года к Трубачёву шататься? А в землянку скоро вода затекать начнет, что я там один сделаю?
   – Говорю, некогда мне сейчас.
   – Тебе все некогда… У меня, может, отец скоро женится, а тебе и на это наплевать, – обиженно сказал Петя.
   – Не женится.
   – Почему это?
   – А почему женится?
   – Почем я знаю. Только он сам сказал: «Скоро к нам моя жена переедет, люби ее», – неожиданно сообщил Русаков.
   – Так уже, значит?
   – Наверно, уже, – вздохнул Петя. – Теперь мне вдвое доставаться будет – от двух родителей сразу.
   – А какая она? – забеспокоился Мазин. – Посмотреть надо. Хорошую женщину сразу узнать можно.
   – Узнаешь ее! Начнет отцу на меня наговаривать. Ведь она мачеха! Читал сказку про Золушку?
   – Какая еще Золушка! При советской власти таких мачехов нет.
   – Мачехов? – засмеялся Русаков. – Неправильно говоришь.
   – А ты не учи! – рассердился Мазин. – Сам небось ни одной речки на карте не можешь найти.
   – Ладно, пускай я пропаду, и чужая овчарка пропадет, раз ты с географией связался, – сказал Русаков и, бросив товарища, пошел вперед.
   В этот день последним уроком была география. На большой перемене Трубачёв подошел к Мазину и сказал:
   – Если вызовут тебя – не трусь. А чего не знаешь, говори прямо: не знаю.
   Мазин кивнул головой. Он был расстроен ссорой с Русаковым. Печальное, вытянутое лицо товарища вызывало в нем раздражение и сочувствие.
   «Мачеха у него там еще какая-то…» – озабоченно думал он.
   Сергей Николаевич пришел веселый, потер руки и сказал:
   – Весной пахнет! Сердится старушка-зима. Проходит ее время. Конец марта!
   В классе было чисто, уютно и тепло.
   Дежурные Одинцов и Степанова старались вовсю. Они пришли в школу раньше всех, облазили все углы, вытерли пыль. Валя Степанова принесла из дому чистую, выглаженную тряпочку для доски.
   А когда Одинцов ловко и красиво развернул перед учителем карту, Сергей Николаевич пошутил:
   – Совсем как в сказке цветистый ковер раскинул!
   Одинцов сел, учитель посмотрел в записную книжку и вдруг сказал:
   – Мазин и Трубачёв!
   Трубачёв вспыхнул и встал. Мазин сидел впереди. Он неловко вылез из-за парты, одернул курточку и, обернувшись к Трубачёву, сказал:
   – Пошли!
   Ребята фыркнули. Сергей Николаевич улыбнулся.
   – Со своим профессором, – пошутил он.
   Оба мальчика стали у доски.
   Сергей Николаевич перелистал учебник географии.
   Класс затих. Только Русаков беспокойно вертелся на парте, быстро-быстро обкусывая на левой руке ногти и не сводя испуганных глаз с товарища.
   – Ну, Мазин, как теперь твои дела? – спросил Сергей Николаевич.
   Мазин медленно повернулся к Трубачёву:
   – Как мои дела?
   Ребята снова засмеялись. Сергей Николаевич покачал головой:
   – Я не Трубачёва спрашиваю. Ты мне сам отвечай, как ты чувствуешь: прибавилось у тебя знаний или нет?
   Мазин пристально посмотрел на карту:
   – Прибавилось.
   – Выберешься ты теперь из Белого моря без посторонней помощи?
   – Выберусь.
   – Хорошо. А если мы тебя, скажем, из Ленинграда в Белое море пошлем?
   – Поеду, – сказал Мазин и взял указку. – По Беломорско-Балтийскому каналу поеду, вот так… – Он проехал по каналу и остановился в Архангельске. – Есть. Пять суток потратил.
   – Немного, – сказал Сергей Николаевич. – А если б не было Беломорско-Балтийского канала, как бы ты поехал?
   Мазин показал длинный путь вокруг северных берегов Европы и тотчас уточнил время:
   – Семнадцать суток потратил.
   – Хорошо, Мазин! Я вижу, что ты действительно окреп. Теперь расскажи нам все, что ты знаешь о Беломорско-Балтийском канале. А если ты ошибешься, то Трубачёв тебя поправит.
   Мазин ровным и бесстрастным голосом начал рассказывать:
   – Беломорско-Балтийский канал имени Сталина тянется на триста километров…
   – На двести, – поправил его Трубачёв.
   Он стоял выпрямившись, под рыжим завитком лоб его стал влажным, глаза блестели.
   – На двести километров, – спокойно поправился Мазин и взял указку. – Канал соединяет Онежское озеро с Белым морем…
   Мазин обращался с картой вежливо и осторожно.
   Ребята, облокотившись на парты, внимательно следили за указкой, двигающейся вдоль канала. Петя Русаков вертелся, нервно потирал руки и обводил всех торжествующим взглядом. «Ну, как Мазин? Вот вам и Мазин!» – говорили его взволнованные глаза.
   – Хорошо, Мазин! Пожалуй, тебе и Трубачёв не нужен, а? – сказал Сергей Николаевич.
   – Нет, пусть стоит. Я к нему привык, – заявил Мазин.
   – Отвыкай. Трубачёв всю жизнь не будет стоять с тобой рядом… Трубачёв, садись!
   – Пусть стоит! – тревожно выкрикнул Русаков.
   Все головы повернулись к нему. Он смутился и юркнул под парту.
   Отпуская Мазина, Сергей Николаевич похлопал его по плечу и сказал:
   – Совсем хорошо, Мазин! Я очень рад за тебя. Я вижу, ты поймал быка за рога. Смотри не упускай его больше! А Трубачёву скажи спасибо… Трубачёв!
   Васёк вскочил. Учитель посмотрел на его взволнованное лицо:
   – Молодец!
   Когда Сергей Николаевич вышел, в классе поднялся шум.
   Русаков бросился к Мазину и, забыв утреннюю размолвку, обнял его:
   – Здóрово, Колька!
   Ребята тоже радовались:
   – Вот так жирняк!
   – Повезло тебе!
   – Держись крепче за Трубачёва!
   – Привяжи к себе веревочкой! – добродушно острили они.
   Толстые щеки Мазина лоснились и набегали на нижние веки, щелочки карих глаз лениво и ласково глядели на ребят.
   – А насчет мачехи твоей я подумаю, – улучив минуту, ни с того ни с сего шепнул он Русакову.
   Саша и Одинцов поздравляли Трубачёва.
   – Здорово подогнал его! А я боялся, у меня прямо в ушах зазвенело, когда Сергей Николаевич вас обоих вызвал, – сказал Саша.
   – А Русаков-то? Вот кто вертелся, как карась на сковороде!
   – Верный товарищ! Преданный, как собака! – восхищенно сказал Саша. – Такой – на всю жизнь!
   – А мы трое? Не на всю жизнь? – ревниво спросил Одинцов.
   Васёк вспомнил морозный вечер и огромную желтую луну над снежным прудом.
   – Я за нас троих головой ручаюсь!
   – Я тоже, – тихо сказал Одинцов.
   – А обо мне и говорить нечего! – радостно улыбнулся Саша.
   Все трое вошли в класс растроганные и счастливые. После уроков Васёк бежал домой, размахивая сумкой и толкая прохожих.
   «Молодец! Молодец! Молодец!» – повторял он про себя.
   Во дворе для охлаждения он бросился в сугроб и, вывалявшись в снегу, предстал перед теткой:
   – Тетя Дуня! Я молодец!
   – Вижу, – сказала тетка и, повернув его обратно, сунула ему щетку: – Обчистись в сенях, молодец!

Глава 18
Важный вопрос

   Лиде Зориной тоже не хотелось расставаться с товарищами. Она прыгала у своей калитки и все уговаривалась да уговаривалась с подружками о каких-то пустяках на завтра.
   Наконец все голоса смолкли. Лида быстро побежала по дорожке. Она была взволнована больше всех. Митя выздоровел, и сегодня на сборе поставили на обсуждение ее заметку об отношениях девочек с мальчиками. Об этом необходимо рассказать маме, а если не маме, которая еще не скоро придет с работы, то хотя бы кому-нибудь.
   Но дома обычно в это время бывали только соседи – старичок-бухгалтер Николай Семенович и молоденькая Соня, ужасная копуша, которую Лида долго будила каждое утро.
   Наверно, им тоже очень интересно послушать, как прошел сбор.
   У крыльца стоял какой-то высокий молодой человек в лыжном костюме, с широким смешным носом и темным пушком на верхней губе. Он нетерпеливо поглядывал вокруг и время от времени, постукивая двумя пальцами в Сонино окошко, басил:
   – Сонечка, поторопитесь!
   – Сейчас! Сейчас! – кричала в форточку Соня.
   Лида замедлила шаг и на всякий случай вежливо кивнула головой:
   – Здравствуйте!
   – Привет! Привет! Вы из школы? Какая смена? – деловито осведомился юноша.
   – Я в первой смене, но сегодня после обеда у нас был сбор.
   – Ого! Это, значит, часиков пять уже! Сонечка, поторопитесь!
   – Может, и не пять, но у нас сегодня разбирали очень важный вопрос, – задерживаясь на крыльце, сказала Лида.
   – Важный вопрос? Ого! Какой же это вопрос? – поглядывая на Сонино окошко, спросил юноша.
   – Это, знаете, о дружбе девочек с мальчиками. У нас в классе… – охотно начала Лида.
   – О дружбе девочек с мальчиками? Это очень важный вопрос… Сонечка, поторопитесь! Сонечка, ведь мы же опоздаем! – подбегая к окну и не обращая больше внимания на Лиду, закричал он.
   Соня высунула в форточку розовое лицо и сделала сердитые глаза:
   – Не кричите на весь двор, а то никуда не пойду!
   – Сонечка!..
   Лида открыла дверь и вошла в кухню.
   – А, школьница наша пришла! – закричал из своей комнаты бухгалтер Николай Семенович. – Это хорошо! А то я уж всякую надежду потерял ее увидеть сегодня.
   – Я на сборе была, – улыбнулась Лида. – У нас вожатый Митя наши дела разбирал.
   – Дела разбирал? – копаясь в корзинке с бумагами, рассеянно сказал Николай Семенович. – Хорошо бы, чтоб этот самый Митя и мои дела разобрал, а то я никак не разберу… Никак не разберу никаких своих дел, – глядя на заваленный бумагами стол, развел руками Николай Семенович. – Проклятая память! Такая небольшая синенькая тетрадка была у меня, и не знаю, куда делась. Куда делась? – потирая двумя пальцами лоб и глядя на Лиду светлыми близорукими глазами, пожаловался Николай Семенович.
   – Сейчас! Я только пальто сниму, – сказала Лида и, повесив в передней пальто, заглянула под стол Николая Семеновича. – Я знаю, вы иногда мимо корзины бросаете.
   – Мимо корзины? Никогда! – возмутился старичок. – Я аккуратнейший человек. Я, прежде чем бросить что-нибудь в корзину, тысячу раз проверю. У меня с письменного стола ни одна бумажка не упадет…
   Лида неожиданно нырнула под стол:
   – Вот она!
   Николай Семенович схватил тетрадку и близко поднес ее к глазам:
   – Скажите пожалуйста! Как же это вы нашли?
   – Да за ножкой стола, на самом видном месте лежала, – засмеялась Лида, поднимаясь с колен.
   – Ну, спасибо! Спасибо, девочка! А то я как без рук, работа стоит, – усаживаясь за стол, благодарил старичок.
   Лида вышла, постояла немного в кухне, потом тихо побрела в свою комнату.
   Вечером пришла мама. Она еще на пороге, снимая шапочку, крикнула:
   – Был сбор, Лидуша?
   – Был, был, мамочка! – бросилась к ней Лида.
   – Интересно! Подожди только минутку. Я сейчас вымою руки, сядем за стол, и ты мне все подробно расскажешь, – заторопилась мама. – Подожди, подожди только, я с самого начала хочу.
   – С самого начала так… Митя прочел мою заметку… Вот полотенце, мамочка. Вытирай одну руку, а я другую буду вытирать.
   – Нет, я сама… Ну, прочел заметку.
   Мама придвинула к столу два стула, вынула из портфеля булку, налила чай.
   – Ну, теперь все… Митя прочел заметку, а что мальчики?
   – Ну вот… Сначала никто из мальчиков ничего не говорил, и, наоборот, даже пересмеивались и толкали друг дружку.
   – Это не наоборот вовсе. Ну, предположим… А девочки?
   – Ой, мама, девочки сразу давай на ребят жаловаться, кто там кого дернул за косу, кого кто толкнул… Понимаешь, не обсуждали вопрос, а жаловались только! – высоко вскидывая брови и округляя глаза, сказала Лида.
   – Ну, ну?
   – А Митя слушал, слушал, потом так сморщился и говорит: «Вот я вас слушаю и удивляюсь. Лида Зорина подняла такой серьезный вопрос…»
   – Правильно, – кивнула головой мама, помешивая ложечкой в стакане.
   – Да, правильно, – протянула Лида, – а у меня зато сердце в пятки ушло.
   – Трусишка!..
   – Да, трусишка! У нас ведь знаешь как дразниться любят…
   – Ну, об этом потом. Не перебивай себя. Что же сказал Митя еще?
   – Он очень хорошо сказал, мама… Он сказал, что при важном вопросе… то есть на важном вопросе пионеры себя так небрежно ведут. Мальчики позволяют себе всякие глупые шутки, пересмеиваются, а девочки только обиды свои перебирают. И что он уж тысячу раз слышал, как Мазин у Синицыной ленточку из косы выдернул, что это уже разбирали, и Мазина тогда наказали уже, а теперь надо поговорить не о случаях таких, а о том, чтобы их никогда больше не было, чтобы класс был дружный. Что и мальчики и девочки виноваты, и чтобы не торговаться здесь, кто больше виноват, а исправить это, потому что мы все пионеры и должны быть хорошими товарищами… Он, мама, прямо рассердился даже на нас…
   – Ну а ребята что?
   – Ребята покраснели многие, а девочкам тоже стыдно стало. А потом все начали говорить, что у нас все по пустякам выходят всякие глупые ссоры. А Митя сказал, что мы уже в четвертом классе, а нам можно поставить в пример малышей – они так дружат между собой! Потом он привел примеры всякие… А потом, мамочка, потом!.. – Лида вскочила, зажмурилась и подпрыгнула на одной ножке. – Мы все шли домой вместе. И никто никого не дразнил. И солнце было такое, прямо на всю улицу! Я пальто расстегнула. А Коля Одинцов шапку снял, у него густые волосы, и солнышко нагрело их, они даже чуть-чуть теплые стали, мы все трогали… А некоторые девочки завтра уже в драповом пальто придут. И я… Хорошо, мамочка?
   – Нет, драповое еще рано. А остальное все хорошо! Все хорошо, Лидок!
   Вечером папа тоже слушал о сборе, но ему рассказывала не одна Лида. Лиде помогала мама, они перебивали друг друга и так часто начинали сначала, что папа не дождался конца и ушел спать.

Глава 19
Срыв

   Васёк нервничал, придирался к тетке.
   – Может, и были письма, да ты потеряла их! – подозрительно говорил он.
   Тетка обижалась:
   – Да что я, голову, что ли, потеряла?
   Писем не было.
   Не зная, чем объяснить молчание отца, Васёк беспокоился. Иногда ему начинало казаться, что с отцом что-то случилось. Он просыпался ночью и, лежа с открытыми глазами, представлял себе всякие ужасы: то ему казалось, что отец, починяя паровоз, попал под колеса, то заболел и лежит где-нибудь в больнице.
   Васёк плохо спал и в класс приходил хмурый и сонный.
* * *
   В этот день Васёк Трубачёв дежурил. В паре с ним был Саша Булгаков.
   – Давай так дежурить, чтоб ни сучка ни задоринки, – уславливались мальчики.
   Первые три урока прошли без запинки. На большой перемене Сашу вызвала мать.
   – Васёк, положи мел, вытряхни тряпку. Проверь, чтобы все было в порядке. Я сейчас! – крикнул он, убегая.
   Васёк, закрывшись один в классе, протер парты, вытряхнул в форточку тряпку, сбегал за мелом, подлил в чернильницы свежих чернил. Когда Саша вернулся, осталось только подмести пол.
   Пока дежурные наводили в классе чистоту, в укромном уголке раздевалки Русаков с расстроенным лицом говорил Мазину:
   – Обязательно он меня вызовет! Пропал я, Колька!
   На четвертом уроке был русский язык. Учитель сказал, что будет вызывать тех, у кого плохая отметка.
   – Не надо было по собачьим следам рыскать. Взял бы да почитал грамматику… Я хоть по географии хорошо ответил, а ты что? – сердился Мазин. – Чересчур уж… Ни по одному предмету ничего не знаешь.
   – По арифметике лучше тебя еще… Да все равно мне пропадать сегодня.
   Мазин нахмурился:
   – Я подскажу тебе.
   Русаков махнул рукой:
   – Будет мне дома! Отец еще, да мачеха…
   – Да ведь она уже неделю у вас живет, и ничего еще не было.
   – Придраться не к чему было. Она начнет разговаривать со мной, а я молчу… А сегодня… – Русаков покрутил головой и умоляюще посмотрел на Мазина: – Ты бы придумал что-нибудь, Коля.
   – Придумаешь тут…
   Оба мальчика постояли молча. Прислонившись к вешалке, Мазин задумчиво вертел чью-то пуговицу. Потом толстые вялые щеки его вдруг начали оживать, он выпятил вперед нижнюю губу и, притянув к себе товарища, зашептал что-то ему на ухо, а потом добавил вслух:
   – Надо время затянуть, понимаешь… чтоб он не успел тебя спросить до звонка.
   Русаков понятливо кивнул головой.
   – А вдруг он меня первого? – испуганно спросил он.
   – А вдруг пол провалится? – передразнил его Мазин.
   В коридоре Леня Белкин, щупленький Медведев и Нюра Синицына наскоро проверяли свои знания.
   – Только мне никто не подсказывайте, а то я собьюсь, – предупреждал Леня Белкин.
   – А мне немножко, одними губами первое слово только… Подскажешь, Зорина? Ты близко к доске сидишь, – просил Медведев.
   – Нет, я боюсь, я ни за что! – испуганно отговаривалась Лида. – Я ни губами, никак…
   Синицына, закрыв глаза, громко повторяла правила грамматики.
   Звонок рассадил всех по местам. Васёк привстал с парты. Все в порядке: тряпка, мел, чернильница… Он заметил на полу скомканную промокашку и погрозил ребятам кулаком: только бросьте еще!
   Сергей Николаевич вошел в класс.
   Мазин бросил быстрый взгляд на Русакова:
   – Сергей Николаевич! Сейчас в пруду девочка утонула, в полынье…
   Ребята живо повернулись к Мазину:
   – Какая девочка?
   – Маленькая?
   – Где? Где?
   Мазин откашлялся.
   – Небольшая девочка… – Он еще раз откашлялся. – Годика три… Она так шла, шла, с саночками…
   – Ой, с саночками!
   Мазин привстал и обернулся к классу:
   – Ну да, с саночками… Да как провалится вдруг… весь лед на пруду треснул под ней…
   – Ой, бедненькая! – заволновались девочки. – Так сразу и провалилась?
   – Поговорим об этом после уроков, – сказал Сергей Николаевич, усаживая Мазина движением руки и раскрывая классный журнал. – Синицына! – вызвал он.
   Мазин хрустнул пальцами и уставился в потолок. Нюра обдернула под партой платье и с вытянутым лицом пошла к доске.
   – А вы пишите в тетрадях, – сказал Сергей Николаевич, перелистывая учебник.
   – У меня перо сломалось, – неожиданно заявил Русаков, поднимая вверх ручку.
   Учитель вынул из бокового кармана коробочку и положил ее на стол:
   – Пожалуйста, возьми себе перо.
   Русаков толкнул Мазина и пошел к столу.
   Мазин поднял руку.
   – А у меня царапает, – сказал он.
   – Пойди и ты к столу.
   Учитель подошел к передним партам и спросил:
   – Кто еще пришел в класс, не заготовив себе хорошее перо?
   Трубачёв беспокойно заерзал на парте. Ребята молчали. Мазин за спиной Русакова протянул руку к доске, схватил мел и спрятал его в карман.
   – Все с перьями? – еще раз спросил учитель.
   – Все!
   – Значит, только вот эти двое… – Учитель повернулся к Мазину и Русакову и вынул часы: – Вы отняли у нас три минуты. Сядьте оба.
   Русаков и Мазин пошли к своим партам.
   – Пишите, – сказал Сергей Николаевич: – «Колхозники рано начнут сев…»
   Синицына беспокойно завертелась у доски. Она присела на корточки, пошарила руками по полу и, повернувшись к ребятам, вытянула в трубочку губы.
   – Ме-е-ел! – раздался ее пронзительный шепот.
   Васек поднял голову. Саша повернулся к нему и тихо спросил:
   – Где мел?
   – Я клал, – взволнованно ответил Васёк.
   Сергей Николаевич постучал пальцами по столу.
   – Ищи-и! – зашипели на Синицыну ребята.
   Синицына испуганно развела руками.
   Лицо Сергея Николаевича потемнело:
   – Одинцов, сбегай за мелом, живо!
   Одинцов опрометью бросился из класса.
   – Кто сегодня дежурный?
   Васёк встал, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. Рядом встал Саша Булгаков.
   Сергей Николаевич поднял брови:
   – Трубачёв? Булгаков? Булгаков, ты к тому же и староста.
   Саша вытянул шею и замер.
   – Надо лучше знать свои обязанности, – резко сказал учитель. – Садитесь!
   Не глядя ни на кого, Васёк опустился на место. Ему казалось, что сзади него перешептываются девочки. Неподалеку слышалось тяжелое дыхание Мазина – ему было жарко. Русаков, забыв обо всем на свете, считал минуты. Одинцов, запыхавшийся от бега по лестнице, принес мел и от волнения протянул его прямо учителю.
   – Положи на место, – сказал Сергей Николаевич.
   Синицына перехватила из рук Одинцова мел и, держа его наготове, таращила на учителя глаза.
   – «Колхозники рано начнут сев…» – снова продиктовал учитель.
   Урок пошел как обычно. Синицына разбирала предложения бойкой скороговоркой.
   «И куда торопится, лягушка эдакая?» – с тревогой думал Русаков.
   После Синицыной отвечал Медведев. Проходя мимо Зориной, он тихонько толкнул ее локтем. Лида замотала головой и заткнула уши.
   – Что-нибудь случилось, Зорина? – спросил Сергей Николаевич.
   Лида вскочила:
   – Нет.
   – Тогда сиди спокойно и не делай гримас, – отвернувшись, сказал учитель.
   Лида села, боясь пошевельнуться. В классе было тихо. Сергей Николаевич вызывал, спрашивал, но ребята чувствовали, что он недоволен.
   Звонок, как свежий студеный ручей, ворвался из коридора и разлился по классу.
   Ребята облегченно вздохнули. Сергей Николаевич взял портфель.
   Когда за ним закрылась дверь, ребята повскакали с мест и окружили Трубачёва и Булгакова:
   – Что же вы? Как это вы?
   – Не могли мел положить!
   – Осрамили! Весь класс осрамили!
   – Честное пионерское… – начал Саша и, возмущенный, повернулся к Трубачёву: – Я на тебя, как на себя самого, надеялся!
   – А я что? Что я? – сразу вскипел Трубачёв.
   – Ты сказал, что у тебя все в порядке, а сам…
   – Что сам? – подступил к нему Васёк.
   На щеках у него от обиды расплылись красные пятна.
   – Дисциплина! – крикнул кто-то из ребят. – А сами еще всех подтягивают!
   – И на девочек нападают, – пискнула Синицына.
   – Молчите! – в бешенстве крикнул Васёк и обернулся к Саше: – Говори, что я сделал?
   – Мел не положил, вот что!
   – Кто не положил?
   – Ты! – бросил ему в лицо Саша. – Весь класс подвел!
   – Врешь! – топнул ногой Васёк. – Я все проверил, и все было, нечего на меня сваливать!
   – Я не сваливаю. Я еще больше отвечаю! Я староста!
   – Староста с иголочкой! Тебе только сестричек нянчить! – выбрасывая из себя всю накопившуюся злобу, выкрикнул Васёк.
   – Трубачёв! – сорвался с места Малютин.
   – А… ты так… этим попрекаешь… – Саша поперхнулся словами и, сжав кулаки, двинулся на Васька.
   Тот боком подскочил к нему.
   – Разойдись! Разойдись! – выпрыгнул откуда-то Одинцов.
   Несколько ребят бросились между поссорившимися товарищами:
   – Булгаков, отойди!
   – Трубачёв, брось!
   – Перестаньте! Перестаньте! – кричали девочки.
   Валя и Лида хватали за руки Трубачёва. Одинцов держал Сашу.
   – Ты мне не товарищ больше! Я плевать на тебя хочу! – кричал через его плечо Саша.
   – Староста! – презрительно бросил Васёк, отходя от него и расталкивая локтями собравшихся ребят. – Пустите! Чего вы еще?
   Сева Малютин загородил ему дорогу:
   – Трубачёв, так нельзя, ты виноват!
   Васёк смерил его глазами и, схватив за плечо, отшвырнул прочь. Класс ахнул. Надя Глушкова заплакала.
   Валя Степанова бросилась к Малютину.
   Васёк хлопнул дверью.
   Мазин и Русаков стояли молча в уголке класса.
   Когда Трубачёв вышел, Мазин повернулся к Русакову и с размаху дал ему по шее.
   – За что? – со слезами выкрикнул Русаков.
   – Сам знаешь, – тяжело дыша, ответил Мазин.
   Ребята удивленно смотрели на них:
   – Еще драка!
   Но Мазин уже выходил из класса, спокойно советуя следовавшему за ним Русакову:
   – Не реви, хуже будет.

Глава 20
Как быть?

   – Знаешь, он просто со зла, нечаянно… Он, может, этот мел в форточку выбросил, когда тряпку вытряхивал… И сам не знал… Да тут еще ребята кричат. Ну, довели его до зла, он и сказал.
   Одинцов перевел дух и взглянул в упрямое лицо Саши.
   – Вот и со мной бывает. Как разозлюсь в классе или дома – так и давай какие-нибудь глупости говорить, что попало, со зла. А потом самому стыдно. Да еще бабушка скажет: «Ну, сел на свинью!» Это у нее поговорка такая.
   Коля неловко засмеялся и, ободренный Сашиным молчанием, продолжал:
   – Это с каждым человеком бывает. А Трубачёв все-таки наш товарищ.
   Саша вскинул на него покрасневшие от обиды глаза:
   – Товарищ? Да лучше б он меня по шее стукнул, понимаешь? А он мне такое сделал, что я… я… – Саша задохнулся от злобы и, заикаясь, добавил: – Ни-когда не прощу!
   – Саша, ведь ему самому теперь стыдно, он сам мучается! – горячо сказал Одинцов.
   Саша вдруг остановился.
   – А, ты за него, значит? – тихо и угрожающе спросил он в упор.
   – Я не за него, – взволновался Одинцов, – я за вашу дружбу, за всех нас троих. Мы всегда вместе были. И на пруду еще говорили…
   – Ладно, дружите… А мне никакого пруда не надо. Мне и тебя, если так, не надо, – с горечью сказал Саша.
   Голос у него дрогнул, он повернулся и, разбрызгивая мокрый снег, быстро зашагал к своему дому.
   – Саша!
   Одинцов догнал его уже у ворот:
   – Саша! Я все понимаю. Я за тебя… Мне только очень жалко…
   – А мне не жалко! Мне ничего не жалко теперь! И хватит! – Саша кивнул головой и пошел к дому.
   Одинцов глубоко вздохнул, оглянулся и одиноко зашагал по улице.
   «Пропала дружба… – грустно думал он, стараясь представить себе, как будут теперь держаться Трубачёв и Саша. – А с кем я буду? Один или с каждым по отдельности?»
   Одинцов не стоял за Трубачёва. Поступок Васька казался ему грубым и глупым.
   «На весь класс товарища осрамил! «Староста с иголочкой! Тебе только сестричек нянчить!» – с возмущением вспоминал он слова Трубачёва. – И как это ему в голову пришло? Ведь Саша не виноват, что у них детей много, ему и так трудно, – размышлял он, шлепая по лужам. – И еще Малютина отшвырнул… Севка и так слабый…»
   Коля Одинцов был растревожен. Дома он наскоро выучил уроки, весь вечер слонялся без дела и, ложась спать, вдруг вспомнил: «А ведь сегодня четверг. К субботе статью писать надо…»
   Перед ним встал Васёк Трубачёв, с рыжим взъерошенным чубом на лбу, с красными пятнами на щеках.
   «Я ведь о нем писать должен… Все… Честно… И вся школа узнает… Митя… Учитель…»
   Одинцов нырнул под одеяло и накрылся с головой.
   «Не буду. На своего же товарища писать? Ни за что не буду!»
   Он замотал головой и беспокойно заворочался.
   – Коленька, – окликнула его бабушка, – ты что вертишься, голубчик?
   – У меня голова болит, – пожаловался ей мальчик.
   – Голова? Уж не простудился ли?
   Старушка порылась в деревянной шкатулке, подошла к кровати и пощупала Колин лоб.
   – На-ка, аспиринчику глотни.
   – Зачем? – отодвигая ее руку с порошком, рассердился Коля. – Вечно ты, бабушка, с этим аспиринчиком. У меня, может, не то совсем.
   – Да раз голова болит! Ведь аспирин – первое средство при всяком случае.
   – Ну и лечи себя при всяком случае, а ко мне не приставай… Тебе хорошо, ты дома сидишь, а я целый день мотаюсь. Иди, иди! Я и так засну!
   Он повернулся к стене и закрыл глаза. Перед ним опять встал Васёк Трубачёв. Потом стенгазета, перед ней кучка ребят и учитель.
   «Совершенно точно и честно», – глядя на статью, говорит Сергей Николаевич.
   «Одинцов никогда не врет!» – кричат ребята.
   «Не врет… Мало ли что… Можно и не врать, а просто промолчать. Только вот Митя спросит, почему не написал, и ребята скажут: побоялся на своего дружка писать, а как про кого другого, так все описывает… – Одинцов вздохнул. – Нет, я должен написать… всю правду».
   Кровать заскрипела. Бабушка заглянула в комнату. Коля громко захрапел, как будто во сне.
   «Какой же я пионер, если не напишу? – снова подумал он, прижимаясь к подушке горячей щекой. – Ведь меня выбрали для этого… А какой же я товарищ, если напишу?» – вдруг с ужасом ответил он себе и, сбросив одеяло, сел на кровати.
   – Коленька, тебе чего?
   – Дай аспиринчику, – жалобно сказал Коля.

Глава 21
Мал мала меньше

   Он схватил за рубашонку играющего у порога Валерку:
   – Куда лезешь? Пошел отсюда!
   Валерка сморщился и вытянул пухлые губы. Мать поспешно подхватила его на руки и тревожным взглядом окинула расстроенное лицо сына.
   – Саша, Саша пришел!
   Ребятишки, отталкивая друг друга, бросились к Саше.
   – Брысь! – сердито крикнул он и, заметив взгляд матери, с раздражением сказал: – И чего лезут? Домой прийти нельзя!
   – Да они всегда так… радуются, – осторожно сказала мать.
   – Виснут на шее… Как будто я верблюд какой-нибудь… Ну, пошли от меня! – закричал он на сестренок.
   – А мы без тебя играли. Знаешь как? – заглядывая ему в лицо и пряча что-то за спиной, сказала его любимица – Татка.
   Саша молча отодвинул ее в сторону и прошел в комнату.
   – Не троньте его, отойдите, – тихо сказала мать. – Играйте сами.
   Саша бросил на стол книги и сел, стараясь не замечать внимательного взгляда матери. Этот взгляд тоже вызывал в нем раздражение: «Так и смотрит, все знать ей надо…»
   Мать наскоро вытерла руки, накрыла на стол:
   – Сашенька, иди обедать!
   Ребята с шумом полезли на стулья. Трехлетняя Муська зазвенела ложкой о тарелку.
   – Руки под стол! – закричал Саша. – Что ты звонишь, как вагоновожатый! – накинулся он на Муську, отнимая у нее ложку. – Сейчас выгоню!
   – Саша, Саша! – удивленно, с упреком сказала мать. – Что это ты, голубчик?
   – «Голубчик»… Нянька я вам, а не «голубчик»! Не буду я им больше ничего делать! Сама, как хочешь, с ними справляйся! – отодвигая свою тарелку, закричал Саша. – Все на меня свалила!
   Он вдруг остановился. Мать смотрела на него с жалостью и испугом. Половник дрожал в ее руке. Дети притихли.
   – Ешь. Вот мясо тебе. Сам порежешь?
   – Сам, – буркнул Саша, давясь куском хлеба.
   За столом стало тихо. Мать резала маленькими кусочками мясо и клала его в тарелки малышам.
   – Кушайте, кушайте, – говорила она вполголоса, помогая то одному, то другому справляться с едой.
   Татка, придвинув к Саше свою тарелку, шепотом сказала:
   – Саша, порежь мне.
   – Сама не маленькая, – отодвигая локтем ее тарелку, сказал Саша.
   – Мама, чего он не хочет? – обиженно протянула Татка.
   – Не приставай к нему, Таточка. Дай свою тарелку!
   Татка вскочила, с колен ее покатился на пол круглый пенал. Этот пенал Саша сам подарил ребятам для игры «в школу». Но сейчас, чувствуя закипавшие в глазах слезы и острую потребность придраться к чему-нибудь, Саша схватил пенал и выбежал из-за стола.
   – На моем столе роетесь! Все мое хватаете! Ладно, я теперь всех швырять буду! – кричал он неизвестно кому со слезами в голосе. Потом бросился ничком на свою кровать и разрыдался.
   – Сашенька, Саша… Кто тебя, сынок мой дорогой? Кто тебя обидел, голубчик? – гладя его по спине, спрашивала мать.
   Саша молча плакал, уткнувшись в подушку круглой стриженой головой. Вокруг его кровати, прижимаясь к матери, всхлипывали испуганные ребята. Валерка, приподнявшись на цыпочки, обхватил Сашину шею и уткнулся лбом в его подушку. Саша высвободил руку и обнял теплое тельце братишки.

Глава 22
Васёк

   – А тебе-то что?
   – Как это «тебе-то что»? – возмутилась тетя Дуня. – Прибежал, как с цепи сорвался! Я тебя и спрашиваю: случилось с тобой что, отметку плохую получил или наказали тебя в школе?
   – Ну и наказали, – усмехнулся Васёк. – А тебе-то что?
   – Ты мне не смей так отвечать! Я не с улицы пришла ответ у тебя спрашивать. Мне вот отец пишет, что еще недели на две задержится.
   – Письмо есть? Отец пишет? Давай письмо. Почему сразу не дала мне? – закричал на тетку Васёк.
   Тетка вынула из-под скатерти письмо.
   – Я с тобой поговорю еще… Вот почитай раньше… – холодно сказала она, испытующе глядя на племянника поверх очков.
   – Ладно! – нетерпеливо сказал Васёк, отходя к своему столу и вытаскивая из конверта тонкую серую бумажку.
   Отец писал, что никак не мог сообщить о себе, так как ездил со своей бригадой на другие участки и все надеялся скоро вернуться. Но сейчас в паровозном депо идет большой ремонт, и придется ему еще недельки на две задержаться. Он просил тетку приглядеть за племянником, спрашивал, как учится Васёк, как он ест, спит, не очень ли скучает. В конце стояла приписка сыну:
   «Дело, Рыжик, прежде всего. Паровозы мои пациенты смирные, слушаются меня. Есть среди них очень интересные, новой системы, наши, советские. Приеду – расскажу. А пока делай ты, Рыжик, свои дела так, чтобы совесть была чиста.
Твой папа».
   Васёк опустил письмо и задумался.
   Отец задерживается… Не с кем поговорить по душам… Некому рассказать, что произошло за это время в его жизни…
   Васёк подумал о Саше. Вспомнил его лицо и слова, которые тот бросил ему: «Не товарищ!» Подумаешь, напугал! И что я ему сказал? Разве это не правда, что он сестричек нянчит? Правда…» – храбрясь и оправдываясь перед собой, думал Васёк.
   Потом, вспыхнув до ушей, он растерянно посмотрел на свою твердую, загорелую руку. В этой руке осталось ощущение острого, худенького плеча Севы. Васёк прикусил губу, чувствуя стыд и недовольство собой. Как это с ним случилось, что он швырнул Севу? Конечно, Малютин сам полез, его никто не просил.
   Васёк посмотрел на письмо. Задерживается… в такую минуту, когда ему одному мог он рассказать обо всем, что произошло в классе. «Ну, и ладно… Пусть со своими паровозами остается… Хоть и совсем не приезжает, раз так», – с горькой обидой на отца думал он.
   – Вот и поговорим, – сказала тетка, закончив какие-то кухонные дела и присаживаясь на стул против Васька. – Разболтался? Грубишь? Думаешь, тетка сквозь пальцы глядеть будет? – Тетя Дуня оправила подол юбки и поудобнее уселась на стуле. – Нет, племянничек, я здесь не для этого живу. На меня не напрасно твой отец надеется. Трубачёвы зря ничего не обещают, и я тебя на ум-разум направлю, – медленно цедила слова тетка.
   Васёк вдруг вышел из берегов:
   – А что ты мне сделаешь? Что ты ко мне привязалась сегодня? «На ум-разум направлю»! Вот я отцу расскажу! – кричал он, размахивая руками.
   Тетка поджала тонкие губы.
   – А я и отца ждать не буду. Я в школу пойду, – язвительно сказала она.
   – Ты… в школу? – задохнулся Васёк. – В школу? Ведьма! – неожиданно для себя выпалил он и испугался.
   Лицо у тетки вдруг сморщилось, очки упали на колени, ресницы заморгали, и на них показались слезы.
   – Спасибо, Васёк, спасибо, племянник, – тихо сказала тетка, поднимаясь со стула.
   Васёк хотел броситься к ней, попросить прощенья, но слова застряли у него в горле. Первая минута была потеряна, и, провожая глазами ее сгорбившуюся фигуру, он только беспомощно шевелил губами.
   Тетка весь вечер просидела в кухне.
   «Ну и пускай! – думал Васёк, стараясь побороть в себе чувство жалости и раскаяния. – Еще каждому кланяться буду! Просить, унижаться!»
   Вечером пришла Таня. В последнее время Васёк редко видел ее и особенно обрадовался теперь, чувствуя себя одиноким и несчастным.
   – Таня, ты где все пропадаешь? – спросил он, поглаживая глиняного петуха. – Я тебя совсем не вижу.
   – Да у меня дела теперь сверх головы. Меня, Васёк, в комсомол принимают! – с гордостью сказала Таня, показывая на толстую книгу в коленкоровом переплете. – Вот, учусь! И работаю. Ведь это заслужить надо.
   – А я еще пионер только, – со вздохом сказал Васёк и сразу подумал: «А вдруг Митя узнает про то, что в классе было? Или учитель?»
   Сердце его сжалось, и к щекам опять прилила краска.
   – Ты что? – спросила Таня.
   – Ничего. Спать захотел, – сказал Васёк.
   – Да посиди, рано еще… Что отец пишет?
   – Пишет – задерживается… Я пойду, – устало сказал Васёк.
   Ему и правда захотелось спать. Он лег, но сон не приходил долго. На душе было одиноко и тоскливо.
   Васёк вспомнил Одинцова и грустно улыбнулся:
   «Один товарищ у меня остался… Один друг, а было два… Эх, из-за куска мела!»
   Он приподнялся на локте.
   «А куда же этот проклятый мел делся? Ведь я же сам клал его, длинный, тонкий кусочек. Куда же он делся? Надо было поискать хорошенько, найти, доказать, может, он лежал в уголке где-нибудь…»
   Васёк пожалел, что не сделал этого сразу, а в раздражении ушел из класса.
* * *
   Утром Васёк долго валялся в кровати, лениво делал зарядку. Он не торопился: день перед ним вставал хмурый и неприятный. В первый раз не хотелось идти в школу.
   «Теперь, наверно, все на меня глазеть будут, как на зверя какого-нибудь…»
   Не хотелось видеть Сашу, Малютина, и перед остальными ребятами было стыдно и нехорошо.
   «А что такое? Фью! Больше бояться меня будут! Никто не полезет ко мне!» – хорохорился он наедине с собой, пытаясь заглушить чувство стыда и беспокойства.
   Входя в класс, он сделал равнодушное лицо и как ни в чем не бывало направился к своей парте, хотя сразу заметил, что ребята его ждали и говорили о нем. Ему даже показалось, что из какого-то угла донесся шепот:
   – …А еще председатель совета отряда…
   На самом деле слова эти никем не были сказаны, Ваську это только показалось. Но он насторожился и, небрежно обернувшись к классу, посмотрел на ребят дерзким, вызывающим взглядом.
   Саша Булгаков, который сидел впереди, ни разу не обернулся с тех пор, как Трубачёв вошел в класс. На его круглом открытом лице было вчерашнее упрямое выражение, в глазах – мрачная, застоявшаяся обида.
   Васёк, чтобы показать, что он совершенно не интересуется Сашей, небрежно развалился на парте и, стараясь не смотреть на стриженый затылок товарища, неудобно и напряженно повернул голову и смотрел вбок.
   Малютин спокойно сидел рядом с ним. Он не чувствовал ни страха, ни унижения, ни обиды, как будто не его, как котенка, швырнул вчера Трубачёв на глазах всего класса. Малютин страдал за Васька. Васёк Трубачёв в его глазах всегда был честным, смелым товарищем, которого слушались и любили ребята. И вот теперь вместо этого честного и смелого товарища рядом с ним сидел дерзкий расшибака-парень, показывающий всем и каждому, что в любую минуту может пустить в ход кулаки.
   «Пусть только кто-нибудь пикнет!» – говорил весь облик Трубачёва.
   Сева ясно видел, что класс осуждает Трубачёва. И чтобы заставить товарища перемениться, вернуть его в обычное состояние, Малютин изредка задавал ему простые вопросы: как он думает, будут ли у них экзамены и когда? Останется ли с ними Сергей Николаевич и на следующий год?
   Васёк удивлялся, что Сева как будто забыл про вчерашнее, он чувствовал к нему благодарность, жалел, что так обидел его, но, боясь показаться в глазах ребят трусом, который подлизывается к Малютину, чтобы уладить с ним отношения, отвечал Севе свысока, небрежно, чуть-чуть повернув в его сторону голову.
   На переменке к Трубачёву подошел Мазин.
   – Ну и поссорились! Экая важность! – ни с того ни с сего сказал он. – Из каждой мухи слона делать – так это и жить нельзя.
   – Я и не делаю слона, – ответил ему Васёк.
   – Я не про тебя – я про Булгакова. Что это он нюни распустил, от одного слова скис?
   – Он не скис! – рассердился Васёк. – И нюни не распускал. Это не твое дело!
   Мазин наклонил голову и с любопытством посмотрел на Трубачёва.
   – Вот оно что… – неопределенно протянул он и отошел к своей парте.
   – О чем ты с ним говорил? – спросил его Русаков.
   Но Мазин был поглощен своими мыслями.
   – Так вот оно что… – чему-то удивляясь, снова повторил он.
   Лида Зорина избегала смотреть на Васька, она то и дело подходила к Саше и с глубоким сочувствием смотрела на Малютина. У Вали Степановой было строгое лицо, и другие девочки неодобрительно молчали.
   Хуже всего было Коле Одинцову. Он то сидел на парте рядом с Васьком, стараясь в чем-то убедить его, то отходил к Саше. И, недовольный своим поведением, думал: «Что это я от одного к другому бегаю!»
   Одинцов все еще надеялся помирить обоих товарищей.
   – Ты бы сказал ему, что виноват, ну и все! – уговаривал он Трубачёва.
   Васёк, разговаривая с Одинцовым, становился прежним Васьком.
   – А если по правде, по честности – я виноват, по-твоему? – спрашивал он товарища.
   – Виноват! – твердо отвечал Коля. – Не попрекай, чем не надо. Ты против Саши барином живешь.
   – А он имел право мелом меня попрекать?
   Одинцов пожал плечами:
   – Не знаю… Если ты клал этот мел, то куда он делся?
   Разговоры не приводили ни к чему. Один раз Трубачёв сказал:
   – С Булгаковым я дружил, а теперь он мой враг. И больше о нем не говори. Я к нему первый никогда не подойду. А ты с ним дружок. И со мной дружи.
   – Да ведь нас трое было…
   – А теперь ты у меня один остался, – решительно сказал Васёк.
   К концу дня, видя, что ребята, как будто условившись между собой, не заговаривают о ссоре, Трубачёв успокоился, принял свой прежний вид и даже сказал Малютину:
   – Я ведь тебя не хотел вчера…
   – Я знаю, я знаю! – поспешно и радостно перебил его Сева. – Дело не во мне, я другое хочу тебе рассказать… Только дай мне честное пионерское, что не рассердишься.
   – Я на тебя не рассержусь, говори.
   Сева быстро и взволнованно рассказал ему про мальчишку в Сашином дворе, как тот осыпал Сашу насмешками, когда Саша нес помои.
   Васёк стукнул кулаком по парте:
   – И ты не выскочил и не дал ему хорошенько? Эх, я бы на твоем месте…
   – Я вышел потом… Но это не то, я другое хотел сказать.
   Они посмотрели друг другу в глаза.
   Васёк потемнел.
   – Ты что же… меня к тому хулигану приравнял? – тихо, с угрозой спросил он.
   – Тот хулиган не был Сашиным товарищем, – ответил ему Сева.

Глава 23
Статья Одинцова

   «А теперь ты у меня один остался», – сказал ему Васёк.
   «Но ведь я в глаза говорил ему, что он виноват. И завтра сам скажу, что статью написал. Как пионеру скажу… Он поймет, что иначе нельзя мне», – волновался Одинцов.
   Уже несколько ребят спросили его в классе, какую статью он даст в стенгазету.
   – Правду напишешь?
   – Как всегда.
   Одинцов вспомнил, что, ответив так ребятам, он перестал колебаться, но после этого никак не мог подойти к Трубачёву и ушел домой, не попрощавшись с ним. И всю дорогу в мыслях его что-то двоилось, путалось. Трубачёв стоял по одну сторону, а он, Коля Одинцов, – по другую. Ребята ждали от Одинцова правды и справедливости.
   «Я спрошу его, как бы поступил он на моем месте, – волнуясь, думал Коля. – Он ведь тоже пионер, он не захочет, чтобы я из-за него пионерскую честь свою запятнал».
   Одинцов снова брался за перо:
   «…Когда Трубачёв выходил, к нему бросился Малютин и сказал: «Трубачёв, ты виноват». Трубачёв схватил Малютина за плечо и сильно толкнул его…»
   Подумав, Одинцов зачеркнул слова «схватил» и «сильно». Вышло так: «Трубачёв взял Малютина за плечо и оттолкнул его…»
   – Почти одно и то же… – прошептал Одинцов и перешел к следующему происшествию:
   «…А потом Мазин за что-то ударил Русакова, и оба спокойно вышли из класса. Редакция надеется, что Трубачёв, как пионер и товарищ, поймет, что он сделал нехорошо, и как-нибудь помирится с Булгаковым».
* * *
   Васёк притих. Он вдруг понял, что всех обидел: и тетку, и Сашу, и Севу Малютина, – что он перед всеми виноват. От этого на душе у него было тоскливо, и даже приезд отца не обещал ему радости. Случай на Сашином дворе не выходил у него из памяти. Он думал о Саше. Вспоминал, как они с Одинцовым звали его на каток, а он не мог пойти.
   «А ведь Сашке, конечно, трудно, а я еще попрекнул его. Он, верно, сразу того хулигана вспомнил… Такую обиду Саша не простит. Тетка тоже не простит. Она так заботилась обо мне, а я назвал ее ведьмой… Сева простил. Почему простил Сева – непонятно. Но Малютин вообще непонятный. Может, он трус и не хочет ссориться со мной? Нет, он не трус! Он даже, наоборот, как-то…»
   Но как это «наоборот» – Васёк не додумал.
   Была суббота. После обеда собиралась редколлегия, вчера ребята давали заметки. Интересно, что написал Одинцов? Вчера из самолюбия Васёк не спросил его об этом, хотя сам Одинцов все время начинал с ним разговор о стенгазете. Видно, не знал, как писать, и хотел посоветоваться.
   «Наверно, написал просто, что куда-то делся мел и дежурные поспорили между собой», – спокойно подумал Васёк.
   – Тетя Дуня, мне в школу на собрание нужно.
   Тетка молча накрыла на стол. Она все делала теперь молча. Васёк слышал, как вчера вечером она сказала Тане:
   – Он меня обидел, и я все ему буду делать официально.
   Васёк вздохнул:
   «Ну что ж, я тоже официально буду!»

Глава 24
В землянке

   Русаков сам понял, что ему никуда не деться от грамматики, и согласился заниматься.
   Он хорошо знал, что если Мазин за что-нибудь берется, то «дело будет».
   Занимались в землянке. Пообедав, порознь выходили из дому и окольными путями шли к пруду. Ноги проваливались в глубокий, рыхлый снег, вода доходила до щиколотки, пробираться к старой ели было трудно, но зато в землянке было сухо и уютно.
   Мальчики отгребли от входа снег и прорыли вокруг глубокие канавы, чтобы дать сток воде. Усевшись поудобнее на мешке, они зажигали коптилку и начинали заниматься. Еще до урока Петя успевал рассказать товарищу тысячу новостей. Уже две недели в их доме жила молодая женщина, которую он называл мачехой. Мачеха пугала и интересовала Петю. Он всегда ждал от нее каких-нибудь неприятностей и рассказывал Мазину:
   – Такую пыль в доме подняла! Всю мою кровать вверх тормашками перевернула – и чего ей там нужно было?
   – Клопов, – изрекал Мазин.
   – Может, конечно… А потом, смотрю, на мой стол чернильницу отцовскую поставила, ручку у отца сперла.
   – Это что еще за слово у тебя? Говори по-русски.
   – Ну, стащила…
   – Смотри у меня! А то подумают – я тебя научил, – выговаривал Мазин.
   – Ладно, – соглашался Русаков, – пускай стащила. Она вообще нас с отцом не различает: что ему, то и мне! – вдруг похвалился он.
   – Различит, когда за ремень возьмется, – поддразнил его Мазин.
   – Она сама не возьмется. Отца подучать будет… Она мне вот что один раз говорит: «Петя, может, ты за хлебом сегодня сходишь?» Видал? Думает прислужку из меня сделать!
   – А ты хлеб ешь?
   – Ем.
   – Не ешь, – серьезно сказал Мазин.
   – Почему это?
   – Потому что она подумает, что ты из нее прислужку хочешь сделать.
   Петя засмеялся.
   – Ты всегда придумаешь чего-нибудь… А мне бы только одно наверняка знать: добрая она или злая? – задумчиво сказал он. – Почему это нельзя сразу человека узнать?
   – Узнать, пожалуй, можно, – протянул Мазин.
   – А как? – заинтересовался Русаков.
   – Принеси ей дохлую кошку.
   – Совсем дохлую?
   – Не совсем… наполовину… чтоб еще мяукала… Или собаку. Одно из двух.
   – И что?
   – И посмотри: выкинет она ее или накормит. Кто любит животных, тот добрый человек, а кто их не жалеет, тот сам дрянь! – объяснил Мазин.
   – Это верно… А где же мне эту самую дохлую кошку взять? Если спрятать да заморить какую-нибудь? – сморщившись, сказал Петя.
   – Ну, и будешь сам дрянь, – отрезал Мазин.
   – Ну вот… а говоришь… Легче уж совсем дохлую достать, так ту и жалеть нечего, раз она уже все равно скончалась… А так… все кошки толстые, – припоминая всех знакомых кошек, говорил Русаков.
   – Ну ладно! Выбрось все это из головы. Садись. Говори честно, чего знаешь и чего не знаешь.
   – Что ты не знаешь, то и я не знаю, – расхрабрился Русаков.
   – Ну-ну! Я не знаю – так догадаюсь, – важно сказал Мазин. – Тебе со мной не равняться. А по правде, обоим подтягиваться нужно. Скоро экзамены. Придется как-никак поработать.
   Ребята взялись за учебу.
   Положив на колени учебник, Мазин экзаменовал Русакова, тут же проверяя и свои знания.
   Когда оба начинали скучать, Мазин говорил:
   – Последнее предложение: «Коля стукнул Петю по шее» – разбирай.
   – Нет, ты разбирай: «Русаков положил Мазина на обе лопатки».
   – Раньше положи, – говорил Мазин, обхватывая товарища поперек туловища.
   Начиналась борьба. Со стен летели пугачи и рогатки, мешок с сеном трещал по всем швам.
   Ужинали порознь. Каждый у себя дома. Последнее время Петя стал разборчив в еде. Ворону пришлось выбросить, мороженую рыбу пустили в пруд на съедение ракам.
   – Знаешь, Мазин, это кушанье как-то не по мне, – сознался товарищу Петя.
   – А какие еще фрикадельки тебе нужны? – ворчал Мазин, очищая котелок от вороньих перьев.
   Ложась спать, Мазин размышлял о жизни:
   «Учиться хорошо можно. В конце концов, это не такое трудное дело. Отвиливать, пожалуй, труднее».
   И он твердо решил за себя и за Русакова выдержать экзамены на «отлично». История с мелом тоже повлияла на Мазина.
   «В общем, все из-за одного лодыря вышло. Знай Петька грамматику, я бы не стащил мел. Не стащи я мел, Трубачёв не поссорился бы с Булгаковым, вот и все… А какие товарищи были Васёк и Саша! Трубачёв и сейчас за Булгакова вступился, когда я сказал, что Сашка нюни распустил… Гм… А в общем, какая это дружба! Из-за одного куска мела все вдребезги! Я бы так Петьку не бросил. Эх, жизнь!»
   Мазин был благодарен Трубачёву за помощь по географии. Бывая у Васька в доме, он сблизился с ним и привык к нему, а поэтому всю вину перекладывал на Сашу, да еще в самой глубине сердца сознавал и свою вину, которую, в свою очередь, перекладывал на Русакова и, не в силах разобраться в этой путанице, засыпая, говорил:
   – Эх, жизнь!

Глава 25
«Совершенно точно»

   «Работают уже… Скорей надо! Сегодня Белкин переписывает, наверно».
   – Иван Васильевич, Митя пришел? – спросил он, пробегая мимо Грозного.
   – Нет еще… Сергей Николаевич в учительской, – сообщил Грозный.
   «Эх, а я опоздал!» – подумал Васёк и, пробежав быстро по коридору, открыл дверь в пионерскую комнату.
   Одинцов стоял посреди комнаты, держа в руках аккуратно исписанный листок. Ребята окружали его тесным кольцом. Увидев Васька, кто-то тихо сказал:
   – Трубачёв!
   Все лица повернулись к Трубачёву. Одинцов тоже обернулся и машинально спрятал за спину листок.
   Трубачёв посмотрел ему прямо в глаза. Потом медленно протянул руку:
   – Это про меня? Дай!
   Одинцов, бледный, но спокойный, передал ему листок.
   – Я не мог иначе… – сказал он.
   Васёк пробежал глазами статью. Она пестрела его фамилией.
   – Совершенно точно, – сказал он, криво усмехаясь и возвращая листок. – Совершенно точно… – повторил он и при общем молчании вышел из комнаты.
   – Трубачёв! – упавшим голосом позвал Одинцов. – Ребята! Что же вы! Остановите его!
   – Трубачёв! Трубачёв! – понеслось по коридору.
   – Митя! Где Митя? – волновались ребята.
   Саша Булгаков подошел к Одинцову и сел рядом с ним.
   – Ты не из-за меня написал? – спросил он, моргая ресницами.
   – Нет, я просто правду написал! – Одинцов поднялся. – Белкин, переписывай!
   Ребята зашевелились, задвигались, горячо обсуждая случившееся.
   Мнения разделились: одни обвиняли Одинцова и говорили, что он не должен был подводить товарища, другие защищали Одинцова.
   – Он не имел права иначе! Он поступил честно! – кричали они.
   В пионерскую комнату вошел Сергей Николаевич. Он просмотрел стенгазету и прочел статью Одинцова. Ребята стояли понурившись, работа шла вяло. Все ждали, что скажет учитель.
   Сергей Николаевич подозвал Одинцова:
   – Это с Трубачёвым ты просил посадить вас вместе?
   – Да, с Трубачёвым и Булгаковым.
   – Закадычные друзья? А кто же больше друг – Булгаков или Трубачёв? – спросил учитель, не глядя на Одинцова.
   – Оба, – сказал Коля, мучительно краснея.
   Сергей Николаевич положил руку на его плечо:
   – Бывают, Одинцов, трудные положения у человека… Но если справедливость требует, то… ничего не поделаешь… – он улыбнулся, – надо себя преодолеть!
   В комнату вошел Митя.
   – Вы давно здесь? – спросил он, вытирая платком мокрые волосы. – Какая-то труха с неба сыплется… Ну как? Познакомились с материалом?
   – Познакомился, – сказал учитель, подвигая ему статью. – Тут много интересного.
   Митя быстро пробежал глазами статью.
   – Ого! Одинцов пишет про Трубачёва! Это новость! – Он вскинул на учителя глаза. – Д-да… Не ожидал от Трубачёва. Ведь он председатель совета отряда. Придется поговорить.
   Сергей Николаевич кивнул головой:
   – Обязательно!
   – О чем они? – шепотом спросил у Одинцова Саша. Он чувствовал себя неловко и, когда Сергей Николаевич смотрел в его сторону, готов был провалиться сквозь землю.
   – Не знаю, они между собой говорят… Им тоже неприятно все это.
   Когда Сергей Николаевич вышел, ребята бросились к Мите и, перебивая друг друга, стали рассказывать, что Трубачёв прочитал статью и ушел.
   – Экий недисциплинированный парень! Никакой выдержки нет. Придется с ним поговорить по-серьезному.
   – Ну, что ты, Митя! Он же председатель совета отряда!
   – Тем более должен знать дисциплину! – нахмурился Митя, подвигая к себе статью и перечитывая ее снова.
   Читая, он вскидывал вверх брови, всей пятерней расчесывал волосы и задумчиво глядел куда-то вбок. Потом щелкнул пальцами по столу и весело, по-мальчишески спросил:
   – А куда же делся мел?
* * *
   Васёк не шел, а бежал, натягивая на ходу пальто. На крыльце он чуть не сбил с ног Грозного и далеко за собой оставил его окрик:
   – Эй ты, Мухомор, куда?
   Пробежав школьную улицу, он наугад свернул в первый попавшийся переулок и оглянулся.
   Кончено… Кончено… Одинцов – не товарищ… Одинцов осрамил его перед учителем… перед Митей… Одинцов не подумал, что Васёк – председатель совета отряда, не пожалел товарища…
   Васёк покачал головой.
   «Теперь у меня никого нет… ни Одинцова, ни Саши…»
   Он вспомнил Малютина, Медведева, Белкина и других учеников своего класса. Никогда не заменят они ему прежних товарищей. На всю жизнь теперь он, Васёк Трубачёв, остался один.
   Мягкий снег сеялся сверху на серые лужи, на черные островки сырой земли, на Васька Трубачёва.
   А он все шел и шел, низко наклонив голову, как человек, который что-то потерял и безнадежно ищет.
* * *
   О заметке Одинцова и о том, что Трубачёв сам не свой выбежал из пионерской комнаты, Мазин узнал от Нюры Синицыной. Она встретила его с Русаковым на улице и спросила:
   – Не видели Трубачёва?
   – Нет. А зачем тебе? – поинтересовался Мазин.
   – Он, наверно, на редколлегии, – сказал Русаков.
   – В том-то и дело, что он сейчас выскочил оттуда как угорелый. Ой, что было! Одинцов нам статью читал, а Трубачёв вдруг вошел!
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →