Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

На глазах пчел растут маленькие волосы;

Еще   [X]

 0 

При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900-1916 (Мосолов Александр)

Александр Александрович Мосолов, начальник канцелярии Министерства императорского двора, ярко и живо описывает характеры Николая II, императрицы Александры Федоровны, их детей, вдовствующей императрицы, великих князей. Рассказывает о взаимоотношениях членов императорской семьи и высокопоставленных царедворцев. Размышляет о влиянии, которое семья и ближайшее окружение оказывали на императора и тем самым на судьбы миллионов людей.

Год издания: 2006

Цена: 79.99 руб.



С книгой «При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900-1916» также читают:

Предпросмотр книги «При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900-1916»

При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900-1916

   Александр Александрович Мосолов, начальник канцелярии Министерства императорского двора, ярко и живо описывает характеры Николая II, императрицы Александры Федоровны, их детей, вдовствующей императрицы, великих князей. Рассказывает о взаимоотношениях членов императорской семьи и высокопоставленных царедворцев. Размышляет о влиянии, которое семья и ближайшее окружение оказывали на императора и тем самым на судьбы миллионов людей.


Александр Александрович Мосолов При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900–1916

Глава 1
Император Николай II и его семья

Царь

Его отец и мать

   Александр III, сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны, принцессы Гессен-Дармштадтской, получил домашнее образование, как было принято в те годы, и не посещал никаких школ. Он твердо усвоил одну мысль – необходимо всячески поддерживать престиж самодержавной власти императора. В этом последнем пункте традиция, унаследованная им от его августейшего отца Александра II и деда Николая I, соблюдалась им со всей возможной пышностью. Будущему императору постоянно внушалась мысль, что сам Бог поручил русским царям управлять Россией с ее безграничными просторами. Царь – хранитель своей страны и символ национального единства, оплот отеческой заботы и рыцарской справедливости.
   Мать Александра научила его ценить брак и семью. В равной степени она заботилась и о том, чтобы ее сын умел вести себя в обществе, соблюдая все тонкости этикета и церемониала.
   Личные пристрастия Александра III имели больше сходства с пристрастиями деда, Николая I, чем с либеральными взглядами отца, Александра II. Он считал, что русское общество должно изменяться медленно и постепенно – слишком быстрое развитие его политических учреждений приведет к усилению анархических тенденций, присущих славянской душе. Он боялся, что поспешные реформы могут вызвать беспорядки, и был уверен, что они не отвечают интересам России.
   Хорошо известно, что консервативные взгляды царя нашли свое отражение в талантливом творении князя Трубецкого, скульптора исключительного дарования, которому было поручено водрузить в Санкт-Петербурге конную статую великого царя. Железной рукой отец Николая II туго натягивает поводья своей тяжелой и внушительной лошади. Всякий раз, проходя мимо этой величественной статуи на Знаменской площади, я, будучи генералом от кавалерии, говаривал про себя: «Нельзя так сильно натягивать поводья – конь может встать на дыбы».
   Второй особенностью характера Александра III, о которой стоит сказать несколько слов, была его страсть ко всему типично русскому. При дворе Александра II слишком большим влиянием пользовались император Вильгельм I и некоторые мелкие германские князья, что вызывало протест в душе Александра III. Он испытывал отвращение ко всему немецкому. Он старался быть русским в мельчайших деталях личной жизни, поэтому его манеры казались менее привлекательными, чем манеры братьев; он заявлял, не утруждая себя обоснованием, что истинно русский человек должен быть несколько грубоват, слишком изящные манеры ему не нужны. Уступая требованиям дворцового этикета, в узком кругу друзей он отбрасывал всякую неестественность, считая церемонии необходимыми только для германских князей, которые не имеют других средств для поддержания авторитета и защиты своих прав на существование.
   Супруга Александра, принцесса Датская, мать Николая II, воспитывалась при одном из самых патриархальных европейских дворов; она внушила своему сыну незыблемое уважение к семейным традициям, а также передала ему то огромное личное обаяние, которое сделало ее столь популярной в России. Все дети принцессы Дагмар были меньше ростом, чем их дяди и тети. Великолепие осанки, отличавшее поколение Александра II, не передалось последним Романовым. Именно поэтому граф Фредерикс, министр двора, советовал Николаю II никогда не появляться на публике верхом на коне. Я помню, как император заметил по этому поводу со смехом:
   – Графу нравится гарцевать перед толпой. Уверен, поэтому он и настаивает, чтобы я ездил в экипаже.
   Несмотря на свой небольшой рост, царь был отменным всадником; его посадка в седле внушала уважение.
   Двое из моих друзей, генерал-адъютант Васильковский и мистер Хит, обучавший наследника престола английскому языку, поделились некоторыми подробностями образования детей Александра III. По их словам, дети императора не отличались примерным поведением. Можно даже сказать, что их манеры во многом напоминали манеры мелких провинциальных дворян. Даже обедая в присутствии родителей, они не стеснялись бросаться друг в друга шариками из хлебного мякиша, если были уверены, что их за этим занятием не поймают. Все они обладали крепким здоровьем и много времени уделяли спорту, за исключением Георгия Александровича, который был слаб легкими и умер в раннем возрасте.
   Особое внимание уделялось обучению детей языкам, и учителя старались добиться правильного произношения. Все дети обладали отменной памятью, особенно на имена и лица. Хорошая память позволила Николаю Александровичу приобрести глубокие познания в истории. Когда я впервые познакомился с ним, он был уже определенно высокообразованным человеком. Что касается его братьев и сестер, то на их образование родители обращали мало внимания.
   Воспитателя будущего императора звали Данилович, и ему было присвоено звание генерал-адъютанта. Мой друг Васильковский называл его не иначе как «этот выживший из ума иезуит». В начале своей карьеры Данилович возглавлял военное училище, где и получил это прозвище. Он полностью отвечал за воспитание Николая II и научил его непоколебимой сдержанности, что являлось главной чертой его собственного характера. Александр III был беспощаден даже по отношению к собственным детям и презирал все, что носило хотя бы малейший намек на «слабость». Детям и даже самой императрице приходилось скрывать от него не только собственные ошибки, но и промахи людей из своего окружения. Таким образом, дух притворства и скрытности был врожденным в этой семье, и со смертью отца он никуда не делся. Не раз слышал я от Николая Александровича недобрые слова в адрес людей, не сдержавших своего обещания и разболтавших какой-нибудь секрет.
   Став царем, Николай II сразу дал понять, что положение монарха не мешает ему поступать по своему усмотрению. Свою роль в этом сыграла его природная застенчивость. Он ненавидел наводить справки, жаловаться и спорить. Следуя своему правилу, он никогда не проявлял беспокойства или волнения, даже в ситуациях, когда взрыв эмоций был бы вполне естественным. Если он обнаруживал чью-либо неправоту, то обращал на это внимание непосредственного начальника спорщика и делал это в самых мягких выражениях и ни в коем случае не проявлял ни малейшего недовольства по отношению к тому, кто был не прав.
   Уроки «иезуита» Даниловича не прошли даром.
   Я могу засвидетельствовать, что царь был не только вежлив, но также чуток и внимателен ко всем окружавшим его людям. Он обращался одинаково вежливо к министру и лакею; он проявлял уважение ко всем, независимо от возраста, положения или социального статуса.
   Он мог с легкостью расстаться даже с теми, кто прослужил ему долгое время. Одного осуждающего слова в адрес какого-нибудь человека, оброненного в его присутствии, часто даже совсем без основания, было для него достаточно, чтобы расстаться с этим человеком; хотя обвинение могло быть и ложным. Царь делал это без малейшего сожаления, даже не пытаясь установить факты, что, по его мнению, было делом начальников уволенного лица или, если необходимо, прерогативой суда. Еще реже ему приходило в голову защищать кого-либо или изучить мотивы клеветника. Как все слабые личности, он был недоверчив.
   Был ли он хорошим человеком?
   Очень трудно проникнуть в глубины чужой души, особенно если это душа императора России. Посещая военные госпитали во время войны, царь проявлял трогательную заботу о судьбе раненых. На кладбищах, где над братскими могилами высились тысячи крестов, он молился с неподдельным рвением.
   Сердце императора наполняла любовь, но это была коллективная любовь, если можно так выразиться, которая очень сильно отличалась от того, что вкладывают в понятие «любовь» простые люди.
   Он искренне и страстно любил императрицу и своих детей. Я вернусь к этой теме позже.
   Любил ли он своих дальних родственников? Сомневаюсь. Фредерикс лично рассматривал ходатайства и просьбы членов императорской семьи. Царь редко в чем-либо отказывал. Однако граф много раз говорил мне, что царь раздавал почести, деньги и недвижимое имущество, не испытывая от этого ни малейшего удовольствия. Это было простым исполнением долга монарха. Это было досадной помехой, а порой и прямо противоречило государственным интересам, но это «надо было делать». Не могло быть и речи о том, чтобы обидеть какого-нибудь дядюшку или племянника. Кроме того, царь надеялся, что пройдет какое-то время, прежде чем получивший дар вновь обратится с какой-либо новой просьбой.
   Большую заботу проявлял он о двух своих сестрах и брате Михаиле. Искреннюю нежность выказывал он к племяннику Дмитрию Павловичу, который рос на его глазах и чья молодость так трогала его. Что касается остальных, то он проявлял ровно столько внимания, сколько нужно было, чтобы оставаться в рамках приличия и не вызывать никаких ненужных осложнений.

Неискренний или застенчивый?

   Отставки министров происходили по особому сценарию; но чем бы ни объяснялись поступки царя, его никак нельзя было обвинить в отсутствии прямолинейности.
   Для царя министры были обыкновенными чиновниками, как и все другие, служившие России. Он «любил» своих министров так же, как и каждого из 150 миллионов своих подданных. И если у какого-нибудь министра случалось несчастье, то царь сочувствовал ему, как всякий чуткий человек сочувствует несчастью ближнего. Тем не менее граф Фредерикс был единственным, кто действительно пользовался благосклонностью государя.
   Если министр был не согласен с царем, если против него выдвигались обвинения или по какой-либо причине монарх не испытывал к нему доверия, Николай все равно оказывал ему дружеский прием, благодарил за сотрудничество, расставаясь, тепло пожимал руку – а затем присылал письмо с предложением уйти в отставку.
   Это определенно было влиянием Даниловича, «иезуита». Министры не принимали во внимание укоренившуюся в царе неприязнь к спору.
   Почти всегда повторялась одна и та же история. После назначения нового министра царь некоторое время выказывал полное удовлетворение его деятельностью. Этот «медовый месяц» мог продолжаться довольно долго, но затем на горизонте сгущались тучи. Это происходило раньше, если министр был человеком принципов и имел определенную программу действий. Такие государственные деятели, как Витте, Столыпин, Самарин, Трепов[1], чувствовали себя вполне уверенно, заручившись царской поддержкой; они думали, что им предоставлена полная свобода действий для претворения в жизнь своих программ. Однако царь смотрел на дело совсем иначе. Часто он старался навязать свое мнение относительно деталей, в таких вопросах, например, как назначение исполнителей.
   Сталкиваясь с таким отношением государя, министры реагировали в соответствии со своим темпераментом. Некоторые, вроде Ламздорфа, Кривошеина или Сухомлинова, мирились и соглашались. Другие были менее податливы и пытались достичь своего обходными путями или старались переубедить царя. Оба эти способа таили в себе опасность для министров, но особенно первый, поскольку, узнав об этом, царь очень сердился.
   Не следует забывать, что Николай не имел борцовских качеств. Он очень быстро схватывал главную мысль своего собеседника, понимал с полуслова недосказанное, оценивал все оттенки изложения. При этом он делал вид, что верит всему, что ему говорят. Он никогда не оспаривал того, что говорил собеседник. Он никогда не занимал определенной позиции и не пытался решительным образом сломить сопротивление министра, подчинить его своей воле и сохранить тем самым опытного человека. Не реагируя на доводы собеседника, он не мог вызвать у министра того энергичного протеста, который помог бы ему убедить царя в своей правоте.
   Он никогда не высказывался прямо или резко, не выдвигал аргументов, никогда не выходил из себя и всегда разговаривал ровным тоном. Министр, довольный, уходил, думая, что ему удалось убедить царя, но он жестоко ошибался. То, что он принимал за слабость, было обыкновенной сдержанностью.
   Он забывал, что у царя не было моральной смелости и он не мог принимать окончательного решения в присутствии заинтересованного лица. На следующий день министр получал письмо, где находилось уведомление о его отставке.
   Я повторяю – спорить было противно самой природе царя. Мы не должны забывать, что от своего отца (которого он почитал и примеру которого старался следовать даже в мелочах) царь унаследовал неистребимую веру в судьбоносность своей власти. Его призвание исходило от Бога, и за свои действия он отвечал только перед своей совестью и Богом. В этом его активно поддерживала императрица.
   Царь отвечал только перед своей совестью и руководствовался интуицией и инстинктом, то есть теми вещами, которые теперь называют подсознанием и о которых не имели не малейшего понятия в XVI веке, когда московские цари утверждали свое самодержавие. Он отвечал перед иррациональными элементами, которые порой даже противоречили разуму. Отвечал перед чем-то неосязаемым, перед своим все возрастающим мистицизмом.
   Министры же строили свои действия на доводах рассудка. Их аргументы обращались к разуму. Они говорили о цифрах и статистике, о прецедентах, об оценках и прогнозах, основанных на взвешивании разных возможностей, они ссылались на отчеты чиновников, на примеры других стран и так далее. Царь не мог с ними спорить, да и не имел желания. Он предпочитал написать письмо, отправлявшее министра в отставку. Министр больше его не удовлетворял – никто не понимал почему.
   В остальном же царь, как и многие русские, считал, что от судьбы не уйдешь. Что должно случиться, то и случится. Все придет к своему концу, ибо Провидение не дремлет.

Чувство долга государя

   Как только помилование бывало подписано, царь требовал, чтобы его немедленно отослали, чтобы оно не пришло слишком поздно. Помню случай, как однажды, во время нашей поездки на поезде, прошение пришло поздно ночью.
   Я приказал слуге доложить обо мне. Царь был в своем купе и очень удивился, увидев меня в столь поздний час.
   – Я осмелился потревожить ваше величество, – сказал я, – поскольку речь идет о человеческой жизни.
   – Вы поступили совершенно правильно. Но как же мы получим подпись Фредерикса? (По закону ответная телеграмма царя могла быть отослана только в том случае, если на ней стоит подпись министра двора, а царь знал, что Фредерикс давно уже спит.)
   – Я пошлю телеграмму за своей подписью, а граф заменит ее своею завтра.
   – Отлично. Не теряйте же времени.
   На следующее утро царь вернулся к нашему разговору.
   – Вы уверены, – спросил он, – что телеграмму отослали сразу?
   – Да, немедленно.
   – Можете ли вы подтвердить, что все мои телеграммы идут вне очереди?
   – Да, все без исключения.
   Царь был доволен.

У царя никогда не было секретаря

   Примечательным, но, возможно, мало кому известным фактом является то, что у царя всея Руси никогда не было личного секретаря. Он так ревниво относился к своим исключительным правам, что собственноручно запечатывал конверты с собственными повелениями. Он доверял слуге эту примитивную работу только в том случае, если был очень занят. А слуга был обязан предъявить запечатанные конверты, дабы хозяин мог убедиться, что тайна его переписки не нарушена.
   У царя не было секретаря. Официальные документы, письма не слишком частного характера составлялись, конечно, третьими лицами. Танеев писал рескрипты на награды сановникам. Министр двора готовил официальные письма членам царской семьи. Корреспонденцией с иностранными монархами занимался министр иностранных дел – и так далее.
   Но были и другие задачи, которые мог выполнять личный секретарь самодержца, – например, готовить отчеты, подписывать важные бумаги, следить за делами особой важности, принимать корреспонденцию и тому подобное. Дел было достаточно, чтобы загрузить работой трех доверенных секретарей.
   Но в этом-то и состояла проблема. В дела пришлось бы посвящать третье лицо, а царь не мог доверять свои мысли чужому.
   Существовала еще одна опасность – секретарь мог превысить свои полномочия: навязывать свои собственные идеи, пытаться влиять на своего государя. Влиять на человека, который не хотел советоваться ни с кем, кроме своей совести. Даже мысль об этом могла повергнуть Николая II в ужас!
   В этом царя поддерживал министр двора, поскольку Фредериксу было бы неприятно видеть третье лицо между ним и монархом.
   У императрицы был личный секретарь, граф Ростовцев; у царя не было никого!
   Он хотел быть один.
   Один на один со своей совестью.
   Я вспоминаю наше возвращение из Компьена, где мы присутствовали на незабываемом смотре французских войск. Разговоры шли среди военных, я помню, что в вагоне мы много часов решали один вопрос: сможет ли французская армия сдержать натиск батальонов Вильгельма II?
   Все будущее российской внешней политики зависело от нашего вывода. Некоторые из наших специалистов считали, что французские войска были менее дисциплинированны и менее стойки в обороне, чем тевтонские фаланги. Другие утверждали, что, защищая свою землю, французский крестьянин будет драться как лев; события доказали их правоту. Спорщики все сильнее распалялись. Царь не проронил ни слова!
   В Ливадии во время отдыха, который Николай II время от времени позволял себе, я был удостоен чести несколько раз сопровождать его верхом. В те дни я еще плохо знал государя и считал своим долгом занимать его беседой. Я начал с последних газетных новостей, крупных политических событий, насущных проблем. Царь отвечал с явной неохотой и тут же переводил беседу на другие темы: о погоде, горах и тому подобном. Зачастую, вместо ответа, он пришпоривал коня и переходил на галоп, разговаривать во время которого было невозможно.
   Я быстро сообразил, что царь никогда не обсуждал серьезные дела с членами своей свиты. Он не любил высказывать свое мнение. Он боялся, что оно дойдет до других; в любом случае он понимал, что ему и так приходится принимать достаточно важных решений, чтобы еще приумножать их. В назначенные приемные часы министры получали его окончательное решение – этого было вполне достаточно.
   Для него было легче всего придерживаться этого правила, поскольку в любом случае он всегда оставался внешне невозмутимым. Я вспоминаю момент получения телеграммы с известием о гибели всего русского флота в Цусимском проливе. Она пришла, когда мы с императором ехали в поезде. Фредерикс добрых полчаса не выходил из царского купе. Царь был совершенно подавлен. Теперь мы не могли выиграть войну с японцами; флот, являвшийся предметом такой заботы императора, был уничтожен; тысячи офицеров, которых он лично знал и высоко ценил, погибли.
   Вошедший камердинер сообщил нам, что его величество пьет чай в вагоне-ресторане. Мы проследовали туда друг за другом. Там царило мрачное молчание: никто не смел начать разговор об этом ужасном событии.
   Царь нарушил молчание первым. Он заговорил о предстоящих армейских маневрах и разных незначительных делах. Он говорил об этом больше часа. О Цусиме не было сказано ни слова.
   У нас сложилось впечатление, что царя совсем не взволновало случившееся. Фредерикс разубедил нас в этом, поведав о разговоре, состоявшемся за полчаса до этого.
   – Его величество желает видеть военного министра в своем купе.
   Аудиенция генерала Сахарова длилась долго. По возвращении из царского вагона он тоже сказал, что царь проявляет глубокую озабоченность.
   – Его величество обсуждал со мной обстановку. Он сказал, что реально оценивает предстоящие трудности. Он набросал вполне благоразумный план действий. Его самообладание достойно восхищения.
   Много позже я узнал, какой удар по здоровью императора нанесла катастрофа при Цусиме, каким бы крепким оно ни было.

«Ваш» Петр Великий

   В первый раз это было на празднике двухсотлетия основания Санкт-Петербурга Петром Великим, этим титаном-реформатором нашей страны. Газеты были полны статей, посвященных победам и реформам создателя современной России. Однажды я с энтузиазмом заговорил о первом российском императоре. Царь, похоже, не желал развивать эту тему. Зная, каким уклончивым он бывает во время беседы, я все же осмелился спросить его, разделяет ли он мои взгляды. Немного помолчав, император ответил:
   – Я признаю великие заслуги моего предка, но показался бы неискренним, если бы присоединился к вашему энтузиазму… Этот предок нравится мне меньше всех. Он слишком благоговел перед европейской культурой. Он слишком часто топтал российские устои, обычаи наших предков, традиции, передаваемые в народе по наследству… Конечно, это был переходный период, возможно, он и не мог действовать по-другому… Но, учитывая все это, я не могу сказать, что восхищаюсь его личностью…
   Во время дальнейшего разговора у меня сложилось впечатление, что царь ставил Петру Великому в укор элемент «показухи», присутствовавший во всем, что он делал. Кажется, я даже слышал, как мой августейший собеседник произнес слово «авантюрист».
   По-видимому, император надолго запомнил высказанное мной восхищение Петром Великим.
   Однажды в Крыму, поднимаясь на плато Учан-Су, откуда открывался великолепный вид на Ялту и ее окрестности, император рассказал мне, какое удовольствие приносит ему посещение Южного берега Крыма.
   – Как бы мне хотелось поселиться здесь навсегда, – сказал он.
   – Ваше величество, а почему бы тогда не перенести сюда столицу?
   – Должен сказать, – ответил монарх, – что эта мысль часто приходила мне в голову.
   К нашей беседе присоединились другие офицеры. Одни полагали, что горы расположены слишком близко к морю, другие говорили, что здесь слишком мало места для общественных зданий.
   Один сказал:
   – А где же будет размещаться Дума?
   – На вершине Ай-Петри, – предложил кто-то.
   – Но Ай-Петри зимой покрыта снегом, и будет невозможно подниматься туда на заседания парламента.
   – Это и к лучшему, – сказал адъютант.
   Через полчаса на обратном пути царь оказался рядом со мной на узкой тропинке. Повернувшись ко мне, он сказал, сдерживая улыбку:
   – Нет, это невозможно. Кроме того, если мы заложим столицу на отрогах этих гор, я, определенно, перестану любить их. Воздушные замки! – Затем, после недолгого молчания, он рассмеялся. – А что касается вашего Петра Великого, то, если бы ему в голову пришла такая мысль, уж он-то точно воплотил бы ее в жизнь, несмотря ни на какие политические и финансовые трудности. Он никогда бы не спросил себя, выиграет ли Россия от его бредовой идеи!
   Больше мы темы царя-реформатора не касались.
   Антипатия к великому создателю современной России весьма гармонировала с характером и менталитетом Николая II. Вспоминается, как в самом начале своего царствования молодой царь принял депутацию от одной из провинций России и дал ей резкий отпор, который эхом разнесся по всей стране. Эти делегаты были пропитаны либеральными идеями и искренне мечтали о конституции. В ответ на их выступление царь произнес короткую речь. По тону она была отрывистой, словно военная команда, и заканчивалась печально знаменитой фразой:
   – Оставьте эти бессмысленные мечтания!
   Эта первая публичная речь молодого царя прозвучала словно гром с ясного неба для интеллигенции, какое-то время надеявшейся, что Николай II вернется на путь либеральных реформ, с которых так успешно начал свое царствование его дед Александр II и от которых так решительно отказался его отец Александр III.

Нельзя быть слишком предусмотрительным

   Сделав несколько замечаний по общей политической обстановке, он заговорил по теме:
   – Я очень жалею Болгарию, но не могу жертвовать русскими солдатами ради того, чтобы она покрыла себя победными лаврами. – После короткого раздумья он добавил: – Вам лучше вообще не отвечать Дмитриеву. Я не хочу доводить его до отчаяния… Я всем сердцем на стороне болгар, я восхищаюсь мужеством их маленькой армии. Но малейшее вмешательство с моей стороны может спровоцировать войну в Европе. В таких вопросах нельзя быть чересчур осторожным.
   Он подхватил поводья своей лошади, и она перешла на быструю рысь. Мы продолжили наш путь в молчании. Затем царь повторил:
   – Жаль! Но я ничего не могу сделать для болгар. – И он сменил тему.

Умеренный националист

   – Я думал, что никто не может быть более русским, чем я сам, но ваше пение доказало мне, что это не так. Я от всего сердца благодарен вам за это открытие.
   Царь в совершенстве владел русским языком. Наш язык исключительно богат в выражении степеней семейного родства; в нем есть специальные слова для каждой категории родственников по крови и по супружеским узам, не исключая самых дальних, различия между которыми едва заметны. Однажды крестьяне принесли ему список таких терминов. Нам сразу стало ясно, что он хорошо их знает, какими бы причудливыми и устаревшими они ни были. Никто из нас не смог ответить на хитрые вопросы, которыми царь нас «проэкзаменовал» – к великой радости присутствовавших при этом детей.
   – Русский язык, – произнес царь, вдоволь натешившись нашим невежеством, – настолько богат, что можно подобрать русский эквивалент ко всем выражениям любого иностранного языка; чтобы не обезобразить наш язык, нельзя допускать в него ни одного слова неславянского происхождения.
   Я заметил его величеству, что принял за правило, чтобы в моих докладах, подаваемых ему, не содержалось выражений иностранного происхождения.
   – Я думаю, что мне удалось добиться, – ответил на это царь, – чтобы и другие министры приобрели эту замечательную привычку. Я подчеркиваю красным цветом каждую фразу в их докладах, в которой нахожу иностранное выражение. Только вот Министерство иностранных дел никак не поддается.
   Я осмелился назвать его величеству иностранное слово, не имеющее эквивалента в русском языке:
   – Как можно по-другому сказать «принципиально»?
   – И действительно, – сказал царь, подумав. – Я не могу найти русского эквивалента.
   – Ваше величество, в сербском языке есть слово, выражающее эту мысль. Они говорят «зачельно», что означает «за челом», что можно истолковать как «подсознательное и заранее представленное».
   – Очень интересно. Я намерен попросить академию учредить специальную комиссию для составления словаря русского языка, как это делается сейчас во Франции. У нас нет нормативного словаря, представляющего собой утвержденный справочник по русскому произношению и орфографии.
   Существовала только одна область, в которой царь допускал смягчение своего национализма, и в данном случае это легко понять. Он страстно любил музыку и ставил на один уровень двух композиторов, из которых русским был только один, – Вагнера и Чайковского. (Вагнеровское «Кольцо Нибелунга» исполнялось в императорских театрах в каждом сезоне по личному повелению государя.)
   Могу добавить, что национализм Николая II не доходил до крайности, как у его отца. Николай был более утонченным человеком, чем Александр III, и не имел такого взрывного характера, как его отец.
   Николай II в домашней обстановке облачался в «мужицкую» рубаху и хорошо в ней выглядел. Один из императорских гвардейских полков был обмундирован подобным же образом. Царь лелеял мечту отменить все современные придворные мундиры и заменить их на боярские костюмы XVI века. Одному из художников даже дали задание разработать модели таких костюмов. Но в конце концов от этой идеи пришлось отказаться, поскольку ее осуществление потребовало бы огромных затрат. Бояре одевались в очень дорогие меха и были увешаны бриллиантами, рубинами и жемчугами.
   Ушло время (или, наоборот, еще не пришло), когда воинствующий национализм мог бы пустить глубокие корни при дворе Николая II.

«До гробовой доски…»

   После марш-броска, речь о котором пойдет ниже, полковой командир попросил у его величества разрешения зачислить его солдатом в первое отделение своего полка. В день получения этой просьбы царь потребовал принести ему воинскую книжку нижнего чина и лично заполнил ее. Он вписал свое имя: «Николай Романов». В графе «Срок службы» написал: «До гробовой доски». Вглядываясь в прошлое, видишь, как значительны были его поступки и как соответствовали его характеру.
   Знаменитый марш-бросок дает убедительное доказательство сознательности и чувства долга, отличавших царя как военачальника.
   Военное министерство занималось разработкой новой формы и снаряжения для пехотинцев. Всякий, кто служил в армии или имеет опыт пеших походов, хорошо понимает важность даже самого маленького предмета, добавленного или изъятого из снаряжения, которое приходится нести с собой по десять часов в день. Лишняя унция сверх необходимого минимума в снаряжении солдата может оказаться решающей.
   При обсуждении нововведений, предложенных министерством, царь нашел наилучший способ их проверки. О своем намерении он поведал лишь министру двора и дворцовому коменданту. Во дворец доставили полный комплект снаряжения из полка, расквартированного около Ливадии. Скидок для царя не было; он оказался в равном положении с любым рекрутом, одетым в гимнастерку, солдатские штаны и шинель, с винтовкой и подсумком с патронами. Царь взял полагающийся по норме паек хлеба и воды. Снаряженный таким образом, он в одиночку совершил 40-километровый марш-бросок по выбранному им самим маршруту и вернулся во дворец. Сорок километров – полный дневной войсковой переход.
   Царь вернулся в сумерках, проведя в пути восемь или девять часов, включая сюда время для отдыха. Тщательный осмотр показал, что на его теле нет ни мозолей, ни потертостей. Сапоги не натерли ног. На следующий день реформа была одобрена государем.

«Вместе с ними на фронт»

   Косвенно, в определенной степени, это стало причиной падения династии и самой России.
   Читателю вскоре станет ясно, почему я так говорю. Я должен коснуться факта принятия его величеством верховного командования во время Великой войны. Это одна из самых загадочных и трагических страниц истории интересующего нас периода.
   Нет ничего более опасного для великой страны, чем во время войны отправить в отставку Верховного главнокомандующего, окруженного людьми, которых он хорошо знает и судит по заслугам, и передать командование другому человеку. Такой шаг допустим только в самом крайнем случае; как правило, он приводит к огромным жертвам. Для России принятие царем командования армией на себя было чревато не только огромными трудностями в области стратегии, но и непредсказуемыми политическими последствиями. Мы знаем, что большая война может стоить трона стране даже менее созревшей для революции, чем Россия.
   Потеря трона со всеми последующими потрясениями была наказанием, которое неизбежно должен был понести царь, вставший во главе своих войск и потерпевший поражение. Я умолчу о трудностях, с которыми столкнулось правительство огромной страны, лишенной постоянного присутствия своего государя в ту пору, когда обстановка в государстве постоянно осложнялась. Ставка располагалась далеко от Петрограда; реальная власть находилась не у царя, а в руках других людей. Это был смертельный риск.
   Для такого решения у царя было две причины: военная и политическая. Военные соображения определенно сыграли такую же решающую роль, как и политические и династические, которых я коснусь ниже.
   Чтобы объяснить соображения, порожденные царским чувством воинского долга, я должен вспомнить войну с Японией.
   Все знают, какой катастрофой обернулась эта война для России. Войска уходили на фронт дивизия за дивизией, а астрономические расстояния, отделявшие нас от театра военных действий, пожирали их, словно ненасытный Молох; каждый день приносил новые потери.
   Главнокомандующий Куропаткин вновь и вновь повторял: «Терпение, терпение!» Но проходили месяцы, и не поступало ни одной хорошей новости, способной вселить в нас мужество. Кроме того, пошла молва о разногласиях между высшими военачальниками, что было недобрым знаком.
   Царь присутствовал при отправке каждой крупной части. Он произносил красивые речи (импровизированные, но от этого лишь более трогательные) и каждому убывающему полку раздавал иконы. Я замечал, каким печальным и измученным выглядел он, когда в молчании возвращался с этих проводов.
   Однажды в моем присутствии он заявил:
   – Мне надо бы не провожать войска, а самому отправиться с ними на фронт.
   Мало кто из присутствующих обратил тогда внимание на эти слова. Лишь позже я осознал их истинное значение.
   Это была не более чем колониальная война – война в Китае, таком далеком, что на дорогу до мест боевых действий уходило двадцать дней по железной дороге. Свой долг царь видел в том, чтобы быть в гуще сражения, на самом опасном участке. Он, не позволявший себе принять звание выше полковника Преображенского полка, страдал от вынужденного бездействия.

Верховное командование

   Зимний дворец превратился в фабрику для производства бинтов и хирургических инструментов.
   Первые успехи. Мой гвардейский кавалерийский полк разгромил вражескую дивизию… Мой сын в своих письмах рассказывал о героизме гвардии казачьего полка, в которой он служил…
   Затем гибель армии Самсонова… массовая эвакуация населения с территорий, оставленных противнику… сообщение о шпионаже… общественное мнение проявляло признаки тревоги.
   Народ искал козла отпущения. В свите императрицы склонялись к тому, чтобы возложить вину за все неудачи на главнокомандующего – великого князя Николая Николаевича. Говорили, что, несмотря на свой сильный характер, он пассивно склонил голову перед «судьбой», заранее приняв поражение, «ибо такова воля Провидения». Приводились примеры его чрезмерной суровости по отношению к храбрым генералам; некоторые из них покончили жизнь самоубийством после незаслуженного выговора, полученного ими от великого князя…
   Царь не говорил ничего. Взволнованный, но нерешительный, он не выказывал своих скрытых чувств, но при всей своей скрытности пристально следил за происходящим вокруг. Затем он вызвал министра двора и объявил свое решение: его долг – принять верховное командование.
   Фредерикс был категорически против этого.
   Царь обсудил этот вопрос с некоторыми членами своей свиты. Он получил поддержку со стороны двора императрицы. Он считал, что Николай Николаевич и генерал Янушкевич совершили ряд серьезных ошибок. Генерал Алексеев был склонен рассматривать поле битвы как шахматную доску; но поскольку он был офицером выдающегося таланта, то царь надеялся, что после назначения его начальником штаба положение изменится.
   Царь решил приступить к исполнению своего долга, к активной службе.

«Заговор» великих князей

   Главнокомандующий Николай Николаевич имел массу положительных качеств: у него была репутация твердого и решительного человека. Твердость, проявленная им в отношении гражданского населения, которое было необходимо эвакуировать, оценивалась как свидетельство того, что он «мог бы сделать, будь у него развязаны руки». Левое крыло считало его своим: постоянно шли разговоры, что в октябре 1905 года именно он заставил царя подписать манифест, первую ласточку конституционных свобод; и именно он поддерживал графа Витте, автора законопроекта о созыве Думы. Союзников постоянно раздражали разногласия, существовавшие между правительством и народными избранниками, и было совершенно очевидно, что они намерены поддерживать единственного из великих князей, который мог завершить работу по освобождению народа, начатую в 1905 году.
   Пошли слухи, что императрицу отошлют в Ливадию или заточат в монастырь, а царь при несогласии с этим планом будет свергнут. Николай Николаевич станет диктатором, а после победы и царем.
   Одно время в Петрограде почти в открытую говорили о дворцовом перевороте. Был ли сам великий князь Николай Николаевич участником заговора? Я в это не верю. Я глубоко убежден, что заговор существовал лишь в воображении кулуарных болтунов. Единственными значительными фигурами в Петрограде были в то время великая княгиня Мария Павловна и великий князь Николай Николаевич; но ни по отдельности, ни вместе они не могли сделать ни одного решительного шага. Другие члены царской семьи были на фронте. После принятия царем верховного командования великий князь Николай Николаевич находился в горах Кавказа в Армении. Никого из его доверенных лиц в Петрограде не было. Как раз перед отречением своего племянника от престола в феврале 1917 года он написал ему письмо, в котором «стоя на коленях» умолял отречься, но это, я полагаю, был единственный неверный шаг, который можно поставить ему в вину.
   Государственная полиция, или охранка, была, конечно, осведомлена об этих слухах, которые упорно циркулировали в обществе. Царь не мог не знать о них. Попадали ли в его руки какие-либо документы? Мне об этом неизвестно.
   В любом случае идею опереться на Ставку, где переворот был бы исключен, можно было отнести к политическим причинам, о которых я говорил.
   Однако я всегда буду считать, что для Николая II решающим фактором явились военные соображения. Императрица могла руководствоваться причинами более личного характера; говорили, будто она опасалась, что Николай Николаевич мог приобрести огромное влияние, если бы войска под его командованием одержали решительную победу.

Недоверчивость

   Царь пришел к власти в возрасте двадцати шести лет, его характер тогда еще до конца не сформировался, у него не было опыта, который позволил бы ему правильно оценивать людей.
   Его единственным контактом с окружающим миром к тому времени было пребывание в трех различных полках по шесть месяцев в каждом. Можно быть уверенным, что жизнь для него в этих полках была приятной и беззаботной: «В моем полку все в порядке» – эта сакраментальная фраза в ежедневном докладе каждого полка, батальона и отделения российской армии станет лейтмотивом посвящения в военную службу Николая Александровича.
   Вскоре он осознал обманчивость этой формулы, которая разрушала его доверие к людям. Именно его недоверчивость осложняла работу императорской свиты.
   Царь, как мог, боролся с «недобросовестными слугами» среди министров и членов своей свиты, а когда он отправился на фронт, то воспользовался случаем передать свои полномочия императрице: он считал, что она обладает для этого достаточной волей и сильным характером.
   Я допускаю, что отречение царя от трона было поступком уставшего человека. Из-за своих колебаний он утратил мужество. Он надеялся, что его оставят в покое и что он и его сын смогут «возделывать свой сад в Ливадии». Но главным мотивом царя было нежелание проливать кровь, подавляя революцию.

Отец, достойный похвалы

   Ребенку было несколько месяцев от роду. Царская семья путешествовала по финским фьордам, и детская цесаревича находилась в солнечном месте на верхней палубе яхты «Штандарт». Я как раз проходил мимо царя, когда он выходил из детской.
   – Я полагаю, – сказал он, – что вы еще не видели моего дорогого маленького цесаревича. Пойдемте, я покажу его вам.
   Мы вошли в детскую. Младенца купали. Он радостно сучил ножками в воде.
   – Пора его вынимать. Посмотрим, как будет себя вести в вашем присутствии. Надеюсь, он не будет сильно шуметь.
   Алексея Николаевича извлекли из ванночки и обтерли, причем он не проявил при этом никакого недовольства. Царь вынул ребенка из полотенец и поставил его ножками на ладонь, поддерживая другой рукой.
   И вот он стоял голенький, пухленький, розовенький – замечательный ребенок!
   Император снова укутал сына и дал мне его подержать; затем мы вышли из детской.
   Царь продолжал рассказывать о крепком сложении своего сына.
   – Он ведь красавец? – А потом добавил, слегка наивно: – У него пропорциональная фигура. А самое милое – это его складочки на запястьях и лодыжках! Он хорошо упитан.
   На следующий день царь обратился к императрице в моем присутствии:
   – Вчера Мосолов представлялся цесаревичу.
   У меня сложилось впечатление, что ее величеству это не понравилось. Уж не подумала ли она, что ее муж не слишком сдержан для монарха?

Муж своей жены

   В любом союзе одна сторона любит, а другая позволяет себя любить. В царской семье любящим от всего сердца был император; императрица отвечала преданностью, проявлявшейся в счастье быть любимой человеком, о котором она заботилась.
   В то же время она ревновала ко всему, что лишало ее общества мужа. Она обладала типично немецким чувством ответственности и понимала, насколько многочисленны были обязанности мужа как главы государства.
   Она с готовностью признавала, что Николаю II нужны длительные одинокие прогулки, которые он совершал, чтобы тщательно обдумать свои решения. Но понятия о «работе» у нее были довольно узкими.
   Любые разговоры с людьми «не на государственной службе», любые приемы, не связанные с государственными делами, были в ее глазах пустой тратой времени. Она делала все, что в ее силах, чтобы до минимума сократить эти траты. Она не допускала никаких исключительных обстоятельств или проявлений энтузиазма, не важно, по какому поводу: все должно было быть спланировано в соответствии со сложившейся практикой.
   Были еще священные часы чтения вслух по вечерам. Трудно представить себе какое-либо важное государственное дело, которое могло бы заставить императрицу отменить хотя бы один из этих интимных вечеров у камина.
   Царь великолепно читал вслух. Он мог читать по-русски, по-английски (язык, на котором их величества говорили между собой и на котором писали), по-французски, по-датски и даже по-немецки (этим языком он владел хуже всего). Заведующий личной библиотекой царя господин Щеглов обязан был предоставлять императору двадцать лучших книг месяца. В Царском Селе эти книги складывались в комнате в царских апартаментах. Однажды, когда я вошел в эту комнату, слуга увидел, как я подхожу к столу, на котором лежали книги. Он попросил меня ничего не трогать. «Его величество, – объяснил он, – сам раскладывает книги в определенном порядке и раз и навсегда запретил мне что-либо переставлять». Из этой пачки царь выбирал книгу для вечернего чтения императрице. Обычно его выбор падал на русский роман, описывающий жизнь одного из социальных слоев его империи.
   – Уверяю вас, – сказал он мне однажды, – я боюсь входить в эту комнату. У меня так мало времени, а здесь так много интересных книг! Зачастую приходилось возвращать Щеглову половину книг, даже не разрезав их страницы. – Он добавил, почти извиняясь: – Иногда историческая повесть или мемуары ждут меня здесь целый год. Я так хочу их прочитать, но в конце концов приходится с ними расставаться.
   Чтения вслух всегда были любимым времяпрепровождением царской семьи, которая с нетерпением ожидала этих по-домашнему тихих вечеров.

Императрица Александра Федоровна

«Мое личное дело»

   Эта позиция должна была вызвать важные политические последствия.
   Находясь в Ливадии, царь слег с довольно серьезной формой тифа. До того как был поставлен точный диагноз, Фредерикс попросил императрицу о встрече через одну из ее фрейлин. Императрица спустилась в сад, но, когда узнала, что министр хочет видеть царя, категорически отказала. Ему пришлось долго объяснять, что по законам империи личное общение императора с членами правительства не должно прерываться ни на минуту. Если царь не может принять министров, необходимо немедленно назначить регента.
   Императрица с негодованием отвергла последнее предложение, но обещала, что разрешит Фредериксу завтра утром посетить больного царя, но только ему одному. Фредерикс ушел в полном смущении и недоумевал, что предпринять. Он попросил придворного врача доктора Гирша во время следующей консультации передать царю, чтобы ему разрешили ежедневные посещения, хотя бы на несколько минут. Таким образом буква закона будет соблюдена.
   Так и сделали. Косвенным образом выяснили мнение царя по поводу регентства – Фредерикс спросил, не вызвать ли к царю брата Михаила. Но царь присоединился к мнению жены:
   – Нет, нет! Миша все приведет в беспорядок. Ему так легко навязать чужое мнение.
   В конце концов было решено, что Фредерикс будет ежедневно посещать царя, а все доклады других министров будут доставляться через него.
   Однако это оказалось совсем не легко, а фактически невозможно выполнить.
   Императрица охраняла комнату больного, словно цербер. Она не пропускала даже тех лиц, за которыми посылал сам царь. Что касается Фредерикса, то время его визитов было ограничено несколькими минутами, причем он должен был сидеть за ширмой, отделяющей его от царя, так что разговаривать с ним было невозможно. Следствием этого стало накопление срочных дел.
   Именно на этом этапе императрица взяла за практику отдавать «приказы», касающиеся государственных дел. До этого она имела дело только с фрейлинами и женской обслугой, занимавшейся детьми. Неожиданно, в течение дня, мы увидели, как она прибрала к рукам управление государством.
   В то время у императрицы было три фрейлины: княжны Е. Оболенская и С. Орбелиани и А. Оленина – демонстративно малое число.
   Императрица вызвала из Рима княгиню Марию Викторовну Барятинскую, бывшую свою фрейлину, с которой она не поддерживала отношений около трех лет. Эта дама, обладавшая энергией и здравым смыслом, сразу же стала чем-то вроде начальника штаба при императрице. Она обсуждала со мной и с министрами проблемы, которые императрица желала уладить, и «подготавливала» решения, угодные ее госпоже. Мы сразу поняли, что «приказы» ее величества выходят за рамки мелких распоряжений, отдаваемых «полковникам от котлет» (так прозвали младших офицеров, занимавших второстепенные должности при дворе, чей круг ответственности во дворце был весьма ограничен), и посягают на сферу деятельности министров. Это привело к тому, что Фредерикс иногда оказывался в неловком положении, особенно когда фрейлины, передавая «приказы» императрицы непосредственно его подчиненным, просили их не разглашать эти приказы и не сообщать о них министру двора.
   Мы начали осознавать непригодность императрицы к выполнению задач, которые она перед собой ставила.
   Немка по рождению, Александра Федоровна была принцессой из мелкого германского княжества и на всю жизнь осталась провинциалкой. Прекрасная мать, экономная и домовитая хозяйка, она так и не приобрела качеств, присущих настоящей императрице. Ей не удалось стать русской ни в мыслях, ни в поведении. До самого своего трагического конца она не научилась свободно говорить по-русски; этот язык она употребляла, только отдавая приказания слугам или беседуя с православными священниками. Это было тем более странно, что ее собственная сестра, великая княгиня Елизавета Федоровна, полностью и быстро обрусела. Елизавета внушала всем своим знакомым любовь и восхищение. Императрица даже не пыталась следовать примеру сестры.
   Припоминаю случай, происшедший во время визита их величеств в Крым. Императрица ждала ребенка. По выезде из Санкт-Петербурга она сказала министру двора, что по пути не хочет никаких приемов и толп в городах, через которые они будут проезжать. Фредерикс проинформировал об этом министра внутренних дел.
   Несмотря на все предосторожности полиции, когда мы прибыли на одну из маленьких станций, увидели толпу нарядно одетых людей. При виде их императрица тут же задернула все занавески на окнах.
   Местный губернатор стоял на платформе и просил, чтобы его величество подошел к окну; он понимал, что было бы преступлением разогнать толпу, которая прождала на станции большую часть вечера, чтобы хоть мельком увидеть своего государя. Он говорил, что народ, собравшийся на станции, обожает императора и нельзя, чтобы жандармы вытолкали людей отсюда.
   Фредерикс прошел в купе их величеств и передал им обоснованные слова губернатора. Царь сделал было шаг к окну, но императрица тут же произнесла, что он не имеет права даже косвенно поощрять «лиц, ослушавшихся его приказов». Фредерикс сделал еще одну попытку убедить их величества. Царь уступил и подошел к одному из окон. Энтузиазм толпы был неописуем. Но императрица ни на сантиметр не отодвинула свою занавеску. Дети приникли лицами к щелям между занавесками и оконными рамами. Им тоже было строго-настрого приказано не показываться.
   Мария Федоровна, вдовствующая императрица, каким-то образом прознала про это вмешательство Фредерикса и прокомментировала:
   – Если бы ее не было, Николай был бы вдвое популярней. Она типичная немка. Она считает, что царская семья должна быть «выше всего этого». Что она хочет этим сказать? Выше преданности народа? Нет нужды прибегать к вульгарным способам завоевания популярности. Ники и так обладает всем тем, что необходимо для народной любви. Все, что ему нужно, – это показывать себя тем, кто хочет его лицезреть. Сколько раз я пыталась ей это разъяснить. Она не понимает; возможно, и не способна это понять. А между тем как часто она жалуется, что народ к ней равнодушен.
   Фредерикс сам рассказал мне об этой беседе, сразу же после аудиенции у Марии Федоровны.

Проблема карет

   Во время визита в Компьен Александра Федоровна создала неразрешимую проблему из вопроса об экипажах.
   Этикет требовал, чтобы царь ехал вместе с президентом Лубе в первом экипаже. Императрица должна была следовать во втором экипаже с госпожой Нарышкиной, своей гофмейстериной.
   Все шло хорошо до тех пор, пока царю не пришлось отправиться верхом на маневры. По существующим процедурным правилам президент Французской республики должен выезжать к войскам не иначе как в экипаже. Таким образом, он не мог последовать примеру царя. Он должен появиться в карете – но в какой?
   – Ну конечно же, – объяснил нам месье Крозье, начальник протокольного отдела, – в карете императрицы, рядом с ней.
   Однако императрица и слышать об этом не хотела. Царь всея Руси у всех на виду «сопровождает» президента верхом на лошади! Неслыханно! Президент должен ехать в отдельной карете, хотя это будет выглядеть так, будто он член царской свиты.
   Наконец мы нашли компромиссное решение, позволявшее пощадить чувства французов. Мы прибегли к уловке. Месье Крозье было отправлено следующее послание:
   «Царь отправится в карете президента Лубе. По прибытии на место маневров он пересядет на коня. Возможно ли будет к этому моменту подать второй экипаж, чтобы туда пересела мадам Нарышкина, а президент занял место подле императрицы?»
   – Президент Лубе, – утверждали наши церемониймейстеры, – никогда не подвергнет даму в возрасте, одну из самых высокопоставленных особ при дворе, подобному унижению.
   Французы, галантные как всегда, уступили нашим доводам, и президент Лубе остался в своей карете.
   Для пересмотра протокола пришлось возобновить обсуждение. До самого последнего момента французы настаивали на том, чтобы президент сопровождал императрицу в ее экипаже. Но она настояла на своем и осталась в карете вместе с мадам Нарышкиной. Президенту Лубе пришлось довольствоваться вторым экипажем, в котором он ехал с премьер-министром Вальдеком-Руссо.
   На следующий год, когда президент Лубе нанес ответный визит в Россию, возникла та же проблема. Не могло быть и речи о том, чтобы главе дружественного государства не нашлось места в карете императрицы.
   На этот раз императрица придумала другую хитрость. Царь поедет верхом; президент – в карете императрицы, но ее переделают в подобие семейного шарабана: сзади установят два кресла для императрицы и президента, а два спереди, обращенные к лошадям, – для вдовствующей императрицы и великой княгини Елизаветы Федоровны.
   Такой экипаж был построен.
   Но теперь протесты посыпались со стороны Марии Федоровны. На государственных экипажах не было кучеров – ими управляли форейторы, следовательно, передняя часть, где должна была сидеть вдовствующая императрица, выглядела как сиденье кучера; она походила на ящик, да еще, к ее неудовольствию, приподнятый.
   Но последнее слово осталось за молодой императрицей. Вся церемония прошла так, как и была задумана.

Инцидент с «Готским альманахом»

   Однажды по возвращении из Царского Села Фредерикс сказал мне, что императрица крайне недовольна каким-то заголовком в «Альманахе». Она пожелала, чтобы редакция изменила заголовок, посвященный династии российских царей. В «Альманахе» ее называли «Династия Гольштейн-Готторп-Романовых».
   Редакция «Альманаха» должна была изъять две первые фамилии; если она этого не сделает, то это издание на территории России будет запрещено.
   Я уже имел множество проблем с этим вопросом Ежегодно редакция «Альманаха» присылала мне гранки страниц, относящихся к России. И ежегодно я вписывал имена вновь назначенных сановников и вычеркивал слова «Гольштейн-Готторп». И ежегодно редакция вносила в текст все сделанные мной поправки, за исключением последней; она оставляла название «Гольштейн-Готторп» неизменным. В конце концов я написал им письмо и получил ответ, что, по их мнению, название династии нельзя изменить, поскольку император Павел являлся сыном герцога Гольштейн-Готторпского.
   Запретить ежегодник, известный во всем мире, на мой взгляд, значило сделаться всеобщим посмешищем, и я умолял Фредерикса подать от моего имени прошение царю отменить приказ императрицы. Фредерикс предпочел отправить мое прошение прямо к императрице. Она немедленно послала за мной.
   – Вы действительно не можете сделать так, чтобы этих двух слов не было?
   – Я уже писал редактору, – ответил я, – и получил отказ.
   – Ну а если я уполномочу вас заявить, что это мое желание, чтобы этих двух слов не было?
   – Тогда нам могут привести выдержки из исторических документов, которые доказывают, что династия должна носить имя Гольштейн-Готторп-Романовых. Они могут также выступить в прессе с какой-нибудь неприятной статьей.
   – Тогда не остается ничего другого, – заключила императрица, – как запретить распространение этой книги в России.
   – Но, мадам, это еще хуже. Эта мера вызовет мировой скандал. Во всем мире будут говорить, что совершенно легальное издание, да к тому же аристократический альманах, запрещено в России! Сразу же отыщут спорные слова и начнут их обсуждать. Судя по всему, в русском обществе никто не обращает никакого внимания на название династии. А если закон, запрещающий альманах, будет принят, то единственным предметом разговоров в дипломатических кулуарах станет именно эта деликатная проблема.
   В конце концов я предложил, чтобы великая княгиня Виктория Федоровна, урожденная княжна Саксен-Кобург-Готская, попыталась найти способ убедить главного редактора альманаха прислушаться к нашим доводам.
   Императрица показала, что аудиенция закончена, и больше никогда не возвращалась к этой теме.

Бережливость императрицы

   Вырубова занимала при дворе императрицы исключительное положение. Строго говоря, она не выполняла никакой официальной функции, да и не претендовала на нее. Каждый день императрица посылала за ней; обе проводили вместе несколько часов, музицируя, беседуя или вышивая. Императрица открыто называла ее «своей личной подругой». Именно Вырубова была главной сторонницей Распутина при дворе императрицы, и Александра Федоровна чувствовала, что власть, которой старец обладал над ней, распространялась также и на приверженцев этого исключительного человека.
   Фредерикс знал, что семья Танеевых, к которой по рождению принадлежала Вырубова, не была богата, а ее ежедневные визиты во дворец, покупка платьев и подготовка к многочисленным поездкам, которые она совершала с императрицей, сопровождая ее почти повсюду, тяжело отражались на финансовом положении Вырубовой.
   Поэтому однажды Фредерикс предложил императрице создать для Вырубовой должность при дворе и испросил разрешения назначить ей достаточное денежное содержание, чтобы она могла держаться на уровне богатых придворных.
   Императрица не проявила никакого интереса к созданию новой должности.
   – Разве я не вольна выбирать себе друзей, где хочу?
   Что же касается содержания, она не возражала, но назначила сумму 2 тысячи рублей в год! Когда же Фредерикс указал на недостаточность этой суммы, она настояла на своем решении.
   Она экономила даже на содержании своих детей. Личному кабинету императора было дано указание на каждый день рождения покупать царским дочерям по три жемчужины, с тем чтобы, когда они вырастут, у каждой было по красивому ожерелью. Князь Оболенский, управляющий личным кабинетом царя, вновь и вновь предлагал купить четыре отборных ожерелья для всех дочерей и вручить им в день рождения, мотивируя это тем, что из отдельных жемчужин хорошего ожерелья все равно не получится, да и обойдется оно в конце концов дороже. Но императрица утверждала, что готовые будут стоить слишком дорого. Оболенский, однако, посоветовавшись с Фредериксом, купил с его одобрения четыре ожерелья.
   Еще более типичный случай произошел во время официального визита английского короля Эдуарда в Ревель в 1908 году.
   Количество наград, розданных по этому случаю, было относительно небольшим. Все важные персоны царской свиты получили вместо наград подарки, которые король вручал лично.
   Мы должны были сделать то же самое и для членов свиты английского короля. Вскоре после прибытия «Виктории и Альберта» я разговорился с Понсонби, который был одним из главных адъютантов нашего гостя. Мы договорились вместе отобрать подарки, приличествующие ситуации и вкусам предполагаемых получателей.
   Понсонби проявил замечательный такт. Задание было весьма деликатным, но мы чувствовали, что с честью с ним справились.
   Я попросил у царя аудиенции, чтобы показать ему подарки, и предложил ему вручить их сановникам короля Эдуарда лично. Но в этот момент императрица тоже изъявила желание взглянуть на выбранные нами подарки.
   Она тут же, к моему огорчению, решила поменять адресатов нескольких портсигаров. Все мои наметки оказались под угрозой.
   – Кроме того, – добила меня императрица, – все эти подарки слишком дорогие. В следующий раз сделайте, пожалуйста, так, чтобы я могла взглянуть на них заранее.
   Все, что я мог сделать, – это вытащить из кармана массивный золотой портсигар, подаренный мне королем Англии. Он был покрыт черной эмалью с выложенной бриллиантами королевской монограммой.
   Этот портсигар был гораздо дороже любого предмета, находившегося тогда в руках царя. Императрице пришлось с этим смириться. Я воспользовался минутным замешательством и побудил царя продолжить распределение подарков.

Причины непопулярности царицы

   Она впервые приехала в Санкт-Петербург в семнадцатилетнем возрасте, чтобы повидать свою старшую сестру, великую княгиню Елизавету Федоровну. Тогда она и познакомилась с наследником престола, которому позже суждено было стать ее мужем. Николаю Александровичу было в ту пору двадцать три года, и молодая принцесса произвела на него такое впечатление, что среди придворных сразу пошли разговоры о браке по любви.
   После отъезда принцессы Николай объявил своему отцу, что хочет на ней жениться, но Александр III и слышать не хотел о помолвке. Он считал, что Николаю жениться еще рано. Что же касается императрицы Марии Федоровны, то она ни в какую не желала видеть своей невесткой «немецкую девушку». Аннексия Бисмарком Шлезвиг-Гольштейна вызвала глубокое отчуждение между Копенгагеном и Берлином.
   При дворе все знают друг про друга все. Петербургское «общество» бурлило националистическими идеями, которыми был полон и сам царь, и вот выпал случай проявить германофобию, такую модную в то время. К гессенской принцессе относились с откровенным пренебрежением; над ней смеялись за ее спиной. Она сделалась героиней усердно раздуваемых грязных слухов.
   Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса Гессен-Дармштадтская была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что творится вокруг нее, и ее это сильно возмущало.
   Ее замужество в 1894 году произошло в трагической обстановке, что произвело неблагоприятное впечатление на большинство россиян. Александр III серьезно заболел. Великий князь Михаил Николаевич, старший в царской семье, посетил царя и рассказал ему, насколько опасна его болезнь (острый нефрит). Необходимо было срочно женить наследника, Николая Александровича. Царь дал согласие на брак сына. Великий князь узнал от цесаревича, что тот не женится ни на ком, кроме принцессы, которую любит с 1889 года. Много времени заняли необходимые формальности, и только через четыре недели после смерти отца Николай II прошел освященную церковью церемонию бракосочетания.
   Узнав об этом, народ только пожимал плечами.
   Следующей весной в Москве на празднестве в честь коронации Николая произошло событие, давшее всей России, где каждый был суеверен, повод предвидеть, что Александру Федоровну будут преследовать несчастья.
   Предполагалось организовать большой праздник для народа под открытым небом на Ходынском поле. Слухи, что каждый получит подарок с монограммой царской четы, распространялись подобно лесному пожару. Полиции явно не хватало, чтобы сдерживать толпу; заграждения были сметены тысячами мужчин, женщин и детей, еще с вечера собравшихся на Ходынском поле. Сотни были затоптаны насмерть, многие несчастные были задавлены толпой и задохнулись, не сумев выбраться из людской массы.
   – Дурной знак. Она принесла нам несчастье. – Так говорили о принцессе Александре Гессенской в русском народе.
   Став царицей, она не сумела завоевать любви ни двора, ни петербургского общества.
   Будучи болезненно застенчивой, она не любила светских бесед и не владела этим тонким искусством. Отсюда пошли слухи о ее высокомерии.
   Великая княгиня Мария Павловна, тетушка Николая II, взялась было опекать ее и провести через светский лабиринт мелких соперничеств и интриг; но получила от императрицы отпор, который с каждым разом становился все сильнее, поскольку императрица пыталась скрыть свою робость за внешней уверенностью, энергичностью и показной силой воли. Впоследствии Александра Федоровна столкнулась с враждебностью не только двора вдовствующей императрицы, который с ростом значимости двора молодой царицы все больше уходил в тень, но и более влиятельного со светской точки зрения двора великой княгини Марии Павловны.
   Опытные и респектабельные дамы пытались проникнуть в окружение Александры Федоровны, желая дать ей благоразумный совет, но встречали противодействие. Дамы уходили, бормоча слова, которые не осмелились бы произнести вслух; известно, что остроумные ответы всегда приходят с опозданием. То, что потом высказывали эти дамы, достоинство и самолюбие которых было оскорблено, просачивалось в дворцовые круги в искаженном, вырванном из контекста виде и с намеренно подчеркнутой злобой. За этим следовало прекращение отношений. Вскоре Александра Федоровна оказалась почти совсем без друзей, и каждое личное унижение императрицы вызывало ликование светского общества.

«Что касается моих госпиталей…»

   Не могло быть и речи о том, чтобы разместить ее во дворце. Фредерикс знал, что такой вариант вызовет неудовольствие императрицы. Кроме того, во дворце шел ежегодный ремонт. Мы решили, что великой княгине можно будет предоставить несколько комнат в резиденции царской свиты. Мы телеграфировали обер-церемониймейстеру двора графу Бенкендорфу, чтобы он прислал поваров, слуг и необходимую утварь. Тот ответил, что не успеет выполнить нашу просьбу.
   Фредерикс очень удивился такому прохладному ответу: граф Бенкендорф всегда с готовностью выполнял любые запросы. Я тут же сообразил, что телеграмма была послана с ведома царицы, возможно даже, по ее прямому указанию.
   Я увеличил количество рабочих, занятых ремонтом, чтобы дворец выглядел совсем непригодным для проживания, и велел везде, где только можно, возвести леса. Фредерикс прислал ко мне своего личного шеф-повара; у своей свояченицы графини Нирод я позаимствовал достаточное количество серебряных столовых приборов; а необходимые автомобили мы взяли в Департаменте транспорта. Резиденция царской свиты была украшена цветами в горшках. По прибытии великая княгиня выразила свое удовлетворение созданными для нее условиями.
   На следующий день мы посетили госпитали в Ялте и окрестностях Ливадии, заведения, которые царь отдал под опеку жены; затем отправились в Гурзуф, место, посещаемое всеми прибывшими в Крым.
   Когда мы рассаживались по машинам, великая княгиня, к моему удивлению, попросила свою фрейлину мадемуазель Олив сесть во вторую машину, а мне знаком велела занять место рядом с ней – это шло вразрез с правилами дворцового этикета.
   Едва мы выехали из ворот Ливадии, как она вытащила из своей сумочки телеграмму и дрожащей рукой протянула ее мне. Телеграмма была написана по-английски:
   «Удивлена, что вы прибываете в Ливадию, не известив хозяйку этого дома. Что же касается моих госпиталей, то они в полном порядке. Александра».
   – Какая дерзость! – сказала великая княгиня, покраснев от негодования. – Как бы то ни было, вот мой ответ.
   Я прочитал бесконечное послание. Боже мой! Каких только слов там не было!
   – Надеюсь, ваше высочество, вы еще не отослали эту телеграмму?
   – Нет, – ответила она. – Я хотела услышать ваше мнение.
   Всю дорогу мы обсуждали слово за словом это послание. Я с великим облегчением вздохнул, когда великая княгиня сказала:
   – Вы правы – я оставлю его без ответа. В моем возрасте будет ниже моего достоинства замечать подобное проявление бестактности со стороны женщины, которую я учила, как надо вести себя в свете…
   И так далее, пока мы не прибыли в Гурзуф.

Приятельницы царицы

   Время, когда царя не было рядом, посвящалось детям – для них она была нежнейшей матерью – или же общению с фрейлинами. Императрица поддерживала тесные отношения с княжной Орбелиани, умной, изящной, элегантной женщиной, обладающей острым языком.
   Наступило, однако, время, когда тяжелая болезнь после ужасных мучений свела княжну в могилу. Однажды в Спале, когда мы ожидали их величества к обеду, она вдруг без видимой причины упала наземь.
   Придворный врач Гирш объяснил, что это был очень плохой знак, первый симптом наследственной болезни ее семьи – прогрессирующего паралича.
   Княжна знала о своей участи и мужественно ждала конца. Однажды во время беседы со мной она показала четыре вида костылей, стоящих в углу ее комнаты.
   – Через столько-то лет, – произнесла она, – я начну вот с этих, самых простых. Через столько-то месяцев перейду на эти, посложнее, и так далее. Моя мать прошла через все это. И я точно знаю, что ожидает меня.
   Болезнь прогрессировала очень быстро. Но княжна по-прежнему сопровождала ее величество, куда бы та ни отправилась – в путешествие по железной дороге, в Ливадию, в Спалу, в прогулку на яхте.
   Царица посещала ее ежедневно и рассказывала последние новости. Ее величеству приходилось скрывать от княжны любое новое знакомство, которое она заводила, ибо стоило только княжне заподозрить, что царица изменила их старой дружбе, как начиналась ужасная сцена ревности с нескончаемыми слезами и упреками. Восемь лет, совершенно беспомощная, лежала она в постели, пока смерть не прекратила ее страдания.
   Когда состояние княжны ухудшилось, царице стало легче наслаждаться обществом своей приятельницы Вырубовой. Эта поклонница Распутина обнаружила еще одну чувствительную струнку в загадочной душе императрицы, притворясь «бедной сироткой», странствующей по свету в поисках ласки и заботы. Тактика Вырубовой состояла в чередовании сцен ревности и просьб о защите у той, которую она считала своей второй матерью или старшей сестрой. Эта роль была близка императрице, которая всегда была готова стать наставницей и советчиком хотя бы для одной дамы своего двора.
   Осталось упомянуть менее близких царице фрейлин: княжна Оболенская, Оленина, графиня Гендрикова, камер-фрау Герингер и девица Шнейдер, имевшая официальную должность придворной чтицы. Неофициально в ее обязанности входила также забота о детях. На этом заканчивается список дам в близком окружении императрицы.
   Я не помню ни одного случая приглашения императрицей кого-либо помимо ее ограниченного двора и ближайшей свиты. Даже великая княгиня Елизавета наносила ей лишь редкие визиты либо на различные юбилеи, ставшие обычным поводом для празднеств, либо по специальному приглашению к чаю или обеду. Ни один художник, писатель или ученый, даже знаменитый, никогда не допускался в близкий царице круг. Она считала, что чем меньше людей она видит, тем лучше!
   Когда царь отбыл в Ставку, а императрица приняла на себя управление государством, управляла она методом проб и ошибок; вместо того чтобы продолжать линию, намеченную мужем, она пыталась согласовать собственные идеи с идеями «нашего друга» (Распутина) и сделала реальную деятельность тех министерств, которые всерьез относились к своим обязанностям, совершенно невозможной.

Спириты

   Эта дружба, начавшаяся внезапно и столь же резко оборвавшаяся, всегда была для меня загадочной. По воспитанию у них не было ничего общего. Обе княгини были очень смуглыми и представляли собой яркий контраст с той, которая прощала превосходство над собой лишь одной женщине своей эпохи – королеве Виктории.
   Всегда считалось, что эта дружба основывалась на общем интересе всех трех к спиритизму. Как в Дюльбере, так и в Стрельне, зимней резиденции великого князя, совершались оккультные обряды и контакты с духами; умершие цари отвечали на вопросы медиумов. Говорят, что и сам император принимал участие в спиритических сеансах, проводимых двумя иностранными оккультистами Папюсом и Филиппом. Казалось, что это было первым проявлением того нездорового мистицизма, который впоследствии позволил Распутину обосноваться при дворе.
   Папюс был вскоре выслан из страны по приказу самого царя. Филипп продержался дольше, но в конце концов от него тоже избавились. Парижский детектив М. Рачковский получил задание тщательно изучить прошлое Филиппа; полученный отчет был настолько содержательным, что французу было приказано немедленно убраться. Сразу после ухода со сцены Филиппа с должности был снят и сам Рачковский – почему? Не знает никто.
   В любом случае, во время этого первого кризиса оккультизма у царя хватило энергии на решительное вмешательство. Как жаль, что он не поступил так в отношении человека, который в своих интересах использовал «оккультные» методы. Распутин приобрел ни с чем не сравнимое влияние, приправив метод Папюса соусом из элементарной «мужиковщины», мистики, сектантства и, возможно, богохульства.
   Добавлю несколько слов о людях, которых, как я выяснил, привлек на свою сторону Распутин, когда я ненадолго вернулся в Петроград из Ясс в 1917 году. Очень тяжело описывать то, что я тогда увидел. Я старался узнать, кто были те лица, чтобы понять, под чьим влиянием произошли последние назначения. «Кто из дам оказывал влияние на императрицу? – спрашивал я.
   Кто-то сказал: «Муня» Головина, племянница княжны Палей. Другие указывали на княжну Гедройц, главного врача госпиталя ее величества, совершенно мужеподобную особу. Третьи говорили мне с удивлением:
   – Как, вы разве не знаете мадемуазель такую-то – старшую сестру? Это она диктует царице, кого назначать на важные посты.
   Я поговорил с приятелем, жившим в Царском Селе. Он знал всех этих людей, хотя и не был «одним из них». Он поведал мне, что эти дамы были сестрами милосердия из хороших семей, пытавшимися, правда без особого успеха, показать, что они имеют на императрицу большое влияние.
   Это было сплошным кошмаром. Я успокоился, только когда оказался на поезде, идущем в Яссы.

Ее набожность

   Искренняя во всем, что делала, она резко запротестовала против той части обряда обращения в православие, во время которого неофит должен был публично осудить свое прошлое вероисповедание. Ритуал был разработан еще в Средние века и требовал от вновь обращенного три раза плюнуть на землю в знак презрения к прежней своей вере. Наше духовенство попросили исключить этот обряд из церемонии миропомазания.
   Я лично много раз видел императрицу на православных церковных службах, на которых паства должна стоять от начала до конца. Она стояла совершенно прямо и неподвижно – «как свеча», по словам одного крестьянина, видевшего ее в то время. Ее лицо совершенно преображалось, и было ясно, что молитвы для нее – не простая формальность.
   Отец Александр, ставший ее духовником, громко читал молитвы, хотя по правилам православного богослужения священники должны возносить молитву вполголоса перед алтарем. Ее величеству нравилось, когда служил отец Александр, и она никогда не уставала во время его служб.
   Позднее, когда она ослабела от болезней, то велела построить для себя личную часовню, откуда была бы слышна служба, проводимая в ливадийской церкви. И только позже она с неохотой разрешила установить в часовне небольшую кушетку, на которую могла бы прилечь в случае усталости.
   В Царском Селе царица предпочитала мрачный придел Федоровского собора, построенный по ее личным указаниям.
   «Проповеди» Распутина упали на подготовленную почву, царица была готова принять любое мистическое откровение.

   Деятельность императрицы осуществлялась в двух совершенно различных областях. Когда она занималась делами государства, то шла на поводу у разрушительного оккультного влияния и безрезультатно растрачивала свою энергию.
   Но когда она занималась вопросами, входившими в круг ее компетенции, то проявляла себя как отличный организатор. Она прекрасно справилась с формированием санитарных поездов, постройкой центров реабилитации и госпиталей. В решениях таких задач она собирала вокруг себя людей способных и энергичных.
   Признать ее успехи в этой области просто необходимо. Судьба жестоко обошлась с этой женщиной.
   Рассказ о геройстве и мужестве, проявленном императрицей, выходит за рамки этого повествования.

Дети царя

Цесаревич – ребенок со слабым здоровьем

   Поначалу цесаревич был умным жизнерадостным ребенком. Страшная болезнь (гемофилия) проявилась лишь позднее. Я хорошо помню, как еще в возрасте трех или четырех лет он вел себя за столом, когда подавали десерт. Он подходил к родителям перекинуться парой слов, затем обходил по кругу гостей, беседуя с ними без всякого стеснения. Он любил залезать под стол и хватать сидящих дам за ноги и был страшно доволен, когда они вскрикивали. Однажды он стащил туфлю с ноги одной из фрейлин и с этим трофеем появился перед отцом, который велел вернуть туфлю на место. Цесаревич нырнул под стол. И вдруг эта фрейлина вскрикнула. Оказывается, прежде чем надеть туфлю, цесаревич засунул в нее огромную ягоду клубники. Почувствовав что-то холодное и мокрое, дама подпрыгнула на своем стуле.
   Ребенка отчитали и отправили к себе, при этом надолго запретив, к большому его огорчению, появляться за обеденным столом.
   Даже при первых проявлениях болезни цесаревич оставался веселым; только если присмотреться внимательнее, можно было заметить, как на лицо его набегает тень; а иногда вдруг пропадала вся его живость и он выглядел больным и вялым.
   Делались неоднократные попытки найти мальчика его возраста, который мог бы стать цесаревичу товарищем для игр. Сначала приглашали детей матросов, затем племянников дядьки цесаревича – Деревенька Потом эти попытки прекратили.
   В гувернерах у цесаревича состоял месье Жильяр, великолепный учитель и человек большого ума. Он рассказывал мне, как трудно было учить цесаревича. Только наладятся регулярные занятия, как он заболевает; кровоизлияния причиняли ему сильные страдания; ночами он стонал и просил о помощи, а помочь ему не мог никто. Болезнь истощала его и сказывалась на нервной системе. После выздоровления обучение приходилось начинать сначала.
   Можно ли было обвинять этого несчастного мальчика, что ему не хватало старания и усердия?

Серебряные салазки

   В первый раз это было, когда царский поезд остановился на станции Рошково Московской губернии. Царь инспектировал тогда войска этого округа, и поезд пять дней стоял прямо в поле.
   Медленно тянулись долгие часы безделья, но однажды великая княгиня Ольга, сестра царя, придумала для своих племянниц новый вид развлечения.
   Поезд стоял на высокой насыпи, и решено было воспользоваться склоном, чтобы кататься на санках – это в середине-то августа! Санки достать было трудно, но ничто не могло остановить выдумщиков. Из буфета принесли серебряные подносы. Каждому ребенку дали по подносу, и они стали съезжать на них вниз по склону, а потом взбираться наверх.
   Дети были так довольны, что развлечение решили продолжить после обеда в присутствии их величеств. Один из военных атташе спросил меня с некоторым опасением, будут ли гости участвовать в новом состязании. Я поспешил обрадовать его, что нет.
   Одна из фрейлин вызвалась быть судьей на финише. Генерал-адъютант Струков объявил детям, что первым будет внизу. Когда раздался сигнал на старт, он прыгнул на поднос прямо в своем парадном мундире, с лентой Александра Невского через плечо, с наградной саблей с бриллиантами (он брал Андрианополь в 1877 году) и понесся вниз с семиметровой насыпи и по колено увяз в осыпающемся песке. Не знаю, как он ухитрился выйти невредимым из этой переделки?

Живой соболь

   Однажды мне пришлось составлять срочный отчет для министра двора, и я велел, чтобы меня не беспокоили. Вдруг в кабинет вошел мой старший курьер.
   – В чем дело? Что-нибудь срочное?
   – Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, там какой-то старый крестьянин со своей женой прибыли из Сибири. Они привезли в подарок его величеству живого соболя. Мужик настаивает, чтобы я доложил о нем вашему превосходительству. Он говорит, что ему нечем платить за ночлег.
   – И ты его пожалел?
   – Я не смог отказать ему.
   – Веди его сюда.
   Вошел весьма приятный на вид старик в сопровождении своей жены. Он заявил:
   – Я – охотник. Однажды я поймал живого соболя. С помощью жены мне удалось его приручить. Мы решили сделать подарок царю-батюшке. Это прекрасный соболь. Мы собрали все деньги, что у нас были, и приехали сюда.
   Он достал соболя, и тот сразу же прыгнул на мой письменный стол и принялся обнюхивать стопки приказов о новых назначениях при дворе. Старик как-то по-особому свистнул, и соболь прыгнул ему на руки и спрятался за отворотом его кафтана, так что виден был только кончик его носа.
   – Как же вы добрались до Петербурга?
   – Денег-то нам хватило только до Москвы. Мы уже хотели остаток пути пройти пешком, но помог нам один господин – храни его Господь. Он дал нам денег на билет. Прибыли мы нынче утром – и прямиком в Зимний дворец. Постовой послал нас к вам. У нас ни копеечки не осталось, но уж больно хочется посмотреть на царя-батюшку!
   Я решил, что живой соболь понравится великим княжнам, – они ведь тогда были еще совсем детьми. Я дал старику немного денег и оставил его на попечение своего курьера.
   Я, конечно, спросил старика, кто в Сибири может поручиться за него.
   – Прежде чем ехать-то, – ответил он, – ходил я к губернатору. Он сказал, что, мол, ехать он мне не запрещает, да только не примет меня государь. Он и письма мне никакого не дал.
   Я отослал телеграмму губернатору, чтобы убедиться в благонадежности старика. На следующий день пришел положительный ответ. Я позвонил княжне Орбелиани и рассказал ей о соболе. Через час я получил ответ с просьбой отправить старика, его жену и соболя во дворец – «как можно быстрее, ибо дети сгорают от нетерпения».
   Я отправил пожилую пару со своим курьером, наказав доставить их назад после аудиенции. Длилась она очень долго. Два пожилых человека больше часа провели с детьми в присутствии самой императрицы.
   – Мы-то хотели забрать соболя обратно с собой, – сказал мне старик, – когда для него какую-нибудь клетку соорудят. Да ведь дети не хотят с ним расставаться. В конце концов царица повелела мне оставить соболя у них. Я сказал, что должен повидать царя, что не могу я вернуться в Сибирь, не повидав царя. Они сказали, что меня известят. – И задумчиво добавил: – Я чего боюсь-то – набедокурит мой соболь здесь во дворце. Не привык он к таким хоромам.
   На следующий день я получил указание прислать обоих крестьян во дворец к шести вечера. Вернулись они около восьми. Соболь снова сидел за отворотом кафтана старика.
   – Я же говорил, – сказал он мне, – не сможет он себя хорошо вести. Только я вошел, как он и прыгнул ко мне.
   Царь-батюшка, – продолжал он, повторяясь, – царь-батюшка вошли. Мы и бросились к ногам его. А соболь на него глянул, как будто понял, что это сам государь и есть. Мы прошли в детскую. Царь мне велел отпустить соболя, и стали дети с ним играть. Но пока я был там, он себя тихо вел. Потом царь велел мне присесть. И сам спрашивал – как это я решил приехать и как мне удалось к императрице попасть. – Крестьянин продолжал свой рассказ, все больше оживляясь: – Он спрашивал, как там дела в Сибири, как охота… Потом царица сказала, что обедать пора.
   Царь-батюшка спросил, как с соболем обходиться-то Когда я объяснил, он велел мне отвезти его в охотничью деревню в Гатчину. Но я сказал:
   «Царь-батюшка, нельзя его в чужие руки. Они на шкурку позарятся, убьют его да скажут, что по случайности. Знаю я охотников этих. Нет у них к зверям жалости». Тогда царь сказал: «Я бы нашел надежного охотника. Да, пожалуй, ты прав. Забирай-ка ты его назад в Сибирь. Заботься о нем, пока он жив. Вот такой тебе мой наказ. Ступай к Мосолову и скажи, чтоб одарил тебя хорошенько. Да присматривай за моим соболем как следует. Ну, Бог с тобой!»
   На следующий день, прежде чем Фредерикс начал свой доклад, царь рассказал ему о беседе со стариком охотником из Сибири.
   Старику вручили часы с царским гербом; жене его подарили брошь; им заплатили за соболя и еще дали денег на обратную дорогу.
   Великие княжны были безутешны.
   – Но ничего не поделаешь, – говорили они. – Папа так решил.

У них не было гувернантки

   Дети получали достаточно обширное образование; но в их обучении участвовало очень мало людей, как взрослых, так и сверстников. В начале моей службы при дворе у княжон вообще не было учителя. В их покоях были няни и больше никого. Когда няни уходили, дети были фактически предоставлены самим себе, если не считать их матери. Императрица, однако, почти все время проводила неподвижно в своем кресле и никогда не разговаривала с детьми в чьем-либо присутствии.
   Чтобы дочери не унаследовали материнскую застенчивость, княжон с раннего возраста стали допускать к родительскому столу. Мария Николаевна начала обедать со взрослыми с шести лет. Поскольку девочки вели себя за столом хорошо даже без присмотра, их мать часто отсутствовала за обедом, а фрейлины, не получив указаний учить их хорошим манерам, тоже оставляли их одних. Должен сказать, что после трапезы, оказавшись в обществе взрослых, они порой вели себя совсем не так, как ожидалось от царских дочерей.
   В конце концов учительницу им нашли, хотя официально она ею не именовалась. Звали ее Катерина Адольфовна Шнейдер. Она была племянницей доктора Гирша, придворного хирурга, и приглашена в качестве учительницы в Россию великой княгиней Елизаветой Федоровной после ее брака с великим князем Сергеем Александровичем. Впоследствии ее взяли в услужение к императрице.
   Тонкая, хрупкая и стеснительная, эта юная дама была очень активна и готова на любую жертву. (Ее потом расстреляли большевики где-то в Сибири.) Она боготворила императрицу и ее детей. Ее работоспособность поражала. Она учила Александру Федоровну русскому языку и одновременно была ее личным секретарем; она делала для ее величества все закупки, сопровождала ее детей, куда бы те ни отправились. Она была бесконечно терпима и добросердечна. Единственным недостатком было то, что дети ни в малейшей степени ее не слушались.
   Наконец Фредерикс, видя, что молодая дама постоянно находится при их величествах, не имея официального статуса, учредил для нее должность гофлектрисы.
   Именно она давала великим княжнам их первые уроки и вела у них все предметы. Позже обязанности разделились; фрейлейн Шнейдер обучала девочек немецкому языку (сестры ненавидели этот язык и отказывались его учить), императрица взяла на себя английский, а месье Жильяр, гувернер цесаревича, давал им уроки французского. Г-н Петров, учитель русского языка, преподавал также русскую литературу и все остальные предметы.
   По общему мнению, если бы великие княжны учились в гимназии, то были бы среди десяти лучших учениц в своих классах.
   Позже я расскажу, как закончилась единственная попытка найти княжнам настоящую гувернантку. Мадемуазель Тютчева не долго задержалась при дворе.
   Четыре девочки росли в окружении большого числа слуг, но, несмотря на материнскую опеку, в основном были предоставлены самим себе. Ни у кого из них никогда не было подруги-ровесницы.
   Без каких-либо ограничений великих княжон навещали только семеро детей великой княжны Ксении; они приходили играть в теннис и пить чай, но никогда не появлялись в одно и то же время все вместе. Дети великих князей Георгия и Константина в возрасте десяти, двенадцати и двадцати лет никогда к княжнам не приглашались. Графиня Эмма, дочь графа Фредерикса, и несколько офицеров яхты «Штандарт» были единственными лицами не из рода Романовых, которые время от времени составляли компанию царским дочерям.
   На моей памяти был организован единственный бал для двух старших княжон в Ливадии в 1911-м или в 1912 году. Организацией его занимался гофмаршал Бенкендорф. Для танцев были приглашены офицеры яхты «Штандарт» и Крымского кавалерийского эскадрона. Дети долго потом вспоминали этот бал как одно из самых значительных событий в своей жизни.
   Каждый год при дворе организовывали благотворительную лотерею; императрица с дочерьми сами продавали билеты.
   Обычно по субботам показывали кино. Для этого использовали крытый конный манеж в Ливадии, и событие это становилось главной темой разговоров на всю следующую неделю.
   Выбор фильмов был занятием не из легких. Императрица сама устанавливала программу: сначала фильмы, отснятые за неделю придворным фотографом Ягельским, затем познавательный или видовой фильм и, наконец, что-нибудь занятное для детей. Сколько раз мне приходилось посылать за мадам Нарышкиной. Гофмейстерина должна была просмотреть фильмы и решить, что можно было показывать детям. Цензором она была безжалостным; вновь и вновь самые яркие эпизоды в фильмах признавались негодными, и ножницы Ягельского не лежали без дела.
   Однажды случился настоящий скандал. Я был занят и разрешил Ягельскому не показывать мне фильма с новостями: «Вы не новичок в этом деле и, думаю, не сняли ничего неугодного во время смотра войск во вторник перед его величеством!»
   Ягельский подтвердил, что, кроме смотра, на пленке ничего нет. На демонстрации фильма мы увидели прибытие императора, затем графа Мусина-Пушкина, адъютанта главнокомандующего войсками Одесского округа. Он прошествовал перед государем, салютуя саблей, и замер как статуя, встав по правую руку от него. Все было в полном порядке.
   Затем случилось непредвиденное.
   Фильм продолжался. Следует пояснить, что каждые тридцать – сорок метров вдоль движения войск на параде расставляют солдат с флажками, чтобы марширующие войска чувствовали справа от себя воображаемую линию, образуемую этими так называемыми «линейными», – это помогало выдерживать правильный строй.
   И вот строй солдат стал все больше и больше уклоняться от сигналов линейных. Мусин-Пушкин стоял по стойке «смирно», но все-таки сделал знак линейным четче держать линию. Солдаты не поняли бессловесной команды. На лице графа отразилась ярость. Наконец он погрозил им кулаком, видимо на самом доступном им языке выражая, что он о них думает.
   Дети расхохотались. Император кусал губы, чтобы тоже не рассмеяться. Я был в отчаянии, но не мог сдержать улыбки: зрелище действительно получилось очень смешным.
   После демонстрации их величества ни словом не обмолвились об увиденном. Я постарался удалиться как можно быстрее, но почувствовал, как меня отнюдь не нежно схватили за руку. Это был граф Мусин-Пушкин.
   – Дорогой друг, – спросил он, – что все это значит? Кто это надоумил вашего фотографа, как смел он показать главнокомандующего целым округом в таком виде? Да еще перед их величествами! Неслыханно! К тому же это ложь! Слышите? Он что-то затаил против меня, вот и лжет. Я никогда в жизни кулаком не грозил. Помяните мое слово, этот чертов фотограф будет посажен под арест не меньше чем не неделю. Изобразить меня в такой позе! Невероятно!
   Оскорбительный эпизод был немедля вырезан.

Их однообразная жизнь

   Ольге в 1912 году было уже семнадцать, а она еще оставалась подростком. У нее были светлые волосы, типично русские черты и приятный цвет лица, а красивые зубы делали ее очень милой. Фрейлейн Шнейдер говорила о ней: «Она как ангел».
   Татьяна была выше, стройнее и заметнее; она была самой красивой из всех сестер. Она была сдержанной и спокойной, но трудно управляемой.
   Мария отличалась крепким сложением, была умной, энергичной и самостоятельной. Из всех сестер она была наименее прилежна в учебе.
   У Анастасии, самой младшей, был самый живой ум из всех. Кто бы ни сидел рядом с ней, должен был быть в любой момент готов к неожиданным вопросам.
   Во время войны они прошли курсы медсестер и вместе с матерью работали в дворцовом госпитале, где проявили удивительную преданность своему делу и способность к самопожертвованию. В этом они следовали по стопам своей матери. Императрица быстро освоилась во всем, что касается организации госпиталей, санитарных поездов и санаториев. В этой области она показала себя человеком ответственным и требовательным, всегда успешно выбирала своих ближайших помощников и проявляла неистощимую энергию.

Глава 2
Родственники Николая II

Вдовствующая императрица

«Чаровница»

   Вдовствующая императрица Мария Федоровна, принцесса Датская, происходила из рода князей Шлезвиг-Голыптейнских. Атмосфера при Голыптейнском дворе была патриархальной и глубоко провинциальной, но там она приучилась не придавать особого значения этикету и снисходительно относиться к маленьким слабостям окружающих. Мария Федоровна считала, что ее главная роль как императрицы – очаровывать всех, кто с ней общался. Она была наделена для этого всем необходимым, и ее любили как при дворе, так и в народе.
   Особо снисходительна она была к своей челяди. Я помню случай, когда пьяный кучер заснул на козлах и лошади оказались предоставленными самим себе; с большим трудом удалось их остановить. Мария Федоровна приложила все усилия, чтобы обратить происшествие в шутку и чтобы оно не дошло до ушей мужа.
   Она часто бывала в Копенгагене, имея в своем распоряжении яхту «Полярная звезда». Во время таких путешествий сопровождавшие ее лица закупали огромное количество разных товаров.
   Это запрещалось не только таможенными законами, но и правилами двора. Однажды, на обратном пути в Россию, был досмотрен багаж Фредерикса. Там оказались сигареты, игральные карты и шелковые ткани. Но придворные не были наказаны, и с них даже не взяли пошлины за всю эту контрабанду: Мария Федоровна с обаятельной улыбкой заявила, что пошлины и штрафы будут оплачены из ее личных средств. Личным счетом вдовствующей императрицы распоряжался Фредерикс, поэтому министр сам и выплатил эти суммы.
   Мария Федоровна ни в чем не могла отказать членам своей свиты, а Николай II выполнял все, о чем просила его мать.
   Следствием этого стало то, что большинство придворных чинов получили свои должности через двор вдовствующей императрицы. Была при императрице камер-фрау, некая мадам Флотова. Официально она отвечала за драгоценности и гардероб государыни, но ей удалось приобрести также и заметное влияние. Как только в бумагах на представление появлялось имя мадам Флотовой, можно было быть уверенным, что этот кандидат будет пожалован чином, даже если до этого он получил отказ.
   Не знаю, каким образом, но мадам Флотова часто узнавала о решениях государя раньше автора этих строк.

Длительные визиты в Копенгаген


notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →