Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Задумывались ли вы сколько весит литр воды, ответ 8,34 фунта (3,8 кг).

Еще   [X]

 0 

Последние бои люфтваффе. 54-я истребительная эскадра на Западном фронте. 1944-1945 (Хейлман Вилли)

Пилот люфтваффе, командир 7-й, а затем 9-й эскадрильи, участник сражений в окрестностях Парижа Вилли Хейлман рассказывает о боевых буднях немецких летчиков. О том, как немногие ветераны воздушных сражений принимали на себя основной груз войны, участвуя в бесконечных штурмовых атаках под зенитным огнем и «собачьих схватках» с противником, потому что на фронт присылали неопытных пилотов, прошедших обучение всего за несколько недель и почти сразу погибавших в бою. Хейлман анализирует достоинства и недостатки системы учета воздушных побед и подсчета очков для получения наград. Автор завершает свои воспоминания рассказом о последних днях Второй мировой войны.

Год издания: 2006

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Последние бои люфтваффе. 54-я истребительная эскадра на Западном фронте. 1944-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Последние бои люфтваффе. 54-я истребительная эскадра на Западном фронте. 1944-1945»

Последние бои люфтваффе. 54-я истребительная эскадра на Западном фронте. 1944-1945

   Пилот люфтваффе, командир 7-й, а затем 9-й эскадрильи, участник сражений в окрестностях Парижа Вилли Хейлман рассказывает о боевых буднях немецких летчиков. О том, как немногие ветераны воздушных сражений принимали на себя основной груз войны, участвуя в бесконечных штурмовых атаках под зенитным огнем и «собачьих схватках» с противником, потому что на фронт присылали неопытных пилотов, прошедших обучение всего за несколько недель и почти сразу погибавших в бою. Хейлман анализирует достоинства и недостатки системы учета воздушных побед и подсчета очков для получения наград. Автор завершает свои воспоминания рассказом о последних днях Второй мировой войны.


Вилли Хейлман Последние бои люфтваффе. 54-я истребительная эскадра на Западном фронте. 1944–1945

Предисловие

   Как оправдание немецкого солдата? Нет. Человеку, не нуждающемуся в оправданиях, не требуется никаких слов.
   В 1945 г., осаждаемые численно превосходящим врагом, мы вступили на бесславный путь, которым прошли наши побежденные солдаты. Мы учились хранить молчание, когда ценности, которыми всегда дорожили, стали несостоятельными и были втоптаны в грязь. Мы потеряли свободу, пожертвовали своим имуществом и здоровьем. Мы похоронили своих товарищей и близких.
   Но мы не потеряли одного – своей любви к родине.
   И именно поэтому я написал эту книгу, чтобы наша страна знала, что в самые трудные часы[1] мы любим ее так же, как делали это в более счастливые времена, что мы счастливы быть ее сыновьями и хотим помочь ей преодолеть эти несчастья с тем же моральным духом, с которым сражались за нее.
   Я писал эту книгу, движимый желанием показать немецкого солдата таким, каким он был, как он думал, говорил и вел себя. Эта книга – свидетельство очевидца, и я надеюсь, что она поможет лучше осмыслить прошедшие события и, может быть, немного изменить общественное мнение.
Вилли Хейлман

Глава 1

   Вокруг не было никого!
   Потеряться в сгущающихся сумерках в сильную грозу не составляло никакого труда.
   И вдруг внизу, немного слева, я заметил аэродром!
   Заложив глубокий вираж, я стал изучать возможность приземления. Это был подходящий аэродром, но посадочных знаков и «сосиски»[3] не было видно. Все это не могло помешать посадке, так как мы всегда более или менее точно могли определять направление ветра. Итак, я начал готовиться к посадке: убрал газ и выпустил шасси.
   Но вдруг со всех сторон от моей машины появились красные и желтые трассеры. Вокруг все закипело, как в дьявольском котле. Эти парни, очевидно, не опознали мой «Фокке-Вульф», или же это была атака с воздуха. Я быстро оглянулся назад.
   Нет, на хвосте никого не было. Я резко спикировал и на малой высоте пролетел над летным полем. От волнения зенитчики не видели, что я покачивал крыльями. Видимо, придется покидать этот сектор как можно быстрее. Внезапно меня пронзила мысль, что над Парижем должны были быть вражеские самолеты. Почти тридцать минут я тщетно пытался установить связь с какой-нибудь наземной станцией, но их приемопередатчики не были настроены на рабочую длину волны, и я не мог ожидать никакой помощи с базы в Кёльн-Остхайме.[4]
   Мимо меня по правому борту проплыла базилика Сакре-Кёр[5] – величественное сооружение в романо-византийском стиле на Монмартре. Дождь наконец прекратился, но погода была совершенно непригодна для полетов на малой высоте. Дрожащей рукой я вытер со лба пот, автоматически включил навигационные огни и начал выпускать сигнальные ракеты: красная, красная, красная. Я должен был приземлиться самое позднее через десять минут, поскольку топливо было почти на исходе. Сигнальная лампа на приборной панели[6] уже мигала некоторое время.
   Существовала и другая возможность – Ле-Бурже,[7] большой столичный аэропорт, – сумасшедший хаос воронок от бомб и разрушенных боевых и транспортных самолетов. «Нет, Хейлман, ты не сможешь посадить истребитель с двигателем в две тысячи лошадиных сил на подобной поверхности. Ты не в разведывательном самолете типа Физелер „Шторьх“».[8]
   Два истребителя приближались ко мне снизу. Я хотел уже нажать на спуск оружия, но распознал в них своих друзей. Покачать крыльями, подойти ближе. Они приближались крылом к крылу, словно робкие «кролики»,[9] включив свои бортовые огни – зеленый, красный, белый. С мрачной усмешкой я подумал о своем полетном задании: привести двенадцать машин с только что оперившимися пилотами как пополнение для III группы Jagdgeschwader 54.[10] Теперь это больше не имело значения. Я должен был приземлиться, пока у меня все еще оставалась такая возможность. Жаль, что я не изучил подробное расположение на карте парижских аэродромов, прежде чем вылетел на задание. Наш полет стал достаточно неожиданным, а опытный командир эскадрильи, фельдфебель, только что оправившийся после ранения, в тот полдень заявил с большим апломбом: «Держитесь лишь поближе ко мне, мальчики, и я приведу вас в Виллькобле».[11]
   Отлично, и что теперь?
   У меня осталось топлива еще минут на пять. Красная лампочка угрожающе мерцала. Три машины сделали широкий круг над городскими предместьями. Еще один аэродром. Что это – Орли?[12] Он был полностью разбомблен. По правому борту в серых сумерках снова появилась Эйфелева башня. Если мы сохраним этот курс, то должны будем достичь Версаля и аэродрома, который ищем, – Виллькобле. Глаза напряженно всматриваются в плотный сумрак. Версаль!
   Мой сосед справа вдруг резко отвернул и исчез из вида. Я с удивлением смотрел за тем, как он удалялся. «Талли-хо»![13] Внезапно появились огни аэродрома. Мог ли это быть Виллькобле? С высоты взлетно-посадочная полоса выглядела крайне маленькой. Красные и белые огни указывали направление захода на посадку. Разворот влево, заход, пора. Вздохнув, я начал постепенно передвигать рычаг дросселя назад, уменьшая скорость. Теперь я ни при каких обстоятельствах не мог снова увеличить обороты. Это было бы безрассудством теперь, когда двигатель в любой момент мог остановиться из-за отсутствия топлива. Ничего не поделаешь, но пришлось выполнить официально запрещенное скольжение на крыло.[14] Правую педаль руля направления до отказа в пол, ручку управления слегка влево, необходимо позволить машине войти в немного более крутой вираж. «Фокке-Вульф» снижался словно мешок с тряпками.
   Черт возьми, что это? Передо мной взлетели красные сигнальные ракеты, и наземные огни потухли. О Боже! С противоположного направления на посадку заходил «Фокке-Вульф». Этот парень совершенно потерял самообладание, пытаясь приземлиться на этой крошечной полосе с подветренной стороны? Позади него появилась вторая тень. Они абсолютно потеряли разум! Сжав губы, я толкнул рычаг дросселя вперед. Несколько воздушных ям. Внимание, не останавливаться. Затем надсадно ревущий двигатель поднял «Фокке-Вульф» прямо над приземлявшейся машиной. Господи! Еще один заходит с неправильного направления. Они все просто сошли с ума.
   Два «кролика» все еще были у меня на хвосте. Это были те самые пилоты, что прилепились ко мне и сопровождали в течение последних десяти минут. Теперь я ни в коем случае не должен показать, что испытываю страх. Бесполезно размышлять о том, что может случиться, когда топливо почти закончилось. Новый заход. Практически полностью стемнело, линия красных и белых огней и красный круг вокруг аэродрома были четко видны. Когда носовая часть моего самолета будет указывать на белую линию, я должен снова начать приземление. Пока все шло превосходно. Нужно выпустить шасси, закрылки опустить вниз, уменьшить газ и теперь медленно потянуть ручку управления на себя. Небольшое скольжение на крыло, осторожно, необходимо сохранить устойчивость. Теперь вниз. Моя рука автоматически двигала ручку управления. Небольшой толчок. Тормоза.
   Приходилось поворачивать то влево, то вправо, я уже был на краю аэродрома. Дружественные прожектора осветили мой «Фокке-Вульф». Я выбрал самый маленький аэродром в окрестностях – Бук, в нескольких километрах к югу от Версаля.
   Дрожащими руками я прикурил сигарету. Механики окружили меня и начали оживленно рассказывать, что видели мой самолет в течение длительного времени, но не осмеливались подать никаких идентификационных сигналов. Вокруг шныряли американские «Тандерболты».[15] Патруль истребителей-бомбардировщиков совершал вечерний тур над парижскими аэродромами. Смогли ли сесть остальные? Санитарная и пожарная машины промчались поперек летного поля. Видимо, кто-то разбился. Все три «Фокке-Вульфа», заходившие на посадку с подветренной стороны, потерпели аварии на краю аэродрома. Первый стоял на носу, второй – тоже, он горел как свечка. Третий пилот, выглядевший ужасно, показал опущенные вниз большие пальцы – знак неудачной посадки. У его самолета было сломано шасси. В это время приземлялась последняя машина. Слишком быстро. Это был новичок. Он зашел хорошо, но взлетно-посадочная полоса была слишком коротка. Еще одна новенькая машина скапотировала. Пропали четыреста тысяч марок!
   – Манц, – сказал, представляясь, док, стройный, очень элегантный офицер медицинской службы, носивший щегольский мундир.
   – Я – Хейлман.
   Я заметил глубокие шрамы на левой щеке доктора. Забавно, только золотой сережки, казалось, не хватало. Затем я увидел медали: Железный крест 1-го класса, полученный на действительной службе, медаль за Сталинград. Так что все еще были господа, которые смогли стряхнуть с себя лед Восточного фронта.
   – Хорошая работа, – произнес доктор, тщательно полировавший носовым платком стекла своих очков.
   – Да уж…
   – Один из пилотов, ефрейтор, получил серьезные ожоги. Другой, фельдфебель, наглотался бензина, что не слишком полезно для его желудка.
   Я обратился к доктору с просьбой подвезти меня, и он согласился.
   «Ганза» ехала, двигатель мягко мурлыкал. «Я должен немного поспать, – подумал я. – В чем я теперь нуждаюсь, так это в приличной кровати».
   – Вы из боевого подразделения? – спросил доктор, крутя руль и прерывая мои мысли.
   – Нет. Мы из истребительной группы «Запад».[16] Пополнение для III./JG54.[17]
   – Хм-м. Вы должны были пролететь еще несколько километров. – Доктор резко повернулся ко мне. – Нас здесь редко кто посещает, кроме «друзей» с противоположной стороны. Как вы можете представить, это не слишком желанные визиты. Они навещают нас каждый вечер.
   – Нам еще далеко?
   – Нет, уже почти приехали. Мой госпиталь находится почти рядом с квартирой, – ответил доктор Манц с улыбкой. – Хотите сигарету?
   – Благодарю.
   Свет от спички осветил наши лица. Я жадно вдыхал дым в свои легкие. Автомобиль повернул направо и остановился около дома доктора.
   – Вот мы и на месте. Берите одежду с собой. Вы мой гость сегодня вечером. – Доктор пошел вперед.
   Казалось, это был типичный парижский жилой квартал. Много железобетона, стекла, свежего воздуха, комфортабельные комнаты. Я сморщил нос, почувствовав запах карболки.
   – Так, вы большой знахарь, а? – спросил я шутливо.
   – Я должен иметь ее, вы же знаете.
   Справа открылась дверь. Два больничных санитара приветствовали нас.
   – Раненые уже здесь?
   – Да, господин доктор. Мы отправили ефрейтора прямо в Клиши.[18] Фельдфебель все еще без сознания.
   – Я осмотрю его.
   Старший из двух санитаров выпрямился по стойке «смирно» и открыл дверь, которая вела в больничное отделение. Теплый, застоявшийся воздух встретил нас, когда мы вошли. Я затушил свою сигарету.
   – Так, Виммерс, как он выглядит? – спросил доктор, поворачиваясь к маленькому, точнее, тщедушному солдату, который заботился о пострадавшем. Он стоял сбоку.
   – Я рад, доктор, что вы приехали, – произнес этот человек с тревогой, не отрывая глаз от пациента. – Кажется, хуже, чем мы думали. Мы не можем его передвинуть, он все время стонет.
   Когда доктор повернул лампу к человеку, лежавшему на кровати, я от удивления широко открыл глаза. Это был фельдфебель, летевший во главе эскадрильи. Я помнил его заверение, когда он с улыбкой превосходства сказал: «Держитесь лишь поближе ко мне, мальчики…» Это было всего три часа назад.
   И теперь он лежал тут с серьезным отравлением бензином. Доктор спокойно осматривал пострадавшего. Казалось, что с его левой ногой что-то не так. Он приказал наложить шину. «Может быть перелом», – сказал доктор. Внезапно раненый, находившийся без сознания, застонал и его несколько раз вырвало. Отравленный организм сопротивлялся. Санитар быстро подставил лохань, но было уже поздно – зловонное месиво запачкало синее клетчатое одеяло.
   – Это хорошо, – сказал мне доктор Манц. – Чем сильнее его тошнит, тем лучше, он сам сделает за меня часть работы, и мне не придется использовать зонд для промывания желудка.
   После того как доктор Манц дал распоряжения, заверив санитаров, что скоро вернется, он отвел меня в сторону, и мы вместе покинули палату.
   – Вы не должны волноваться, мой друг. Мы всегда довольны, когда это проходит так безобидно, как сейчас.
   Он шел впереди по длинному переходу.
   – Будьте осторожны, мы не должны здесь включать свет. Вся стена коридора практически одно большое стеклянное окно, как в студии. Вы сможете лично убедиться в этом завтра утром. – Он открыл дверь и немного повозился, прежде чем нащупал выключатель.
   Моим глазам предстала комфортабельно обставленная комната, освещенная теплым светом бра.
   – Чувствуйте себя как дома, Хейлман. Я должен вернуться на работу. Дверь там ведет в маленькую спальню, которая будет вашим домом до завтрашнего утра. Идите и ложитесь спать. – Не дойдя до выхода, он повернулся и указал на диван у стены напротив. – Там вы найдете все, что захотите. Я знаю, что вы, пилоты, немного избалованы, но мои сигары и шнапс неплохие. Вы можете пользоваться ими; что же касается меня, то я наверстаю упущенное в следующий свой приезд в Виллькобле. В любом случае командир вашей группы прекрасный товарищ. Я говорю это вам просто для того, чтобы успокоить ваши нервы.
   – Зачем успокаивать мои нервы? – спросил я с улыбкой.
   – Хорошо, я полагаю, что вы не ждете букетов за вашу вынужденную посадку. О, подождите еще минуту. Я забыл наиболее важную вещь. – Он сардонически ухмыльнулся от двери. – Если вас ночью что-нибудь застигнет врасплох, то вы найдете туалет в коридоре, сразу же за дверью. Вы сможете найти его даже в темноте.
   Он выключил свет. Я бросился открывать окно. Невозможно было дышать тяжелым, пропахшим сигарами воздухом, и перед сном комнату нужно было проветрить. Я остановился у окна, завороженно глядя на очаровательную картину снаружи. Яркий лунный свет окутывал Париж серебряной вуалью. Дом стоял на высоком месте. Жаль, что забыл спросить, в каком квартале предместий Парижа я находился.
   Никакие звуки не нарушали теплую июльскую ночь.
   «Ну вот, я снова в Париже», – подумал я. Прошло три года с тех пор, как я, только что получив офицерское звание, был направлен из Арраса в захолустную дыру Рачки,[19] около Сувалок, в Польше. В нескольких километрах за лесом, на другой стороне реки, находился Августов. Это было направление нашего движения; и прошло всего несколько дней, и началось решительное наступление. В то время самым страшным кошмаром для наших войск была Советская Россия. Немецкой армии предстояло решить внушавший ужас жизненно важный вопрос – как далеко еще нужно пройти, прежде чем возникнет возможность окончательно разгромить врага. Страшные предчувствия и опасения лежали на сердце тяжелым грузом, и, как выяснилось в дальнейшем, небезосновательно.
   Теперь эта смертоносная семилетняя война близится к завершению. В течение последних восьми дней в Нормандии идет ожесточенная борьба за каждый метр земли. Если вторжение англо-американских войск удастся, а к этому есть все предпосылки, то все будет кончено.
   Вой сирен прервал мои размышления. Лучи прожекторов беспорядочно шарили по небу, выискивая вражеские самолеты. Рваные контуры облаков освещались призрачным светом. Лай зениток, разрывы снарядов – обычная рутина.
   Внизу по улицам бегали люди, раздавались тревожные крики, ругательства. Здесь в Париже, как и на Рейне, где я провел два дня своего последнего отпуска, мирные жители были доведены до отчаяния постоянными бомбардировками. Как долго еще будут продолжаться их страдания?
   «Мы не должны позволять себе слабость, – пробормотал я сам себе. – Среди летчиков-истребителей нет места сентиментальности». Я лег. Ох, подушка! После четырех лет армейских раскладушек она напомнила мне мирную жизнь. Если бы только прошла сильная головная боль – последствие тяжелой ночной посадки. В голове назойливо звучала сентиментальная мелодия; она вспомнилась, когда я стоял у окна, – приятный иностранный напев, который так мало соотносился с войной и печалью, Sous les toits de Paris…

Глава 2

   Я медленно передвинул вперед рычаг дросселя. «Фокке-Вульф» задрожал, когда двигатель набрал полную мощность. Силой ускорения меня прижало к спинке сиденья. Удерживая при помощи руля направления нос самолета прямо, я несся по гладкому бетону взлетно-посадочной полосы: 95, 130, 145, 160 – показывал указатель скорости в кабине. На 170 км/ч «Фокке-Вульф» оторвался от земли. Я нажал на кнопку убирания шасси, и небольшая потеря высоты показала, что стойки шасси пошли вверх. Лампы на приборной панели горели ровным зеленым светом… Все в порядке. Теперь необходимо нажать на кнопку поднятия закрылков, которые на взлете давали самолету дополнительную подъемную силу. Рычаг дросселя слегка назад и еще один взгляд на указатель числа оборотов – стрелка отклонилась назад до 3450 об/мин.
   Пологий левый вираж, и в ярком утреннем свете появились крыши Монмартра. Затем Сакре-Кёр, белая[21] чужеземная красота в сердце Запада. Ничего не разрушено. Очевидно, город-светоч[22] сохранился. С другой стороны, пригороды сильно пострадали от бомбежек. Разрушенными оказались мосты, железнодорожные станции и автомобильные дороги.
   Под правым крылом проплыл Булонский лес, за ним вдали Сен-Жермен и немного в стороне замок. Весной 1940 г. моя саперная рота была переброшена туда из Руана, чтобы принять участие в большом победном параде на Елисейских Полях.[23] Последний в конечном итоге был отменен, но я никогда не забуду те великолепные часы отдыха и расслабления.
   Я повернул вправо и прибавил скорости. Теперь было видно красивое искусственное озеро, окруженное террасными садами персиковых деревьев. Знакомый теннисный корт мерцал подобно красному глазу, и белая вилла все еще была там. Да, это была очаровательная земля, земля радостных воспоминаний.
   Я улыбнулся, когда подумал о своих прежних товарищах. Хитрый, опытный Бремер, толстый Бремер, добродушный чертежник из Франкфурта с черными жульническими глазами, и Виллиакс из Касселя. Где все они теперь?
   Там, на озере, в тени фруктовых деревьев мы однажды резвились с девушкой. Как малые дети, мы брызгались водой. Ивонна беспомощно гребла круг за кругом, а мы трое, подобно сладострастным фавнам, дразнили ее до тех пор, пока она не обратилась в бегство; три мушкетера не смогли найти ее, потому что она стыдливо скрылась в кустарнике.
   «Прекрати, Хейлман, ты не должен предаваться мечтам. Бреющие полеты запрещены в окрестностях Парижа, если ты не хочешь заполучить крепкую „ракету“.[24] И при этом сверкающее синее небо небезопасное место для истребителя. Тебя могли обнаружить вражеские самолеты».
   Разворот назад. Я летел над Коломбом,[25] поворачивая над Сеной в южном направлении от Монмартра к Эйфелевой башне; при дневном свете она, несомненно, выглядела более привлекательно. Я предпочитал этот вид. В памяти еще был свеж образ призрака со смертельной сетью железных ферм, который угрожающе вырос из темноты предыдущим вечером.
   Правый разворот – Версаль, и позади него тот несчастный маленький аэродром – Бук, а затем Виллькобле.
   Мой собственный дом, если его можно было так называть.
   «Но черт! Где я должен приземлиться?» – внезапно подумал я. Никаких подсказок. Этот аэродром находился в рабочем состоянии, так же как и второй, с другой стороны дороги. Никто не упомянул того факта, что в Виллькобле имелись два аэродрома!
   Мне необходимо было быстро принять решение, какой аэродром выбрать: северный или южный. Какой из них является нашей «свалкой»? Очевидно, надо бросить монетку. Северный выглядит гораздо лучше, и это, кажется, подразумевает то, что орлиным гнездом истребителей должен быть южный.
   Я был прав. В стороне, откуда взлетели сигнальные ракеты, я заметил истребители, замаскированные в своих капонирах. Примчались механики. Я открыл фонарь.
   – Здесь базируется III./JG54?
   – Нет, вы прибыли не по адресу, – ответил механик, растягивая слова с берлинским акцентом.
   – Но там есть истребители.
   Я мог не дожидаться ответа. Это действительно были истребители, с острыми носами и маленькими изогнутыми стойками шасси: знаменитые и очень ненавидимые «Мессершмитты-109».
   – Мне, как всегда, не везет, – проворчал я. – Кажется, я обречен на то, чтобы так и не найти «Зеленое сердце».[26]
   – Ах, так это туда вы хотите попасть? Это место сведет меня с ума, но не волнуйтесь, герр обер-лейтенант. – Он бросил взгляд на две полоски на моем летном комбинезоне.[27] – Вам не нужно будет снова взлетать. Это часто случается. – И он указал двумя красными флагами на левый край аэродрома. – Французы уже привыкли к этому.
   В то время как я в недоумении смотрел в направлении, в котором указывал этот человек, открылись широкие ворота, два длинных шеста опустились и перегородили весьма оживленное шоссе. Движение замерло, и я медленно порулил на «Фокке-Вульфе» на другое летное поле. Я достиг аэродрома Виллькобле-Северный. Я предполагал, что это будет впечатляющее приземление вместе с 19 другими «Фокке-Вульфами», но теперь прибывал в одиночку, словно обессиленная птица, слишком утомленная, чтобы лететь, и медленно вползающая в свое новое гнездо.
   Прекрасное начало, Хейлман! Что твой новый командир, твои будущие боевые товарищи и все те, кто являются свидетелями этого, подумают о твоем появлении в образе воскресшего Дон Кихота?
   «Фокке-Вульф» занял место в своем капонире, и механик уже набросил поверх «ящика» зеленые маскировочные сети. Пара вопросительных глаз посмотрела на меня.
   – Герр обер-лейтенант, куда я должен доставить ваши вещи?
   – О, пока оставьте все это здесь. Я не знаю, где еще остановлюсь.
   Обер-фельдфебель остановил проезжавший мотоцикл с коляской.
   – Садитесь, между высоких деревьев поверните немного направо. Там штаб.
   «Это довольно большой аэродром, – подумал я. – Если ходить пешком, много не сделаешь». Мотоциклист остановился. «Благодарю, вы мне больше не нужны». Привести в порядок летный комбинезон, поправить фуражку, застегнуть ремень – рутинные действия, проделанные сотни раз.
   Я вошел в двустворчатую дверь все еще держа в руках летный шлем с наушниками; кто-то пробормотал: «Извините меня, герр обер-лейтенант». Слева сидел ефрейтор, штабной писарь, он следил за беспорядочной болтовней и бурными криками, несшимися из его радио. Наклонившись вперед и прижав ухо к громкоговорителю, стоял офицер. В штабе находилось много офицеров, они были в одних рубашках, лица не бриты, и я сразу почувствовал эту фронтовую атмосферу. Через открытую дверь в комнату отдыха я мельком заметил стол со стоявшими на нем чашками с кофе и двух человек, играющих в настольный теннис. Такую же картину я уже наблюдал в России, когда адъютант Генерального штаба вермахта посетил в Сиверской оберста Траутлофта[28] и его эскадрилью.
   – Говорит Rabe Anton.[29] Талли-хо!
   Тот человек у громкоговорителя внезапно ожил.
   – Курт, он сделал своего четвертого, – обратился он к одному из игроков в теннис и захлопал в ладоши от восхищения. Повернувшись, он увидел меня. – Я Нойман, – и, вспомнив, что на нем надета спортивная рубашка с короткими рукавами, добавил: – Гауптман Нойман, адъютант.[30]
   – Хейлман, из истребительной группы «Запад», с 12 июня назначен в III./JG54.
   Рукопожатие у него было вялое и влажное, что мне очень не понравилось.
   – Теперь мы можем их слышать. Они около Кана, немного восточнее. Пока сбиты четыре вражеских самолета.
   – Rabe Anton – всем самолетам. Gartenzaun.[31]
   – Полетное задание выполнено. Будем надеяться, что все прошло хорошо, – произнес адъютант, направляясь в канцелярию. – Пожалуйста, пойдемте со мной. Как, вы сказали, ваше имя?
   – Хейлман, герр гауптман.
   Придерживая левой ногой дверь и балансируя с дюжиной тарелок с едой, маленький, коренастый ефрейтор в белой куртке осматривался вокруг, ища место, куда их поставить. Сдвинув локтем несколько деревянных моделей самолетов на столе, он опустил свою ношу на освободившееся место.
   – Главный волнуется больше, чем пастух о своем стаде. – И, выключив радио, он продолжал ворчать: – Старик немного нервный. Хорошо, что у нас сегодня есть хотя бы приличная кормежка.
   – Отлично, Калувейт, что вы сегодня принесли?
   – Ах, это вы, герр обер-фенрих.[32] Есть прекрасное жаркое с соленой капустой.
   – Хм-м! – послышалось довольное мычание из угла.
   Маленький стол и четыре обитых материей стула,
   книжная полка, несколько зачитанных газет и журналов, колоды карт, шахматы и шашки, и все это в беспорядке, как если бы только что использовалось. Долговязый рыжий парень в рубашке с короткими рукавами и шортах, с трубкой, зажатой в углу рта, читал французский журнал.
   А затем за дверями послышался сильный шум, началась толчея и беготня, случающиеся когда первые пилоты возвращаются из боевого вылета на свой аэродром.
   Обер-фенрих торопливо схватил трость, которая выглядела скорее как грубо сделанный посох, и неуклюже двинулся из своего угла. Я заметил, что его правая нога находится в гипсе.
   Калувейт пинком распахнул дверь.
   – Так, парни, как все прошло? – Его краснощекое лицо уроженца Восточной Пруссии сияло навстречу вновь прибывшим. – Два, три, пять, семь – о, мы все здесь, – сказал он радостно.
   – Нет, Фритци, командир не вернулся. Я видел, как он пошел вниз, оставляя шлейф черного дыма. Будем надеяться, что он смог уйти.
   – Он – сумасшедший ублюдок, – произнес очень бледный молодой унтер-офицер. – Ситуация для нас не была бы такой сложной, если бы он был немного хладнокровнее.
   – Не говорите так.
   – Тоймер[33] – прекрасный малый, не знающий, что такое страх.
   – Я знаю, но попадает-то нам. Он всегда первым бросается в драку, а нас позади него щиплют.
   Тем временем Калувейт накрыл на стол. Пилоты закурили, и спокойствие постепенно восстановилось. Высокий офицер отвел в сторону фельдфебеля:
   – Курт, расскажи, как все прошло.
   – Так же, как и обычно. Мы не смогли добраться до устья Орна, как хотели. Они теперь начинают атаковать нас над Эврё, самое позднее – над Лизьё. Нам повезло бы гораздо больше, если бы не Тоймер. Вы можете поздравить меня – я сбил «Лайтнинг».[34]
   – Прекрасно, Курт! Удачи!
   – Да, фельдфебель, я видел это. Составляйте рапорт, и я подпишусь под ним как свидетель, – сказал бледный унтер-офицер с другой стороны стола.
   – Спасибо, Хунгер.[35] Спасибо!
   – Так что наш Веньякоб[36] имеет уже дюжину, – произнес долговязый Остро,[37] его черты и произношение говорили о том, что он родом из Восточной Померании.[38] Парни называли его Патт. – Если Тоймер не вернется, то он возглавит эскадрилью. Сейчас у нас нехватка офицеров, вплоть до штабных должностей.
   – Это было бы здорово, – заметил Хунгер. Он не так давно находился в эскадрилье, и раздражающие «собачьи схватки»[39] над плацдармом, очевидно, действовали ему на нервы. Так же, казалось, он не особенно любил лейтенанта Тоймера, командира эскадрильи. Было очень непросто держаться рядом с таким отчаянным сорвиголовой, как Тоймер.
   – Мальчики, давайте ешьте, – ворчал Фритц Калувейт.
   Они действительно были его мальчиками, поскольку за его широкой спиной были сорок пять прожитых лет и где-то в окрестностях Гольдаппа[40] его ждало семейство – мать и маленькая Ева.
   – Приятного аппетита, ребята!
   Командир группы[41] прервал ужин:
   – Хейлман, пожалуйста, пойдемте со мной, а также вы, Гросс[42] и Дортенман.[43] Эмиль, вы хотите пойти или?..
   – Роберт, вы сами сказали это, – весело рассмеялся человек по имени Эмиль.
   – Хорошо, передайте мои наилучшие пожелания вашей подруге. – И затем, повернувшись ко мне, пояснил: – У нашего Булли[44] есть миленькая изящная мадмуазель из кафе в Версале.
   Вместе с этой веселой группой офицеров я отправился в следующую комнату, где под резным деревянным геральдическим щитом с зеленым сердцем мы обнаружили несколько удобных кожаных кресел.
   Ординарец быстро принес любимый пилотами послеобеденный напиток – ароматный кофе, кексы и турецкие сигареты. Среди своих новых товарищей я начинал чувствовать себя как дома.
   Итак, Роберт Вайсс – «прекрасный товарищ», как вчера назвал его доктор Манц, командир 3-й группы в известной эскадре «Зеленое сердце», – слушал отчет о сбитых над фронтом вторжения[45] вражеских самолетах. Мои глаза блуждали от его Рыцарского креста[46] до его глаз. Я считал, что хорошо разбираюсь в людях, и глаза этого парня водянисто-синего цвета казались искренними и открытыми. Он был самым старшим по возрасту в этом кругу, за исключением штабных офицеров из нелетного персонала. С другой стороны стола сидел лейтенант Альфред Гросс, произведенный в офицеры за храбрость. За ним сидел лейтенант Дортенман – холодный и скрытный.
   – Хейлман, – сказал Вайсс, прерывая мои мысли, – вы возглавите 7-ю эскадрилью лейтенанта Той-мера. – Обернувшись к другим, он продолжил: – Возможно, он снова избежал неприятностей.
   «О, житель Вены», – сказал я сам себе, услышав мягкий акцент.
   – Он все еще мог выпрыгнуть, но, кажется, ударился о хвостовое оперение. Вероятно, у него сломаны ноги. – И продолжил, повернувшись ко мне: – В воздухе эскадрилью будет вести фельдфебель Веньякоб. Вы будете держаться меня. Я хочу посмотреть, что вы можете. Что случилось с новыми «ящиками», о которых сообщалось раньше? – обратился он к офицерам, сидящим за другим столом и играющим в скат.[47]
   – Так, это весьма длинная и мучительная история, – ответил Нойман.
   Я почувствовал себя неудобно. Нужно ли мне рассказать о том, что произошло в небе над Парижем?
   – Девять из двадцати прибыли, включая герра Хейлмана, – сказал Нойман, бросив свои карты. – Восемь приземлились здесь во время налета истребителей-бомбардировщиков вчера вечером. Герр Хейлман прибыл только час назад.
   – Вчера вечером я совершил вынужденную посадку в Буке, – произнес я, прочистив горло.
   – Но почему? – с удивлением спросил командир группы.
   Я представил свой рапорт. Оба лейтенанта не смогли скрыть молчаливую усмешку, когда с губ Вайсса сорвалось грубое: «Идиот!»
   – Да, герр гауптман, – сказал я, глядя прямо ему в лицо.
   – О, это не вы, я говорю о командире группы Штайнерте.[48] Можно было ожидать, что лишь опытный боевой офицер с серебряными крыльями[49] сможет найти свой аэродром. Это типично, и это тогда, когда мне так срочно требуются пилоты.
   Я не удивляюсь тому, что молодые пилоты пугаются, когда впервые участвуют в боевом вылете. Эти глупцы в тылу не делают ничего из того, что необходимо. Все, о чем они заботятся, – так это заполучить все готовое, как на фронте, так и в тылу. Когда пилоты прибывают, то нет никакой возможности повлиять на почтенных «киви»[50] из командования Кёльн-Остхейм. Поспешно отправить «ящики» подальше с аэродрома, а действительно ли они готовы к боевым действиям – это уже совсем другой вопрос.
   Атмосфера за столом, где играли в скат, начала накаляться. Игроки со стуком бросали на стол карту за картой, так что звенели бокалы.
   Зазвонил телефон. Ординарец, сняв трубку, позвал командира группы.
   – Пожалуйста, подождите минуту. Нойман, возьмите вы.
   – Да, герр гауптман.
   Прижав к уху вторую телефонную трубку, Нойман записал на своих картах: «„Свободная охота“ в секторе Эврё – Эльбеф.[51] Истребители-бомбардировщики». Это было новое полетное задание.

Глава 3

   «Держаться!» – в войска поступил приказ командования. Сражение стало настолько ожесточенным, что о будущем никто не думал, принимались сиюминутные решения, мы жили только сегодняшним днем.
   Мои первые «собачьи схватки» остались позади. Везде, где бы мы ни появлялись, превосходство противника было подавляющим. Моя несчастная страна напрасно уповает на немецкие истребители в небе. Если бы вы только знали о том, как безропотно пилоты шли на смерть, выполняя ее приказы. В течение восьми дней я возглавлял 7-ю эскадрилью. За это время мы потеряли 50 процентов наших самолетов и каждого пятого пилота: ожоги, переломы, гибель.
   Я закрыл свой дневник. В последнее время я чувствовал себя измученным, под глазами были темные круги, вены на кистях сильно вздулись, выдавая напряженную работу сердца. Нервная система работала на пределе.
   Когда за несколько минут до этого пришло известие о попытке покушения на жизнь фюрера, люди очень вяло прореагировали. Я сказал подчиненным то, что должен был сказать, как офицер, связанный военной присягой. В то же самое время я знал, как и любой другой летчик-истребитель, что должен продолжать сражаться за свою страну и летать, даже несмотря на то, что возможность победить в этой войне практически сводилась к нулю.
   Безнадежность ситуации превратила многих из тех, кто продолжал сражаться, в наемников. Их нельзя осуждать. В рядах истребительной авиации не было трусов.
   Никто не мог предположить, что случится в воздухе через несколько минут: бесполезная и безнадежная дуэль с противником, имеющим подавляющее численное превосходство; короткая «собачья схватка» и стремительная гонка обратно домой, потому что враг приближается со всех сторон и потому что ни помощь друзей, ни самая виртуозная техника пилотирования, ни чрезвычайная смелость не приносили никакой пользы. Просто необходимо было исчезнуть с места боя. Вы должны бежать, хотите этого или нет. Продолжение боя равносильно самоубийству.
   И что еще больше переполняло чашу горечи, так это невыполнимые летные задания и недоверие к штабистам, которые безапелляционно посылали нас на смерть из безопасных подвалов или из комфортабельных укрытий вдали от Парижа. С невежеством, а зачастую злым умыслом и предательским вредительством они настойчиво утверждали, что хорошая связь и естественное желание затруднить действия противника или даже сделать их невозможными требуют полета на определенной высоте; в результате чего эскадрилью сотни километров «вели» на высоте 180 метров, в то время как противник, столь же многочисленный, как звезды в небе, и летавший на всех высотах, пикировал на проклятую эскадрилью подобно грифу-стервятнику.
   Однако никто не бунтовал! Верность долгу и присяге сплачивала эскадрилью, и командир соблюдал дисциплину так же, как требовал этого от своих подчиненных. Случаев перехода на сторону врага не было, несмотря на все его льстивые речи. Немецкое воспитание и характер препятствовали этому.
   Никто из людей, брошенных в бой в эти безумные, последние годы войны, не искал путей спасения. Они повиновались приказам и отправлялись к дьяволу.

   Группа спокойно летела северо-западным курсом.
   В авангарде «Зеленого сердца»[52] находился командир группы со своим звеном.[53] Я летел позади с 7-й эскадрильей. Выше меня с правого борта – Дортенман, а слева и несколько позади – Фред Гросс с двенадцатью самолетами. В 180 метрах выше летел гауптман Ланг с 9-й эскадрильей – Булли всегда предпочитал работу «наблюдателя». Во втором и третьем эшелоне следовали остальные звенья FW-190. Высоко над нами в утреннем солнечном свете сверкали узкие фюзеляжи Ме-109 – новая модификация с улучшенными характеристиками, разработанная в качестве высотного истребителя. Всего было около 150 истребителей, и казалось, что в район вторжения послали целую армаду.
   Ведущим был Rabe Anton. На сей раз мы летели на большой высоте – между 3700 и 5500 метрами – с 250-килограммовыми бомбами, подвешенными под фюзеляжами. Они были предназначены для кораблей, сконцентрированных в устье реки Орн.
   Было приказано соблюдать радиомолчание, никаких переговоров между пилотами. По двусторонней связи транслировались последние команды «Примадонны», наземной радиостанции наведения, расположенной на Эйфелевой башне, и команды Rabe Anton. На севере показался знакомый и очень пугающий Ла-Манш.
   Летя справа и позади командира группы, я чувствовал высочайшее нервное напряжение, царившее в соединении. Мне необходимо сохранять хладнокровие, хотя сердце сильно колотится, а глаза ищут цель. Вот она! Появившаяся ниже нас справа сверкающая, свинцово-белая широкая воронка устья Орна. Британский флот, находящийся в устье, похож на тонкие черные карандаши, связанные в большие пучки. Толстые, тучные глыбы среди них – транспорты, которые необходимо уничтожить.
   Самолеты круто повернули на северо-восток и зашли со стороны солнца, чтобы его яркие лучи при атаке затрудняли действия обороняющихся. Rabe Anton отдал команду: «Выбрать себе цель. Включить подсветку прицелов». Белые круги с перекрестьем четко засветились на экране. Электросистема управления огнем включена, и кнопки спуска готовы к стрельбе.
   «Фокке-Вульфы» пикировали на свои цели с высоты 3700 метров. Скорость росла: 640, 720, 800 км/ч. Самолет содрогался, вибрировал и скрипел от испытываемых перегрузок. Позади законцовок крыльев в синем утреннем небе оставались длинные молочные инверсионные следы. Начала стрелять зенитная артиллерия. Трассеры со свистом пролетали мимо кабин дьявольским желто-красным огненным дождем. Расплывающиеся черные дымные шары от разрывов снарядов формировались в огромные кучевые облака. На такой высокой скорости моя кровь бежала быстрее, а глаза вылезали из орбит. Веки начали гореть, а рот был широко открыт из-за недостатка кислорода.
   Толстый черный «ящик», появился в прицеле, нужно нажать на кнопку сброса бомбы, чтобы отделение произошло строго над целью. Самолет преследовал отчаянный огонь из всех орудий, наиболее точной была корабельная зенитная артиллерия.
   А теперь самое сложное – уйти невредимым из этого дьявольского котла, в который со всех сторон неслись «индейцы»,[54] чтобы защитить суда. Обычно после атаки проще всего уйти на малой высоте, но в данном случае это было невозможно, поскольку район слишком хорошо защищен. В окрестностях Кана был установлен в воздухе плотный «забор» из аэростатов заграждения, и их тросы могли срезать наши крылья. Никто из летчиков-истребителей не захотел бы вступать в «собачью схватку» среди аэростатов заграждения.
   Единственное, что оставалось, – так это снова набрать высоту. Я держался близко к командиру группы, мой двигатель работал на пределе. Из услышанных радиопереговоров я понял, что разворачивается большой воздушный бой. Отчаянные крики людей, находившихся в большой опасности, прерывались отдельными спокойными командами командиров эскадрилий. Время от времени раздавался клич «Талли-хо», извещавший о победе в ожесточенной схватке. Когда кто-то закричал: «„Спитфайр!“, „Спитфайр!“ Я не могу оторваться. Помогите мне!», я отключил свою рацию. Я сказал сам себе, что когда наиболее опытные пилоты ощущают страх, то они предпочитают отключать свою рацию. Командир достиг кромки облаков. Прямо под нами Булли собирал свою стаю, и я легко мог разглядеть их желтые номера. Казалось, «зеленые сердца» благополучно выпутались из трудного положения. В задней полусфере, сквозь шквал зенитного огня, я видел дикую карусель «индейцев» и «бандитов»,[55] круживших друг перед другом, подобно роям шершней, ища брешь, в которую можно прорваться, чтобы сбить противника. Машины пикируют к земле, вспышка пламени… Далеко позади столбы черного дыма над горящими судами, ослепительный свет всполохов огня…
   Я дернул ручку управления на себя, нечто темное пронеслось прямо под моим «Фокке-Вульфом». Было чертовски неуютно в этой гряде облаков. Действительно ли это был «Блэк-Видоу», новый черный брат двухфюзеляжного «Лайтнинга»?[56] Жаль, если бы я увидел его на долю секунды раньше, то мог бы сбить. Враг, видимо, тоже испугался и подумал о том же.
   Теперь я снова был с эскадрильей. Собрались приблизительно пятьдесят «Фокке-Вульфов». Переворот через крыло… Я пикировал к Сене, которая подобно матери вела своих заблудившихся детей домой.

   Три часа спустя…
   Срочный взлет! Нас спешно подняли на отражение атаки приближавшейся армады «Лайтнингов» и «Мустангов», выполнявшей штурмовку линий связи между Алансоном и Шартром. Ведущий – лейтенант Дортенман. Я взлетел в составе эскадрильи из шестнадцати «Фокке-Вульфов». Мы поднимались по крутой спирали, преимущество в высоте было залогом успеха в такой атаке. Курс 270°. Мы скоро достигли холмистой местности западнее Шартра. «Внимание», – передал по радио Дортенман, сообщая об «индейцах» позади слева и несколько ниже нас. Мгновение спустя он внезапно оборвал передачу, а я был атакован со стороны солнца. «Не очень любезно», – подумал я. Несмотря на уменьшенные обороты, противник летел все еще слишком быстро, а его заход был слишком крутым.
   Мне пришлось прервать мои размышления, автоматически я рванул машину в сторону и совершил резкий разворот. Я увидел инверсионные следы, остающиеся сзади моей машины. Приходилось быть очень осторожным с «Лайтнингами», поскольку они имели в носовой части четыре пушки,[57] обладавшие разрушительной огневой мощью.
   – Хейлман Дортенману. Атакован сверху.
   – «Виктор».[58] Постарайтесь сформировать защитный круг.
   Скоро шесть «Фокке-Вульфов» образовали плотный оборонительный круг; атакующие «Мустанги» не могли его разорвать, если не хотели подвергнуться опасности оказаться в нашем прицеле. В то время как Дортенман с оставшимися десятью машинами старался занять позицию для атаки с превосходящей высоты, снизу на широком развороте с набором высоты появились «Лайтнинги», вызванные «Мустангами» на помощь. Их было около тридцати.
   Я увидел, как три «Мустанга» заходят для атаки. Быстрый взгляд назад. Слава богу, белая «четверка» – машина длинного Патта – была на месте. Карусель началась. Трассеры… Мимо… Теперь с правого борта. Горка.[59] Разворот на вертикали. Выравнивание. Я сел на хвост «Мустанга». Американец почувствовал опасность и бросал свой разукрашенный самолет из стороны в сторону. Жаль, но мои трассеры не попали в него и исчезли сзади его самолета. Я закладывал все более крутые виражи. Победителем должен был стать тот, кто выполнял развороты с меньшим радиусом. Небо оказалось надо мной, затем с правого борта появились лесистые холмы, раскачивающиеся словно гигантское каменное лицо. Удивительный мир, но нет времени, чтобы им любоваться. Это была борьба не на жизнь, а на смерть. Тот, кто первым начнет стрелять, имеет шансы уцелеть, и в этом жестком состязании на виражах я вынудил «Мустанг» оказаться в моем прицеле.
   Новая очередь… Американец отчаянно пытается оторваться, но слишком поздно. Он пролетел через сектор огня моих четырех тяжелых пулеметов и, войдя в штопор, падал к земле, охваченный огнем.
   Я еле прохрипел «Талли-хо» своим пересохшим горлом. «Лайтнинг» появился неожиданно и легкомысленно выставил свой яркий серебристый двойной фюзеляж прямо подо мной. Я быстро перевернул «Фокке-Вульф» на спину. От волнения я дернул ручку управления столь энергично, что голова стукнулась о верхнюю часть фонаря. Короткая очередь… Неудачно. «Лайтнинг» заметил мою машину, и снова началось бешеное преследование.
   По радио Дортенман передал:
   – Gartenzaun. Их слишком много. Возвращение домой на бреющем.
   Сманеврировать, чтобы оторваться, не удавалось. Мы непрерывно вовлекались в «собачьи схватки» с превосходившими по численности американцами, которые вцепились нам в хвост. Дортенман потянул свою машину – красную «единицу» – вверх. Что случилось? За ней потянулся шлейф дыма.
   – Дортенман, прыгайте. Вы горите, – раздался чей-то голос по радио.
   Мимо меня пронеслась белая «десятка» с двумя «Лайтнингами» на хвосте. Это был лейтенант Курт Зибе, который совершил сотню боевых вылетов, но еще не заслужил Железный крест 1-го класса. Нервный, болезненный парень, всегда выходивший целым из сумасшедших «собачьих схваток».
   – Хейлман, внимание, – рядом со мной появился долговязый Патт. Он бросил свою машину в сторону. Я последовал за ним.
   Два «Лайтнинга» преследовали «Фокке-Вульф». Они оказались в хорошей позиции по отношению к Остро и ко мне. Очередь, затем вторая, и, пока Патт впереди меня докладывал о своей победе, белая «единица» отчаянными бочками и змейками[60] пыталась сбросить противника со своего хвоста. Еще одна прицельная очередь. «Лайтнинг» перевернулся через крыло и вошел в плоский штопор. Подобно увядшему листу он, полыхая огнем, по широкой спирали падал к земле. Пилот, должно быть, был ранен или, возможно, убит, поскольку парашют не появился.
   Я не видел его падения, поскольку на меня с правого борта спикировала целая толпа. Два, четыре, пять – считал я. Резкий разворот вправо, пикирование. Двигатель работал с перебоями и не развивал максимальных оборотов. Теперь я был один. «Лайтнинги» зловеще висели у меня на хвосте.
   Я бросил самолет в вертикальное пикирование почти до земли, скорость приближалась к 850 км/ч. Инверсионные следы слева и справа за законцовками крыльев, приближаюсь к земле. «Интересно, что это за металлический лязг и звон», – подумал я с ужасом. Попадания в правое крыло, в его центральной секции образовалось множество дыр, однако худшее было позади.
   Полет на предельно малой высоте, моя белая «единица» несется над деревьями. Я безотчетно ныряю под провода высоковольтной линии и затем лечу в юго-восточном направлении. Бросаю взгляд через плечо: три «Лайтнинга» все еще позади и, хотя они еще слишком далеко, чтобы стрелять, не бросают преследование. «Фокке-Вульф» мчится над берегами Сены. Я делаю настолько энергичный правый разворот, что законцовка поврежденного крыла едва не коснулась земли. Выравнивание… Мимо меня промелькнула ферма. Затем я достиг высокой дамбы на Сене. «Фокке-Вульф» летел почти касаясь воды. Полет в этой узкой речной долине с берегами высотой девять метров был вопросом жизни и смерти. Однако это был мой единственный шанс, чтобы стряхнуть со своего хвоста упрямых янки. Они все еще держались сзади, но не рискнули опуститься вниз в долину, а пытались отрезать меня, оставаясь в пределах досягаемости.
   Впереди показался мост. Я увидел три широкие каменные опоры. Не имея времени на раздумья, я хладнокровно направил «Фокке-Вульф» под правый пролет. Крутой откос замаячил в опасной близости от крыла, но зато теперь я знал, где нахожусь. Скоро в поле зрения должна появиться Эйфелева башня, а позади этой дамбы налево течет Уаза. Это было мое спасение.
   Теперь я практически был в безопасности. Сделав резкий поворот влево, как можно ниже над водой, я совершил «прыжок» вправо над маленьким лесочком.
   Посмотрев назад через плечо, я увидел, что наконец остался один. Моя уловка удалась. «Лайтнинги» все еще кружили над долиной Сены.
   Вдали появился Сен-Дени,[61] и, оставляя Париж с правого борта, я выполнил широкую дугу на юг в направлении аэродрома. Связаться с ним по радио было невозможно, так как я летел слишком низко. Но это не имело значения. Дела шли хорошо, и я был уверен, что свободно найду аэродром. Вскоре я достиг Виллькобле. Два самолета на скорости рулили к капонирам 7-й эскадрильи, которые были скрыты в лесу. Я делаю крен влево, уменьшаю обороты, потом небольшая горка, и шасси вышли и зафиксировались.
   Механики уже знали от приземлившихся пилотов, что случилось, и потому не удивились, что их новый командир эскадрильи выбрался из кабины весь мокрый от пота.
   Минуту спустя приземлилась белая «семерка». У нее отсутствовали фонарь кабины и половина лобового стекла. Такое с белокурым фельдфебелем фон дер Йехтеном произошло второй раз за последние две недели. Он весело помахал мне, когда я на мотоцикле ехал в штаб с рапортом. Настроение было приподнятым. Группа имела на своем счету двенадцать побед, потеряв лишь двух пилотов. Дортенман выпрыгнул с парашютом около Рандонне.[62] Командир группы сейчас говорил с ним по телефону.
   Я представил свой рапорт и получил поздравления.
   – Так, наш новичок становится самостоятельным, – сказал Вайсс, положив трубку и поворачиваясь ко мне. – Хорошо, продолжайте так же.
   Дортенман отсутствовал несколько дней. Он покинул самолет на достаточной высоте, но при приземлении растянул левую лодыжку. Скоро он снова был готов летать.
   Против шести «Лайтнингов» и пяти «Мустангов»[63] были сбиты два «Фокке-Вульфа». Оставшихся в живых не было.
   – Это лейтенант Маркер и ефрейтор Хунгер из вашей эскадрильи,[64] Хейлман. Они единственные, кто все еще отсутствуют, – вмешался в разговор адъютант.
   Штабной писарь принес мне рюмку шнапса.
   – Хм-м. Как мило, хотя и довольно крепко. Принесите мне, пожалуйста, еще одну.
   Я сел и рассказал свою историю. Командир группы, сидя верхом на одном из кресел, слушал мой рассказ о схватке.
   Пилоты называли приятную паузу после приема пищи «заседанием болтунов». Так ее однажды назвал наш командир, и это выражение прижилось.
   У нас была удобная и уютная кают-компания – хорошее место для того, чтобы расслабиться. Пилоты ценили это. Офицерская столовая и помещения унтер-офицеров из числа летного состава в самое короткое время были тщательно и с любовью переделаны в симпатичный дом, из-за чего другие рода войск завидовали люфтваффе. Пехотинцы из своего мира грязи и паразитов смотрели с завистью на «легкую» жизнь летчиков.
   Правы ли они? Я принимал участие в боевых действиях с самого первого дня войны и получил первое серьезное ранение после четырнадцати дней Польской кампании. Моя левая нога все еще немела, и я испытывал затруднения при ходьбе. Я так же, как и другие солдаты, ругал «воротнички и галстуки»,[65] когда после недель жизни, проведенных в грязи на линии фронта, попал в тыл и мельком увидел это привилегированное существование пилотов.
   Теперь я мог сам сравнивать. К своему удивлению, я понял, что один день этой джентльменской жизни мог быть гораздо хуже, чем неделя, проведенная в окопах.
   С одной стороны есть пехотинец, который находится в своем окопе. Он иногда отправляется в отпуск или отводится на отдых за линию фронта.
   Для него линия фронта – это прощание с жизнью, и слова Данте: «Оставь надежду всяк сюда входящий»,[66] кажется, висят над его головой в зловещем тумане сомнительного будущего. Проходившие дни и недели изнурительной работы и сражений требовали огромного самопожертвования. Бывали дни, когда наручные часы удачи шли слишком быстро и хотелось замедлить их безумную скорость, и другие дни, когда копившиеся минуты, часы, дни и недели смертельной тоски превращались в мучительную вечность.
   На заросшие щетиной и покрытые грязью лица пехотинцев становится неприятно смотреть, белье воняет, а тела целиком покрываются вшами, короче говоря, солдат выглядит не лучше свиньи; чувства притупляются, и состояние безразличия помогает людям хладнокровно выносить свою участь. Реакции притупляются, ощущения мертвы, а кровь просто циркулирует между сердцем и мозгом.
   Человек становится послушным инструментом слепой идеи, военной машиной.
   И есть пилот, летчик-истребитель, бросаемый со скоростью молнии в новые ситуации, взволнованный и трепещущий, словно чистокровная лошадь на старте. Всякий раз убийственный контраст между комфортной жизнью на земле и смертельными играми в воздухе сказывается на его нервах. Приземлившись после боевого вылета, он идет в уютное помещение кают-компании. На столе стоят чашки с горячим кофе, но некоторые так и останутся нетронутыми, так как пилоты, обычно пьющие из них, не вернулись с боевого задания.
   – Не смотрите на это так чертовски серьезно, старина, – засмеялся Гросс.
   – Я думаю, на сегодня это все.
   – Тогда мы можем позволить себе немного отдохнуть.
   – Кто хочет стать третьим? – спросил Нойман. Он старый поклонник ската, для которого ночь порой слишком коротка, чтобы закончить партию. И вот теперь Нойман искал кого-нибудь, чтобы начать игру.
   В углу под светильником, сделанным из сломанного пропеллера, обвязанного рафией,[67] сидели Дортенман и лейтенант Керстен, который три дня назад прибыл в «Зеленое сердце». Они играли в шахматы. Все были здесь, даже Булли Ланг. Вайсс, надев свой лучший мундир, ожидал приезда автомобиля. Он спросил:
   – Так, господа, что будем делать? Почему бы нам не пойти и немного не повеселиться в кафе. Скажем, часов в пять вечера, а?
   – Хорошая идея, Роберт. Много времени прошло с тех пор, как мы встречались за круглым столом, пользуясь благосклонностью моей подруги. Давайте устроим настоящую вечеринку, – поддержал его Булли.
   Нойман прервал свою игру в скат и посоветовал нам принять приглашение командира.
   Мы очень обрадовались этому предложению и договорились встретиться в кафе в Версале в пять часов вечера.

   Жизнь, к сожалению, диктует свои законы. Я едва успел одеться, как зазвонил телефон. Это был штабной писарь. Он обзванивал весь аэродром, но нигде никого не мог найти.
   – Да, здесь есть одна глупая овца, чтобы ответить на ваш чертовски ошеломляющий запрос. Что за спешка? – поинтересовался я.
   – Мы только что получили запоздавший приказ на срочный взлет.
   – О черт. Где?
   – Бой между Версалем и Сен-Жерменом. В воздухе «Тандерболты».
   – Когда мы взлетаем?
   – Немедленно. Обер-фельдфебель уже доложил о машинах, которые пригодны к вылету.
   – Отлично, испортили удовольствие. Взлет в течение пяти минут. По крайней мере дюжина самолетов.
   Я быстро надел летный комбинезон поверх своего лучшего мундира. Однажды гауптман Ланг в подобной ситуации вылетел в шесть часов утра в пижаме, а затем вынужден был выпрыгнуть с парашютом… Так, теперь застегнуть ремень, взять компас и пистолет. Выходя, я в гневе хлопнул дверью.
   Что можно рассказать о схватке? Все было так же, как и обычно в таких обстоятельствах. «Тандерболты» были слишком заняты штурмовкой дороги между Сен-Жерменом и Эврё, чтобы вовремя заметить немецкие истребители. Четырнадцать «Фокке-Вульфов» разбили их боевой порядок, и незваные гости вынуждены были спасаться бегством. Один – ноль в пользу «зеленых сердец», но я слишком долго оставался в районе боя. К противнику внезапно пришла помощь, и меня атаковали.
   Моя белая «единица» загорелась, и я должен был выпрыгнуть с парашютом. Это случилось в пятый раз за три недели. На высоте 1800 метров я болтался над маленьким городком. Это было неприятное ощущение. Сильная нервная дрожь пробегала вверх и вниз по моей спине. Прыжки над открытой местностью были детской игрой по сравнению с этим. В городе купол парашюта мог зацепиться за дымовую трубу, и я должен буду ждать, когда приедут пожарные со своими длинными лестницами, чтобы спасти меня. И это еще не худший вариант, можно также удариться о крышу, в таком случае купол «погаснет» и я переломаю все кости, если упаду на землю с высоты девяти метров.
   Народ внизу заметил белый парашют. Начали сбегаться люди, размахивая руками и смотря вверх. Легкий ветер нес меня вдоль широкой улицы прямо посередине между зданиями. Немного удачи! Земля была все ближе, и, осматриваясь вокруг, я увидел открытое место. Последние 90 метров земля, казалось, мчится навстречу мне. Я приземлился с глухим тяжелым ударом, и парашют потащил меня за собой, но рядом уже были люди, помогающие мне отстегнуть его. От изумления я широко открыл глаза и, должно быть, напоминал идиота. На меня, словно я прибыл с другой планеты, уставились Дортенман и Фред Гросс.
   Взрыв смеха привел меня в чувство. Красные лица задыхались без воздуха, пытаясь перевести дыхание, головы тряслись от бурного хохота. Я стоял в шаге от кафе в Версале, а часы показывали самое начало шестого.
   Долговязый Патт выражал свою радость шумно, и его торчащие уши, казалось, непрерывно покачивались. Он имел необыкновенно комичную внешность, и у него был специфический смех. Смеясь, он хлопал себя по бокам, и вы думали, что находитесь на постоялом дворе в Померании с крестьянами, пьющими шнапс порцию за порцией. Его смех, шедший из груди, подобно гудящим звукам органа, внезапно прерывался, а мышцы лица все еще продолжали непроизвольно сокращаться. Из груди вырывался сухой свист «кхе, кхе, кхе!».
   – Замолчите. Я не могу больше. Кхе, кхе, кхе!
   Фельдфебель Мёллер, остроумный великан из Пфальца,[68] рассказывал о своем приключении прошлой ночью. Он случайно оказался в кафе и был приглашен командиром составить компанию группе офицеров «Зеленого сердца».
   – Да, нас, парней из Пфальца, можно найти в любом месте мира. – И он добавил, лукаво обращаясь ко мне: – Я думаю, что мы станем хорошими друзьями, если вы не будете забывать, что мы в Пфальце все веселые ребята и как только осушим стаканчики, то всегда становимся немного фамильярными.
   – Чего вы ждете от бедняги, только что совершившего прыжок с парашютом? Он, вероятно, в подходящем настроении, чтобы напиться.
   – Парни, это чертовски хорошо, что вы сегодня больше не должны летать, – сказал Фритц Калувейт, который любил пилотов гораздо больше, чем готов был признаться в этом.
   – Вы правы, Фритц. «Старик» будет лечиться от последствий. Как вы думаете? Давайте праздновать наши несколько побед, – предложил фон дер Йехтен. – Формально сегодня нет никаких полетов.
   – Отлично! Когда мы закончим это, у мусорщика появится много работы, и он не будет знать, что делать с пустыми бутылками.
   Мёллер снял со стены украшенную лентами мандолину, напоминание о довоенных загородных прогулках, и взял несколько аккордов.
О, дайте мне блестящий серебристый «Фокке-Вульф».
Вложите ручку управления прямо в мою руку.

   Грянул веселый хор. Патт подражал скрипке. Фон дер Йехтен барабанил на табурете, Калувейт использовал расческу.
   Мои руки обняли воображаемую партнершу, и я начал радостно вальсировать по комнате. Той ночью расположение духа у пилотов было великолепным.
   – Обер-лейтенант прелестно танцует, – произнес фон дер Йехтен, а Мёллер добавил свой комментарий:
   – Он настоящий жиголо. Только посмотрите, он потерял голову как старый дурак. Если бы «старик» только мог видеть, как этот изящный повеса, одетый в форму, смотрелся в гражданской одежде от Монтебелло.
   – Вы абсолютно не правы, – парировал я. – Это лишь часть службы летчика-истребителя, и если вы будете мне надоедать своими разговорами, то будете все иметь дело со мной. Калувейт, чему вы там усмехаетесь, словно осел?
   [69] – О, герр обер-лейтенант, я ручаюсь вам, что это от чистого восхищения.

Глава 4

   Нескончаемый блестяще спланированный и хорошо организованный поток снабжения доставлял на плацдарм пополнение и вооружение. Возникало неприятное ощущение, что находишься в кипящем котле, который готов взорваться в любую минуту. Натиск на немецкие позиции становился более чем опасным.
   Трубопроводы, по образцу тех, что использовались на нефтяных месторождениях Ближнего Востока, были проложены под Ла-Маншем специальным судном, и топливо, которое жизненно необходимо в современной войне, текло из Англии к побережью Нормандии. Подкрепление доставлялось не только большими войсковыми транспортами, мощь армии вторжения увеличивала и высадка крупных десантов. Авиационное прикрытие плацдарма вели приблизительно пять тысяч истребителей. За несколько часов были построены новые аэродромы. Гигантские бульдозеры выровняли заранее выбранные места; остроумно придуманные стальные сети, соединенные вместе, обеспечили удобные взлетно-посадочные полосы для тяжелых самолетов. Аэростаты заграждения, размещенные рядом друг с другом, тянулись на километры, создавая непроходимую стену из острых стальных кабелей и защищая жизненно важные пункты снабжения.
   В течение нескольких дней в районе Сен-Ло со «Скаймастеров»[70] был высажен большой десант. Подобно огромным немецким транспортным самолетам,[71] используемым в 1941–1942 гг. в России, самолеты – обычно Бристоль «Бленхеймы»[72] – буксировали по три планера, каждый из которых вмещал от шестидесяти до ста полностью вооруженных солдат. Над районом высадки планеры отцеплялись и приземлялись независимо друг от друга.
   Наша группа получила приказ атаковать их.
   Пилоты считали это наихудшим из всех возможных заданий. Требовалась большая храбрость, чтобы прорваться к отчаянно защищаемым опорным пунктам, и вылеты, приказ о которых отдало немецкое Верховное командование, были отчаянной мерой; если враг продвинется немного дальше в восточном и южном направлениях в районе Кана, то сражение в Нормандии будет проиграно.
   Инспектор истребительной авиации оберст Траутлофт[73] лично обратился к собравшимся пилотам. Атака должна была выполняться тремя последовательными волнами. Он с каждым обменялся рукопожатием. Оберст на мгновение остановился передо мной. Мы познакомились за полтора года до этого в Сиверской. Моя рука нервно вздрагивала, когда я отдавал честь, когда протягивал ее. Черт! От удовольствия снова видеть Траутлофта я забыл новое нацистское приветствие.[74] Это действительно радость от новой встречи с ним заставила меня спутаться, или же причиной этого была невыполнимая, бесчеловечная задача для вылета, который должен был начаться через несколько минут?
   Мы покидали штаб с побледневшими, вытянувшимися лицами.
   С 3700 метров «Фокке-Вульфы» с правым разворотом спикировали к цели. Черные дымные клубы разрывов зенитной артиллерии напоминали клочки ваты. Со вздохом облегчения мы заметили, что, по крайней мере, пока не было видно никаких вражеских истребителей; но это продлилось очень недолго.
   Сорок Ме-109 оставались наверху в качестве прикрытия.
   Rabe Anton вступил в дело. Внизу находился Сен-Ло. Прямо позади городских предместий тянулось широкое поле с несколькими планерами, которые только что начали разгружаться. Огромные трапы в их хвостовых частях были подобны открытым створам плотины.
   В геенне огненной, изрыгаемой всеми пушками снизу, «Фокке-Вульфы» разыскивали свои цели. Огонь, столбы огня, солдаты, отчаянно ищущие укрытия.
   – Вызывает Rabe Anton. Внимание! Большое количество планеров приближается с северо-запада.
   Командир группы набирал высоту, покачивая крыльями. Группа перестроилась для новой атаки. Показались Бристоль «Бленхеймы» – три, пять, шесть. Восемнадцать планеров на буксире – это приблизительно тысяча двести человек.
   Что чувствовали эти бедняги внутри без парашютов, видя атакующих немцев?
   Проклятье! Однако добраться до них было не так легко. Выше планеров, словно сверкающая рыбацкая сеть, растянулось мощное воздушное прикрытие. Небеса были полны «ящиков».
   Успокаивающий взгляд на толстые кучевые облака, громоздящиеся в небе, – это прекрасное укрытие.
   – Вызывает Rabe Anton. Каждый берет свою цель. Атака снизу, затем уходим на восток. Будем осторожны с аэростатами заграждения.
   Двигатели наших самолетов работают на максимальных оборотах, на лбу пилотов от напряжения выступает пот. Словно гигантское шоу фейерверков, фонтаны трассеров перекрещиваются на фоне горящих машин и белого шелка парашютов.
   Теперь истребители находились ниже противника.
   Огонь! Пули врезаются в обтянутые тканью борта планеров. Два или три планера вошли в штопор, и вместе с ними двести сорок человек понеслись вниз навстречу своей смерти. «Мустанги» бросились в драку с «Фокке-Вульфами». Прямо перед моим самолетом раскрылся и затрепетал купол парашюта. Я едва не зацепил падающего человека пропеллером.
   Возникшая тишина означала безопасность и возможность перевести дыхание в облаках после смертоносного заградительного огня зенитной артиллерии. Я продолжил разворачивать самолет.
   Авиагоризонт показывает крен самолета. Небольшой шарик в указателе поворота и крена устремляется в сторону, и «Фокке-Вульф» скользит на крыло. Я перекладываю руль в противоположную сторону. Шарик медленно возвращается в нейтральное положение. В эфире царит полная неразбериха. Кто-то доложил, что выпрыгивает с парашютом. Он, должно быть, был ветераном, если смог в этом аду держать себя в руках и передать это сообщение.
   Внезапно стало светло, словно невидимая рука отодвинула занавес. Солнце слепило глаза. «Укрытие» осталось позади. Я быстро оглянулся и вздохнул с облегчением.
   Я был не один – между мной и облаками летели по крайней мере дюжина «Фокке-Вульфов» и несколько Ме-109. Далеко внизу какие-то «Фокке-Вульфы» сцепились с «Мустангами».
   – Внимание, болван, ты врежешься!
   Я молниеносно задрал нос самолета вверх. Парень, который до этого весьма спокойно занимал позицию сзади, ускорившись, едва не протаранил меня, пройдя снизу. Порядок эскадрильи был восстановлен. Самолет с правого борта покачивает крыльями. Это Фред Гросс.
   Шквальный огонь легких зенитных пушек больше не доставал нас, но впереди один за другим возникали черные облака крупных разрывов – большие снежинки в зловещем урагане. Меняем высоту, снижаемся на 90 метров, а затем поднимаемся на 60. Яркая вспышка в середине группы разрывов, и прямым попаданием «Фокке-Вульф» разносит на куски.
   Перед нами, несколько ниже, было установлено аэростатное заграждение. Эти вертикально висящие воздушные шары, казалось, подкарауливали эскадрилью. Приближаемся. В крутом пикировании трассеры устремляются к толстым «сосискам». Четыре аэростата загорелись и свалились вниз, оставляя длинный шлейф пламени без дыма.
   Бум! Меня подбросило. Двигатель зафыркал, и стрелка указателя числа оборотов начала отклоняться. Попадание зенитного снаряда. Легкое нажатие на красную кнопку около тумблера магнето, и фонарь сброшен. Мне осталось расстегнуть привязные ремни и покинуть самолет.
   Я потянул за вытяжной трос парашюта и ощутил сильный болезненный толчок между лопатками. Надежный шелковый купол величественно раскрылся над моей головой.
   Отчаянное положение, чтобы попасть… Попасть в плен. Судя по аэростатам заграждения, я еще находился над позициями противника, но, слава богу, с запада дул слабый ветер. Подо мной медленно проскользила назад полоса леса, потом какая-то холмистая местность с зелеными лугами между холмами, длинные живые изгороди и большие вспаханные поля.
   Подо мной появились зигзаги траншей, земляные укрепления – позиции британских томми.[75] Я мог отчетливо разглядеть их плоские, похожие на тарелки каски.
   Мимо меня засвистели пули. Проклятые британцы стреляли в беспомощного пилота, висящего на парашюте. Все-таки приземлившись, я кубарем скатился в воронку от снаряда.
   Мне в первую очередь необходимо было освободиться от подвесной системы. Я ударил по быстродействующему замку, и парашют отпал. Пока никто не появился. Пулеметный огонь становился все сильнее, в ответ началась стрельба с немецкой стороны.
   Может быть, никто не появится?
   Я осторожно подполз к краю воронки, чтобы дотянуться до парашюта. Осторожно поднявшись по стенке воронки, я смог его достать и осмотреть: в куполе было не меньше дюжины пробоин. Пока я проделывал эти гимнастические упражнения, с головы до ног перемазался в грязи.
   Я приземлился на нейтральной полосе. Может быть, когда стемнеет, я сумею добраться до своих позиций. Солнце стояло прямо над головой, так что до сумерек еще очень долго, а в плен меня могли взять в любой момент.

   Сия горькая участь меня миновала.
   Я знал войну со всех сторон – Польша, Россия и Франция позаботились об этом, – но это было весьма новое ощущение для меня. Пока я лежал в своей снарядной воронке с парашютом в качестве подушки и смотрел в небо, перед моим мысленным взором прошла череда ярких воспоминаний: рискованное задание в Ярцеве; железнодорожный мост в Новосокольниках, где во время важного разведывательного рейда я в течение двух часов лежал под мощным артиллерийским огнем и не мог двинуться ни вперед, ни назад; Великие Луки, где мой батальон во время русского контрнаступления был окружен и почти полностью уничтожен. В течение пяти дней и ночей без еды и воды, крайне измотанный, я лежал под телами моих погибших товарищей с одним патроном в пистолете, оставленным на самый крайний случай.
   А затем был Ржев, зима, минус 40°. Мы наводили железнодорожный мост через Волгу в летней форме и с тяжелыми обморожениями потеряли 30 процентов личного состава. Возведение моста было закончено через четыре недели ужасных, неописуемых лишений, а затем его снова взорвали, чтобы не достался русским.
   И теперь я лежал в своей воронке словно сторонний наблюдатель вдали от войны. Этот вой, визг и свист не касались меня. Все это напоминало мне обмен ударами в ходе теннисного матча.
   Я лежал между двумя фронтами.
   Светящиеся стрелки часов на моем левом запястье показывали полночь. Светлая звездная июньская ночь. Наконец предательская луна скрылась за слоем облаков. Но видимо, ненадолго, поскольку облачность не была сильной.
   Настала пора действовать.
   Давай по-быстрому, Хейлман.
   Пока я «загорал» в окопе, у меня была масса времени, чтобы определить направление, в котором нужно двигаться. Компас, висевший на моем ремне, наконец-то пригодился. Час назад я увидел вспышки орудийных выстрелов со стороны маленькой рощи. Видимо, там находились позиции немецкой артиллерии. В том же направлении, приблизительно в 45 метрах, лежала разрушенная ферма. Я должен был добраться до нее и спрятаться в тени. Используя любую складку местности, я сначала пополз, а затем побежал. Ух! Как же неудобно это делать в летном комбинезоне.
   Я добежал до фермы. Теперь у меня было хоть какое-то укрытие. Я тихонечко позвал: «Эй!» Никакого ответа. Еще раз, и снова ничего…
   Темная полоса деревьев передо мной напоминала черную стену. Проклятье! Снова из-за туч появилась луна. Несмотря на это, надо спешить! В нужном направлении тянулась живая изгородь, и я мог использовать ее для прикрытия. Поверхность земли была перепахана, словно поработал гигантский плуг. В холодном враждебном лунном свете были видны снарядные воронки, испещренный кратерами смертельный пейзаж. Тошнотворный, сладковатый запах крови растекался в прохладном ночном воздухе. Поле боя…
   Шипя, высоко в небо взлетела осветительная ракета, и в ее зеленовато-белом магниевом свете стало видно место сражения. Немедленно застрекотали пулеметы. Выстрелы в ночи, как удары хлыстом, били по нервам. Я приник к земле. Во что бы то ни стало мне необходимо добраться до укрытия.
   В отчаянии я сжался в маленькой ямке. Они, должно быть, заметили меня, потому что теперь отвечали британцы. Дело плохо…
   Я пролежал, должно быть, четверть часа, прежде чем обстрел прекратился. Несколько одиночных выстрелов, и затем на ничейную землю вернулась тишина.
   – Эй, друг!..
   Что, черт возьми, это было? Я услышал взволнованный шепот и медленно пополз на звук. После недавней перестрелки я предпочел не вставать. А затем голоса приблизились ко мне. Меня схватили за руки и втянули в неглубокий окоп.
   – Вы тот пилот, который вчера выпрыгнул с парашютом?
   – Мы думали, что это томми.
   – Так это вы сейчас стреляли в меня, не так ли? Хорошо, проводите меня в свой штаб. Я обер-лейтенант Хейлман из III./JG54.
   Спустя полчаса я ехал на грузовике в Нант. На дороге царила суматоха. Подкрепление можно было доставлять только ночью. В течение дня в небе хозяйничали истребители-бомбардировщики.
   Я дремал, сидя рядом с водителем. Мои плечи болели после рывка при открытии парашюта.
   – Приехали, герр обер-лейтенант.
   Нант. Солдатское кафе было еще открыто. Это, конечно, не лучшее место. Все плавало в табачном дыму, и слышался запах несвежего пива; на всех столах валялись окурки и спички, высыпавшиеся из переполненных пепельниц.
   Я сел на скамейку в темном углу, подложил свой парашют под голову и немедленно заснул.
   На следующее утро я нашел попутную машину, которая доставила меня в Париж, и я сразу же позвонил в группу.
   – Пожалуйста, Виллькобле, для обер-лейтенанта Хейлмана.
   Я не успел ничего сказать дальше. На другом конце провода раздался радостный вскрик.
   – Кто говорит?
   – Ах, герр Хейлман. Рада слышать вас. Это – Лене Мерсен. Разве вы не узнаете мой голос?
   Конечно, я узнал. Это была подружка Ханнеса Мёллера, невысокая темноволосая девушка с веселыми глазами и повадками котенка, который знает, как использовать свои коготки.
   – Хёншен[76] будет так рад. Ваши мальчики вчера вечером участвовали в таком бою… Так что немногие из них… – Наступила тревожная тишина. – Я соединяю с Виллькобле.
   – Здесь Виллькобле. Ефрейтор Кикс слушает.
   Я сообщил о своем возвращении и попросил выслать автомобиль, чтобы забрать меня из Сен-Дени, где я ждал в маленьком ресторане.
   Наши потери после вчерашнего боя были ужасными. В особенности в моей 7-й эскадрилье: лейтенант Зибе с ожогами в госпитале в Клиши; самолет фон дер Йехтена получил более пятидесяти пробоин, а сам он мучился от осколочных ранений; Веньякоб, остроумный фельдфебель из Бонна, имеющий самое большое число побед в группе,[77] пропал без вести. Так же пропали без вести обер-лейтенант Купферберг, неопрятный франкфуртец с космами рыжих волос, – это был его первый боевой вылет после длительного периода лечения, – и два ефрейтора, которые только что прибыли к нам.
   Лейтенант Веннерс из 9-й эскадрильи лежал в госпитале в Клиши со сломанными ногами (он совершил аварийную посадку, после того как был сбит над нашими позициями). В течение последних шести месяцев Веннерс был со мной в истребительной группе «Запад», сначала в Биаррице,[78] а затем – в Мёркиш-Фридланде.[79] Мы делили жилье и были близкими друзьями.
   Семьдесят процентов самолетов «Зеленого сердца» были непригодны к боевым вылетам, и более половины пилотов вышли из строя.

   Фритц Калувейт выглядел мрачным, когда накрывал на стол своим «юнцам». Мы попытались сыграть в скат вчетвером, но из этого ничего не вышло. Патт сердито бросил карты на стол. Веньякоб был его лучшим другом.
   – Давайте отложим это, – сказал я. – Слишком трудно сконцентрироваться.
   Мы вчетвером сидели в комнате отдыха: Патт, Мёллер, Андерл Гуссер, черноусый тиролец,[80] чьи усы всегда доставляли ему неприятности, поскольку требовали чрезвычайно острой бритвы, и я.
   – Теперь они будут должны дать нам отдохнуть несколько дней, хотят они этого или нет.
   – Вы так думаете, Ханс? – спросил я, с сомнением посмотрев на уроженца Пфальца.
   Остальные согласно покачали головой.
   – Это ничего не значит для тех ублюдков в тылу. Вы должны доложить, что вам оторвало голову и что вы носите ее в руках, если хотите, чтобы вас оставили в покое, – проворчал Патт.
   – Хорошо сказано. Они тупицы, эти проклятые «яйцеголовые». – Ханнес Мёллер отпихнул стул и, споткнувшись о его ножки, включил радио. – Разве вы не знали, что у хирурга Зауэрбруха[81] есть наготове много деревянных голов для вас?

Глава 5

   Прибыло подкрепление – двадцать пилотов, из которых семеро имели офицерское звание. Все они были совсем мальчишками, и по их бледным лицам можно было понять, что они знают о том, что их ожидает. Еще дюжина пилотов, прикомандированных к «Зеленому сердцу», ожидала в Кёльне. Лейтенант Вирц, который должен был привести их оттуда, был в ярости на кёльнский авиазавод. Сотни «Фокке-Вульфов» стояли на аэродроме, ожидая появления «Летающих крепостей», или «Либерейторов», а он не мог получить тридцать пять самолетов, пригодных для немедленного взлета.
   Вирц прибыл из Прибалтики, где размещались две оставшиеся истребительные группы из бывшей эскадры Траутлофта.[82] Он был опытным командиром эскадрильи из II группы и не очень радовался тому, что пришлось поменять Восточный фронт на фронт вторжения. На Восточный фронт поставляли самолеты с летными характеристиками, превосходящими противника, и, кроме того, воздушная тактика русских обычно была более безопасна. По этой причине, если на Востоке необходимо было одержать сотню побед, чтобы получить Рыцарский крест, то на Западе было достаточно двадцати.
   Вирц представил доклад о сложившейся ситуации в Берлин. Он обратился к своему старому командиру, который теперь был инспектором в штабе командующего истребительной авиации. Ему повезло, поскольку оберст Траутлофт, как и его начальник, генерал-майор Галланд,[83] проводил очень мало времени на Лейпцигерштрассе, 7.[84] Вирц сумел встретиться с ним.
   – Так, старый черт, как вы поживаете? – весело спросил оберст, хлопая его по плечу. Он принял Вирца в своем автомобиле во время продолжавшейся несколько часов инспекционной поездки в испытательный центр в Рехлине,[85] имеющий репутацию места, саботирующего прекрасные проекты наших конструкторов и под предлогом военной целесообразности превращающего их в неуклюжие «ящики».
   Теперь оберст поделился с Вирцем своими впечатлениями. Наконец, Траутлофт начал говорить о личных вопросах и упомянул фамилию генерал-флюгцойгмейстера.[86] Вирц впервые узнал о том, что кончина генерала Удета была иной, чем гибель Вернера Мёльдерса.[87]
   Траутлофт рассказал о том, какими помпезными были государственные похороны генерала Удета. Государственная пропаганда пускала людям пыль в глаза, говоря о том, как выдающийся герой посвятил свою жизнь Германии,[88] а безжалостный злодей[89] заставил его совершить самоубийство. Летчик, который не смог встретить смерть в воздушном бою, вынужден использовать револьвер или склянку с ядом. Генерал-майор Галланд был среди шести старших офицеров, которые с обнаженными шпагами несли почетный караул у гроба Удета. Позднее он сказал Траутлофту, что его едва не вырвало, когда подлинный убийца положил свой показной венок на могилу.
   Новые машины приводились в пригодное для полетов состояние в лихорадочном темпе. Все FW-190 были проверены от носа до хвоста. Испытаны и опробованы управление и двигатели, а рации, компрессоры наддува и вооружение были проверены и еще раз перепроверены. Стрелки на приборной панели должны были реагировать правильно и быстро.
   Старший унтер-офицер[90] штабс-фельдфебель Михель и я бродили между машинами, ведя важный разговор. Мы стали хозяевами новеньких «Фокке-Вуль-фов», которые необходимо было укрыть в сосновой роще. Группа теперь была оснащена лучше, чем это было в начале вторжения.
   Два моих механика в промасленных комбинезонах тщательно осматривали новый «Фокке-Вульф», на котором я сам прилетел часом ранее. Требовалась небольшая регулировка рулей. Перед черным крестом уже была нарисована белая «единица».
   Внезапно к нам подбежал укладчик парашютов и доложил, что только что поступил сигнал готовности. Меня вызывали к телефону.
   Я преодолел 30 метров до канцелярии обер-фельдфебеля за рекордно короткое время.
   На проводе был адъютант.
   – Хейлман, замечены крупные соединения четырехмоторных бомбардировщиков на пути к Парижу. Как можно быстрее укройте все новые машины. Все пригодные для полетов самолеты должны сразу же подняться в воздух. Полет на малой высоте, а затем присоединяйтесь к группе из Шартра. Оттуда будет предпринята атака бомбардировщиков.
   – Хорошо, Нойман.
   Завыли сирены, и на аэродроме закипела работа.
   Непроверенные машины быстро отруливали подальше. На крылья укладывали сосновые ветки, а чтобы защитить двигатели, ставили крест-накрест два или три маленьких деревца.
   9-я эскадрилья мчалась по летному полю волнами по шесть или восемь машин. Ее самолеты были припаркованы в удобной позиции прямо на линии старта, рядом с 8-й эскадрильей, которая взлетала после нее. Это было необычное зрелище для зеленых пилотов, не имевших военного опыта. На тыловых аэродромах комендант за это угрожал бы всем серьезными наказаниями и военным трибуналом, но здесь каждый взлетал на максимальной скорости с краев летного поля, когда зеленые ракеты давали сигнал на старт.
   Взлетели две машины из 7-й эскадрильи. Мимо моего капонира быстро прорулил Мёллер; я же все еще ждал свой «ящик». Обер-фельдфебель должен был запустить для меня двигатель другого самолета, годного к полету. Мёллер затормозил настолько резко, что его машина скапотировала и встала практически на нос. Что было не так? Выпустили красные сигнальные ракеты – взлетать больше нельзя.
   Мёллер выпрыгнул из своего самолета и бросился в ближайшую воронку от снаряда. В следующее мгновение раздался сильный треск и на месте «Фокке-Вульфа» появился огненный столб.
   Тридцать «Мустангов» промчались над аэродромом, подобно отвратительному рою рассерженных ос.
   Я быстро побежал в укрытие. Горящий «Фокке-Вульф» упал в глубокую узкую лощину к западу от аэродрома.
   Следом за штурмовиками пошли бомбардировщики. На аэродроме царил хаос. Люди кубарем скатывались в укрытия, которые были вырыты в насыпи позади ангаров. Механики и пилоты, отпихивая друг друга, по двое или трое забирались в маленькие стрелковые ячейки между самолетными капонирами.
   Я упал на своего старшего механика.
   Сжатые в узком пространстве, мы тяжело дышали, наши сердца тревожно стучали. Каждый человек сам за себя…
   «Патфиндеры»[91] сбросили вниз гирлянды белых и красных сигнальных ракет. Зажглась «рождественская елка».[92] Наконец все стало ясно. Целью налета был Виллькобле.
   А затем в густом гуле «Боингов» мы смогли различить мягкий, шипящий свист, перешедший потом в дикий вой, адский грохот и взрывы. Земля под нами вздрагивала от сокрушительных ударов. Пламя, дым, пронзительный свист осколков… В воздух летели крылья самолетов, шасси и хвостовые оперения, разбитые фрагменты самолетов дождем устилали измученную землю, которая тряслась под ударами апокалиптического молота.
   Эта адская буря, продолжавшаяся лишь четверть часа, была похожа на вечность. Когда, наконец, все закончилось, появились спасшиеся, дрожащие люди с покрытыми копотью и испариной телами. Весь северный край аэродрома был перепахан бомбами и снарядами. Там, где недавно стоял зеленый сосновый лес, теперь были непроходимые джунгли из расколотых и расщепленных стволов деревьев, а с их зеленых крон каплями стекало черное масло. Уничтоженные самолеты, горящее масло, пылающие хранилища бензина и разорванные человеческие тела.
   Отчаянно полыхали бараки 7-й эскадрильи. В 20 метрах лежала бесформенная груда из горевших «Фокке-Вульфов» и разбившегося «Боинга». Почти рядом со стрелковой ячейкой, в которой я прятался, лежали останки американца, успевшего выпрыгнуть с парашютом, но купол «погас».
   На совещании, которое было немедленно собрано, мы узнали, что еще хорошо отделались. Расположения 8-й и 9-й эскадрилий не имели повреждений, так же как и замок, который использовался в качестве штаба, столовой, кухни и места жительства штабного персонала. Непосредственно на взлетно-посадочной полосе бомбовых воронок было немного, но северная окраина аэродрома и группа домов поблизости сровнялись с землей на протяжении трех километров. 7-я эскадрилья была полностью уничтожена – самолеты, парашюты, склады запчастей, топливные емкости и бараки, а также несколько ангаров и зданий наземного персонала, расположенных на той стороне аэродрома. Самым тяжелым ударом стало уничтожение ремонтных мастерских, где в это время восстанавливали более тридцати самолетов.
   Еще одна удача: глубокие блиндажи выдержали бомбежку. Почти сотня людей была спасена от смерти, но приблизительно дюжина человек погибли в своих стрелковых ячейках, а двадцать пять были ранены.
   Было ли это случайностью, или враг знал, что «Зеленое сердце» только что было переоснащено?
   Последнее предположение было более вероятным, и лишь некая непостижимая прихоть судьбы заставила ковер из бомб упасть на две тысячи метров севернее аэродрома.
   Возвратились первые «Фокке-Вульфы».
   Бетонная взлетно-посадочная полоса получила несколько прямых попаданий. Четыре воронки были аккуратно отмечены красными флажками.
   Два самолета из 7-й эскадрильи рулили, тщетно ища свои капониры. Их направили в расположение 8-й эскадрильи. Командир группы вместе с приземлившимися поспешил в штаб, где их встретили остальные офицеры в перепачканных грязью и землей мундирах.
   – Это был еще один щелчок нам по носу, господа, – сказал Вайсс, печально глядя на наши чумазые лица. – Кто разбился в лощине около железной дороги?
   Никто не знал. В суматохе никто и не подумал пойти и посмотреть на место падения.
   – Хейлман, разве вы так и не настроили свой радиоприемник?
   – Нет, герр гауптман. Я так и не сумел взлететь.
   – Счастливчик, – засмеялся Вайсс. – Я увидел первые приближавшиеся истребители и начал как сумасшедший выстреливать красные сигнальные ракеты, чтобы все, кто еще не взлетели, смогли отрулить подальше. – Это было безумие, – произнес он, поворачиваясь к Дортенману, – ваш старт кучей. Как для вас закончилось?
   Дортенман представил свой рапорт.
   Он сконцентрировался на своем взлете. Зеленая ракета только что дала разрешение на старт, и он с восемью машинами помчался по взлетно-посадочной полосе прежде, чем услышал рев сирены, включенной Вайссом. Было уже слишком поздно, так что они взлетели и ушли на бреющем полете, не замеченные «Мустангами».
   – А затем, герр гауптман, вы вызвали меня, и я остался там, где был, и видел этот цирк прямо под нами.
   – И вовремя, старик, – сказал Вайсс, хлопая молодого лейтенанта по плечу. – Я также должен поблагодарить вас. Когда «Мустанги» увидели нового врага, пикирующего сверху, то большинство из них бросились наутек. Хотя их было в три раза больше, эти парни оказались не слишком храбрыми.
   В этот момент вошел гауптман Ланг:
   – Проклятое дело, а, Роберт?
   К нему подскочил молодой офицер, чтобы помочь снять летный комбинезон.
   – Вы похожи на трубочистов, – произнес Булли, смеясь над штабными офицерами. – Поверьте мне, – продолжал он, – я там, несмотря на действия противника, получил удовольствие, когда увидел черные столбы дыма и фонтаны огня над Виллькобле.
   – Все отправилось к черту в вашей части поля, Хейлман. Будьте честны, Роберт, старина Ланг всегда предупреждал вас, что 7-я эскадрилья располагается слишком далеко от летного поля. Сколько раз она присоединялась к нам слишком поздно.
   – Главное, Эмиль, в том, что она не потеряла никого из пилотов. Давайте надеяться на возвращение всех пропавших без вести, включая того беднягу, в лощине. Кто-нибудь из вас смог добраться до Шартра?
   Никто…
   И это оказалось к лучшему. Пришло сообщение о дожде в том районе; самолеты из Шартра не могли взлетать, что сделало невозможной отправку любой помощи в Виллькобле.

Глава 6

   Жизнь продолжалась, а вместе с ней и борьба. День за днем пилоты вылетали навстречу врагу, совершая по два вылета в день, а иногда и больше. Новички – большинство из которых были обыкновенными мальчишками – становились ветеранами уже после двух или трех стычек с противником. Редко кто из них доживал до десятой «собачьей схватки». Были пилоты, которые позволяли себя сбить, даже не выполнив никакого маневра уклонения и не успев открыть ответного огня. «Летающие мишени» – так их называл командир группы. Словно загипнотизированные, новички летели прямо на вражеские трассеры.
   «Старики» делали все, что было в их силах, чтобы встряхнуть новичков и вывести из состояния апатии. В благоприятные моменты, когда не было вражеских самолетов, Вайсс приказывал проводить учебные полеты над аэродромом. Полупетля с разворотом над самой землей была обычной тактикой ведения боя во Франции. Некоторые из новичков усваивали это и неплохо летали, но когда дело доходило до «собачьей схватки», они снова становились добычей, впадая в смертельное оцепенение. Их беспомощность может быть объяснена только паникой, которую сеяло среди этих молодых неопытных парней появление численно превосходящих сил врага.
   Непростительные промахи в обучении молодых пилотов допускались еще в авиашколах. Типичная рутина формального подхода без знания человеческой психологии. Молодым людям при отправке на фронт внушали, чтобы они проявляли твердость духа, поскольку статистика показывала, что немецкий истребитель оставался в пригодном для полетов состоянии в течение всего пяти часов, а жизнь пилота была ограничена приблизительно четырьмя неделями. Был необходим особый подход для поддержания хорошего морального состояния, который позволял бы ослабить напряжение новичков.
   По приказу командира группы я между вылетами выступал перед своими людьми. «Переоценка ценностей» – так Нойман называл это. И действительно, не пытаясь скрывать свое чувство обиды за ежедневные потери, я говорил: «Первоочередная задача для вас – это продержаться до конца боя. Безжалостно вцепитесь в парней с опытом. Любое отставание или умышленный отворот означает вашу смерть. Над местом любого воздушного боя вы найдете опытное звено – в нашем случае так любит поступать гауптман Ланг, – которое ждет, когда боевой порядок формирования нарушится, чтобы получить для себя легкую цель. Вы неопытны и недостаточно адаптировались, чтобы оторваться от врага, который пикирует на вас, используя все преимущества высоты».
   Новички благодарили за этот совет, но в следующем же воздушном бою они забывали о нем, и смерть снова пожинала богатый урожай.
   Горечь гауптмана Вайсса становилась все сильнее.
   – Я чувствую ужасную досаду, когда наблюдаю за тем, как сбивают этих бедолаг, а я не могу спасти их. Лишь вчера оберст сделал мне строгий выговор, потому что я поднял в воздух слишком мало машин. И это не говоря уже о том, что в конечном счете я не могу позволить новичкам вылетать вместе с несколькими оставшимися ветеранами или со мной, иначе какой-нибудь кретин сядет мне на хвост и я окажусь в затруднительном положении. «Саботаж численности формирования». Еще не ясно, может, мы однажды превратимся в эскадрилью СС. (Он думал о последствиях 20 июля.[94])
   Вайсс решительно повернулся ко мне.
   – Посмотрите, что из того, что вы рассказали мне, можно огласить в официальном порядке, не рискуя разбить себе лоб. Подготовьте полный доклад, который я через Траутлофта пошлю командующему истребительной авиацией. Сделайте это немедленно.

   В то время как группа совершала очередной боевой вылет, я сидел в соседней комнате и диктовал машинистке:
   – По приказу командира III./Jagdgeschwader 54, я составил следующий отчет относительно учебной истребительной группы на аэродроме Бад-Ф.,[95] к которой я был придан с 6 ноября 1943 года по 9 мая 1944 года.

   1. Период ожидания
   Пилоты, прошедшие обучение в авиашколах «А»,[96] должны ждать в среднем шесть месяцев, прежде чем начать любую летную подготовку. Я знаю отдельные случаи, когда курсанты, пробыв в группе в течение года, так никогда и не летали после выпуска из авиашколы «А».

   2. Обучение
   Все обучение осуществлялось в течение четырех недель, от семи до десяти часов ежедневно. По причинам, которые будут указаны ниже, сильно утомленные курсанты были не в состоянии в ходе ежедневных десятичасовых занятий разумно усвоить огромную массу теоретических сведений.
   Теория воздушной стрельбы, конструкция вооружения и различные технические предметы преподавались недостаточно хорошо. Например, в случае тактики воздушного боя, помимо нескольких стандартных классических маневров, бегло освещались и дополнительные сопутствующие вопросы (например, каковы обязанности писаря эскадрильи). Многочасовые лекции были совершенно впустую потрачены на систематизацию отдельных офицерских обязанностей. С другой стороны, идентификация самолетов, очень важный предмет, а в момент вторжения предмет величайшей важности, был пройден за несколько часов. Несмотря на экспертные знания офицеров-инструкторов и лучшие методики обучения, 90 процентов учебной группы не успевали за темпами обучения.

   3. Летная подготовка
   Летная подготовка была хорошей, особенно в III группе (лейтенант Б.). После бомбардировки тренировочной группы в Бад-Ф. 1 апреля 1944 года и перевода ее в Н., лейтенант М., командир 1-й эскадрильи, принял командование над группой, в то время как командир группы находился в отеле в В.
   В этот период обучение было значительно лучше организовано и, несмотря на бомбежки и вызываемые ими трудности, выпускалось значительно больше курсантов.

   4. Организация и руководство. Командный дух
   Будучи офицером еще до начала летной подготовки,
   я имел больше возможностей быть с солдатами, чем любой другой офицер группы. В течение всей моей службы, начиная с рядового в 1938 году, даже в самые критические дни войны, я никогда не видел солдат, которые выполняли бы свои обязанности так неохотно и под таким большим принуждением. Пилоты – это добровольцы и потому в значительной степени являются людьми отменных физических и психических данных. То, что военнослужащим истребительных эскадр так недостает качеств необходимых военному летчику, я объясняю следующим: шестимесячный период ожидания очень большая нервная нагрузка для молодых людей, проходящих обучение. К этому надо добавить, что, как таковой, летной практике уделяется слишком мало времени. С утра до вечера, день за днем, они исполняют обязанности наземного персонала. Работ на аэродроме, конечно, очень много, но планировать их необходимо так, чтобы не отнимать время от тренировочных полетов. Однако обслуживающего персонала катастрофически не хватает и курсантов используют не по назначению. Также очень мало внимания уделяется спортивной подготовке.
   В полдень предусмотрен часовой перерыв. Но это никогда не соблюдается. Я сам присутствовал при том, когда лейтенант Н., в то время командир 1-й эскадрильи, получил сильный разнос от командира эскадры за то, что разрешил сделать перерыв на целый час. («Будьте добры вбить себе в голову, что вполне достаточно и тридцати минут!») Командир эскадры должен был знать, что у людей едва хватает времени, чтобы торопливо проглотить еду. И действительно, количество людей в столовой удвоилось, они стояли вокруг электроплиты и нервно поглощали пищу, а потом – снова на построение. Естественно, в этой безумной спешке несколько человек прибыли слишком поздно. Это повлекло дальнейшее сокращение времени перерыва.
   К сожалению, курсантам пришло в голову пропускать обед. Обнаружилось, что они ели в своих бараках. После этого их комнаты запирались ранним утром и снова отпирались лишь поздно вечером после выполнения всех работ. Несколько человек продолжали проскальзывать туда через различные проемы, и тогда по личному приказу командира эскадры многочисленные лазейки в бараки, включая подвалы, закрыли досками. Были заколочены даже несколько окон на первом этаже.
   Легко понять настроение курсантов. Вечеринки в столовой, танцы и ужины (которые должны быть само собой разумеющейся вещью в любом подразделении), даже когда курсанты получали необходимое разрешение, только снижали моральный дух, а в отдельных случаях увеличивали неприязнь курсантов к начальству. Билеты в театр выдавались только офицерам, и лишь унтер-офицеры изредка получали билеты в цирк. После бомбежки и перевода в Н. продовольственное снабжение было сильно сокращено (занятия с четырех утра и до десяти вечера с тарелкой супа в полдень – без вторых блюд). Доктор М. на совещании обратил внимание на то, что постоянное физическое перенапряжение не сможет длиться достаточно долго. До этого действовал приказ о немедленном помещении под арест, если пилот заявит, что не способен выполнять полеты по причинам физического состояния. (Лейтенант С. сообщил об этом доктору М. в моем присутствии.)
   Среди офицерского состава командир эскадры майор М. не пользовался уважением, а его поведение и распоряжения резко критиковались. Ни командиру группы, ни трем командирам эскадрилий не позволялось принимать самостоятельных решений. Майор М. напоминал о своем старшинстве при каждом возможном случае. Характерно его высказывание в адрес офицерского состава: «Господа, я спрашиваю с вас не больше того, что я сам делал в прошлом».
   С другой стороны, когда его вызывали на совещание и офицер попытался связаться с ним по телефону в восемь часов утра, он заявил, что неслыханно, чтобы подчиненные так рано нарушали утренний сон своего командования.
   Подобные действия стали общепринятой практикой во всей группе, инциденты множились и повторялись, пока командиру эскадры не стали приписываться выражения типа «Ночь в столовой гораздо важней, чем ночной боевой вылет».
   Я непрестанно упоминал в кругу офицеров, что командиру не хватает опыта и что у него нет никакого представления о правильном обращении с людьми, и, конечно, об обучении курсантов. Подобное обращение с этими добровольцами на пятом году войны является не чем иным, как преступлением.

Глава 7

   Яркое, синее летнее небо над Нормандией в тот день мало гармонировало с упорными, кровопролитными боями, шедшими на фронте.
   Рано утром британцы начали наступление на Кан. Наши позиции были прорваны, а танковая дивизия
   СС «Гитлерюгенд» попала в окружение и была уничтожена. Самолеты «Зеленого сердца» выполняли уже третий вылет. Их целью были части, пытавшиеся прорваться восточнее Кана. При атаках с малой высоты использовались неуправляемые ракеты,[97] применявшиеся впервые, – по две пусковых установки под каждым крылом. Танки взрывались, массы атакующих были рассеяны, а позиции артиллерии выведены из строя.
   Вражеское истребительное прикрытие в тот день было особенно сильным, но наиболее грозного противника – скоростных, хорошо вооруженных «Спитфайров» – не наблюдалось. Не было замечено также ни одного «Темпеста», имевшего скорость на 90 км/ч больше. Англичане, должно быть, бросили все свои истребители на защиту Южной Англии от немецких беспилотных самолетов.
   Американцы были гораздо более легкими противниками. Если они не имели большого численного превосходства, то им не хватало английского бульдожьего упорства. В любом случае «Мустанг» и «Лайтнинг» не были достойными соперниками «Фокке-Вульфу» при условии, что на нем летал умелый пилот.
   Только «Тандерболт» доставлял некоторую головную боль. Он имел высотный двигатель с компрессором наддува, который обеспечивал ему потрясающие летные качества. Никто не мог уйти в пикировании от «Тандерболта»; его огромная масса в комбинации с мощным двигателем позволяла ему пикировать подобно камню и настигать немецкие машины за максимально короткое время.
   Несколько «Beule»[98] и две эскадрильи «Фокке-Вуль-фов» на высоте между 900 и 300 метрами вступили в схватку с «Мустангами», когда «Зеленое сердце» начало штурмовку. Нашей целью было скопление танков, и мы, эскадрилья за эскадрильей, подходили и пикировали на них. Взрывы ракет, пулеметная стрельба, вспышки пламени с иссиня-черными завитками дыма…
   Теперь над целью была 7-я эскадрилья. Я сделал переворот через крыло влево и спикировал, сопровождаемый своим ведомым. Звено за звеном последовали за мной. Танки, рассеянные вокруг, пытались уйти. Я поймал одного из этих черных гигантов в свой прицел и нажал на кнопку пуска. По машине пробежала небольшая дрожь, говорящая о том, что ракеты ушли.
   Оставляя позади себя длинный хвост, они со свистом полетели к цели. Бум! Прямое попадание!
   Полет на бреющем в котле зенитного огня, набор высоты, переворот через крыло и новый заход с противоположного направления. На сей раз опустошение на позициях англичан производил пулеметный огонь. Справа на вражеских позициях находилась огневая позиция, а на ней три типичных артиллерийских бронещита.
   Атака…
   Артиллеристы разбегались, спасая свою жизнь. Поливаемые пулями, они падали на землю; их плоские каски валялись повсюду.
   Это глупо, парни. Вы были бы в большей безопасности позади своих стальных щитов. Но вы же не можете знать, что у джерри[99] больше нет бомб и ракет под животом его «ящика».
   Мы продолжали отыскивать, определять и атаковать новые цели. Они внизу, должно быть, понесли тяжелые потери.
   Через карусель атакующих «Фокке-Вульфов», вращаясь в штопоре, пролетел пылающий «Мустанг».
   Недалеко от его горящих останков совершил аварийную посадку Ме-109.
   Горькая доля, старик! Ты, вероятно, выбил себе все зубы. Печально… Если бы ты летел в другом направлении, то мог бы приземлиться за нашей линией фронта.
   Штурмовку было необходимо прервать. Счетчик на приборной доске показывал, что боекомплект израсходован полностью.
   Полет на бреющем южным курсом. Позади нас потянулись следы трассеров зенитной артиллерии. Слишком поздно – наши «птички» проносились над живыми изгородями и деревнями.
   Теперь моя эскадрилья находилась в воздухе в одиночестве. Остальные все еще проводили штурмовку, когда я докладывал по радио.
   Мы мчались на юг над верхушками деревьев на скорости 560 км/ч, и я усмехался, когда видел, какую панику вызвало наше появление. Так близко от земли никто не мог отличить немецкий самолет от союзнической машины, когда он внезапно выскакивал и с ревом проносился над головой.
   Все бросались в укрытия – немецкие солдаты, нормандские крестьянки и крестьяне и даже домашние животные. Лошади переходили в дикий галоп, автомобили резко останавливались, и их пассажиры быстро ныряли в придорожные канавы.
   Внезапно мои «Фокке-Вульфы» были обстреляны с правой стороны, и немецкая зенитная батарея преуспела в том, что томми не смогли в тот день сделать с моей эскадрильей. Одну машину подбили, и она упала в лес. Мы набрали высоту и выпустили красную сигнальную ракету, но обстрел прекратился, когда зенитчики увидели черные кресты.
   Мы сделали широкий круг над этим ставшим фатальным лесом. Над местом падения не было заметно дыма. Затем мы обнаружили просеку более сотни метров длиной, которую прорубил «Фокке-Вульф». Машина замерла в конце просеки, и солдаты оказывали помощь летчику, лежавшему около обломков. Он, казалось, вышел сухим из воды.
   Пилот, должно быть, «положил» свою машину на верхушки сосен, которые сработали как тормоз, когда крепкие крылья срезали их.
   На следующий день пилот, унтер-офицер Кролл, с парашютом под мышкой, хромая, появился в Виллькобле. Это было чудо. Кроме нескольких ушибов и ободранной голени, он не получил никаких повреждений, но шок от пережитого все еще был виден в его измученных глазах.

   После тяжелого дня я решил снять напряжение контрастным душем: сначала горячим, потом холодным.
   Встряхиваясь, словно мокрая собака, я выпрыгнул из ванны, растерся грубым полотенцем, пока тело не стало красным, как у рака. Бросив взгляд в зеркало, я понял, что выгляжу как старая обезьяна. Придется бриться…
   Бодро насвистывая, я достал бритву, разминая при этом, подобно атлету, мышцы ног. Неприлично, что всегда приходится насвистывать песни английских солдат. «Эта длинная дорога в Типперери…»[100] Почему Хермс Ниль[101] не напишет для нас что-нибудь пристойное вместо собрания старомодных, сентиментальных «девичьих»[102] песенок? И эта отвратительная ностальгическая мелодия: «Ich moht zu Fuss na Kolle gahn». Это чертовски глупо, и не только за счет строчки «Выбросите свои доспехи».
   «Так, старик, ты выглядишь великолепно».
   Я подмигнул фотографии жены. «Тебе должно быть стыдно за саму себя. Ты смотришь по-другому, когда мужчина одет». Я положил фотографию лицом вниз. Женщины всегда осложняют жизнь…
   Безветренный вечерний воздух заставил меня почувствовать себя добродетельным. Я хотел лишь праздно лежать перед окном, смотря на зеленый лес и дорогу, ведущую к аэродрому.
   Я ощущал себя чистым и невинным, как младенец, после всех этих потных, трудных дневных задач.
   Пребывая в созерцательном настроении, я налил себе коньяку и улегся на диван.
   Раздался стук в дверь.
   – Подождите минуту.
   Я проглотил свою выпивку, надел спортивные шорты и белую рубашку с короткими рукавами. Куда этот чертов Макс снова спрятал мои сандалии? Естественно, прямо под кроватью, там, где я не мог добраться до них. Затем я открыл дверь.
   – Добрый вечер, Вилли.
   Это был Ханнес Мёллер. Мы стали близкими друзьями. У нас была одна родина, и в наших жилах текла одна кровь. Сходство наших характеров только укрепило нашу дружбу, которая обязательно рождается среди тех, кто постоянно сталкивается с опасностью и смертью.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

   «Gгünheгz» – название 54-й истребительной эскадры люфтваффе, произошедшее от ее эмблемы – зеленого сердца. Последнее первоначально было персональной эмблемой Ханнеса Траутлофта. Он был родом из Тюрингии, которую называли зеленым сердцем Германии, и потому еще во время боев в Испании нарисовал на борту своего Bf-109 большое зеленое сердце. 25 августа 1940 г. майор Траутлофт был назначен командиром JG54, и зеленое сердце стало официальной эмблемой этой эскадры.

27

28

29

30

31

32

33

   В тот день, 10 июня 1944 г., командир 7./JG54 обер-лейтенант Альфред Тоймер был сбит в бою между г. Лизьё и устьем р. Орн. Он получил ранение, но успел выпрыгнуть с парашютом. В конце сентября 1944 г. Тоймер был назначен командиром 8./JG6, оснащенной реактивными истребителями Ме-262. 4 октября 1944 г. при заходе на посадку после тренировочного вылета на его самолете внезапно отказал правый двигатель. Потеряв скорость, «Мессершмитт» врезался в землю, и Тоймер погиб. Он совершил свыше 300 боевых вылетов, на его счету было 76 побед.

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

   Не имея соответствующего образования и технической подготовки, Удет фактически провалил программу строительства люфтваффе. Осознавая это, он неделями не появлялся на службе, пьянствуя и принимая наркотики. В конце концов 15 ноября 1941 г. Удет в состоянии глубокой депрессии застрелился. Однако официально было объявлено, что он погиб смертью героя при испытаниях нового оружия. Оберст Вернер Мёльдерс, успевший одержать в ходе Второй мировой войны 101 победу, погиб 22 ноября 1941 г., когда Не-111, на котором он в качестве пассажира летел на похороны Удета, из-за отказа двигателя в условиях плохой погоды разбился около г. Бреслау.

88

89

90

91

92

93

94

   Имеется в виду покушение на Гитлера, состоявшееся 20 июля 1944 г. Одним из его последствий стало значительное усиление роли службы СС, так, например, рейхсфюрер СС Гиммлер занял пост командующего Резервной армией. Был значительно усилен контроль со стороны СС и СД за вооруженными силами, и в том числе за люфтваффе. В подразделениях появились так называемое национал-социалистические уполномоченные, чьей основной задачей было следить за благонадежностью личного состава.

95

96

97

98

99

100

101

102

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →