Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Buggerare по-итальянски означает «жульничать», «мошенничать».

Еще   [X]

 0 

Философский словарь (Конт-Спонвиль Андре)

Философский словарь известнейшего современного французского философа. Увлекательная книга о человеке, обществе и человеке в обществе. Литературное дарование автора, ясный слог, богатый остроумный язык превращают это чтение в подлинное удовольствие.

Год издания: 2012

Цена: 349 руб.



С книгой «Философский словарь» также читают:

Предпросмотр книги «Философский словарь»

Философский словарь

   Философский словарь известнейшего современного французского философа. Увлекательная книга о человеке, обществе и человеке в обществе. Литературное дарование автора, ясный слог, богатый остроумный язык превращают это чтение в подлинное удовольствие.
   Для широкого круга читателей.


Андре Конт-Спонвиль Философский словарь

   Патрику Рену
   André Comte-Sponville. DICTIONNAIRE PHILOSOPHIQUE
   Ouvrage publié avec l’aide du Ministе́re français chargé de la Culture – Centre national du livre
   Издание осуществлено с помощью Министерства культуры Франции (Национального центра книги)
   © Presses universitaires de France, 2001
   © Е. В. Головина, перевод, 2012
   © А. П. Поляков, предисловие к русскому изданию, 2012
   © Палимпсест, 2012
   © ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2012

Предисловие к русскому изданию
Приглашение к размышлению

   Что такое философия – наука жизни для всех или знание для избранных? Во французской философской традиции сложились две точки зрения на этот вопрос. Одну из них изложил Вольтер в предисловии к изданию своего «Философского словаря» 1765 г.: «Простой человек не создан для подобного знания; философия никогда не станет его уделом. Тот, кто утверждает, что существуют истины, которые следует скрывать от народа, может не волноваться: народ не читает. […] Короче говоря, философские труды пишутся только для философов…»
   С Вольтером категорически не согласен другой великий французский мыслитель – Дени Дидро, в свое время бросивший призыв: «Давайте скорее популяризировать философию!»
   Андре Конт-Спонвиль (род. в 1952 г.) – один из самых известных в современной Франции философов – в этом споре явно на стороне Дидро. Это может показаться парадоксальным, ведь именно «Словарь» Вольтера стал, наряду с «Суждениями» мыслителя середины ХХ века Алена, тем отправным пунктом, с которого «стартовал» «Философский словарь» Конт-Спонвиля. Действительно, в книге повторены большая часть 118 терминов, составивших труд Вольтера, и все 264 определения Алена, разумеется, в собственной авторской трактовке. Кроме того, словарь Конт-Спонвиля гораздо объемнее обоих своих предшественников и включает около 1200 терминов. И это «расширение» во многом достигается за счет включения в него слов, обычно не входящих в состав философской терминологии, – таких, как «Мягкость», «Терпимость», «Глупость» и многие другие.
   Конт-Спонвиля часто называют популярным философом, и эта оценка имеет под собой определенные основания. Его книги, начиная с «Малого трактата о великих добродетелях» (Petit traite des grandes vertus), продаются многотысячными тиражами и не раз входили в десятку бестселлеров последних лет. Преподавательская работа в университете «Париж-Пантеон» (Сорбонна) не мешает ему сотрудничать с редакциями популярных периодических изданий, например вести постоянную авторскую рубрику в журнале «Псиколожи магазин». Конт-Спонвиль охотно выступает на радио и телевидении, принимает участие в различных ток-шоу и «круглых столах», посвященных жгучим проблемам современности – от борьбы с терроризмом до клонирования, от эвтаназии до социального страхования.
   Секрет публичного успеха Конт-Спонвиля, разумеется, неотделим от его способности обращаться практически к любой зрительской и читательской аудитории, излагать свои взгляды доходчивым, образным, живым языком. Но одной «легкостью общения» его известность объяснить невозможно – будь это так, философ стал бы всего лишь очередным бойким шоуменом, которым сегодня несть числа. Дело, скорее, в характере и смысле того, о чем Конт-Спонвиль говорит с читателем и зрителем, и тональности его бесед с ними.
   Магистральная тема выступлений Конт-Спонвиля – это философия, но понимаемая не как наука (такой науки не существует, убежден мыслитель; на звание научного может претендовать лишь знание истории философии), а как настоятельная потребность каждого живущего на свете человека искать и находить ответ на вопросы, в русской культуре традиционно привычно именуемые «проклятыми», и в первую очередь на главный из них – как жить? Как жить, если знаешь, что смертен? Надо ли стремиться к полноте знаний, если в мире всегда есть и будет нечто не доступное твоему пониманию? В чем состоит долг каждого из нас? Наивно думать, считает Конт-Спонвиль, что можно найти окончательный, абсолютный ответ на эти и другие, того же порядка, вопросы. Но думать над ними необходимо, и для этого совсем не обязательно иметь степень магистра философии. «Освободить» человека от этих, порой мучительных, размышлений о собственной жизни может только глупость, ведущая к обскурантизму и являющаяся его фундаментом.
   Поэтому книги и публичные выступления Конт-Спонвиля – это прежде всего приглашение к размышлению. И не случайно они встречают такой живой отклик столь многочисленной аудитории. Свою миссию философ видит не в том, чтобы «простыми словами» изложить сложные для понимания истины, открытые великими мыслителями прошлого, а в том, чтобы помочь каждому пытливому уму открыть их самостоятельно, взглянуть на них через призму собственных мнений и оценок, приложить их к собственной жизни.
   В этом смысле «Философский словарь» Андре Конт-Спонвиля особенно интересен. Заданная форма – «слово – определение» – позволяет автору изложить свое понимание предметов и понятий, которые он считает важными для философии. Иногда отдельная словарная статья занимает всего несколько строк, иногда растягивается на несколько страниц. Но и в том и в другом случае сформулированные им определения, его аргументация отражают мировоззрение автора.
   Если попытаться коротко выразить ее существо, то можно сказать, что Конт-Спонвиль – философ-материалист, философ-атеист и философ-гуманист. В числе его «духовных учителей» – Эпикур, Фрейд и Спиноза. В отличие от многих современников, приверженцев постмодернизма (таких, как Жан Франсуа Лиотар или Жак Деррида), он искренне дорожит западноевропейской философской традицией, не превращая, впрочем, следование ей в догмат и многократно предостерегая от этого соблазна своих читателей.
   Читать «Философский словарь» Конт-Спонвиля можно выборочно, обращаясь к той или иной конкретной статье, или насквозь – как увлекательную книгу о человеке, обществе и человеке в обществе. Несомненное литературное дарование автора, ясный слог, богатый яркими сравнениями и остроумными шутками язык превращают это чтение в подлинное удовольствие. Конт-Спонвилю свойствен эмоциональный стиль изложения, не имеющий ничего общего с усложненным, а порой и туманным стилем ученых трактатов. Умение философа «зрить в корень» описываемого явления, преодолевая стереотипные представления о нем, подарит каждому, кто даст себе труд прочесть его сочинение, немало открытий.
   Хотелось бы надеяться, что эти качества оригинального текста не пострадали при переводе книги на русский язык, хотя без некоторых потерь, к сожалению, обойтись не удалось. Язык связан с мышлением не просто тесно, но неразрывно. Поэтому некоторые французские слова, не имеющие прямых аналогов в русском языке, оказались по необходимости опущены. При переводе несловарного текста в подобных случаях обычно используют всевозможные обходные пути – передают понятие при помощи описательных средств, вместо одного емкого слова прибегая к целой словесной конструкции. Для словаря, построенного по принципу «слово – определение», этот способ неприменим. Поэтому русский перевод по сравнению с оригиналом короче примерно на десяток определений. В числе «жертв» этой вынужденной редукции оказался, например, термин «differance» (не путать со словом différence – различие), предложенный Жаком Деррида и являющийся производным от французского глагола differer, имеющего два значения: «отличаться» и «откладывать что-либо на более поздний срок». По Деррида, differance – это в первую очередь онтологическое отличие, но временное, преходящее и в настоящем времени, которое, по Конт-Спонвилю, равнозначно всему сущему, являющее собой эквивалент ничто. Очевидно, что передать все эти тонкости мысли, основанные именно на многозначности французского слова, сохранив форму «словарного объяснения», по-русски фактически невозможно.
   В некоторых других случаях потери носят частичный характер. Так, слово homme по-французски имеет два значения: «мужчина» и «человек». Здесь переводчик стоял перед выбором – какое из двух значений предпочесть? Мы остановились на втором, более широком и более значимом в философском контексте (в словарной статье автора его толкованию посвящено в несколько раз больше места, чем объяснению первого значения). Поэтому статья Homme в русском варианте фигурирует под термином «Человек», а от определения термина «Мужчина» пришлось отказаться.
   К счастью, общее число «подводных камней» подобного рода в процентном отношении незначительно, и в целом объем книги остался практически тем же, что и в оригинале.
   Еще одно замечание касается терминов, заимствованных из античного философского словаря и традиционно сохраняющих латинское написание, в том числе и на языках, не пользующихся латиницей, – conatus, clinamen и ряда других. Способ выделения каждой из таких статей в отдельный раздел (по первой букве латиницы) показался нам неоправданно тяжеловесным, и мы включили их в общие буквенные разделы, руководствуясь фонетическим признаком (так, оба указанных термина читатель найдет в разделе слов на букву К).
   В своей статье о словарях Андре-Конт Спонвиль подчеркивает условный характер организации словарного материала в алфавитном порядке, который на самом деле есть не что иное, как разновидность беспорядка. Мы «перетасовали» все словарные статьи в соответствии с «беспорядком» русского алфавита и надеемся, что автор книги и читатель русского перевода простят нам эту вольность.
   В одном из интервью журналу «Монтань» («Гора») Андре Конт-Спонвиль специально подчеркнул: «Я задумал эту книгу не как словарь по философии, а именно как философский словарь, стремясь в первую очередь выразить в ней собственную систему взглядов». Действительно, словарей по философии, содержащих отстраненное («объективное») изложение философских учений и доктрин, существует много. Словарей, являющих собой смелую попытку автора в рамках единой концепции проникнуть в существо теоретических, а также практических вопросов, волнующих человека, появляется гораздо меньше. Таков «Философский словарь» Андре Конт-Спонвиля.

   А. П. Поляков, научный редактор

От автора

   Ни один язык не способен мыслить, но мышление возможно только на конкретном языке, благодаря языку, а порой и вопреки языку. Вот почему нам нужны слова. Вот почему одних слов нам мало. Слова – наш инструмент, и каждый пользуется им как умеет. Ради красоты речи? Нет, это была бы лишь риторика. Ради красоты мысли и наполненности жизни, а это уже философия, вернее говоря, здесь-то и начинается философия. «Для правильных поступков необходимо верное суждение», – говорил Декарт. Это подразумевает, что мы должны знать, о чем говорим и что именно говорим; это подразумевает, что мы должны обладать опытом и опираться на определения. Опытом нас снабжают мир и жизнь. Определения нам приходится вновь и вновь изобретать самим.
   Ни одно слово не имеет абсолютного, вечного смысла. У него есть лишь значения, диктуемые употреблением, а значит, всегда возможны другие слова и иные употребления. Поэтому смысл слов без конца меняется как во времени, так и в пространстве; он зависит от контекста, от ситуации, от личности говорящего, от занимающих его проблем. Особенно справедливо это в отношении философии. Каждый, кто занимается философией, обращается к «речи и рассуждению», как отмечал Эпикур, следовательно, обращается к словам, одновременно подстраиваясь под них и подстраивая их под себя. При этом надо еще донести свою мысль до других. Чтобы тебя поняли, необходимо согласие, пусть приблизительное и временное, относительно некоторого количества определений. Как иначе вести диалог, аргументировать свои выводы, убеждать других в своей правоте? Любое философское учение выражается с помощью слов, чаще всего заимствуемых из обиходного словаря. Но философ по-своему обрабатывает эти слова, делая их более точными, более строгими, более ясными, – он обогащает или воссоздает их смысл. Философия пользуется заемными словами, но идеи, понятия и концепции она изобретает самостоятельно. Процесс этот бесконечный. Язык – не более чем материал, и каждый волен сотворить из этого материала собственный мир, построить из него здание собственной мысли. Одних определений для этого мало. Но возможно ли надеяться на успех предприятия, вообще обходясь без определений?
   Эта книга родилась из восхищения автора перед двумя шедеврами – «Философским словарем» Вольтера (1) и «Суждениями» Алена (2). Для меня они и образец, достойный подражания, и вызов, требующий ответа. Кому-то подобное соседство покажется странным – разве можно написать книгу, задуманную как продолжение двух других, к тому же столь непохожих друг на друга? Но сама трудность замысла стала для меня дополнительным стимулом к осуществлению этой попытки. А удовольствие, не покидавшее меня во все время работы, служило мне надежной поддержкой. Человек не обязан писать книги. Но тот, кто пишет книгу, не обязан изнывать от скуки.
   Одно признание в том, какие именно книги я взял себе за образец, уже объясняет, в какой тональности написан настоящий «Философский словарь» и к какой аудитории он обращен. Ученых педантов предупреждаю сразу: я не намеревался сочинить исторический труд или блеснуть эрудицией. Напротив, меня вело желание с максимально возможной свободой выразить собственные мысли, изложив их в алфавитном порядке, который с равным основанием достоин именоваться алфавитным беспорядком, и единственным ограничением, что я перед собой ставил, было стремление найти определение конкретному заявленному слову.
   Итак, эта книга представляет собой сборник дефиниций? Именно таким был мой первоначальный замысел, но постепенно он расширился. «Я поглощен задачей отчитаться в алфавитном порядке перед самим собой во всем, что я должен думать об этом и том мире», – писал Вольтер в письме, адресованном г-же Дю Деффан (3). К тому же самому стремился и я. На вопрос о сюжете этой книги я хотел бы ответить словами Рене Помо, автора предисловия к «Словарю» Вольтера: «Все, что может быть выстроено в алфавитном порядке, иначе говоря – все на свете». Следовательно, я задумал написать бесконечную книгу – во всяком случае, теоретически бесконечную, и в силу этого не способную претендовать на исчерпывающую полноту. Принимаясь за работу, я заранее смирился с мыслью, что довести ее до конца будет нельзя. Это отчасти извиняет тот факт, что книга получилась такой длинной – ведь по сравнению с тем, какой она могла бы быть, это пустяки. «Если вы не испытаете ко мне никакой благодарности за то, что я вам рассказал, – предупреждает Дидро читателя в предисловии к “Жаку” (4), – будьте хотя бы признательны за то, о чем я не рассказал». А ведь Дидро поведал нам всего лишь одну конкретную историю! Что же делать тому, кто намерен изложить целую философию? Я питаю беспредельное восхищение к Дидро, который со товарищи решился на смелую авантюру издания огромной «Энциклопедии». Но ближе мне, во всяком случае в этом плане, все-таки Вольтер, одобрявший только «прикладной энциклопедизм». Он довольно сдержанно отнесся к попытке Дидро и Д’Аламбера (5) составить немыслимо пространный «Словарь», хотя и не отказался от сотрудничества с ними. Руководствовался он соображениями практической пользы. Если бы Евангелие, говорил он, состояло из бесчисленного множества томов, мир никогда не стал бы христианским. Я никого не собираюсь обращать в свою веру, но не вижу ничего отталкивающего в том, чтобы быть полезным. Поэтому на всем протяжении своего труда я старался быть как можно более кратким. Я не боялся показаться неполным – я боялся быть скучным.
   В своем настоящем виде этот том не заменяет ни одного из доступных читателю словарей, прежде всего – тех двух изданий, с которыми я сам чаще всего консультировался по ходу работы. Речь идет о коллективных трудах, вышедших в начале и в конце минувшего века благодаря усилиям Андре Лаланда (6) и Сильвена Ору (7). Но и эти два словаря не заменят моего. Язык у нас один на всех. Философия у каждого своя.
   В каждом отдельном случае я отнюдь не стремился привести все возможные значения того или иного слова, даже закрепившиеся в философском лексиконе, как не страшился иногда отойти от его наиболее распространенного смысла. Каждый философ – сам хозяин своим определениям. Об этом напоминает нам Спиноза. «Мне известно, что в повседневной речи эти слова имеют другой смысл, – пишет он в “Этике”, – но я видел свою задачу не в том, чтобы объяснить смысл слов, а в том, чтобы объяснить природу вещей, используя для их наименования вокабулы, привычный смысл которых не так уж далек от понимаемого мною». Того же самого хотелось достичь и мне, и потому-то и появилась эта книга. Философский словарь – не то же самое, что обычный словарь, его законы диктует не употребление, а мысль. Но разве не всякая философская мысль – единственная в своем роде? Однако, чтобы быть понятой другими, она не должна слишком далеко удаляться от общепринятых значений. Это двоякое ограничение довлело надо мной во все время работы. Ни один язык, как я уже отмечал, не способен мыслить сам по себе, но человек мыслит только в рамках уже существующего языка, сложившегося задолго до его появления, языка, который он не властен переделать на собственный вкус. Я с недоверием отношусь к неологизмам, считая этот путь слишком легким, слишком исполненным тщеславия и редко приводящим к цели. Что касается варваризмов, даже сознательных, то они и вовсе внушают мне ужас. Куда лучше, как мог бы сказать Малларме, вкладывать подлинный смысл в слова своего племени.
   Но какие именно слова? Не столько из вызова, сколько из своего рода озорства я решил повторить большую часть 118 словарных статей, фигурирующих в «Философском словаре» Вольтера (издания 1769 г. и за исключением имен собственных), а также почти все из 264 терминов, составивших «Суждения» Алена. Остальное требовало отбора, а любой отбор в этой области субъективен. Я отдал предпочтение собственно философскому словарю, что, на мой взгляд, нормально, впрочем не замыкаясь в узкие рамки философии. Ни одно слово само по себе не является носителем философского смысла – все зависит от того места, которое отводит ему то или иное учение. Обычный язык лучше жаргона, разумеется, при условии, что обычного языка достаточно для выражения нужной мысли.
   Я отказался от включения в книгу имен собственных, которые требуют сочинения отдельного труда. Возможно, когда-нибудь я его и напишу. Что касается слов, производных от имен собственных, я отобрал лишь те из них, содержание которых не исчерпывается именем мыслителя. Так, читатель найдет здесь статьи о платонизме, эпикуреизме и стоицизме, ибо значение этих явлений шире изложения соответствующего учения каждого из создателей, но не найдет статей об аристотелизме или гегельянстве – направлений мысли, во многом остающихся в плену учений своих творцов. Меня интересовала философия, а не история философии, отдельные концепции, а не стройные системы.
   Объем каждой отдельной статьи отнюдь не отражает философской ценности определяемого понятия. Например, статья «Предосторожность» занимает существенно больше места, чем статья «Благоразумие», что вовсе не значит, будто первое понятие важнее второго (на самом деле справедливо как раз обратное). Просто мне показалось, что определение благоразумия встречает гораздо меньше трудностей, чем определение предосторожности, тем более что в другом месте я уже достаточно подробно останавливался на благоразумии, правда трактуя его с несколько иной точки зрения. Таких примеров я мог бы привести множество. Скажем, я лишь бегло рассматриваю 18 различных добродетелей, каждой из которых посвящена отдельная глава в моем «Маленьком трактате о больших добродетелях», так же как 12 других понятий, названиями которых озаглавлены главы моих «Представлений о философии». Зачем многословие, если можно быть кратким? Зачем повторяться?
   И конечно, я был не в состоянии в подобном издании привести все ссылки, ибо им несть числа. Поэтому по ходу дела я указываю в скобках только те сочинения или их фрагменты, которые нельзя не указать: это не столько ссылки, сколько рекомендации читателю.
   Алфавитный порядок, который являет собой всего лишь удобный беспорядок, позволит каждому из читателей свободно перемещаться в пространстве книги. В качестве эпиграфа я охотно повторил бы слова, приведенные Вольтером в предисловии к его «Словарю»: «Эта книга не требует последовательного чтения; на каком бы месте вы ее ни открыли, вы найдете в ней пищу для размышления». Что касается моей книги, то, возможно, такой подход сгладит ее недостатки, которые я сознаю лучше, чем кто бы то ни было. «Самые полезные книги, – продолжает Вольтер, – это такие, половину труда по созданию которых берет на себя читатель, продолжая мысль, встреченную в зародыше, исправляя то, что кажется неправильным, укрепляя силой своего размышления то, что кажется слабым». Спасибо читателям, которые не откажутся пройти вместе со мной эту вторую половину пути…

А

Аббат (Abbé)

   Когда-то аббатом называли настоятеля монастыря; ныне называют любого священника, духовного отца монахов или своей паствы. Вольтер упрекал аббатов в богатстве, тщеславии и излишествах. «Вы воспользовались временами невежества, суеверия, безумия, чтобы отнять у нас наше наследство и попирать нас ногами, чтобы разжиреть, высасывая соки из несчастных; трепещите, как бы не наступил день разума» («Философский словарь», статья «Аббат»). Вряд ли он ошибался, говоря о современных ему аббатах. Но сегодня, когда такое множество аббатств стоят пустые или почти пустые, мне нередко случалось, вступая под безлюдные величественные своды Нуарлака, Сенанка или Фонтене (8), с сожалением думать об этом запустении и скудости и, взирая на плоды столь умелого строительного искусства и следы столь очевидной возвышенности духа, чувствовать причудливую смесь благодарности, восхищения и тоски по ушедшему… Настал ли день разума? Он никогда не настанет. Впрочем, если бы Вольтер оказался сегодня среди нас, он наверняка торжествовал бы победу над священниками и инквизиторами. Сколько аббатств смела Революция? Сколько было обращено в фермы и склады, а ныне – в музеи? Монахов все меньше, туристов все больше. И много ли среди последних тех, кто понимает, что недостоин первых? Вместо аббатств мы возводим отели, вместо монастырей – больницы, вместо церквей – школы.
   Жалеть об этом не стоит. Но почему наши постройки обязательно должны быть такими уродливыми, безликими и унылыми? Почему они способны так мало сказать душе и сердцу?
   Конечно, прекрасно, что мы избавились от инквизиции и церковной десятины, от придворных аббатов и непристойного союза трона и алтаря, от деспотизма и суеверий. Всем этим мы обязаны, по крайней мере частично, Вольтеру и его друзьям. Век Просвещения заслуживает благодарности. Но стоит ли обольщаться по поводу нашей эпохи? Принимать туризм за духовность, искусство за религию, а хобби за искусство? Разве лучше обожествлять «аудимат» – прибор, позволяющий с точностью подсчитать, сколько именно зрителей посмотрело ту или иную телепередачу? Молиться на биржевой индекс ценных бумаг? Поклоняться футбольной команде Франции? Никакой день разума не наступил. Наступил день торжества капитализма, о котором так мечтал Вольтер, но который сегодня подмял под себя все, в том числе рынок культуры и информации. Настал день массовых изданий, чванливого торгашества и всеобщей коммуникации, с нарциссическим восторгом взирающей на самое себя. «Говорите мне обо мне, ибо ничто другое меня не интересует…» И мы готовы всю свою жизнь превратить в бесконечный фильм, транслируемый через Интернет… Это много лучше, чем инквизиция, скажет кто-то. Наверное, так. Но этого все-таки слишком мало, чтобы спасти цивилизацию.
   Времена меняются. Сегодня даже мне, вольнодумцу, встреча с аббатом покажется приятным сюрпризом. Надо же, говорим мы себе, нашелся все-таки хоть кто-то, кто не совсем забыл о главном, кто не спешит продать свою жизнь любому, кто больше даст, с кем у меня настоящие разногласия, а не тоскливое раздражение, как с остальными современниками. Бой продолжается. Бой за Просвещение, за права человека, за счастье. Только противники теперь другие. Лишний повод предпринять попытку составления нового «Карманного философского словаря» – именно так поначалу назвал свое творение Вольтер.

Абсолют (Absolu)

   В философии термин чаще всего используется в форме существительного. Абсолют это то, что существует независимо от каких-либо условий, ограничений, точек зрения, то есть то, что автономно и отделено от всего прочего.
   Абсолют должен быть причиной самого себя (иначе он зависел бы от причины) или существующим сам по себе (в отличие от того, что относительно). Он может быть только Богом или всем сущим. То, от чего все зависит, само не зависит ни от чего. Целостность отношений безотносительна.
   Абсолют – другое название бытия в себе и для себя. То, что наш доступ к нему относителен, не отменяет того, что он заключает нас в себе.

Абсолюция (Absolution)

   Но основное, сакральное значение термина – прощение. В этом смысле только Бог, если он существует, может нас простить, т. е. зачеркнуть наши грехи. Отметим, что тем самым предполагается, что мы виновны. Это многое говорит как о религии, так и об атеизме.

Абстракция (Abstraction)

   «В науке существует только общее, – говорил Аристотель, – а в существовании – только единичное». Поэтому всякая наука по определению абстрактна, ибо она рассматривает общность законов, отношений или понятий, а не единичность существования. Она и существует как наука лишь при условии отделения (abstrahere) от непосредственной реальности. К философии это относится в той же мере, в какой относится к любой теоретической деятельности. Не существует конкретной мысли: конкретная мысль являла бы собой либо весь мир, а он не мыслит, либо Бога, а он не поддается осмыслению. Именно это и отделяет нас от Бога и мира; и первое и второе для нас – лишь абстракции.
   Абстрагироваться от чего-либо значит мысленно изолировать нечто, что существует лишь вместе с чем-то другим, либо, наоборот, соединять мыслью то, что существует лишь раздельно друг от друга. Например, цвет, какой-нибудь цвет, рассматриваемый независимо (или, как еще говорят, отвлеченно) от того или иного окрашенного предмета, является абстракцией (красный цвет – абстракция). Или форма, рассматриваемая независимо от предмета, имеющего эту форму, и даже независимо от любого материального объекта (треугольник, куб или шар суть абстракции). Или совокупность объектов, рассматриваемых без учета различий между ними (совокупность треугольных, кубических, шарообразных предметов суть абстракции; совокупность людей или живых существ есть абстракции). Отсюда геометрия, физика, биология и остальные науки.
   Абстракция – тот обходной путь, которым двигается мысль, чтобы вернее достичь истины, нечто вроде вынужденного упрощения. Реальность неисчерпаема, а мыслить – утомительный труд. И умение абстрагироваться служит удобством (коли не уступкой лени). Если бы дело обстояло иначе, никакие словари нам вообще были бы не нужны. Но ни один словарь не включает в себя целиком и полностью ни весь мир, ни даже один язык.
   Попытайтесь дать полное и исчерпывающее описание, скажем, булыжника. Очень скоро, убедившись, что это невозможно, вы поймете, что такое абстракция. Это понятие, соответствующее своему объекту лишь при условии отказа вместить его целиком и даже найти с ним сходство. Это и будет понятие булыжника, и даже вот этого конкретного булыжника. Абстракция есть удел всякой законченной мысли, а для нас – ограниченность всякой мысли.
   Всякая идея, даже истинная, абстрактна, ибо ни одна идея не походит на свой объект (Спиноза говорит: понятие собаки не лает, а идея круга не является круглой) и не может воспроизвести существующий вне ее предмет в его неисчерпаемой реальности. Степень абстрактности идеи бывает разной: цвет – понятие более абстрактное, чем красный цвет, но менее абстрактное, чем внешний вид. Но главное, употребление абстракции может быть правильным и неправильным. Все зависит от того, приближает оно нас к реальности или удаляет от нее, раскрывает реальность или маскирует ее.
   Есть еще такая вещь, как абстрактная живопись. Это живопись, отказывающаяся от изображения конкретных предметов. В самом этом отказе уже присутствует доля необходимости: воспроизведение всегда означает выбор, преображение, разделение, приближение, упрощение, одним словом – необходимость абстрагироваться. Всякое изображение хоть в чем-то абстрактно, но не вопреки своей изобразительности, а именно благодаря ей. Лишь отказывающаяся от изображения конкретных предметов живопись могла бы претендовать на звание конкретной – ведь ее ничто не отделяет от объекта имитации или воспроизведения. Что может быть конкретнее цветового пятна на холсте? И если такую живопись называют абстрактной, то лишь потому, что она производит впечатление отделенности от реального мира, что, разумеется, не более чем иллюзия; истина же в том, что подобная живопись составляет часть реального мира и действительно отказывается от его имитации. Таким образом, получается нечто вроде двойной абстракции, отделяющей живопись от любого внешнего объекта, оставляющей ее наедине с собой или с духом. Здесь, возможно, живопись уподобляется тому, как если бы какой-нибудь философ захотел вдруг нарисовать свою концепцию мира…

Абсурд (Absurde)

   Не отсутствие смысла. Например, слово «затмение» ничего не означает, но ничего абсурдного в нем нет. И наоборот, то или иное высказывание может быть абсурдным лишь при условии, что оно что-то означает. Воспользуемся несколькими традиционными примерами. «На горе без долин, возле квадратного круга, бурно спали бесцветные зеленые мысли». Разве можно сказать, что это высказывание ничего не значит? Нет, потому что мы понимаем: в этих словах есть нечто не поддающееся осмыслению, нечто такое, что совершенно невозможно себе представить. Поэтому будем считать это высказывание абсурдным, в отличие от такого, например, с позволения сказать, высказывания: «Глокая куздра штеко будланула бокра» (9). Абсурд есть скорее нелепость, чем отсутствие точного значения. Не отсутствие смысла, а его инверсия, самоотрицание, саморазрушение, своего рода внутренний взрыв. Абсурдно то, что противоречит здравому смыслу или расхожей истине, т. е. противно тривиальному разуму, логике или человечности. В этом – одна из причин того, что абсурд породил весьма своеобразную поэзию сюрреализма, одно время, несмотря на свой бредовый, с явной сумасшедшинкой характер, чаровавшую многих и многих. Тем же самым объясняется, почему абсурд играет главную роль в юморе особого рода, прискучившем незначительностью. Возьмем для примера такие фигуры, как Вуди Аллен (10) и Пьер Дак (11). То, что они говорят, не бессмыслица, а выражение парадоксального, внутренне противоречивого смысла, который невозможно полностью осмыслить и принять. «Вечность, – утверждает, например, Вуди Аллен, – это очень долго, особенно к концу». Притом, что как раз конца-то у вечности нет и быть не может. Или такое заявление Пьера Дака: «Есть три вечных вопроса, ответа на которые никто не знает. Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? Что касается лично меня, то я всегда отвечаю на них так: “Я это я, я пришел из дома и сейчас возвращаюсь туда же”». Разве он ответил на «проклятые» вопросы? Вроде бы ответил, но… совершенно выхолостив их смысл. Абсурд не всегда сводим к юмору и далеко не всегда смешон, да и не всякий юмор построен на абсурде. Общее в абсурде и юморе – отрицание здравого смысла, трезвой рассудительности. И выглядит это порой смешно, а порой и страшно.
   Абсурден ли мир? Он был бы абсурден, если бы имел смысл, отличный от нашего. Абсурд, считал Камю, рождается из сравнения двух и больше не сравнимых, взаимоотрицающих, антиномичных или противоречащих друг другу понятий, и «чем шире разрыв между членами сравнения, тем выше степень абсурда». И Камю приводит такой пример: «Если я вижу, как солдат с одной саблей или шашкой бросается на пулеметы, я скажу, что его действия абсурдны. Но они абсурдны лишь в силу диспропорции между его намерением и тем, что ждет его в реальности, абсурдны в силу очевидного противоречия между его реальными силами и поставленной им перед собой целью». Не существует абсурда как такового, абсурда в себе, т. е. абсолютного абсурда. «Абсурд по сути своей есть разлад. Ни в одном, ни в другом из сравниваемых элементов ничего абсурдного нет. Он рождается от их столкновения». Так что мир не абсурден. Как объясняет «Миф о Сизифе», абсурд заключается в «конфронтации человеческого зова и безмозглого молчания мира». Мир не имеет смысла, но это делает его абсурдным лишь для нас, ищущих смысл. Поэтому абсурд это «пункт отправления», а вовсе не «пункт прибытия». Для того, кто сумеет принять этот мир с его молчанием и безразличием, в его простой и чистой реальности, он перестанет быть абсурдным. Но не потому, что в нем отыщется какой-то смысл, а потому что отсутствие в нем смысла перестанет ощущаться как нехватка. В этом высшая мудрость повести Камю «Посторонний»: «Лишенный надежды, стоял я среди ночи, полной знаков и звезд, впервые открываясь нежному безразличию мира. Ощущая его таким по-братски похожим на меня, я наконец-то почувствовал, как счастлив был раньше, как счастлив теперь…» Трудно лучше объяснить, что такое абсурд. Не отсутствие смысла, но крушение смысла, его нехватка. Тогда мудрость – это полное приятие, и не смысла, а своего присутствия в мире.
   Абсурдна ли жизнь? Абсурдна, если искать в ней смысл, способный существовать лишь вне ее (смысл – отсутствие). Что означает вне жизни? Смерть. «Искать смысл жизни, – говорит Франсуа Жорж (12), – значит противоречить самой жизни». Действительно, это значит любить жизнь не ради самой жизни, а ради чего-то другого – некоего смысла жизни, тогда как, напротив, смысл жизни и предполагает жизнь. Если «жизнь должна быть самоцелью, – писал Монтень, – значит, понятия абсурда и осмысленности к ней не приложимы». Жизнь просто реальна, и в этой ее реальности – главное чудо. И она прекрасна – надо только любить ее.
   Вот это-то и есть самое трудное: не биться над пониманием жизни как над решением трудной загадки, а принимать ее такой, какая она есть, – хрупкой и недолговечной, и принимать по возможности с радостью. Мудрость трагична, если это мудрость не смысла, а истины, не толкования, а любви и мужества.
   Суть всего этого выразил Артюр Адамов (13): «Жизнь не абсурдна. Просто она трудная штука. Очень трудная».

Абсурд (Доказательство От Противного) (Absurde, Raisonnement Par L’-)

   Рассуждение, доказывающее истинность того или иного утверждения путем показа явной ложности по крайней мере одного из следствий противоположного утверждения. Чтобы доказать, что нечто есть «р», строят гипотезу, что оно есть «не-р», а затем показывают, что эта гипотеза ведет к абсурду. В частности, таким образом Эпикур доказывал существование пустоты (р). Если бы не было пустоты (не-р), не было бы движения (телам было бы некуда передвигаться); между тем это следствие явно ложно (оно опровергается опытом); следовательно, пустота существует. Такой тип рассуждения, называемый также апогогическим, основывается, как мы видим, на принципе исключенного третьего (возможно лишь р или не-р; если утверждение ложно, то противное от него истинно). Формально подобное рассуждение вполне надежно, но убедительным может быть лишь в случае, если понятия противного, ложного и следствия не содержат ошибки, а в философии такое случается редко. Доказательство Эпикура не убедило стоиков, как позже не смогло убедить и последователей Декарта.

Абсурд (Сведение К Абсурду) (Absurde, Reduction А L’-)

   Логически состоятельное, философской ценности подобное доказательство не представляет. И следствия, и абсурдность чего-либо всегда могут служить предметом спора.

Автаркия (Autarcie)

   Греческое название независимости или самодостаточности (autarkeia). Античные мыслители видели в автаркии один из признаков мудреца. Что здесь главное – самодостаточность или независимость? Этимология слова (глагол arkein означает быть достаточным) подталкивает нас к первому толкованию, однако ошибкой было бы возводить его в абсолют. Автаркия – не аутизм; как по Аристотелю, так и по Эпикуру, мудрец предпочитает изоляции общество, а одиночеству – дружбу. Однако он способен обходиться и без того и без другого, и вообще без всего. Вот почему autarkeia – столь великое благо, а ее подлинным именем является свобода (Эпикур, «Ватиканское собрание изречений», 77; см. также Письмо к Менекею).

Автомат (Automate)

   Способный сам себя приводить в движение. Отсюда идея самопроизвольности, поначалу служившая главным отличительным признаком автомата. Лейбниц, например, считал каждый живой организм «видом божественной машины или природного автомата», а душу – «духовным автоматом». Однако впоследствии идея самопроизвольности оказалась вытеснена идеей механистичности: автомат, даже если он способен сам себя приводить в движение, остается пленником своей сущности и заложником программы (пусть и включающей элементы случайности) и зависит от определенного и определяющего его движение соединения деталей. Автомат – не субъект, а машина, имитирующая субъективность. Остается выяснить, не являются ли субъекты машинами, не подозревающими о своем автоматизме? Мозг – это материальный автомат. И что тогда остается от Лейбница и души?

Автономия (Autonomie)

   Употреблением в философском контексте термин «автономия» в основном обязан Канту. Автономия – это власть над собой (свобода), осуществляемая посредством закона (nomos), который разум накладывает на себя и на нас и который является нравственным законом. Воля автономна, поясняет Кант, когда она подчинена только собственной юрисдикции (в качестве практического разума) и не детерминирована чувствами и аффектами, т. е. не зависима от тела, а также от собственного «я» как проявления частного и случайного, и даже от какой бы то ни было цели и какого бы то ни было объекта. Быть автономным значит подчиняться только чистой форме закона, иначе говоря, тому универсальному, что каждый из нас носит в себе и что и составляет наше «я» (вот почему мы говорим о свободе), но «я» разумное и суверенное (вот почему мы говорим об автономии).
   При всей своей близости понятия автономии и свободы все же не являются полностью совпадающими. Человек, совершающий дурной поступок, действует свободно, но не автономно: он добровольно подчиняется той части себя, которая не является свободной (своим инстинктам, страстям, слабостям, корыстным устремлениям и страхам). Отсюда нетрудно вывести, что же такое автономия. Это свобода творить добро, а быть автономным значит подчиняться только той части себя, которая является свободной и, по выражению Канта, «не связана ни с одним из объектов способности желать», которая не зависит от «своего дражайшего “я”», то есть от индивидуальных особенностей человека. Вот почему автономия является нравственным принципом. Эгоизм – это основа любого зла, а разум, не имеющий «эго», – основа любого добра. Поэтому единственное, что должен делать человек, это быть свободным, т. е. автономным – подчиняться своему долгу, который заключается в управлении собой.
   Вне кантианского контекста термин «автономия» чаще всего означает некий идеал и указывает не на фактическое состояние, а на далекую цель. В этом случае автономию надо понимать как процесс, требующий усилий. Стремиться к автономии значит пытаться как можно полнее освободиться от всего того в себе, что не является свободным. Это доступно только разуму, как это показывает Спиноза (а также Маркс и Фрейд), и идея автономии только в этом случае обретает смысл: «Свободный человек, – пишет Спиноза, – это человек, руководимый в жизни исключительно разумом». Никогда и никому подобная автономия не дается в готовом виде – ее надо добывать трудом, причем постоянно. Автономии как таковой не существует, есть лишь не имеющий завершения процесс автономизации. Свободным не рождаются, свободным становятся.

Авторитаризм (Autoritarisme)

Авторитет (Autorité)

Авторитет (Апелляция К Авторитету) (Autorité, Argument D’ —)

   Мнение авторитетного лица (власти, традиции, признанного или почитаемого автора), используемое как аргумент в споре. Прибегающий к подобной аргументации спорщик совершает двойную «провинность» – против разума, который не нуждается ни в каких авторитетах, и против авторитета, который заслуживает лучших аргументов. Если бы папа римский рассчитывал только на силу убеждения, разве понадобился бы ему догмат о собственной непогрешимости? А если этот догмат нас все равно не убеждает, то зачем он нужен?
   Авторитет заслуживает подчинения, но не слепой веры. Поэтому аргументация, основанная на авторитетном мнении, не имеет ценности. Если разум готов демонстрировать покорность, что в нем остается от разума?

Агапэ (Agapé)

   Греческое слово, означающее христианскую любовь-милосердие. Агапэ – любовь, которая все отдает и ничего не ждет взамен – ни ответной любви, ни даже надежды на ответную любовь. Это чистая любовь, то есть любовь в чистом виде. Она основывается не на ценности предмета любви (в отличие от Eros’a), но сама придает ему ценность. Агапэ – это любовь к своему предмету не потому, что он хорош; он становится хорошим потому, что становится предметом этой любви. Она не связана с субъективной радостью (в отличие от Philia), но сама создает радость. Агапэ – это любовь к своему предмету не потому, что ей радостно; ей радостно потому, что есть предмет любви. Вот почему агапэ– универсальная и бескорыстная любовь, любовь, свободная от «эго» и эгоизма. Если Бог существует, то именно такова любовь Бога («Бог есть любовь», – говорит св. Иоанн). Если Бога нет, агапэ – это то, что более всего походит на Бога. Весьма сомнительно, чтобы люди были способны на такую любовь, но, даже если она существует только в виде мечты или идеала, этот идеал говорит сам за себя, ибо указывает путь к безмерной, как говорит бл. Августин, свободной от привязанности, как говорит Паскаль, наконец, свободной от принадлежности к кому-либо, как говорит Бобен (14), любви. В общем-то это почти беспредметная любовь – любовь, свободная от себя и всего остального.

Агностицизм (Agnosticisme)

   Мы не знаем, есть Бог или нет, – мы не можем этого знать. Именно поэтому существует вера и атеизм – два вида убеждений. По этой же самой причине существует и агностицизм, отвергающий веру в то, чего не знаешь. Вполне достойная позиция, в основе которой, на первый взгляд, лежит здравый смысл. Действительно, о каком выборе может идти речь, если толком не знаешь, что выбираешь? И тем не менее эта видимость разумного подхода обманчива. Если бы мы знали наверняка, есть ли Бог, вопрос выбора вообще не стоял бы. Но разве может человек жить без убеждений?
   В переводе с древнегреческого agnostos означает «неизвестный» или «непознаваемый». Быть агностиком значит принимать эту неизвестность всерьез и не пытаться из нее выбраться. Агностик просто признает, что не знает, и на этом ставит точку. Несмотря на достаточно большой смысловой потенциал, слово «агностицизм» употребляется исключительно в религиозном контексте. Если Бог абсолютно непознаваем, а смерть полностью непознаваема, то агностик воздерживается от высказываний в адрес и того и другой. Он предпочитает оставить вопрос открытым, очевидно полагая, что смерть его «закроет» или, по меньшей мере, осветит. Слабое место агностицизма вытекает из его очевидности. Агностицизм – крайне ограниченное учение именно в силу того, что оно само не ставит перед собой никаких границ. Раз никто точно не знает, есть ли Бог, значит, мы все вроде бы должны быть агностиками. Но тогда признание в собственном невежестве перестанет быть отличительной чертой агностицизма и превратится в одну из характеристик человеческого рода как такового. Что же тогда останется от агностицизма? Выходит, он существует только благодаря тому, что существует что-то другое, от чего он отличается. Быть агностиком значит не столько признаваться в незнании (это признают также многие атеисты и верующие), сколько цепляться за это незнание. Но как убедиться, что эта точка зрения самая правильная, если за ней нет гарантии знания? Значит, в нее надо верить. Вот почему агностицизм это тоже разновидность веры, только веры негативной – веры в собственное неверие.

Агония (Agonie)

   По-гречески agonia значит «страх», agon – «битва». Агония и есть битва – последняя безнадежная битва за жизнь со смертью. Почти все люди испытывают перед ней страх, и только мудрецы принимают как должное. Единственным победным исходом этой битвы мог бы стать покой, и счастливы те, кто сумел познать его еще при жизни. Стоит ли бороться до конца только ради того, чтобы умереть вооруженным до зубов? Уж лучше оставить жизнь – когда она тебя оставляет – с тихим достоинством. И спасибо врачам, которые в решающий момент приходят к нам на помощь.

Агора (Agora)

   Городская площадь в Греции, в частности в Афинах. На такой площади философствовал Сократ. Но агора являла собой прежде всего центр общественной и политической жизни, поэтому в расширительном значении агорой иногда называют спор или дискуссию, протекающую в демократической обстановке. Помню, на каком-то коллоквиуме один из коллег с упреком спросил меня, почему я «дезертировал с агоры» (я провинился только в том, что затронул старую как мир тему мудрости, вместо того чтобы присоединиться к обсуждению злободневного сюжета). Не прошло и нескольких секунд, как тот же самый коллега бросил мне еще один упрек – в том, что я, по его мнению, «популярный мыслитель», потому что он как-то видел меня по телевидению. Что ему ответить? Что телевидение в наше время – это та же агора (или ее часть) и что нет никакого противоречия между тем, чтобы в качестве философа заниматься поисками мудрости, и тем, чтобы в качестве гражданина выступать за справедливость? Сократ, хоть и выступал на городской площади, никогда бы не спутал философское сочинение с избирательным бюллетенем…

Агрессивность (Agressivité)

Ад (Enfer)

Адаптация (Adaptation)

   Вот почему жизнь есть адаптация к закону реальной действительности, который гласит: изменение или смерть.

Адекватность (Adéquation)

   Фома Аквинский (16) вслед за Авиценной (17) и Аверроэсом (18) дал определение истины как адекватного соответствия между вещью и интеллектом (adequatio rei et intellectus). Но возможным это соответствие делает то же, что вызывает его необходимость, потому что вещь и ее понимание две разные сущности. Адекватность – отнюдь не сходство. Идея круга не круглая, а идея собаки не лает, иначе говоря, в этих идеях нет ничего похожего на собаку или круг. Но, оставаясь в области мышления, эти идеи сообщают нам истину, неведомую ни кругу, ни собаке. «Под адекватной идеей, – пишет Спиноза, – я разумею такую идею, которая, будучи рассматриваема сама в себе, без отношения к объекту, имеет все свойства или внутренние признаки истинной идеи». Иначе невозможно было бы узнать, истинна ли она (поскольку сравнить ее с объектом можно лишь при условии, что он находится в нас, а это не так), и именно поэтому абсолютная истина непознаваема. Тем не менее, продолжает Спиноза, «истинная идея должна быть согласна со своим объектом». Вот это соответствие, или адекватность, и есть подлинная загадка мышления. Вселенная адекватна математике или математика адекватна Вселенной?
   Разгадкой этой тайны мог бы быть только Бог. Но, несмотря на все усилия Спинозы, мы так и не имеем о нем адекватного представления.

Академизм (Académisme)

   Чрезмерно строгое подчинение правилам школы или традиции в ущерб свободе, оригинальности, изобретательности, смелости. Склонность перенимать у учителей прежде всего то, что действительно легко поддается подражанию (учение, манеру поведения, причуды), а не то, что на самом деле важно, но подражать чему гораздо труднее. В стиле письма – чрезмерное увлечение научным, «профессорским» стилем. Академизм – стремление больше общаться с коллегами, чем с широкой публикой. Оно редко приносит ожидаемые плоды. Коллеги, они же соперники, испытывают от академизма такую же скуку, как и все остальные, зато ненавидеть умеют гораздо сильнее.

Академики (Académiciens)

   Члены академии, в том числе знаменитой Академии Платона и его учеников. В философском языке XVI–XVII веков слово обозначает одно из течений скептицизма, к которому принадлежали Аркесилай, Карнеад и Клитомах, именовавшие свою школу Новой Академией. По словам Монтеня, они «потеряли надежду найти искомое и пришли к выводу, что постичь истину нашими средствами невозможно». Чем они отличались от пирроников? Двумя вещами. Как объясняет тот же Монтень, академики утверждают неопределенность всего, тогда как Пиррон не утверждает ничего; академики признают, что есть вещи более или менее вероятные, тогда как Пиррон не признает ничего. Скепсис академиков носит одновременно и более крайний, и более умеренный характер, являя собой нечто вроде догматического скептицизма («незнание, которое знает, что оно не знает, или претендует на подобное знание»). Его логическим продолжением должен стать скептический догматизм (догматизм вероятного). Позиция сторонников Пиррона противоположна и являет собой скептический скепсис («незнание, которое не знает, знает ли оно или не знает»), приводящий лишь к сомнению или молчанию.

Академический (Académique)

Академия (Académie)

   Академией в широком смысле называют любое объединение людей ученых или просто знающих, равно как и людей, считающих себя таковыми.

Акосмизм (Acosmisme)

   Слово, образованное по той же модели, что и «атеизм», и означающее «неверие в существование мира», то есть космоса. Гегель приписывает акосмизм Спинозе, полагая, что тот верит только в Бога («Энциклопедия философских наук», I, § 50). Утверждение, конечно, нелепое. Если Бог и Природа – одно и то же, значит, природа существует. И мир тоже существует, независимо от того, как его определять: как бесконечную совокупность конечных модусов (порожденная природа) или как бесконечный опосредствованный модус атрибута протяженности (facies totius universi; Письмо LXIV). Мир – не Бог (ибо мир существует в Боге и является результатом его творения), но он и не ничто. Учение Спинозы – не атеизм и не космизм. Реальность мира с необходимостью вытекает из могущества Бога или природы («Этика», часть I, теорема 16) и подразумевает его (I, 15 и доказательство). Спиноза выразил все это еще проще: «Чем больше познаем мы единичные вещи, тем больше познаем Бога» (V, 24).

Акроаматический (Acroamatique)

   Научный синоним эзотерического. Термин связан с именем Аристотеля. Свои акроаматические сочинения Аристотель адресовал ученикам, в отличие от трудов экзотерических, обращенных к более широкой аудитории и сегодня почти полностью утраченных. Чтение первых позволяет нам составить представление о том, насколько высок был уровень подготовки учеников Аристотеля, и одновременно заставляет горько сожалеть об утрате вторых, вызывавших такое восхищение современников мыслителя.

Аксиология (Axiologie)

Аксиома (Axiome)

   Недоказуемое положение, служащее для доказательства других положений. Являются ли аксиомы истинными? Долгое время считалось, что являются. По мнению Спинозы или Канта, аксиома – это истина, очевидность которой ясна без доказательств, а потому и не нуждается в них. Современные математики и логики склонны рассматривать аксиомы как чистые конвенции или гипотезы, которые не могут быть очевидными истинами. Отныне истина заключается не в самих положениях (если аксиома не есть истина, ни одна теорема не может быть истинной), а в объединяющих их отношениях импликации или дедукции. Следовательно, аксиом в традиционном понимании термина не существует, есть лишь постулаты (Постулат). Но и это заявление – постулат, а не аксиома.

Аксиоматика (Axiomatique)

   Совокупность аксиом, а иногда, в широком смысле, и совокупность выводов, которые можно сделать из этих аксиом, не прибегая к эмпирическим данным. Аксиоматика есть формальная гипотетико-дедуктивная система. Математика, например, являет собой пример аксиоматики, вернее, нескольких аксиоматик, и не случайно математику подразделяют на отдельные дисциплины. А как с логикой? Если бы логика сводилась только к аксиоматике, она не могла бы претендовать на истинность. Что тогда осталось бы от наших истин?
   Факт, что ценность аксиоматики прямо пропорциональна ее разумности, еще не позволяет нам рассматривать сам разум как один из видов аксиоматики и принимать какую-либо аксиоматику за разум.

Акт (Acte)

   Нечто сделанное (латинское actum происходит от глагола agere – делать). В психологии и этике акт – синоним действия, хотя бывают и непроизвольные акты (оговорка, тик, ошибочное действие). В этом смысле акт как нечто сделанное противостоит данному в ощущениях или являющемуся результатом воздействия. С точки зрения онтологии акт противостоит потенции, как реальное (сделанное) противостоит возможному (тому, что может быть сделано). «Акт, – говорит Аристотель, – это факт, доказывающий, что данная вещь существует в реальности». Например, статуя существует в потенции до тех пор, пока пребывает в виде мрамора, и актуализируется, как только скульптор завершит работу над ней.
   Разумеется, оба понятия относительны. Дуб пребывает в желуде, существующем актуально, в виде потенции, но и желудь в свою очередь пребывает в актуальном дубе в виде потенции. Но и мрамор актуален (как нечто реальное, исполненное, завершенное) – как до своего превращения в статую, так и после него. Тем не менее первичен именно акт, и в этом Аристотель совершенно прав: не реальное рождается из возможного, а возможное из реального.
   Впрочем, в настоящем и акт, и потенция слиты воедино: здесь и сейчас возможно только то, что есть на самом деле. Это и есть бытие как потенция в действии (energeia, conatus).

Активность (Activisme)

Актуализм (Actualisme)

   Учение, согласно которому все сущее существует актуально, то есть в действительности. Значит ли это, что возможное не существует? Вовсе нет. Дело в том, что в настоящем возможное и реальное суть одно и то же. Видами актуализма являются учение стоицизма и учение Спинозы, и это, на мой взгляд, самое ценное в обеих школах. Нет бытия в потенции, есть лишь потенция бытия и его постоянный переход в действие, то есть в акт, который мы и называем миром или становлением.

Акцидент (Accident)

   То, что случается с кем-то или с чем-то (от латинского accidere – «падать на что-либо»). Акцидент как случающееся следует отличать от субъекта (субстанции), с которым он случается, сущности, без которой субъект не может существовать, наконец, от специфических или постоянных свойств, присутствующих в субъекте всегда, а не возникающих в результате случайности. Например, тот факт, что человек сидит, это акцидент (он мог бы лежать или стоять и при этом оставаться человеком). То, что он человек, – это его сущность. То, что он наделен разумом, способен заниматься политикой или смеяться, – его свойства.
   Вот почему Эпикур говорит, что время есть акцидент акцидентов – ведь все, что случается (например, факт сидения), имеет некую продолжительность во времени. И наоборот, настоящее есть свойство бытия, как бытие есть сущность настоящего.
   Из этого вытекает, что все в мире акцидентально, в том числе свойства, сущности, субстанции, поскольку все это имеет место во времени. Бытие случайно, становление необходимо – значит, существует только история.

Алетейа (Aléthéia)

   В переводе с древнегреческого – «истина». С легкой руки Хайдеггера понятие aletheia принято противопоставлять понятию veritas – его латинскому аналогу, широко используемому в работах схоластов. Aletheia принадлежит бытию; это приоткрывание покрова бытия или самое бытие, лишенное покрова тайны. Veritas принадлежит духу или дискурсу; это соответствие, совпадение, адекватность между мышлением и реальностью. Различение двух этих понятий и удобно, и вполне законно. Впрочем, следует отметить, что ни греки, ни римляне его не проводили, во всяком случае в указанном смысле. И, если мы такое различие проводим, это не значит, что нам вольно выбрать одно из них, отбросив другое, – они отсылают друг к другу. Что мы могли бы узнать о бытии, если бы в наших мыслях не было ему соответствия? И какой смысл был бы рассуждать о том, адекватна идея реальности или нет, если бы само бытие изначально не было адекватно самому себе? Вот почему первоосновой истины, возможно, служит тождество: «Одно и то же есть, – говорит Парменид (19), – мысль и бытие». Истина, понимаемая и как aletheia, и как veritas, и есть тождество между тем, что представляется уму (veritas), и тем, что существует в мире (aletheia). Но, хотя эти два понятия тесно и даже неразрывно связаны между собой (veritas предполагает наличие aletheia и в то же время позволяет ее осмыслить), различие между ними носит принципиальный характер. Aletheia – это истина представления; veritas – истина понятия. Таким образом, первична aletheia, но осмыслить ее можно только посредством veritas. Veritas существует в нас, но лишь благодаря тому, что мы сами существуем в aletheia. Истина доступна нам только потому, что мы существуем в истинном мире, а дух способен осознать себя, только открываясь миру.

Аллегория (Allégorie)

Алфавит (Alphabet)

   Буквы, выстроенные в случайном или продиктованным обычаем порядке. Алфавитный порядок – такой же хаос, как любой другой, но его выгодное отличие от прочих хаотических систем заключается в том, что видимость порядка в алфавите сведена к наиболее простой форме и не претендует на осмысленность. Алфавит не несет никакой информации, и в этом его заслуга. Например, книга, которую вы сейчас держите в руках, может быть адекватна своему предмету только в том случае, если она будет прочитана в хаотическом порядке, то есть в таком порядке, в каком существуют мир и истина. Словарь – нечто противоположное системе и гораздо более ценное.

Альтернатива (Alternative)

   Понятие альтернативы употребляется, в частности, в логике, когда речь идет о двух суждениях, одно из которых обязательно истинно, а второе – обязательно ложно. Эта операция носит название исключающей дизъюнкции: р или q, но не р и q. Иногда принцип, согласно которому два взаимоисключающих суждения всегда подразумевают выбор в пользу одного из них, называют «принципом альтернативы». На самом деле это, конечно, никакой не самостоятельный принцип, а конъюнкция (соединение) двух принципов: принципа непротиворечивости (р и не-р) и принципа исключенного третьего (р или не-р). Оба взаимоисключающих суждения не могут быть одновременно истинными (принцип непротиворечивости) и ложными (принцип третьего исключенного). Следовательно, одно из них с необходимостью истинно, а второе – ложно (это и есть «принцип альтернативы»). Впрочем, следует отметить, что это справедливо только в отношении логических суждений. Дискурс, не являющийся ни истинным, ни ложным (например, молитва), не имеет альтернативы. Дело в том, что он вообще не подчиняется логике, как и логика не подчиняется ему.

Альтруизм (Altruisme)

   Огюст Конт (20) называл альтруизм «жизнью ради других». Значит, быть альтруистом – это руководствоваться в жизни не своими интересами, а интересами другого человека (других людей). На самом деле такого почти не бывает. Даже стремление в равной мере учитывать свои и чужие интересы уже сопряжено с огромными трудностями. Итак, альтруизм есть качество, обратное эгоизму, и именно поэтому альтруисты столь редки. Но действительно ли альтруизм и эгоизм суть антагонисты? Может, альтруизм – тот же эгоизм, только, так сказать, замаскированный? Один мой приятель как-то говорил мне: «Вот, например, известные деятели благотворительности сестра Эмманюэль и аббат Пьер. Они делают добрые дела, но ведь сами получают от этого удовольствие! Значит, их альтруизм – просто иная форма эгоизма». Допустим. Но это рассуждение ни в коей мере не может служить опровержением альтруизма. Если человек находит удовольствие в том, чтобы доставлять удовольствие другим, то это не просто говорит в пользу существования такого явления, как альтруизм, но и может быть использовано в качестве его определения. При этом не нарушаются ни принцип удовольствия, ни принцип эгоизма. Просто есть люди, которые замыкаются в этих двух принципах, и есть другие, которые, не порывая с ними, ищут и находят ключ к свободе. «Любить, – говорит Лейбниц, – значит радоваться счастью другого». Вот это и есть подлинный альтруизм, так сказать, альтруизм в чистом виде. Речь ведь идет не о том, чтобы преодолеть собственное «эго», а о том, чтобы пробить в нем брешь или, как говорится в книге «Праджняпарамита-сутры» (21), стать подобным «кругу столь обширному, что он уже ничего не может окружить; это круг с бесконечным радиусом, с окружностью, обращенной в прямую линию».
   Слово «альтруизм», предложенное Огюстом Контом, многих смущает своей абстракцией, своей «теоретической» видимостью. Ошибкой было бы видеть в альтруизме инстинкт или систему. На самом деле стремление принимать в расчет, наряду с собственными или в ущерб им, чужие интересы требует усилий и в зависимости от ситуации сопровождается радостью или печалью. Альтруизм требует щедрости, сострадания и любви, то есть двух добродетелей и одной милости. Вот без них альтруизм действительно превращается в голую абстракцию. Это фальшивый альтруизм, то есть не альтруизм.

Амбивалентность (Ambivalence)

   Отметим, что, хотя амбивалентность касается только наших чувств, она не исключает необходимости уважать законы логики, имеющие отношение к мышлению. Например, бессознательное, как учит Фрейд, «не подчиняется принципу непротиворечивости», но психоаналитик ему подчиняться обязан. Иначе амбивалентность превращается в бред или очередной симптом.

Аморальный (Amoral)

   В этом различие между аморальным и безнравственным. Безнравственно то, что выступает против морали. Из этого следует, что безнравственный человек все же имеет представление о морали, во всяком случае должен его иметь. Возьмем, например, такие явления, как насилие, пытки или расизм. Складывается впечатление, что безнравственность – свойство человека. Тогда аморальность – свойство истины.

Анализ (Analyse)

   Подвергать что-либо анализу значит разнимать целое на составляющие его части или элементы, что обычно подразумевает разъединение или отделение этих частей или элементов друг от друга, во всяком случае на какое-то время и если не физически, то «в уме». Следовательно, анализ является противоположностью (но одновременно и условием) синтеза как воссоединения разрозненных элементов. Так, можно подвергнуть анализу какое-либо тело (выделить из него составляющие физические или химические элементы), какую-либо сложную идею (разложить ее на сумму более простых идей), какое-либо общество (социологический анализ позволяет различить в обществе отдельные классы или слои), того или иного индивидуума (этим занимается психологический анализ или, коротко, психоанализ), проблему, произведение искусства, сон – одним словом, все что угодно, за исключением абсолютно простого, если таковое существует. Декарт сделал анализ основой своего метода: «Делить каждую из рассматриваемых мною трудностей на столько частей, сколько потребуется, чтобы лучше их разрешить» («Рассуждение о методе…», Часть вторая). Таким образом, анализ – это стремление свести сложное к простому для лучшего его понимания. Вполне законное и необходимое стремление, если только оно не заставляет забыть о сложности целого. Об этом напоминает нам Паскаль (в высказывании, которое особенно охотно цитирует Эдгар Морен (22): «Поскольку каждая вещь имеет причину и в свою очередь служит чему-то причиной, пользуется чьей-то помощью и сама чему-то помогает, является и непосредственно собой и опосредованной чем-либо еще и поскольку все вещи соединены между собой естественной и невидимой нитью, связующей даже самые отдаленные и самые разные из них, я считаю невозможным познание частей без знания целого, как и познание целого без знания частей». Но не стоит торопиться с выводом о столкновении Паскаля с Декартом. Тот факт, что все кругом взаимосвязано, как подчеркивает тот же Эдгар Морен, говорит не о невозможности анализа, а напротив, о его необходимости и бесконечности.

Аналитические Суждения (Analytiques, Jugements -)

   Суждение является аналитическим, утверждает Кант, когда предикат содержится в субъекте, в том числе в скрытой, или имплицитной, форме, и, следовательно, может быть выделен из него с помощью анализа. Например, суждение «Все тела имеют протяженность» (понятие протяженности включено в понятие тела – тело без протяженности есть противоречивое понятие). Аналитические суждения, основанные на принципе тождества, всегда носят пояснительный характер. Они, подчеркивает Кант, «не расширяют наших познаний», а лишь развивают или объясняют наши представления. Но если наши знания все-таки расширяются, что не подлежит сомнению, значит, существуют и другие суждения – те, которые Кант называет синтетическими (Синтетические суждения).

Аналогия (Analogie)

   Тождество отношений (например, в математике: a/b = c/d) или функциональная либо позиционная равнозначность (основанная не на равенстве членов, а на месте члена в множестве или выполняемой им функции). Так, когда Платон пишет, что бытие по отношению к становлению есть то же, что ум по отношению к мнению; когда Эпикур сравнивает атомы с буквами алфавита; когда Мен де Биран (23) утверждает, что «Бог для человеческой души является тем же, чем душа является для тела», все они прибегают к аналогии. В философии аналогия часто служит способом осмысления того, что не поддается осмыслению или, по меньшей мере, попыткой такого осмысления. Обойтись без аналогии трудно, довольствоваться же ею нельзя.
   Отличное определение аналогии дает Кант: «Познание по аналогии не означает, как обычно понимают это слово, несовершенного сходства двух вещей, а означает совершенное сходство двух отношений между совершенно не сходными вещами» («Пролегомены», § 58). Но главная его заслуга в том, что он разделяет математическую и философскую аналогию. Первая выражает «равенство двух отношений величины», так что если даны три члена (12/3 = 8/х), то тем самым дан и четвертый (следовательно, аналогия носит характер определителя). Напротив, в философии, а также в физике «аналогия есть равенство двух не количественных, а качественных отношений, в котором я по трем данным члена могу познать и вывести a priori только отношение к четвертому члену, а не самый этот четвертый член» («Критика чистого разума», «Аналитика основоположений», глава вторая, раздел третий). Аналогии опыта, являющиеся a priori принципами рассудка, соответствующими категориям отношения, имеют значение лишь в качестве регулятора. На их основе нельзя узнать, что собой представляет четвертый член (вот почему невозможно заниматься физикой a priori), однако имеется «правило, по которому могу искать его в опыте» (поэтому в физике как науке обязательно присутствует некоторая доля априорного знания). Всего аналогий насчитывается три, и они соответствуют трем временным модальностям – постоянству, последовательности и одновременности, а также трем категориям отношения – принципу постоянства субстанции; временно́й последовательности, подчиняющейся закону каузальности; наконец, принципу взаимодействия. Эти аналогии имеют значение только для опыта, который и становится возможным благодаря тому, что они создают «представление о необходимой связи ощущений». Но заменить опыт аналогии не могут.
   В метафизике аналогия тем более не может служить доказательством. Разумеется, мне ничего не стоит представить себе вселенную в виде часов, которые заводит Бог-часовщик, но эта аналогия отнюдь не доказывает, что Бог существует, и ничего не говорит о том, что же такое Бог (И. Кант «Религия в пределах только разума», часть вторая, раздел первый, примечание). Осмыслить идею Бога можно только по аналогии (Бог-ремесленник, Бог-Всевышний, Бог-Отец и т. д.). Это осуждает нас на антропоморфизм, от которого не свободен даже атеист (чтобы не верить в Бога, приходится волей-неволей допустить его идею). Но, поясняет Кант, этот антропоморфизм должен быть символическим, а не догматическим, позволяя говорить о том, что такое Бог в нашем понимании, но не о том, что такое Бог в себе и существует ли он вообще («Пролегомены…», § 57).

Анархизм (Anarchisme)

   Учение тех из анархистов, которые придерживаются какого-либо учения, например Прудона, Бакунина или Кропоткина. Анархизм всегда провозглашает уничтожение государства, почти всегда – уничтожение религии («Ни Бог, ни царь»), наконец, очень часто – уничтожение частной собственности. Поэтому анархизм является левым течением. Впрочем, бывают и правые анархисты (некоторые из них провозглашают себя сторонниками индивидуализма Штирнера (24)), и даже анархо-капиталисты (так, в США существует движение ультралибералов, являющее собой экстремистскую форму либерализма). Разделять идеи анархизма означает превыше всего на свете ставить свободу. Но разве может быть свобода без силы, без принуждения, без установленного и поддерживаемого порядка? Разве может свобода заменить право, равенство и справедливость? Анархия могла бы быть идеальным строем для ангелов, что заставляет заподозрить ее сторонников либо в глупости («Тот, кто пытается подражать ангелам, быстро превращается в зверя», – говорит Паскаль), либо в наивности.

Анархия (Anarchie)

   Отсутствие власти или беспорядок. Само двойное значение этого слова служит красноречивым определением того, что такое порядок (невозможный без покорности власти) и свобода (невозможная без принуждения). «Всякая власть имеет военную природу», – утверждает Ален. Вот почему анархисты так ненавидят армию, а военные – анархию. Демократы с недоверием относятся и к тем и к другим – они слишком хорошо знают, что всякий беспорядок в конце концов слагается в пользу силы, а любая сила терпима лишь на службе справедливости и свободы.
   Слово «анархия» чаще всего употребляется с уничижительным оттенком. Именно так относился к анархии Гете, отдававший предпочтение несправедливости перед беспорядком. Только сами анархисты видят в анархии идеал и полагают, что он вполне достижим. Но думать так значит серьезно ошибаться в природе человека или питать надежду ее переделать. Поэтому анархизм может быть либо заблуждением, либо утопией. Справедливость без силы – не более чем мечта. Эта мечта и называется анархией. Сила без справедливости – это реальность с войнами, рынком и тиранией сильнейших или самых богатых. Между тем обе модели могут основываться на одном и том же отрицании государственности, права, республиканского строя (то есть порядка, установленного демократическим путем). Этим объясняется, почему так часто молодые анархисты, постарев, легко превращаются в либералов.

Ангажированность (Engagement)

   Посвящение своей деятельности или себя лично делу, которое полагают справедливым. Этим словом по большей части пользуются интеллигенты, есть даже особое выражение – «ангажированный интеллигент». При этом они рискуют подчинить свой образ мыслей необходимости, навязанной делом, притом что он должен подчиняться только истине или хотя бы тому, что они считают истиной. На мой взгляд, большего доверия заслуживает интеллигент с гражданской позицией. Разумеется, без ответственности, накладываемой участием, которое он, в меру своей компетенции, принимает в общественных спорах, не может быть интеллигента. Однако это участие совсем не обязательно должно заставлять его подчинять свой образ мыслей делу, которое существует и помимо него. Добросовестность важнее веры во что бы то ни было. Свобода духа важнее ангажированности.
   В фильме про Астерикса древние римляне призывали: «Вступайте под наши знамена!» – это пример стремления ангажировать окружающих. В слове «ангажированный» присутствует тот же военизированный оттенок. Всякая ангажированность предполагает покорность. Но мысль не приемлет покорности кому бы то ни было. Вполне достаточно, дорогие коллеги, если мы будем действовать заодно с другими. Но мы не имеем права заставлять себя думать так, чтобы доставить удовольствие этим другим или чтобы доказать их правоту.

Ангел (Ange)

Анимизм (Animisme)

   В более широком смысле анимизмом называют стремление во всем видеть душу (anima) или дух (animus) – даже в тех существах, которые, на первый взгляд, лишены способности чувствовать: в деревьях, в огне, в реке, в звездах и т. д. Анимизм – самое первое суеверие и, возможно, принцип, на котором строятся все остальные. Но, например, Огюст Конт считал анимизм необходимым началом умственной деятельности. Прежде чем познавать, надо уверовать. А что может быть легче веры в дух – основу любой веры?
   Огюст Конт, впрочем, предпочитает термин фетишизм, которому мы сегодня придаем совсем другое значение. Он полагает фетишизм первой стадией религиозного сознания, одновременно и более непосредственной и более логичной, чем две остальные (политеизм и монотеизм). «Рассматривать все внешние тела, независимо от того, являются ли они естественными или искусственными, как одушевленные и в основном имеющие жизнь, аналогичную нашей», как он утверждает, конечно, заблуждение, но вместе с тем это заблуждение помогает сделать первый шаг к пониманию реальной действительности. Лучше уж ошибиться, изучая этот мир, чем изобретать какой-нибудь другой. С духами разобраться все-таки проще, чем с богами.
   Или тогда уж надо признать, что боги окончательно покинули нас – как боги Эпикура или Бог Симоны Вейль (25) – и оставили мир во власти бездушной материи. Мир, по выражению Алена, глухой к молитвам и чуткий к творениям рук человеческих. Противоположностью анимизма, как и любой другой религии, являются труд, познание и действие.

Аномия (Anomie)

Антиматерия (Antimatiére)

   Термин, употребляемый в физике для обозначения так называемых античастиц, имеющих симметричные характеристики (ту же массу и противоположный электрический заряд) по отношению к частицам, составляющим обычную материю – ту, которая нас окружает и из которой мы сами состоим. В философском смысле антиматерия не может быть ничем иным, кроме просто речевого оборота. Если антиматерия существует объективно, то есть независимо от духа и мышления, то она столь же материальна, как и все остальное.

Антиномия (Antinomie)

   Необходимое противоречие между двумя в равной мере правдоподобными или доказуемыми тезисами. Кант называет антиномиями чистого разума конфликтные столкновения разума с самим собой, в которые он неизбежно приходит при малейшей попытке достичь абсолюта. Он перечисляет четыре такие антиномии: можно с равным успехом доказать, что мир имеет начало во времени и ограничен в пространстве и, наоборот, что мир не имеет начала во времени и безграничен; что все в мире состоит из простых частиц и, наоборот, что в мире нет ничего простого; что существует свободная каузальность и, напротив, что все в мире происходит согласно законам природы; наконец, что существует абсолютно необходимое бытие и, наоборот, что вообще никакого такого бытия не существует («Критика чистого разума», «Трансцендентальная диалектика», глава вторая). Эти четыре антиномии служат одинаково успешным опровержением сциентизма и догматической метафизики и, по Канту, оправданием критицизма.

Антитезис (Antithése)

   В риторике – простое противопоставление. В философии – чаще всего тезис, противопоставляемый другому тезису (например, у Канта, в антиномиях чистого разума). Антитезисом называется также вторая составляющая гегелевской трехчастной диалектики (триады): антитезис противопоставляется тезису, но само их противопоставление должно быть «преодолено» – одновременно сохранено и уничтожено – с помощью синтеза. Таково противопоставление бытия и небытия в становлении.

Антитринитарии (Antitrinitaires)

   Те, кто не верит в Троицу (от лат. Trinitas). Вольтер в своем «Философском словаре» потратил немало стараний, чтобы доказать, что с точки зрения разума они совершенно правы, но старался он напрасно, ибо Богу вовсе нет никакого дела до рациональных рассуждений. Единство трех лиц в одном лице действительно не поддается рациональному объяснению. Но разве ему поддается идея бесконечной и всемогущей личности? Если человек произносит слово «Бог», это означает, что он заранее отказывается от стремления понимать. А сколько будет этого Бога – один, три или 52 – не имеет никакого значения.

Античность (Antiquité)

   Синоним древности, или долгий период, отсчитываемый от конца доисторических времен до начала средневековья – от изобретения письменности примерно 5 тыс. лет назад до падения Римской империи (во всяком случае, в европейской традиции утвердилось именно такое мнение), иначе говоря, приблизительно 35 веков истории. Понятие античности по самой своей природе относительно и ретроспективно. Ни одна эпоха не живет с сознанием собственной древности, и сами древние греки считали себя скорее наследниками и продолжателями, а то и «детьми», если верить Платону, предшествующих эпох (для них античностью был Египет). Абсолютной античности не существует, как не существует современной древности. Есть лишь актуальность всего сущего и необозримость истории. Не следует смешивать идею древности, составляющую первое значение слова «античность», с идеей старости. Если старость, как тонко подметил Паскаль, есть возраст, наиболее удаленный от детства, то из этого вытекает, вопреки Платону, что «те, кого мы именуем древними, на самом деле были новаторами во всем и являли собой, собственно говоря, детство человечества». Это мы в сравнении с ними старики. Отсюда обаяние античного искусства, которое, по определению Маркса, являет собой искусство утраченного и сохраненного в памяти детства: мы тем больше восхищаемся его красотой, чем яснее понимаем, что оно для нас категорически недоступно.

Антропный Принцип (Anthropique, Principe -)

   Раз уж мы существуем, значит во Вселенной имеется некоторое число характеристик, без которых наше существование стало бы невозможным. Из этого положения и выводится антропный принцип, позволяющий протянуть нить между человеком и Вселенной, между биологией и физикой, наконец, между настоящим и прошлым. Но не нарушаем ли мы при этом причинно-следственный порядок? Ответ на этот вопрос зависит от конкретной интерпретации принципа и даже от его формулировки, ибо он и в самом деле может быть изложен в двух формах. В слабой форме (Дикке (27), 1961) он гласит: «Если во Вселенной есть наблюдатели, значит, Вселенная должна обладать свойствами, делающими возможным существование этих наблюдателей». С этим трудно спорить: если человечество является составной частью реальности, из этого с очевидностью вытекает, что Вселенная такова, что существование человечества в ней возможно. В сильной форме (Картер (28), 1973) антропный принцип, напротив, звучит достаточно спорно: «Вселенная с ее законами и организацией должна быть устроена таким образом, что рано или поздно в ней должен появиться наблюдатель». Эта формулировка отражает ничем не оправданный переход от возможного к необходимому и рассматривает человека как цель, пусть и частичную, существования Вселенной. Это уже не просто антропный, а антропо-телеологический, даже антропо-теологический принцип, намного превосходящий все, что мы можем требовать от физики. Впрочем, кто сказал, что физикам запрещено заниматься метафизикой?

Антропогенез (Hominisation)

   Антропогенезом называют биологический процесс, в результате которого Нomo sapiens постепенно – путем мутаций и естественного отбора – выделился из предшествующих ему видов. Далее встает вопрос о становлении человека в нормативном смысле этого слова, и это уже не антропогенез, а гуманизация. Второе невозможно без первого, но первое без второго вообще не имело бы смысла: получилась бы всего лишь еще одна крупная обезьяна.

Антропология (Anthropologie)

   Этимологически – познание (logos) человека (anthropos). Но термин выглядит достаточно туманным, как, впрочем, и само понятие. Имеется ли в виду философское познание? Или научное познание? Тогда в области какой конкретно науки оно лежит? Многое из того, что нам известно о человеке, есть результат достижения наук (физики, биологии, палеонтологии и т. д.), непосредственным предметом изучения которых он отнюдь не является. Что касается так называемых гуманитарных наук (этнологии, социологии, психологии, лингвистики, истории и т. д.), им так и не удается объединиться в единую науку, которая и могла бы называться антропологией. Точнее говоря, все эти науки только и существуют благодаря своему категорическому нежеланию сливаться в единый дискурс, в котором без следа растаяло бы все смелое и радикальное, что есть в каждой из них. Единство вида не подлежит обсуждению, но вот его автономия – другое дело. «Человек – это не империя в империи», – сказал Спиноза. Вот почему гуманизм не может претендовать на звание религии, а антропология – на звание науки.

Антропоморфизм (Anthropomorphisme)

Антропофаги (Anthropophages)

   Научное обозначение людоедов – тех представителей рода человеческого, которые не брезгуют употребить в пищу мясо своих собратьев. Доказано, что антропофагия была характерна для подавляющего большинства примитивных цивилизаций, хотя использовалась не с гастрономической целью, а в качестве ритуала. Как бы это ни шокировало нас сегодняшних, сами мы поступаем еще хуже. Еще Вольтер писал: «Мы убиваем своих соседей и сомкнутыми, и разомкнутыми боевыми порядками и за самую презренную плату трудимся над кухней воронья и червей. Вот в чем ужас и преступление, а что за разница, кто пожрет твой труп – другой солдат, ворон или собака? Мертвых мы уважаем больше, чем живых, а надо бы уважать и тех и других» («Философский словарь», ст. «Антропофаги»; см. также Монтень, «Опыты», книга I, глава 31).

Антропоцентризм (Anthropocentrisme)

   Стремление поставить человека в центр, но не ценностей, как это делает гуманизм, а бытия. С точки зрения антропоцентризма Вселенная создана исключительно для нас, а потому все на свете должно вращаться вокруг нас. Сущность антропоцентризма настолько же легко понять с позиции психологии (что-то вроде нарциссизма, свойственного целому виду), насколько трудно принять с позиции рационального мышления. Почему, собственно, человечество должно оказаться в таком удивительно привилегированном положении? Ответить на этот вопрос нельзя, не прибегая к помощи религии, которая сама является парадоксальной формой антропоцентризма (ее истинным центром остается Бог), или критицизма, который являет собой гносеологический антропоцентризм. «Коперникианская революция», предложенная Кантом, на деле является контрреволюцией, попыткой вновь поместить человека в центр, откуда его изгнал прогресс науки. И не только в центр познания посредством трансцендентальности, но и в центр творения (представив его как конечную цель творения) посредством свободы. Но это все равно что признать идеи Просвещения, не отказываясь при этом от веры. Центральным вопросом философии, утверждает Кант, является вопрос: «Что такое человек», и все остальные вопросы сводятся к нему же. Лично я считаю это проявлением философского антропоцентризма, и это служит одной из причин того, что я не кантианец.
   Более убедительным представляется мне в этой связи Фрейд. В знаменитом отрывке из «Опытов прикладного психоанализа» он перечисляет три нарциссические травмы, которые нанес человечеству научный прогресс: коперникианская революция, т. е. подлинная революция, совершенная Коперником, в результате которой человек оказался изгнан из центра Вселенной (космологическое унижение); эволюционизм Дарвина, указавший человеку на его место в животном царстве (биологическое унижение); наконец, сам психоанализ, доказавший, что «мое “я” не является хозяином в собственном доме» (психологическое унижение). Я бы добавил к этому списку Маркса, Дюркгейма и Леви-Строса (29), которые показали, что человечество не является хозяином ни самому себе, ни истории. Разумеется, следует иметь в виду, что античные мыслители, как о том напоминает Реми Браг (30), отнюдь не рассматривали центральное положение как привилегированное (Плотин приводит в пример человеческое тело, а Макробий (31) – сферу; и в том и в другом случае центр – скорее «низ», чем «верх»), а сама Земля вплоть до Возрождения виделась чем-то вроде подвала Вселенной, но это, в конце концов, не так уж и важно. Гораздо важнее другое: вся совокупность знаний новейшего времени определенно свидетельствует против антропоцентризма, что доказывает правоту Фрейда. И как же повел себя в этих обстоятельствах антропоцентризм? Присущий ему нарциссизм быстро нашел себе разнообразные утешения: философские (Кант, Гуссерль (32)), научные или псевдонаучные (антропогенный принцип), наконец и главным образом, психоаналитические. Мое «я» не может распоряжаться в собственном доме? Ну и что, зато у меня есть подсознание, мое второе «я», и пусть оно порой ведет себя абсурдно, так даже интереснее! Не спорю, в этом присутствует элемент искажения психоанализа, но таково основное правило всякого успешного предприятия, которое не обходится без недоразумений. Просто Нарцисс покинул свой водоем и разлегся на диване. «Ах, до чего я интересный человек! Какая во мне глубина! Какая сложность! А взять моего отца? А мою мать? Какая бездна смыслов, драм, прихотливых желаний!» И вот уже психоанализ, начинавший с роли психологической травмы нарциссического сознания человечества, превращается в его очередное, нарциссическое же, утешение, может, только еще более самовлюбленное и болтливое, чем все прочие. Хорошо еще, что психоанализ иногда способен излечить нас от себя самого. Стоит утратить интерес к себе, и с лечением покончено.

Апагогическое Доказательство (Apagogique, Raisonnement -)

Апатия (Apathie)

   Отсутствие страсти, воли или энергии. Впрочем, подобная многозначность термина появилась лишь в новейшие времена вместе с верой в то, что в основе энергии и воли обязательно лежит страсть. Поэтому людям новейшего времени апатия часто представляется симптомом (в частности, некоторых шизофренических или депрессивных состояний), и нельзя сказать, что они так уж заблуждаются. Другой вопрос, сводится ли понятие апатии только к этому. Если мы рассмотрим его этимологию и установим его первоначальное значение (apathos в переводе с греческого – отсутствие страсти, волнения), то перспектива разительным образом изменится. Стоики, например, полагали апатию не слабостью, а добродетелью. Почему? Потому что они больше верили в храбрость, чем в страсти, а для того, чтобы действовать, вовсе не нуждались в каком-то особом подъеме. Может быть, в отношении страстей они были прозорливее нас – как мы прозорливее их в отношении воли? Познать можно лишь то, что преодолеешь. У каждой эпохи – те озарения, которых она заслуживает.

Аподиктический (Apodictique)

   Логически необходимый, например, в доказательстве (термин происходит от греческого apodeiktikos, что значит доказательный). Одновременно эпитетом аподиктический называют один из модусов суждения. То или иное высказывание может быть ассерторическим (если сводится к сообщению факта), проблематическим или гипотетическим (если сообщает о возможности) и, наконец, аподиктическим (если выражает необходимость). Следует различать между собой эти два значения термина «аподиктический», поскольку первое выражает достоверность, чего нельзя сказать о втором. Достоверность высказывания зависит не от модуса суждения, а от надежности доказательства. Любое высказывание – ассерторическое («Бог существует»), проблематическое («Возможно, Бог существует») или аподиктическое («Бог не может не существовать») – является достоверным только в том случае, если его доказательство носит аподиктический характер, иначе говоря, если оно действительно является доказательством. Это объясняет, почему можно сомневаться в необходимости или достоверности факта и быть уверенным в вероятности чего-либо.

Апокалипсис (Apocalypse)

Аполлоновский (Apollinien)

   По Ницше, один из двух принципов греческого искусства, а может быть, и искусства вообще. Аполлоновский принцип – принцип индивидуации, согласно которому каждое существо есть то, что оно есть, но также и принцип равновесия и меры, благодаря чему достигается самодостаточность. Аполлоновский принцип противостоит дионисийскому принципу чрезмерности, воспламенения, становления и безграничности, одним словом, трагическому принципу. Оба принципа комплементарны, и большинство шедевров искусства вдохновляются и тем и другим. Тем не менее между ними сохраняются четкие различия. Аполлоновский принцип, олицетворяющий красоту формы, особенно ценится в изобразительном искусстве и находит свою кульминацию в классицизме. Дионисийский принцип, основанный на порыве, ярче всего проявляется в музыке, достигая апогея в барокко и романтизме.
   Согласно Ницше, первичным является дионисийский принцип. Равновесие, мера и классицизм никогда не появляются сами собой, над ними необходимо работать. Сначала – опьянение, потом – трезвость мысли.

Апория (Aporie)

   Неразрешимое противоречие; трудность, непреодолимая для мысли. Например, апорией является вопрос о происхождении бытия. Всякое происхождение подразумевает уже нечто сущее, то есть какое-то бытие, следовательно, объяснить одно другим нельзя. Апория – своего рода загадка, но скорее логического, чем мистического или духовного характера. Это или проблема, от решения которой приходится отказаться, во всяком случае временно, или тайна, не вызывающая желания поклоняться.

A Posteriori

   Все, что следует за опытом и зависит от него. Противостоит понятию a priori, но подразумевает его (по Канту) и ценится гораздо больше (по общераспространенному мнению). Убедиться в правоте того или иного утверждения можно, только испытав его на опыте. Даже арифметические действия и геометрические доказательства, которые можно сравнить с опытами мыслительной деятельности, для каждого из нас обретают ценность истины только после того, как мы лично их проделаем или выведем.

Апофантический (Apophantique)

Апофатический (Apophatique)

   От греческого apophanai – говорить «нет». Апофатическое высказывание строится на отрицании. Наиболее известна апофатическая теология, признающая невозможность дать определение Бога, но в то же время полностью не отказывающаяся рассуждать о Боге. Познание Бога в рамках этого учения видится как познание непознаваемого, а все высказывания в его адрес основываются на выражении невыразимого. Между тем, даже построенная на отрицании, апофатическая теология утверждает существование Бога. За неимением возможности постичь Бога или сформулировать, что он такое, она пытается обрисовать его, если можно так выразиться, негативно, указывая на то, чем Бог не является. Можно возразить, что лучше молчать, чем говорить так. Но на молчании богословия не создашь.

Апперцепция (Aperception)

   Восприятие восприятия, т. е. восприятие себя в качестве воспринимающего, иными словами, самосознание, без которого невозможно осознание чего бы то ни было. Кант называет трансцендентальной апперцепцией самосознание, понятое как чистое, прирожденное, неподвижное сознание, благодаря которому все наши представления могут и должны сопровождаться единым «я мыслю» и без которого мы не могли бы воспринимать их как свои представления («Критика чистого разума», «О дедукции чистых рассудочных понятий», §§ 16–21). Это синтетическое единство апперцепции есть «высший пункт, с которым следует связывать все применение рассудка», вернее, это и есть «сам рассудок», являющийся не чем иным, как «способностью a priori связывать и подводить многообразное (содержание) данных представлений под единство апперцепции. Этот принцип есть высшее основоположение во всем человеческом знании» (там же, § 16). Познание существует только в сознании и только в той мере, в какой это сознание является самосознанием. Если бы мой калькулятор знал, что он умеет складывать и вычитать, он перестал бы быть калькулятором. Но он понятия не имеет о том, что он такое, так как же он может познавать хоть что-нибудь? Калькулятор великолепно выполняет операции с числами, но считать он не умеет.

Аппетит (Appétit)

   Желание в его материалистическом проявлении. Для тела аппетит то же, что для души желание – способность наслаждаться тем, что необходимо, полезно или приятно. Но если тело и душа суть одно и то же, как учит Спиноза и как думаю я сам, различие между желанием и аппетитом зависит исключительно от точки зрения интерпретатора. Первое – преимущественно психологической природы, второе – физиологической. Иначе говоря, это два разных слова для выражения одной и той же притягательности для нас того, что позволяет нам жить лучше или хуже, одной и той же тенденции, одного и того же влечения, – два аспекта нашего conatus’a. Аппетит есть «не что иное, как самая сущность человека, из природы которого необходимо вытекает то, что служит к его сохранению, и, таким образом, человек является определенным к действованию в этом направлении» («Этика», часть III, теорема 9, схолия). Это не значит, что мы не можем действовать иначе; это значит лишь, что для другого действия у нас должен появиться другой аппетит.
   В повседневной речи аппетитом обычно называют желание утолить голод. Здесь царствует физиология, если не исключительно (аппетит может усиливаться или уменьшаться под влиянием душевных переживаний), то во всяком случае преобладающе. Впрочем, не следует путать аппетит с голодом. Голод – это ощущение недостаточности, слабость и страдание, тогда как аппетит – сила и удовольствие.
   На латыни appetere означает приближаться, стремиться, тянуться к чему-то. То, что мы тянемся к тому, чего нам не хватает, вполне понятно. Но тянуться можно и к тому, что у нас есть, недостатка в чем мы не ощущаем, к чему-то доступному и имеющемуся под руками. Чтобы поесть с аппетитом, совсем не обязательно долго страдать от голода.
   Иногда говорят об аппетите в сексуальном смысле, подразумевая влечение. В этом случае употребление слова «аппетит» подчеркивает физиологизм (как причину сексуального контакта) и неопределенность (в выборе объекта) влечения. Желание всегда направлено на конкретного мужчину или женщину, аппетит – на секс как таковой, независимо от личности партнера, который одновременно выступает как необходимое, но безразличное условие удовлетворения аппетита.
   Примерно в том же ключе следует понимать аппетит, когда речь идет не об утолении голода, а о неопределенном желании хорошо поесть. Еще не взяв в руки меню, человек уже испытывает радостное предвкушение. Когда он остановит свой выбор на конкретном блюде, на смену аппетиту придет желание.
   Все сказанное раскрывает перед нами некоторые особенности гастрономии и эротики. И в том, и в другом случае речь идет о том, чтобы преобразовать аппетит в желание, а желание – в удовольствие или (в любви) в радость. А для этого уже нужно искусство, а порой – и изобретательность.

A Priori

   Не следует смешивать априорное и врожденное. Врожденное указывает на хронологическое или фактическое предшествование; априорное – на логическое или теоретическое предшествование. Врожденное принадлежит сфере метафизики, психологии и, как мы все больше убеждаемся в последнее время, биологии; априорное – сфере гносеологии или теории познания. Априорное может быть благоприобретенным (при условии, что оно проистекает не из опыта, как сказал бы Кант, а из самой умственной деятельности); врожденное по определению не может быть благоприобретенным. Наконец, врожденное очевидно существует в телесной форме, собственно, это и есть само тело, в частности мозг. Что касается существования априорного, то оно остается сомнительным; настаивать на его существовании можно только в том случае, если считать, что тело и дух суть не одно и то же, а разные вещи.
   Хотя «всякое наше познание начинается с опыта, – пишет Кант, – отсюда вовсе не следует, что оно целиком происходит из опыта» («Критика чистого разума», Введение). Верно, не доказывает, но и не исключает этого. Ведь может оказаться, что правы Локк и эмпирики, иными словами, что в уме не появляется ничего, что не проистекало бы от органов чувств и опыта. Сформулированное ими знаменитое правило звучит так: «Nihil est in intellectu, quod non fuerit in sensu» (нет ничего в интеллекте, чего раньше не было бы в ощущениях). Лейбниц сделал к этой формуле маленькое добавление, полностью перевернувшее весь ее смысл: «nisi ipse intellectus» (кроме самого интеллекта). A priori, если только оно существует, и есть то умственное, что логически предшествует всем эмпирическим данным, благодаря которым оно и проявляется. Материалисты видят здесь скорее одну из способностей нашего мозга. В уме, сказали бы они, не существует ничего вне зависимости от опыта взаимодействия мозга с миром и с самим собой; ничего, кроме самого мозга, а это уже не априорное, а врожденное.
   В повседневной речи выражение a priori употребляют для обозначения нуждающейся в проверке гипотезы, а иногда даже предрассудка или предвзятой идеи. В философском контексте подобного употребления следует всячески избегать, дабы не вносить путаницы. Вот почему нельзя сказать, что понятие a priori (в техническом смысле) является априорным (в расхожем смысле). Но никто не может запретить нам так думать.

Арбитр (Arbitre)

Аргумент (Argument)

Аргументация (Argumentation)

Аргумент Третьего Человека (Troisiéme Homme, Argument Du -)

   Аргумент, выдвинутый Аристотелем в споре с Платоном, а еще раньше – самим Платоном в споре с собой. Впервые упоминается в «Пармениде» (132 a-b). Идея аргумента заключается в выявлении общности, присущей разным индивидуумам (например, величина может быть общим признаком некоторых больших вещей). Но если величина существует сама по себе (величина в себе), то она, в свою очередь, является индивидуальной сущностью; поэтому, чтобы осмыслить отношение между большими вещами и величиной в себе, нужно найти что-то общее, привлечь какую-то третью единицу. Затем, чтобы убедиться в единстве этой третьей единицы с двумя предыдущими, понадобится четвертая, и так далее до бесконечности. Единство ускользает, а идеи множатся до бесконечности. Как Платон расправился с этой трудностью? Он ввел понятие единства каждой идеи, но не доказал его, а всего лишь постулировал (см. «Государство», книга Х). Конечно, Стагириту, повторившему этот аргумент в своей «Метафизике» (книга I, глава 9; книга III, глава 7; книга XIII, глава 4), он не показался убедительным. Если для осмысления того общего, что объединяет всех людей, требуется вообразить человека в себе, то для того, чтобы показать общность этого человека в себе с остальными людьми, понадобится третий человек, потом четвертый, и так далее до бесконечности. Следовательно, допустить независимое существование идеи человека (сверхчувственного, невещественного человека, или человека в себе) означает не обнаружить способ осмысления общности вещественных людей (принадлежащих к человеческому роду), а, напротив, окончательно, утратить его в бесконечном множестве абстракций. Поэтому следует отказаться от попытки «овеществления» универсального, то есть порвать с платонизмом. Платон мне друг, сказал по этому поводу Аристотель, но истина дороже (см. «Никомахова этика», I, 4, 1096а).

Аристократия (Aristocratie)

   Власть лучших (aristoi) или тех, кто считается лучшими. Этимология слова объясняет, почему следует различать аристократию и олигархию – власть отдельных людей, выделяемых вне зависимости от их личных достоинств. На практике, впрочем, оба понятия демонстрируют тенденцию к слиянию в одно потому, что, во-первых, никогда нельзя с уверенностью сказать, кто именно может считаться лучшим, а во-вторых, потому, что слишком мала вероятность того, что они получат доступ к власти. Всякая власть, именующая себя аристократией, на деле есть олигархия.

Архетип (Archétype)

Аскеза (Ascése)

Аскетизм (Ascétisme)

Аскетический Идеал (Ascétique, Ideal -)

   По Ницше, порождаемый злобой и недобросовестностью идеал реакционных сил, способных существовать только против кого-то или чего-то. Аскетический идеал преображает страдание в кару, существование в виновность, смерть в спасение, наконец, волю к власти в «волю к уничтожению». Это триумф нигилизма – стремление спасти жизнь путем ее отрицания. По мнению Ницше, именно этот идеал торжествует в христианстве, а также во всех бледных атеистах и духовных рахитах, которые «все еще верят в истину» («К генеалогии морали», III). Наряду с алкоголем и сифилисом, это, как утверждает Ницше, одна из трех «язв», пожирающих Европу.

Ассерторический (Assertorique)

   По Канту, один из трех модусов суждения, а именно тот, что соответствует категории существования или несуществования. Ассерторическое суждение – это суждение, содержащее утверждение или отрицание относительно реальности сообщаемого факта; констатация того или иного факта. Ассерторические суждения отличаются от проблематических (содержащих высказывание о возможности) и аподиктических (утверждающих необходимость) суждений (Аподиктическое суждение).

Атараксия (Ataraxie)

   Является ли атараксия чисто отрицательным состоянием, как это почти всегда принято полагать? Не обязательно. Отсутствие волнения в данном случае означает присутствие жизни и всего остального, и это присутствие позитивно настолько, насколько возможно. Наличие отрицательной приставки а- не должно нас обманывать: атараксия выражает не лишение, а полноту. По Эпикуру, это удовольствие душевного покоя, по Эпиктету – счастье в действии.
   Одновременно атараксия означает опыт приобщения к вечности, «ибо совершенно не похож на смертное существо человек, живущий среди бессмертных благ» (Эпикур, «Письмо к Менекею»). Вот почему атараксию как духовный опыт можно считать аналогом блаженства (Спиноза) или нирваны (буддизм).

Атеизм (Athéisme)

   Следовательно, атеизм существует в двух формах: в форме неверия в Бога (негативный атеизм) и в форме веры в то, что Бог не существует (позитивный и даже воинствующий атеизм). Это либо отсутствие веры, либо вера в отсутствие. Либо отсутствие Бога, либо отрицание Бога.
   Первая из этих двух форм атеизма достаточно близка к агностицизму, отличаясь от него только более ясно выраженной позицией отрицания. Агностик не разделяет ни веры, ни неверия: он сомневается, задается вопросами, колеблется и отказывается делать выбор. В великом метафизическом «соцопросе» в графе «Верите ли вы в Бога?» он выбирает клеточку «Не имею собственного мнения». Атеист на тот же самый вопрос отвечает решительным: «Нет». Чем он при этом руководствуется? Это, конечно, во многом зависит от личности атеиста, но в общем и целом главным мотивом для него чаще всего выступает нежелание поклоняться кому бы то ни было. Атеист не настолько высокого мнения о мире, человечестве и самом себе, чтобы признать правдоподобие версии о том, что все это создано Богом. Слишком уж этот мир полон ужасов, а человек слишком прост и несовершенен. Гораздо разумнее допустить, что во всем «виновата» материя, а существование жизни – всего лишь результат случайности. К тому же образ всеблагого и всемогущего Бога (Бога-Отца!) настолько соответствует самым мощным и самым инфантильным из наших желаний, что невольно возникает вопрос: а может, он был специально придуман с целью успокоить и утешить нас, вселить в нас веру и необходимость повиноваться? Бог по определению есть лучшее из всего, на что мы можем надеяться, и это-то и делает его в наших глазах подозрительным. Бесконечная, всемогущая любовь, любовь, которая сильнее смерти и всего на свете… Слишком уж это хорошо, чтобы быть правдой.
   Атеист предпочитает не убаюкивать себя сказками, а лицом к лицу встречать страх, горе, отчаяние, одиночество и свободу. Это не значит, что он отрекается от всякого покоя, всякой радости, всякой надежды и всяких законов. Это значит лишь, что все перечисленное он считает чисто человеческим и существующим только и исключительно в этой жизни. Хватает ли ему этого? Далеко не всегда и далеко не полностью. Реальности достаточно только тому, кто готов довольствоваться одной реальностью. Эту способность мы и называем мудростью, которая есть святость атеистов.

Атом (Atome)

Атомизм (Atomisme)

   Физическое или метафизическое учение, объясняющее порядок и сложность мира случайным взаимодействием элементарных частиц (атомов, а также кварков, лептонов и прочих бозонов). Претендуя на истину в последней инстанции, атомизм выступает как одна из форм, и, вероятно, наиболее радикальная, материализма. Атомизм пытается объяснить высокое через низкое, дух через материю, порядок через хаос. В этом смысле он противостоит религии, как атомы противостоят монадам.

Атрибут (Attribut)

   Все то, что может быть сказано о субъекте или субстан ции, иначе говоря, все то, что может быть ему (или ей) атрибутировано (в данном значении лучше употреблять термин «предикат»). Но прежде всего атрибут – это какое-либо существенное, то есть составляющее сущность, качество. Так, по Спинозе, двумя известными нам атрибутами субстанции или Бога являются мышление и протяженность – на фоне бесчисленного множества других, не известных нам, атрибутов. Но все эти различия, уточняет Спиноза, носят «исключительно умозрительный характер»: атрибуты реально различаются между собой не больше, чем они отличаются от субстанции («Приложение, содержащее метафизические мысли», часть I, глава 3 и часть II, глава 5; см. также Герульт, «Спиноза», т. I, §§ XIV–XV). Атрибуты не являются чем-то внешним по отношению к субстанции; они составляют самую ее сущность («Этика», часть I, определение 4), которую выражают по-разному («Этика», часть I, теорема 10, схолия), при этом оставаясь все той же субстанцией, содержащей «те же самые вещи» («Этика», часть II, теорема 7, схолия). Мышление и протяженность не являются ни предикатами субстанции, ни точкой зрения на субстанцию, но самим бытием субстанции. Часто говорят, что эти атрибуты параллельны (потому что причинно-следственные цепочки выстраиваются в одном и том же порядке, хотя каждая из них остается присущей тому или иному атрибуту: ни тело не воздействует на идею, ни идея – на тело). Но на самом деле все эти параллели перемешаны и слиты в одну-единственную параллель, которая и есть сама природа: «субстанция мыслящая и субстанция протяженная составляют одну и ту же субстанцию» («Этика», часть II, теорема 7, схолия) – как в человеке душа и тело суть одно и то же («Этика», часть III, теорема 2, схолия). Союз души и тела представляет собой ложную проблему, возникающую как результат непонимания их тождества. То же самое касается и союза атрибутов: они не нуждаются в объединении, потому что никогда не существовали раздельно.

Аутентичность (Authenticité)

   Правда о себе, наедине с собой. Аутентичность – качество, обратное недобросовестности. Следует ли из этого, что она является синонимом добросовестности? Я бы сказал, что это ее более современное и более претенциозное наименование, хотя полного совпадения этих двух понятий все же нет. Быть добросовестным значит любить истину больше, чем себя. Поддерживать аутентичность, в глазах наших современников, это скорее любить истину о себе. «Be yourself» (будь собой (англ.). – Прим. пер.), как говорят американцы. На смену морали пришла психология, на смену религии – идея личного развития. Вы утверждаете, что я трус, эгоист и скотина? Не спорю, зато я честно признаю это, и вы не можете отрицать, что я заслуживаю одобрения как человек правдивый! Я – то, что я есть, и разве я виноват, что не могу быть кем-то другим? Такова моя аутентичность! Аутентичность в этом смысле представляется чрезвычайно удобной добродетелью, что заставляет серьезно усомниться в правомерности ее причисления к добродетелям. Это добросовестность Нарцисса или честный нарциссизм. Но никакой добросовестностью нельзя оправдать все на свете. У современных философов, в частности у Хайдеггера и экзистенциалистов, аутентичность скорее обозначает статус сознания, отдающего себе отчет в своем одиночестве (в отличие от отсутствия аутентичности безличного «они»), в своей свободе (в отличие от недобросовестности) и обреченного на страх и смерть, т. е. на небытие. Много шума из ничего.

Афазия (Aphasie)

   Не следует путать афазию с одноименным термином, введенным Пирроном. Aphasia у Пиррона означает не неспособность, а нежелание говорить, потому что говорящий не видит в том никакой надобности.
   Афазия – тюрьма, замыкающая человека в молчании; aphasia – свобода, открывающая двери темницы. В том и в другом случае речь идет о молчании, но это разное молчание – одно стоит вне слова, другое вообще находится по ту сторону слова и включает в себя все возможные слова.

Аффект (Affect)

   Чем была бы боль, если бы ее некому было переживать? Чисто физиологической реакцией, но никак не болью в собственном смысле слова. То же самое можно сказать и об удовольствии. Между тем боль и удовольствие – два основных аффекта. Что такое радость? Удовольствие для души. Что такое печаль? Страдание души. Желание? Расхождение между тем и другим, вызванное реальным или мнимым противопоставлением первого и второго. Вот почему Фрейд называет принцип удовольствия великим законом эмоциональной жизни человека.
   «Под аффектами я разумею состояния тела (corporis affectiones), которые увеличивают или уменьшают способность самого тела к действию, благоприятствуют ей или ограничивают ее, а вместе с тем и идеи этих состояний» («Этика», часть III, определение 3). Существование не есть абсолют: мы существуем более или менее, в зависимости от силы аффектов, и стремимся, чтобы они проявлялись с максимальной силой. Душа и тело составляют единое целое. Если что-то происходит в душе, оно одновременно происходит и в теле, и наоборот. Аффект – выражение этого единства, выражение усиления или ослабления нашей способности к существованию и действию. Это жизненное усилие (conatus), рассматриваемое со знаком «плюс» или знаком «минус». Аффекты могут находить выражение в страстях (когда плюс и минус не зависят от нас или зависят лишь частично) и поступках (когда мы сами являемся их адекватной причиной; «Этика», часть III, определение 2). Всякая радость хороша, но далеко не все радости стоят друг друга.

Аффектация (Affectation)

   Претенциозная имитация аффекта, стремление изобразить чувство, которого не испытываешь, с целью обратить на себя внимание или придать себе веса. Так, сноб изображает благородного человека, хотя ему благородство вовсе не свойственно (речь, разумеется, идет о душевном благородстве, ведь и аристократ может быть снобом), или свою приобщенность к культуре, которой ему явно не хватает, а ханжа выставляет напоказ притворную набожность. Аффектации противостоят естественность и простота.

Б

Барокко (Baroque)

   Искусство максимализма или стремления к максима лизму; эстетика излишества и изумления. Искусство барокко стремится к стопроцентному раскрытию своей природы, заключающейся в украшательстве, и само опьяняется собственным богатством. Всякое искусство чрезмерно (смысл – всегда излишество), и тот факт, что оно существует, сам по себе изумляет, следовательно, искусство вообще – это барокко нашего мира. Также барокко являет собой свод правил для любого вида искусства, и единственным исключением из этого правила служит классицизм.
   В истории искусства под термином «барокко» понимают и определенный период (приблизительно с конца XVI до начала XVIII века), и стиль, для которого характерны сложность, отвага, изобилие, который отдает предпочтение изогнутым линиям, движению, неуравновешенности или патетичности форм и питает слабость к зрелищности, необычности, даже оптическому обману и искусственности. Довольно часто барокко противопоставляют классицизму, как гипербола противостоит литоте. Пожалуй, точнее будет сказать, что барокко – иное выражение классицизма, иногда следующее за ним (как в Италии), иногда – предшествующее ему (как во Франции). Ясно одно: без барокко классицизм никогда не обрел бы той строгости и той уравновешенности, которые – по контрасту и ретроспективно – служат его определяющими признаками. Классицизм, как замечательно сказал Франсис Понж (33), это «туже всего натянутая струна барокко». Методом от обратного нетрудно дать и определение барокко как классицизма, ослабившего свое напряжение, копящего силы, относящегося к самому себе с долей несерьезности, отказывающегося от совершенства ради удовольствия удивить или произвести впечатление, наконец, позволяющего себе свободный поиск себя. Классицизм, повторяю, может рассматриваться как правило только в силу того, что он прежде всего является исключением из правила и способен поразить наше воображение, только добившись явного успеха. Его пределом является барокко, которому необходимы странность, излишество и виртуозность, дабы не впасть в банальность.

Басня (Fable)

Безволие (Aboulie)

Безнадежность (Désespoir)

   Нулевая степень надежды и противоположность веры. В расхожем значении слова безнадежностью называют пик печали или разочарования; такое состояние, при котором несчастье представляется неизбежным, а какое бы то ни было счастье невозможным. Так, читая в газете об очередном самоубийстве, мы обычно узнаем, что человек покончил с собой от безнадежности. Из этого следует, что безнадежности почти всегда предшествует несбывшаяся надежда («Главной причиной самоубийств, – написал мне один психоаналитик, – является надежда; люди сводят счеты с жизнью под влиянием ее крушения») и даже последняя надежда (на смерть). Безнадежность – это непреодолимое и смертоносное разочарование.
   Но безнадежность можно понимать и в другом смысле, что лично мне представляется более правильным, – как отсутствие всякой надежды, иначе говоря, отсутствие каких бы то ни было желаний, направленных на будущее, на то, чего мы не знаем, и на то, что от нас не зависит. Если речь идет об отсутствии любых желаний, это отрицательная безнадежность; если наши желания ограничиваются только тем, что есть на самом деле, что мы знаем и что зависит от нас, это положительная безнадежность (любовь, познание, воля). В этом смысле безнадежность противостоит вере (выражающей желание, направленное на то, чего нет, или на то, что нам неизвестно). Она также противостоит надежде (выражающей желание, направленное на то, чего нет, или на то, что от нас не зависит). Таким образом, безнадежность противостоит религии. «Безнадежность обратна вере», – сказал Кьеркегор (34). И наоборот, добавим мы: вера обратна безнадежности.
   Вот почему я считаю себя вправе говорить о веселой безнадежности. В самом деле, разве верующие владеют монополией на радость? Если Бога нет, положение человека действительно в чем-то безнадежно, что очевидно: ведь мы старимся, страдаем, умираем. Но эта очевидность не в силах помешать нам радоваться настоящему и наслаждаться им. Скорее даже наоборот: она лишь способствует тому, чтобы мы радовались и наслаждались в настоящем. Разве мало верующих, проживших жизнь в надежде на счастье в загробном мире, «в надежде, – как отметил Паскаль, – на иную жизнь»? И атеистов, сумевших получить от жизни подлинное удовольствие и любивших ее не ради надежды на нечто несбыточное, но ради самой жизни? Такова трагическая мудрость – мудрость счастья и безнадежности. Сочетание того и другого не просто возможно; оно необходимо. Надеяться можно только на то, чего у нас нет, и надежда на счастье разлучает нас со счастьем. Напротив, тот, кто полностью счастлив, не нуждается в надежде, даже в надежде на то, что его счастье продлится (если он надеется на это, значит, опасается, что счастье его покинет, значит, перестает быть счастливым). Такова мудрость Востока: «Счастлив лишь тот, кто не имеет надежды, – говорится в “Санкхья-сутрах”, – ибо надежда есть самая жестокая пытка, а безнадежность – самое великое блаженство из всех возможных». Безнадежность есть умение жить в настоящем и истина жизни.
   Способны ли мы на такую безнадежность? Я бы сказал, что время от времени нам удается пережить ее на опыте: благодаря сексу, созерцанию или действию, когда все наши желания ограничиваются тем, что имеет место в данный миг, тем, что мы делаем и что зависит от нас. Иногда в подобные минуты нас охватывает такое ощущение полноты бытия, что надеяться и в самом деле больше не на что – ибо для нас не существует ничего, кроме настоящего, кроме реальности, кроме подлинности. Не существует ничего, кроме сущего. Случается такое нечасто, зато, если уж случается, оставляет нам незабываемые впечатления. Это опыт прикосновения к вечности, как сказал бы Спиноза, такой опыт, который, по выражению Пруста, вселяет в нас равнодушие к идее смерти.
   На самом деле это значит, что время от времени нам просто удается почувствовать себя живущими на свете.

Безразличие (Indifférence)

   Не отсутствие различий (идентичность), но отказ или неспособность придать этим различиям эмоциональную значимость; отсутствие не различий, а предпочтений, иерархии или даже нормативности. Для безразличного человека не все одинаково (не все идентично), но все одинаково неважно. Как говорится, ему все все равно, что означает: различия, даже существенные, не имеют для него никакой ценности. Это атараксия (adiaphoria, т. е. невозмутимость) в понимании Пиррона как результат знаменитого ou mallon: всякая вещь в равной мере (ou mallon) есть то, что она есть, и то, чем она не является; одно стоит другого; никакие предпочтения не имеют смысла. Но это, повторим, происходит не потому, что вещи обладают внешним сходством (Пиррону (35) случалось торговать на рынке, и он, надо полагать, хорошо понимал разницу между свиньей и курицей), а потому, что ни одна из них не основывается на истине или ценности. Одно стоит другого, потому что ничего стоящего вообще нет. На это можно возразить, что, стоя в торговых рядах, Пиррону хочешь не хочешь приходилось различать собственный товар (курица не может стоить столько же, сколько свинья). Однако он считал, что это проблема покупателей, а не продавца. Безразличие не предполагает ни слепоты, ни глупости. Оно предполагает нейтралитет и безмятежность.
   Но возможно ли достигнуть безмятежности? И зачем к ней стремиться, если тебе все безразлично, в том числе и безмятежность? Пиррон – один из тех редких философов, которые исповедуют подлинный нигилизм, да еще в такой форме, что им хочется подражать. Однако само это стремление заставляет нас отвернуться от учения Пиррона и не позволяет встать в ряды его сторонников. Если ничего стоящего нет, значит, и нигилизм ничего не стоит.
   Впрочем, в некоторых случаях безразличие может быть оправданным, но лишь частично и с конкретной целью. Так, не стоит придавать большого значения тому, что этого не заслуживает, и считать важным то, что таковым не является. Правосудие, например, невозможно без беспристрастности, каковая выступает в роли своего рода принципа безразличия. Той же природы отличие милосердия от дружбы: это тоже любовь, но безразличная (Фенелон (36) называл милосердие «святым равнодушием»). Вместе с тем ни милосердие, ни правосудие не предполагают равнодушия ко всему окружающему или к себе, поскольку в этом случае и то и другое просто утратило бы смысл. Быть беспристрастным не означает равнодушия к справедливости. Это означает безразличие ко всему остальному. Вот почему безразличие, как это ни парадоксально, обретает ценность только при условии различия в подходах. Иногда оно даже превращается в добродетель. Умение хранить равнодушие к посредственности и преходящим ценностям свидетельствует не о нигилизме, а о величии духа.

Безрассудство (Témérité)

Безумие (Folie)

   «Безумец утратил все, – отмечал один психиатр, – кроме разума». Но разум безумца работает впустую – он сошел с рельс реальной действительности. Скажем, параноидальный бред может служить образцом последовательности (не случайно Фрейд сравнивал философские системы с особенно интересными плодами размышлений параноиков), однако он никогда не открывается миру, а всегда замкнут на себе. Философия должна извлечь из этого урок. Мысль способна избежать безумия только внешним путем, т. е. через реальную действительность или мысли других. То, что истинно лишь для тебя одного, не является истиной.

Безусловное (Inconditionnel)

   «Скажи, что такое я должен натворить, чтобы ты перестал меня любить?» Я не смог найти ответа на этот вопрос, вернее говоря, просто сказал: «Ничего». Что меня самого немало удивило. Тогда же я впервые осознал, что такое безусловная любовь. Признаюсь также, что чувство это я испытываю только по отношению к своим детям. Но оно научило меня понимать любовь лучше, чем все прочитанные книги.
   Безусловным является то, что не зависит ни от каких условий, но не в теоретическом, а в практическом или эмоциональном плане. Безусловно то, что с абсолютной непреложностью диктуют нам сердце и воля, но не потому, что это непреложное ничем не обусловлено (наши дети, увы, зависят от множества условий!), а потому, что иначе мы не смогли бы жить. Я называю это практическим абсолютом, понимая под ним то, к чему мы стремимся, и то, что мы любим не рассуждая и помимо всяких условий (пользуясь современным лексиконом, можно сказать: это то, по поводу чего никакой торг неуместен). В случае необходимости мы готовы пожертвовать ради этого всем остальным (во всяком случае, всем тем, что не является для нас столь же безусловным).
   Таким образом, безусловное совсем необязательно бывает ничем не обусловленным; мало того, в глазах материалиста, каким я являюсь, оно никогда не бывает ничем не обусловлено. Возьмем для примера неприятие расизма. Являясь безусловной ценностью, оно возникает лишь с появлением определенных условий. Именно этим отличается мораль от религии: для атеиста практический абсолют существует лишь относительно к нам самим.

Беседа (Conversation)

   Разговор, не преследующий цель убедить или победить собеседника. Цель беседы – понять друг друга, а вовсе не добиться взаимного согласия. Тем самым беседа отличается от спора (предполагающего разногласие во мнениях и желание положить ему конец) и диалога (подразумевающего общее стремление к достижению истины). Беседа ни к чему не стремится, вернее, является самоцелью. Ни к чему не обязывающий характер беседы составляет существенную долю ее очарования. Это одно из удовольствий существования, особенно если беседуют друзья. Отличия друг от друга приносят им радость, так ради чего им стараться эти отличия уничтожить?

Бесконечное (Infini)

   Самые удобные примеры бесконечного предоставляет нам математика. Каждый понимает, что последовательность чисел бесконечна – ведь к самому большому числу всегда можно прибавить еще какое-то число. Необходимо отметить при этом, что часть бесконечного множества не обязательно бесконечна (например, количество целых чисел от 3 до 12 – конечно), но может быть бесконечной (последовательность четных чисел так же бесконечна, как и последовательность целых чисел, хотя первая представляет собой часть второй). Таким образом, бесконечное множество обладает следующей исключительной особенностью, позволяющей дать ей математическое определение: оно может быть представлено в биекции (взаимно однозначном соответствии) по меньшей мере с одним из его строгих подмножеств. Так, любое целое число может быть поставлено в отношения взаимной однозначности с квадратом этого числа (этот пример принадлежит Галилею), даже если бесконечная последовательность полных квадратов является лишь подмножеством последовательности целых чисел. Из чего вытекает, что целое в бесконечности не обязательно больше той или иной из его частей (поскольку и часть может быть бесконечной). Это позволяет нам методом от противного дать определение конечному. Конечным является всякое множество, которое необходимо больше одного из его строгих подмножеств (т. е. подмножеств, не являющихся самим множеством).
   Есть ли примеры не из области математики? Первое, что приходит в голову, это, конечно, Бог, о котором Декарт говорил, что он, и только он, бесконечен в прямом смысле слова, ибо не имеет никаких границ и пределов. Если применить к понятию Бога изложенное выше рассуждение, то окажется, что Бог не обязательно больше той или иной из своих частей – Бог Троицы, например, не обязательно больше, чем каждое из Лиц, составляющих единство его сущности (во всяком случае, если допустить, что каждая из ипостасей Бога бесконечна). Что, разумеется, никоим образом не доказывает, что Бог есть и что он един в трех лицах.
   Что касается примеров эмпирического характера, то здесь мы пасуем. Дело в том, что опыт имеет дело только с конечным или с неопределенным. Можно, конечно, вспомнить знаменитое определение Паскаля, по мнению многих относящееся к Богу (что не случайно), хотя сам Паскаль сформулировал его применительно к универсуму, воспользовавшись, правда, традиционной метафорой: «Это бесконечная сфера, центр которой везде, окружность – нигде» («Мысли», 199–72). К сожалению, подобная бесконечность, впрочем сомнительная, известна нам лишь в форме идеи, но никак не из опыта.

Бескорыстие (Désintéressment)

   Бескорыстным мы называем поступок, кото рый не преследует никакой эгоистической цели, либо поступок, который невозможно объяснить одним эгоизмом. Вот почему бескорыстие (во всяком случае, после Канта) считается свойством нравственного поведения: поступать нравственно значит, как говорит Кант, «ничего не ожидать для себя» от этого поступка. Из этого отнюдь не следует, что нравственное поведение не способно приносить радость или удовольствие. Допустим, вы нашли набитый деньгами кошелек и вернули его владельцу. Ваш поступок можно назвать нравственным только в том случае, если вами двигала не надежда получить награду (по возможности превосходящую по ценности содержимое кошелька), не страх наказания (в том числе божественного, ибо в этом случае ваше поведение свидетельствует не о нравственности, а о религиозности или эгоизме) и даже не удовольствие от сознания того, что вы поступили как полагается порядочному человеку. Впрочем, нравственность поступка не исключает возможности испытать удовольствие или получить награду.
   Вопрос о том, возможно ли бескорыстие, вызывает споры – ведь оно нарушает принцип удовольствия. Ответить, так это или нет, нельзя, в том числе и потому, что сам вопрос поставлен неправильно. Если мы радуемся, совершая добрый поступок, это еще не значит, что мы совершаем его ради собственной радости. Но даже если бы это и было так, такая радость – максимально приближенная к бескорыстию, хотя и не полностью бескорыстная – все-таки лучше, чем радость мерзавца, умеющего черпать наслаждение только в причиненном другим зле или собственном благополучии.
   И совсем несерьезной становится постановка вопроса о бескорыстии, когда речь идет о любви. Нельзя сказать, что мать, кормящая ребенка, поступает бескорыстно, ведь от благополучия ребенка зависит ее счастье. Но надо быть слепым, чтобы не видеть – материнская любовь выше бескорыстия. Здесь мы переходим от морали к этике, от бескорыстия к любви и от Канта к Спинозе.

Бесплатный (Gratuit)

   Не то, что не имеет цены (бесплатность не есть достоинство), а то, за что не требуют платы или вознаграждения; то, что доступно без обмена или предложено без возмещения. Говорят также о бесплатном действии, начиная с Жида, чтобы обозначить действие без мотива. Точно так же бесплатный труд вовсе не означает свободного труда. Предполагать, что действие было действительно без мотива, не значит считать его беспричинным (тогда оно бы не существовало). Нет необходимости тем более работать бесплатно, чтобы работать свободно. Бесплатный значит не свободный, а бескорыстный и в разных случаях служит признаком равнодушия, изобилия, щедрости или безумия.

Беспокойство (Inquiétude)

Беспорядок (Désorde)

   Если бы вдруг камешки неожиданно сложились в какую-нибудь легко узнаваемую фигуру, например шестиугольник или человеческое лицо, у нас возникло бы впечатление порядка. Однако для самих камешков как в первом, так и во втором случае в форме их расположения на земле нет ни порядка, ни беспорядка. Из этого нетрудно вывести, что же мы понимаем под беспорядком, а именно: не распознанный порядок. Отсюда порядок – это такой беспорядок, который легко вообразить, запомнить или использовать. Следовательно, оба понятия относительны. «Реальность упорядоч е на, – пишет Бергсон (37), – в той мере, в какой это соответствует нашему мышлению»; и беспорядочна, добавим мы, когда она нас не удовлетворяет, вернее сказать, когда нам не удается найти в ней себя. Идея беспорядка выражает всего лишь «разочарование ума, видящего перед собой не тот порядок, в котором он нуждается, порядок, с которым ему нечего делать в данный момент, и который в этом смысле для него не существует» («Творческая эволюция», III; см. также «Мысль и подвижность»). Таким образом, абсолютного беспорядка не существует потому, что не существует абсолютного порядка: есть лишь различные относительные порядки. Вот почему понятие энтропии не может иметь абсолютного значения. Тот факт, что в любой замкнутой системе беспорядок стремится к максимуму, нисколько не мешает рассматривать сам этот беспорядок как разновидность порядка – наиболее вероятного, наиболее стабильного и наименее созидательного. Все к чему-то стремится или, что то же самое, не стремится ни к чему. Однако это «что-то» кое-что да значит.

Бессмертие (Immortalité)

   Бессмертен тот, кто не может умереть; по Платону, это душа; по убеждениям верующих – Бог. Следует отметить, что бессмертие души не является ни христианской (если Иисус спасает нас от смерти и обещает воскресение, значит, мы можем умереть), ни иудейской идеей. Может быть, это греческая идея? Частично – да. И если бы она не имела столь широкого распространения, вряд ли Эпикур потратил бы столько сил на борьбу с ней. Но он видел в бессмертии не столько надежду, сколько неиссякаемый источник страхов. Бессмертие означает вечную подверженность горю, наказанию, повторяемости, одним словом, ад. Быть смертным куда лучше – это обрекает нас всего лишь на небытие.

Бессмысленный (Insensé)

Бессознательное (Inconscient)

   например, циркуляция крови или электрический обмен между нейронами суть бессознательные процессы, как почти все происходящие в человеке органические процессы. Мы не знаем, на что способно наше тело, говорил Спиноза. Не знаем потому, что большая часть его возможностей реализуется бессознательно.
   В форме существительного бессознательное это все то, что теоретически могло бы быть сознательным, но фактически таковым быть не может в силу вытеснения и внутреннего сопротивления.
   В этом случае бессознательное выступает в форме психического бессознательного, как учит Фрейд, и именно этот парадокс является для него определяющим. Бессознательное – это нечто вроде неразумного разума, бессмысленной мысли, субъекта без субъекта. Вы скажете, что такое невозможно? Не уверен. Вполне может быть, что бессознательное – это истина разума, а сознание – всего лишь его крайняя точка, которой вечно что-то угрожает, или вершина, которую без конца необходимо покорять. Если бы мысль могла осмыслить себя как Я, она стала бы Богом. Бессознательное то, что отделяет нас от Бога.
   Вот почему не стоит поклоняться бессознательному и не стоит даже слишком ему доверяться. Ведь бессознательное тоже не Бог. И психоанализ, возведенный в ранг религии, оборачивается всего лишь очередным суеверием.

Бесчестье (Déshonneur)

   Оскорбление, нанесенное самолюбию, принимаемое всерьез и переживаемое как трагедия. Принцип бесчестья лежит в основе дуэли, вендетты, а иногда и войны. Некто назвал вас трусом, соблазнил вашу жену, поставил под сомнение вашу честность, вашу мужественность, ваши слова… Если вы его не убьете или, по меньшей мере, не докажете публично, что он не прав – в прежние времена на дуэли, сегодня скорее просто в драке, а то и через суд, – вы обесчещены. Так многие обманутые мужья (состояние, в котором нет ничего позорного) становятся убийцами (состояние, в котором нет ничего достойного уважения), лишь бы избежать бесчестья. Так целые народы уничтожали друг друга в самоубийственных стычках, лишь бы никому не дать повода усомниться в их храбрости. Слишком заботиться о своей чести значит придавать слишком большое значение чужому мнению и слишком маленькое – чужой жизни.

Биология (Biologie)

Бихевиоризм (Béhaviorisme)

Благо (Bien, Tout Est -)

   Все есть благо, провозгласил Лейбниц, а Вольтер в своем «Кандиде» подверг этот оптимизм убедительной насмешке. Действительно, весь наш опыт неумолимо свидетельствует о полной абсурдности предложенной Лейбницем формулы. Между тем она совершенно безупречна. Если Бог существует, если он всемогущ и всеблаг, значит, и в самом деле все к лучшему в этом лучшем из миров, и иначе быть не может. Принципом лучшего можно объяснить все, но именно поэтому он ничего не объясняет (с его помощью можно было бы с равным успехом объяснить существование мира, во всем отличного от нашего, например мира, в котором нет рака, или мира, в котором войну выиграл Гитлер, и т. д. и т. п.). Истина заключается в том, что мы ничего не знаем ни о таком Боге, ни о возможности существования другого мира, ни о происхождении зла (если допустить, что Бог существует). Все это, заключает Вольтер, не более чем «игра ума любителей поспорить, а сами они – каторжники, играющие своими кандалами».
   Все есть благо… Так звучит заключительная реплика Эдипа у Софокла; то же самое произносит и Сизиф у Камю. И это уже не религия, но мудрость. Не оптимизм, но трагизм. Не вера, но верность: «Сизиф учит нас высшей верности, которая отрицает богов и движет камни. Он тоже считает, что все в мире есть благо. И вселенная, отныне лишенная хозяина, не представляется ему ни бесплодной, ни ничтожной. […] Мучительное восхождение к вершине – само по себе достаточное основание, чтобы человеческое сердце преисполнилось сознанием полноты бытия. Мы должны представлять Сизифа счастливым» («Миф о Сизифе», заключение).
   Таким образом, если все есть благо, во всяком случае в определенном смысле, то не потому, что зла не существует, и не потому, что зло, как полагал Лейбниц, стоит на службе более высокого добра. Скорее это так потому, что не существует ничего, кроме реальности, которая не является ни добром, ни злом (вернее, является добром или злом только для нас), а для того чтобы иметь возможность хотя бы частично переделать мир, его следует принимать целиком таким, какой он есть. Оптимизм ведет к обману; пессимизм – к тоске. Мир – не супермаркет, в котором можно набрать в корзинку то, что нравится. Либо мы его принимаем, либо нет, и тот, кто надеется переделать мир, должен прежде его принять. Так что же, и в самом деле все в мире есть благо? Пожалуй, это слишком громко сказано. Все в мире истинно, так будет вернее. И здесь мы покидаем Лейбница, чтобы присоединиться к Спинозе. Это уже не философия лучшего из возможных миров, это философия единственно возможного мира. То же самое говорит и Камю, полностью сходясь со Спинозой: «Значение имеет только одно – подлинность, а человечность и простота в нее вписываются. Но когда я могу быть более подлинным, чем тогда, когда я и есть этот мир? Я чувствую полную удовлетворенность еще до того, как начал чего-то желать. Вот она, вечность, на которую я надеялся. Я больше не желаю быть счастливым; все, что мне нужно, – это сознавать» («Изнанка и лицо»).

Благодарность (Gratitude)

   Благодарность распространяется на былое, пока это былое сохраняется. Это счастливое воспоминание, обратное ностальгии. Благодарный человек с любовью думает о прошлом не потому, что этого прошлого больше нет (это и есть ностальгия), а потому, что истинность прошлого сохраняется в настоящем, которое не испытывает нехватки ни в чем. Благодарность – это вновь обретенное время, радостное ощущение вечности, что прекрасно показал Пруст в романе «В поисках утраченного времени». Память выступает здесь как надежная гавань в бушующем море жизни. И напротив, «жизнь безумца, – учил Эпикур, – неблагодарна и исполнена тревоги, она смотрит только в будущее». Благодарность противостоит ностальгии и является чувством, обратным надежде.

Благодать (Grâce)

Благожелательность (Bienveillance)

Благоприобретенное (Acquis)

   Проблема врожденного и благоприобретенного особенно остро дискутировалась в 1960–1970-е годы. Тогда появилась тенденция считать врожденное свойством «правого» толка, по определению толкающим человека к консерватизму и заставляющим его оставаться глухим к призывам политики, справедливости и истории. Напротив, благоприобретенное относили к числу «левых» качеств, открывающих дорогу действию, переменам и прогрессу. Один из еженедельников опубликовал статью, озаглавленную «Дарований не существует». Это был левый еженедельник. Другой посвятил всю первую полосу проблеме передачи по наследству умственных способностей. Это был правый еженедельник. Две полуправды, и одна и та же ошибка. На самом деле благоприобретенное не менее реально, чем врожденное, и так же может быть несправедливым.
   Любой более или менее сложный человеческий феномен располагается как бы на стыке того и другого. Например, способность к речи у нас врожденная, но умение говорить на том или ином конкретном языке есть нечто благоприобретенное. А как обстоит дело с умственными способностями и талантами? Разумеется, и ум, и талант подразумевают некую биологическую подоснову, то есть нечто врожденное, но для их развития необходимы история, развитие, воспитание, то есть нечто благоприобретенное. Кому-то выпадает шанс получить и то и другое, кому-то – несчастье не иметь ничего.
   Если бы Моцарта не учили музыке, он никогда не написал бы свои оперы. Но если бы меня обучили всей мировой музыкальной культуре, я все равно не стал бы Моцартом. Врожденное и благоприобретенное выступают в неразрывной связи, иногда взаимно усиливая, иногда уравновешивая, а порой и мешая друг другу. Человек рождается человеком, а потом им становится. К отдельному индивидууму это относится в той же мере, что и к виду в целом. Естественная история – часть общей истории, как история человечества – часть природы. Так что в конечном счете благоприобретенным является все, в том числе и врожденное.

Благопристойность (Bienséance)

   Диоген, публично предававшийся мастурбации, явно нарушал правила благопристойности. Впрочем, для него это был свой собственный способ добродетельного бытия.

Благоразумие (Prudence)

   Не стоит сводить благоразумие к простому стремлению избежать опасности, a fortiori (тем более – лат.) – к некой рассудочной и расчетливой трусости. Также не следует, вопреки Канту, путать благоразумие с простым житейским эгоизмом. Философский смысл термина «благоразумие» – отражает одну из четырех главных добродетелей античности и средневековья, без которой три остальные (храбрость, умеренность, справедливость) слепы и неопределенны. Благоразумие это искусство выбора наилучших средств, ведущих к осуществлению заведомо благой цели. Чтобы поступать по справедливости, мало желать быть справедливым; чтобы поступать добродетельно, мало быть храбрым, умеренным и справедливым (ибо можно ошибиться в выборе средств). Возьмем, к примеру, политику. Большинство правителей желают добра нам и нашей стране. Но как осуществить это желание? Вот где корень множества оппозиций, как на уровне правительства, так и на уровне рядовых граждан. Другой пример – родители. Почти все они желают своим детям добра. Увы, этого желания слишком мало, чтобы быть действительно хорошими родителями! Нужно еще знать, как воспитать детей, как сделать их жизнь хорошей или помочь им сделать свою жизнь хорошей. О том, что все этого хотят, не стоит и говорить! Но вот каким путем этого добиться? По-настоящему серьезный вопрос заключается, таким образом, не в цели, а в средствах. Что нужно делать и как именно? Любящие родители ищут ответа на него, но одна любовь дать его не в состоянии. Способность любить еще не освобождает нас от необходимости быть умными. Вот почему благоразумие необходимо. Аристотель говорил, что это добродетель ума или искусство жить и действовать как можно более умно.
   К этому толкованию близко подходит и широко распространенное понимание благоразумия. Глупость почти всегда опасна, и это очень хорошо известно политикам и военным. Все они стремятся к победе, но это стремление не может заменить собой стратегию и тактику. То же самое относится к промышленникам и торговцам. Все они стремятся к прибыли, но помимо этого стремления необходимо еще знать, как ее получить. С врачами дело обстоит точно так же. Все они хотят, чтобы их больные выздоравливали, но этого желания недостаточно, чтобы исцелять людей. Благоразумие определяет не цели, как подметил Аристотель, но средства. Иными словами, оно не выбирает цель, оно указывает путь, каким следует идти к цели, если наука и техника бессильны помочь. Благоразумие – это что-то вроде практической мудрости (phronesis), без которой невозможна подлинная мудрость (sophia). «Благоразумие, – подчеркивает Эпикур, – дороже даже философии. От благоразумия произошли все остальные добродетели» (Письмо к Менекею), да и сама философия. Но откуда берется само благоразумие? Из разума (осуществляющего выбор средств), при условии, что он поставлен на службу желанию (осуществляющему выбор цели). Благоразумие не царствует (оно имеет смысл, только будучи поставленным на службу чему-то), но правит именно оно. Оно не заменяет собой ни одной другой добродетели, но руководит всеми, диктуя выбор средств (см. Фома Аквинский, «Сумма теологии», вопрос 57, § 5 и вопрос 61, § 2). И пусть это не самая высокая добродетель, она – наряду с храбростью – одна из самых необходимых.

Благословение (Bénédiction)

Благотворительность (Bienfaisance)

   Способность творить благо, т. е. делать добро, действовать по-доброму. Благотворительностью называют главным образом добрые дела, совершаемые в пользу других людей (добрые дела, совершаемые ради себя, могут быть добродетельными, но не благотворительными поступками). Нередко слово «благотворительность» употребляется в ироническом контексте – за человеком, делающим другому добро, мы на вполне законном основании склонны подозревать либо расчет, либо снисходительность. Поэтому образ «благодетеля» редко вызывает в нас симпатию. Тем не менее это не должно служить оправданием эгоизму или бездействию.

Блаженство (Béatitude)

   «Блаженство, – учит бл. Августин, – это радость в правде». Превосходное определение, указывающее на более широкое и более осмысленное счастье, по сравнению с которым наши обычные представления о счастье кажутся мелкими и иллюзорными, т. е. пропитанными нашими представлениями о себе. У истины нет «эго», следовательно, она не может быть эгоистичной. С другой стороны, всякая ложь предполагает эгоистический интерес, следовательно, истина не может быть ложной.
   Блаженство – это подлинное счастье или счастье истины, вечное (как вечна истина) и полное (истина самодостаточна). Иными словами, блаженство – второе имя спасения. Не следует мечтать о нем слишком пылко. Блаженство вечно, поясняет Спиноза, разве может оно иметь начало? Следовательно, тщетна надежда достичь блаженства, а достигает его только тот, кто перестает его ждать.
   «Если удовольствие состоит в переходе к большему совершенству, – продолжает Спиноза, – то блаженство должно состоять, конечно, в том, что душа уже владеет самим совершенством» («Этика», часть V, теорема 33, схолия). Но совершенство есть то же самое, что реальность («Этика», часть II, определение 6). Значит, блаженство – это нормальное состояние души, достичь которого нам мешают наши собственные иллюзии и самообман. Блаженство – не награда за добродетель, оно и есть сама добродетель («Этика», часть V, теорема 42).
   Говоря проще, блаженство – это счастье мудреца, или сама мудрость, понимаемая как счастье. Блаженство состоит из радости, т. е. из любви. Его предмет – истина, т. е. все сущее. Блаженство – истинная любовь к истине.
   Тот факт, что мы не способны достичь блаженства, не мешает блаженству иногда снисходить на нас.

Ближний (Prochain)

Бог(Dieu)

   У древних греков и вообще в системе политеизма – бессмертное и блаженное существо. В монотеистических системах эти две характеристики сохраняются, однако утрачивают первостепенное значение, уступая онтологическому и нравственному измерениям: Бог – высшее существо, творящее и несотворенное (являющееся причиной самого себя), олицетворяющее высшее благо и справедливость; существо, от которого зависит все, но которое не зависит ни от чего. Бог есть действующий и персонифицированный абсолют.
   Верующие обычно признают за своим Богом четыре основных атрибута, каждый из которых безграничен: бытие (Бог бесконечен), могущество (Бог всемогущ), познание (Бог всеведущ), наконец, добро или любовь (Бог всеблаг и наделен бесконечной любовью). И в этом мы все походим на Бога, если он существует. Разве не наделены мы некоторой способностью к бытию, кое-каким могуществом, малой толикой способности к познанию и любви? В этом Бог похож на нас, если его не существует. Человек – нечто вроде конечного и смертного Бога; Бог – нечто вроде бесконечного и бессмертного человека. Антропоморфизм – не заблуждение религий, как говорил Ален, а «живая истина». Если бы Бог ни в чем не походил на нас, разве он создал бы нас по своему образу и подобию? И разве стали бы мы в него верить?
   Бог являет собой высшее существо как с теоретической (максимум возможной истины), так и с практической (максимум возможной ценности) точки зрения. Истинный Бог и добрый Бог – одно и то же, иначе он не был бы Богом. По всей видимости, это сочетание доведенных до бесконечности истинности и доброты и может служить наилучшим, вернее сказать, наименее худшим, определением Бога. Бог есть истина как норма и, следовательно, норма всех истин. Бог – это тот, кто познает, судит и творит истинную ценность всех вещей. Бог есть смысл смыслов, или абсолютная норма.
   Поэтому всякая истина, претендующая на абсолютную ценность, принадлежит теологии. Она – источник всевозможных религий (Бога, Истории, Науки, Бессознательного и т. д.) и изредка – атеизма.

Бог Спинозы (Dieu De Spinoza)

   Поскольку все сущее истинно, Бог Спинозы также являет собой бесконечное множество всего, что существует (природа). Поэтому Бог не может быть творцом природы.

Боль (Douleur)

   Один из основных аффектов. Боль – противоположность удовольствия, но далеко не то же самое, что отсутствие удовольствия. О том, что такое боль, лучше всего рассказывает нам наше собственное тело, и этот «рассказ» стоит любых определений. Но ведь бывает и душевная боль? Разумеется, и опять-таки личный опыт каждого из нас легко подскажет нам, что это такое. Боль – нечто большее, чем неприятное или тягостное ощущение; это такое ощущение, которое невозможно забыть, которое захватывает нас целиком, отрезая от благополучия, расслабленности, отдыха; это ощущение, которое способно достигать такой интенсивности, что для его преодоления требуется настоящий героизм.
   Следует ли проводить различие между болью и страданием? Некоторые авторы попытались совершить этот рискованный шаг. В частности, Мишель Шнайдер (38) в своей прекрасной книге о Шумане пишет: «Страдание осмысленно, боль – нет. Боль – явление скорее физическое или метафизическое; страдание – моральное или психическое… Мы можем страдать от многих разных вещей, но боль всегда одна, она захватывает нас целиком. Страдание можно преодолеть, работая над ним, и эта работа называется трауром. Но над болью работать бесполезно». По мнению автора, Шуман – художник боли, как Шуберт – художник страдания. Пожалуй, этот взгляд заставляет глядеть на страдание с большей долей симпатии, чем на боль, однако убедительным он мне все же не кажется. Может быть, дело в том, что лично мне довелось испытать боль и страдание, которые для меня сливались в одно.

Больший (Термин) (Majeure)

Бравада (Bravoure)

Бред (Délire)

   Принятое в медицине латинское название бреда – делирий – происходит от глагола delirare, что значит «сойти с колеи» (ср. современное «сойти с рельсов», «слететь с катушек» и т. д.). Сама этимология слова подсказывает, что единственной «колеей» для мысли должна быть реальность, действительность, или, говоря иначе, универсум, удостовериться в подлинности которого можно только путем его сравнения с чем-либо иным – миром молчания, или чужим разумом. Бред – это мысль, существующая сама по себе, вот почему гениальность иногда напоминает нам бред. Однако бред остается вечным заложником собственной исключительности, тогда как гениальность, даже если она «не от мира сего», все же открыта универсуму.
   В расширительном значении бредом можно назвать всякую мысль, стремящуюся к самоизоляции. Таковы фанатизм, страсть, суеверие. Для всех этих явлений характерно стремление ставить смысл выше истины, убеждения выше разума, желания выше реальности. Того, кто следует этим путем, в его конце ждет костер, психушка или… брачный венец.

Бритва Оккама (Rasoir D’ockham)

   Уильям Оккам, умерший в середине XIV века, относится к числу величайших мыслителей средневековья. Он был номиналистом, признавал существование лишь единичных предметов, считал различение сущности и существования лишенным смысла, а в таких понятиях, как род или вид, и вообще в любом обобщении видел лишь концепцию души (intentio animae, что приближает его взгляды к концептуализму) или «знак, присваиваемый многим предметам» (что и делает его номиналистом). Учение Оккама известно сегодня лишь узкому кругу специалистов, за исключением этой самой бритвы, которую традиционно связывают с его именем. О чем здесь речь? О принципе экономии. Ок-кам призывает не умножать сущностей сверх необходимого, отсекая, как бритвой, все, что выходит за рамки реальности или опыта, то есть, в предельном случае, любую идею, которая не является необходимой или содержит претензию на существование в себе или в качестве отдельной сущности. Бритва Оккама – инструмент интеллектуальной гигиены, а также действенное орудие против платонизма.

Буддизм (Bouddhisme)

   Будда – не божество и не опирается на авторитет какого-либо божества. Его учение представляет собой не столько религию, сколько духовный опыт; не столько философию, сколько мудрость; не столько теорию, сколько практику; не столько систему, сколько терапию. Таковы четыре достойные причины, по которым философам стоит заинтересоваться учением Будды.

Будущее (Avenir)

   Этимология слова настолько прозрачна, что практически может служить определением: будущее – это то, что будет. На самом деле тавтология в данном случае обманчива. Действительно, если будущее будет, значит, оно существует, но, если оно существует, где оно может существовать кроме настоящего? Самую жесткую формулировку предлагает бл. Августин: будущее, как и прошлое, может существовать «только в настоящем». Топология будущего (где оно находится?) определяет его онтологию (что это такое?). Но и та и другая подчинены концепту будущего, который является парадоксальным: где бы ни находилось будущее и каким бы оно ни было, оно может быть (как настоящее) только в той мере, в какой его еще нет. Это дает нам ответ на оба вопроса. Будущее может присутствовать в настоящем только в душе или сознании человека, потому что только человек способен представлять себе то, чего еще нет. Это свойство можно назвать способностью к предвосхищению или, что проще, способностью к ожиданию. Оно предполагает воображение, но также и, возможно, прежде всего, память. Представим себе грудного ребенка. Каким может представляться ему будущее? Только в виде повторения того, что с ним уже было, или, напротив, отсутствия того, что было. Мать была рядом, потом ее не стало; потом она снова вернулась, потом опять ушла, и так далее, и так далее. Ребенок не может не ждать (желать, надеяться, предвидеть), что мать вернется. Он не может не бояться, что она не вернется. Следовательно, мать присутствует с ребенком тогда, когда ее с ним уже нет (в его памяти) или еще нет (в его способности к предвосхищению). Будущее существует только в разуме, но не само по себе. Мы ждем будущего не потому, что оно существует (в мире); напротив, только потому, что мы его ждем, оно и существует (в нашем сознании). Поэтому будущее – не форма бытия, а воображаемый коррелят ожидающего сознания.
   Будущее не существует; существует (в настоящем) только сознание, что здесь и сейчас будущего нет, но что оно может наступить. Это своего рода точка зрения разума на умение самого разума ждать. Поэтому всякое будущее субъективно. Ничто нас не ждет, это мы сами чего-то ждем, и часто (вспомним «Зверя в чаще» Генри Джеймса) так нетерпеливо ждем, что, когда ожидаемое наконец случается, у нас уже нет сил его пережить. «Вот так мы никогда не живем, – говорит Паскаль, – а только надеемся жить…» Это обрекает нас чувствовать себя жертвами времени, испытывать вечную нехватку чего-то, пребывать в нетерпении и терзаться страхами. Единственной преградой, отделяющей нас от настоящего и от вечности, являемся мы сами.

Бунт (Révolte)

   Решительное силовое противостояние; отказ от повинове ния, подчинения; активное нежелание мириться с угнетением. В современном контексте словом «бунт» все чаще называют индивидуальное поведение (для обозначения коллективного бунта используют слова «беспорядки», «восстание», «революция» и др.). Немалую роль в этом сыграл Камю. «Кто такой бунтарь? – пишет он. – Это человек, который говорит: “нет”. Но в его отрицании содержится также и утверждение. Уже первым своим действием он говорит и “да”» («Бунтующий человек», I). Чему же он говорит «да»? Собственному бунту, готовности сражаться за имеющиеся или зарождающиеся ценности. «Бунтарь меняет порядок вещей. Только что он подставлял спину под удары плети хозяина, но вот он повернулся к нему лицом. Он ясно дает понять, что он ценит, а что ему не нравится. Не всякая ценность обязательно вызывает бунт, но за каждым бунтом стоит молчаливое признание какой-либо ценности» (там же). Этим «страстным утверждением» бунт и отличается от злопамятства: «За внешней негативностью бунта, который ничего не создает, стоит глубокий позитивный смысл, указывающий на наличие в человеке чего-то такого, что требует защиты» (там же). Бунтуя, человек порывает со своим одиночеством; бунт есть «то общее место, в которое уходит основой первостепенная общечеловеческая ценность. Я бунтую, следовательно, мы существуем» (там же). Но бунт означает также уход от нигилизма и даже… самого бунта, точнее говоря, не столько уход, сколько включение бунта в более широкий контекст, каким является сама жизнь, и его возвышение до такой ценности, какой является человечность. Бунт – это «самодвижение жизни», это «любовь и плодородие, или ничто» (там же, V). «Человек – единственное создание, которое отказывается быть тем, что оно есть» (там же, Введение). Но это подразумевает, что мы согласны принимать себя другими. Поэтому бунт – это не более чем переход от абсурда к любви, от «нет» к «да». Значит, надо двигаться по этому пути, ведь «абсурд – не более чем пункт отправления» (там же), хотя пройти этот путь до конца нельзя. Все это напоминает трехмерный ритм. Сначала мир говорит человеку «нет» (абсурд); потом человек говорит миру «нет» (бунт); наконец, слышится великое «да» мудрости или любви (Сизифово «все есть благо»). Но это «да» не отменяет ни первого, ни второго «нет», которые ему предшествуют и готовят его появление. «Да» служит им продолжением и принимает их в себя. Это справедливо в отношении абсурда, который является точкой отправления, но никуда не исчезает из мира (мудрость не может превратиться в оправдание или объяснение). Это еще более справедливо в отношении бунта. Сказать «да» всему на свете, что и есть единственно мудрое, это значит сказать «да» в том числе и всем «нет».

Буриданов Осел (Âne De Buridan)

   Имя французского философа XIV века Жана Буридана известно сегодня исключительно благодаря этому самому ослу, притча о котором приписывается ему, хотя ни в одном из сохранившихся его сочинений ни о каком осле не упоминается. О чем же все-таки идет речь? О басне или некоей выдуманной ситуации, суть которой в следующем. Представьте себе осла, изнывающего в равной мере от голода и жажды и стоящего ровно посередине между ведром с водой и кормушкой с овсом. Не имея никакой причины пойти направо или налево, осел не сможет сделать выбор между водой и овсом и умрет от голода и жажды. Иногда эту историю приводят в качестве доказательства того, что свобода воли невозможна (действия каждого из нас детерминированы нашим представлением о благе, необходимости или доступности цели); иногда, рассуждая с точностью «до наоборот», – что она как раз возможна (поскольку в приложении к человеку басня о буридановом осле представляется абсурдом). Споры об этом идут, не умолкая, вот уже шесть столетий. Так что осел по-прежнему жив.

Бытие (Être)

   «Невозможно дать определение бытия, не впадая в нелепость [т. е. не пытаясь объяснить смысл какого-либо слова этим же словом], потому что определение любого слова начинается с выражения “это есть…” – неважно, выражается ли оно явно или подразумевается. Значит, для определения бытия необходимо сказать: “бытие есть…”, и тем самым использовать в определении само определяемое слово» (Паскаль, «О духе геометрии», I). То же самое подтверждает «Словарь» Лаланда, даже не цитируя Паскаля: бытие это «простой термин, определение которого невозможно». И не потому, что мы не знаем значения этого слова, но потому, что мы не можем дать ему определение, не допустив предположения, что заранее обладаем этим знанием, пусть и смутным. Если слово бытие «употребляется во многих смыслах», как говорил Аристотель (у которого каждый из этих смыслов выливался в категорию: бытие выступает под именами субстанции, количества, качества, отношения), это ничуть не помогает нам установить, что же это такое само по себе, ни что общего имеется во всех этих смыслах.
   Бытие как существительное происходит от глагола быть. Если бы нам удалось дать определение глаголу, с существительным дело пошло бы легче. Итак, глагол «быть» чаще всего употребляется в двух основных значениях: абсолютном («этот стол есть») и относительном или соединительном, т. е. в качестве связки субъекта и предиката («этот стол – (есть) прямоугольный»). «Глагол “быть”, – отмечал Фома Аквинский, – употребляется в двух значениях. С одной стороны, он указывает на акт существования, с другой – выявляет структуру предложения, которую наш ум формирует, чтобы связать субъект с предикатом». Но насколько велико различие двух этих значений? И нельзя ли представить первое предложение в форме, предполагающей употребление глагола «быть» в качестве глагола-связки? Например, сказать: «Этот стол есть бытие»? Разумеется, можно, только с помощью этого маневра мы так и не узнаем о столе ничего нового. В первом значении, пишет Кант, «б ытиене есть реальный предикат, иными словами, оно не есть понятие о чем-то таком, что могло бы быть прибавлено к понятию вещи. Оно есть только полагание вещи или некоторых определений самого себя». Во втором значении, иначе говоря, «в логическом применении оно есть лишь связка в суждении» («Критика чистого разума», Идеал чистого разума, раздел 4). В метафизическом плане главную трудность представляет, разумеется, именно первое значение. Почему бытие не является действительным предикатом? Потому что оно ничего не добавляет к предполагаемому субъекту. Например, продолжает Кант, независимо от того, есть Бог или его нет, понятие Бога от этого не меняется. Вот почему нельзя от понятия совершить переход к существованию, а следовательно, доказать существование Бога исходя из простого определения (на что претендует онтологическое доказательства бытия Божьего).
   Следует заметить, что в своем абсолютном значении (и если отвлечься от некоторых отличительных особенностей разных философов) глагол быть в общем и целом означает существовать; его противоположностью будет сочетание «не быть», как антонимом слова «бытие» является слово «небытие». Об этом говорил еще Парменид. «Бытие есть», т. е. имеется бытие, а не ничто. Именно этому нас учат опыт и мышление, именно это они предполагают. Быть значит входить составной частью в это «имеется», присутствовать в пространстве и времени (именно это я называю существованием), упорно отстаивать свое присутствие (настаивать на своем существовании) или просто присутствовать (это и есть, на мой взгляд, бытие в собственном смысле слова). В качестве определения подобная формулировка не годится, это ясно (любое из объяснений подразумевает глагол «быть»), что снова отсылает нас к Паскалю. Определить можно лишь то, что есть (сущее), не само бытие, которое предполагает любое высказывание. Спиноза, рискнувший дать в «Метафизических мыслях» определение бытия (он называет бытием «все то, что при ясном и отчетливом восприятии необходимо существует или, по крайней мере, может существовать»), в «Этике» все-таки поостерегся его повторять и не предложил взамен никакого другого. Это хороший пример, и не грех ему последовать. Бытие прежде всего не понятие, поддающееся определению; это опыт, присутствие, акт действия, в предположительном виде присутствующие в любом определении, но не содержащиеся ни в одном из них. Значит, бытие это молчание и условие речи.

Бытие-В-Мире

Бытие-Для-Себя (Pour-Soi)

   «Быть-для-себя» означает находиться с собой в отношениях, выходящих за рамки простой самоидентичности. Тем самым «бытие-для-себя» отличается от «бытия-в-себе», в частности в терминологии Хайдеггера и Сартра. «Быть-в-себе» значит быть тем, что ты есть; «быть-для-себя», как поясняет Сартр, значит быть открытым бытию, что подразумевает не быть тем, что ты есть, и быть тем, чем ты не являешься. Это способ существования сознания, не позволяющий целиком и полностью совпадать с самим собой (существовать в себе): “Бытие-для-себя” – это такое бытие, для которого его собственное бытие оказывается под вопросом в той мере, в какой это бытие представляет собой главным образом определенный способ не быть самим собой и быть другим существом» («Бытие и ничто»). Стремление к «бытию-в-себе» для человека означает желание притвориться, что он не свободен (самообман); стремление существовать «в-себе-для-себя» означает желание стать Богом: «Таким образом, страсть человека обратна страсти Христа, ибо человек перестает быть собой ради того, чтобы родился Бог. Но идея Бога противоречива, и мы утрачиваем себя напрасно: человек есть тщетная страсть» (там же).

Бюрократия (Bureaucratie)

   Свойствами бюрократии являются безличность и безответственность. Одного бюрократа всегда можно заменить другим бюрократом. Но можно ли свергнуть бюрократию? Ее ведь никто никуда не избирал, так что ей нет дела до избирателей.
   Вместе с тем каждый отдельно взятый бюрократ в то же время является и индивидуумом, обязанным нести персональную ответственность за свои действия. Соблюдение устава – не оправдание на все случаи жизни, в том числе не оправдание послушного исполнения любых приказов и существования иерархии. Эйхман (41) тоже был всего лишь бюрократом.

В

Вагнерианец (Wagnérien)

   Ницше, предостерегавший против этой болезни, как и против хрупкого и опасного гения Вагнера, посвятил ей несколько из своих лучших страниц, на которых воздал заслуженную славу Моцарту («веселый, восторженный, нежный и влюбленный гений Моцарта») и явно перехвалил Бизе.

Валидность (Validité)

   Употребляемый в логике синоним истины, точнее говоря, ее формальный эквивалент. Вывод считается валидным (верным), если представляет собой переход от истинного к истинному (от истинности посылок к истинности заключения) или остается верным независимо от интерпретации. Нетрудно заметить, что валидность суждения не зависит от истинности заключений, так же, впрочем, как истинность заключения не зависит от валидности суждения. Валидное суждение может привести к ложному заключению (если хотя бы одна из посылок ложна). На этом, например, основан знаменитый софизм о рогах: «Ты имеешь все, чего не потерял; ты не потерял рогов; следовательно, ты имеешь рога». Это суждение валидно, но его заключение ложно (потому что ложна большая посылка силлогизма, хотя ее ложность и не бросается в глаза). И наоборот, невалидное суждение может привести к верному заключению: «Все люди смертны; Сократ смертен; следовательно, Сократ – человек». Суждение невалидно, но заключение верно.

Варвар (Barbare)

   В понимании древних греков – иностранец, внушающий презрение или страх. Этноцентризм появился на свет не вчера. Впоследствии значение слова «варвар» расширилось и претерпело некоторые изменения. Сегодня мы называем варваром того, кто грубо нарушает установления не только той или иной конкретной цивилизации, но и цивилизации вообще, или идеи цивилизации как таковой. Отсюда под варварством мы все чаще понимаем нарушение прав человека. Например, существует понятие нацистского варварства. Это, конечно, ни в чем не уличает немецкую цивилизацию. Хотя как посмотреть…

Варварство (Barbarie)

   Варварское поведение, а также все, что наводит мысли о варварах. Почти всегда слово «варварство» употребляется с оттенком осуждения (я не знаю ни одного философа, кроме Ницше, который хоть иногда придавал бы понятию варварства позитивное значение), хотя его смысл, разумеется, относителен: он предполагает существование какой-либо цивилизации, отсутствие или уничтожение которой и именуется варварством. Подобная точка зрения чаще всего выражает стремление защитить «своих»: варвар – это в первую очередь «чужой», «не наш», тот, кто не принадлежит к нашей цивилизации, а потому, рассуждаем мы, вообще не принадлежит к цивилизации, а если и принадлежит, то эта его так называемая цивилизация слова доброго не стоит. «Каждый именует варварством то, что ему непривычно», – сказал Монтень. Вот почему словом «варварство» следует пользоваться с большой осторожностью – слишком велика опасность того, что здесь прячется чистосердечный этноцентризм. Однако это не отменяет необходимости проявлять еще большую бдительность по отношению к самому явлению варварства. Бессмертных цивилизаций нет. Где гарантия, что человеческой цивилизации как таковой ничто не грозит?
   Лично я иногда использую слово «варварство» в более узком смысле, для обозначения явления, обратного или симметричного сверхдуховности. В этом значении варварство есть смешение порядков (как и сверхдуховность), но только в пользу низшего порядка; это стремление низвести высокое к низкому. Паскаль мог бы назвать его тиранией низших порядков. Примеры такого варварства? Стремление свести политику или право к науке, технике или экономике (это технократическое варварство, или тирания экспертов; иногда, поскольку существует две школы, ее же именуют либеральным варварством, или тиранией рынка). Еще один пример: стремление свести мораль к политике или праву (это политическое, или юридическое, варварство: тоталитарное варварство Ленина или Троцкого; демократическое варварство, больше угрожающее странам Запада; тирания военных, всеобщего голосования или судов). Наконец, варварство может проявляться в стремлении подчинить любовь морали (морализаторское варварство, или тирания нравственного порядка). Можно также привести примеры «перепрыгивания» через порядок: скажем, стремление подчинить мораль науке (сциентизм, нравственный дарвинизм и т. д.); любовь – деньгам (проституция, браки по расчету) или власти (культ личности, фанатизм, евгеника и т. д.). Объяснение всех этих феноменов лежит в сфере низших, а не высших порядков, но не отменяет необходимости бороться с ними. Только так можно спасти политику (от тирании экспертов или рынка), мораль (от тирании партий, собраний или судов) и любовь (от тирании моралистов, общественного мнения или денег). Конца этой борьбе нет и не будет. Любые группировки почти всегда тяготеют к низшим порядкам (даже внутри Церкви властные отношения превалируют над нравственностью или любовью). Всякая группировка, если позволить ей действовать бесконтрольно, стремится впасть в варварство, иными словами, установить свою диктатуру в той или иной форме. Именно их Платон называл «большим зверем». Только индивидуумы иногда способны противостоять этому зверю – при условии, что не попадутся в ловушку сверхдуховности.

Вежливость (Politesse)

   «После вас, пожалуйста». Левинас (42) считает, что в этой формуле вежливости заключена вся суть морали. Почему, понятно: она выражает отказ от эгоизма и заставляет насилие уступить дорогу уважению. Вместе с тем вежливость это всего лишь вежливость – эгоизм остается непоколебимым, а уважение почти всегда притворным. Но это не столь важно, потому что насилия все равно удается избежать, и успешнее, чем в других обстоятельствах (если бы сдерживать насилие могло только искреннее уважение, легко себе представить, что творилось бы вокруг!). В этом и состоит суть вежливости – она не добродетель, но кажется добродетелью, и для общества она так же важна, как малозначительна для отдельного индивидуума. Вежливость – пример того, насколько эффективной способна быть видимость. Быть вежливым значит вести себя так, будто ты добродетелен: притворяться, что ты уважаешь окружающих («простите», «извините», «прошу вас» и т. д.), что ты испытываешь к ним интерес («Как поживаете?»), что ты чувствуешь к ним благодарность («спасибо»), что ты сострадателен («примите мои соболезнования»), милосерден («ничего страшного»), даже щедр и бескорыстен («после вас…»). Все это не так уж бесполезно. Это не такие уж пустяки. Приучая детей к вежливости, т. е. заставляя их имитировать добродетель, которой они пока не обладают, мы даем им шанс приобщиться к добродетели. А взрослые благодаря вежливости получают прощение за то, что столь мало добродетельны.
   Этимология сближает термин «вежливость» (politesse) с термином «политика» (politique). Не без основания. Вежливость это искусство добрососедства, правда базирующееся на видимости, а не на реальном соотношении сил, на показном уважении, а не на искреннем компромиссе, на преодолении эгоизма с помощью хороших манер, а не на основе справедливости и права. Ален называл ее «искусством знаков» и сравнивал с грамматикой межличностных отношений. В этом искусстве истинные помыслы ничего не значат, все решает обычай. Не следует поэтому придавать вежливости чересчур важное значение, хотя еще ошибочнее думать, что без нее можно обойтись. Вежливость – видимость добродетели, ее нравственная ценность равна нулю, но ее общественная польза бесценна.

Вездесущность (Ubiquité)

Великодушие (Magnanimité)

   Великодушие противостоит одновременно низости (или ничтожности, т. е. неспособности считать себя достойным великих свершений и в действительности таким и быть) и тщеславию (иметь с виду и на языке больше, чем в душе, т. е. верить, что ты способен на нечто такое, чего тебе никогда не добиться). Понятие великодушия довольно точно соответствует введенному Спинозой понятию acquies-centia in se ipso (внутреннее удовлетворение, трезвомыслящее довольство собой, счастливая любовь к себе): «Созерцая себя самое и свою способность к действию, душа чувствует удовольствие» («Этика», часть III, теорема 53, определение аффектов 25; см. также часть IV, теорема 52, доказательство и схолия). В то же самое время великодушие может и не сопровождаться радостным чувством, как, например, у Атоса, – тогда это уже не мудрость, но все еще добродетель.

Величественность (Majesté)

Величие (Grandeur)

Weltanschauung

   Немецкое слово, означающее «мировоззрение». Под этим термином принято понимать нечто вроде спонтанной философии, не имеющей строгих очертаний, то есть совокупность интуитивных догадок, верований, смутных идей. Приверженцы Weltanschauung изъясняются на собственном языке, что со стороны выглядит как довольно нелепая претензия на причастность к некоему особому знанию – как будто достаточно заговорить по-немецки, чтобы стать умнее. Правда ли, что Weltanschauung – философия для бедных? Скорее уж это идеология богатых или снобов.

Вера (Foi)

   Вера, пишет Кант, есть убеждение, имеющее достаточное основание с субъективной стороны, и только («Критика чистого разума», «Трансцендентальное учение о методе», глава II, раздел 3). Следовательно, она годится лишь субъектам, готовым удовлетвориться собственной субъективностью. Остальным требуется сомнение, сопровождающее веру и делающее ее приемлемой.
   В самом обычном смысле слово «вера» обозначает религиозное верование и все, что ему подобно. Это вера в истину как в ценность и в ценность как в истину. Верить в справедливость, например, значит не только любить справедливость, но и верить, что она существует. Верить в любовь значит не просто любить, но и возводить любовь в абсолют, который должен существовать независимо от множества наших весьма относительных «любовей». Вот почему вера главным образом связана с Богом. Именно Бог есть абсолютное средоточие ценности (которую следует любить) и истины (которую следует познавать или признавать). В то же самое время это обозначает и предел веры: если бы мы познали Бога, нам не было бы нужды в него верить.
   Вера связана также и с будущим. Она являет собой нечто вроде метафизической утопии: надежда выдумывает себе объект и с его помощью преобразуется в истину. Как писал Кант, это означает верить, «что что-то есть… потому что что-то должно случиться». Это искреннее заблуждение и есть религия.
   Веру питает только незнание о своем объекте. «Поэтому мне пришлось ограничить знание, – признает все тот же Кант, – чтобы освободить место вере» («Критика чистого разума», Предисловие ко 2-му изд.). На протяжении последних 25 столетий ученые занимаются как раз обратным.

Veritas

   Латинское слово, обозначающее истину. Широко использовалось схоластами наряду с греческим словом aletheia. После Хайдеггера оба термина употребляются для обозначения различных пониманий истины. Veritas – это точное соответствие между мыслимым и реальным; aletheia – раскрытость самого бытия (внутренне присущая вещи истинность, вне зависимости от познания этой вещи; я бы назвал ее безмолвной истиной вещи). Итак, aletheia принадлежит бытию и молчанию; veritas – мышлению и речи. Исходя из этого многие заметят, что aletheia – не столько истина, сколько реальность. Но если бы реальность не была изначально истинной, что мы могли бы о ней помыслить?

Верификация (Vérification)

   Проверка истинности высказывания с целью его оценки. Так, расчет можно проверить, повторив ту же операцию или проделав другую, а гипотезу – посредством опыта. Правда, остается вопрос об истинности самой проверки – нового расчета или опыта. В том, что касается расчетов, принято думать, что вероятность ошибки быстро уменьшается в зависимости от числа проверок, особенно если проверку производят несколько человек и по разным методикам. Тем не менее и в этой области мы вынуждены полагаться на надежность своего разума, который никакой проверке не поддается (ибо всякая верификация подразумевает разумность). В том, что касается опыта и эксперимента, мы сталкиваемся с проблемой индукции (Индукция). Как можно верифицировать универсальное суждение («все лебеди белы») путем простого перебора единичных случаев («этот лебедь белый, этот лебедь тоже белый, и этот лебедь тоже белый…»), если ясно, что полного списка составить нельзя, а одного-единственного исключения будет достаточно, чтобы опровергнуть все суждение? Следовательно, строгой верификации не существует. Зато, как показывает Поппер (43), существует достаточная фальсификация: одного-единственного черного или цветного лебедя достаточно, чтобы доказать, что не все лебеди белы. Вот эта асимметрия между верифицируемостью и фальсифицируемостью и лежит в основе экспериментального подхода. Верифицировать теорию или гипотезу не означает доказать ее строгую истинность; это лишь означает попытку показать, что она ложна. Пока она успешно противостоит всем попыткам фальсификации, мы считаем ее истинной – конечно, относительно и временно. Однако нетрудно заметить, что подобный попперизм, или дарвинизм («слабые» теории умирают, выживают «сильнейшие»), в решении проблемы индукции носит скорее эпистемологический, чем метафизический характер. С его помощью можно неплохо объяснить, как действует наука, но нельзя ничего утверждать о ее глобальной истинности. И не только потому, что любая мысль может оказаться всего лишь сном, как признает и сам Поппер, но главным образом потому, что любой проверочный тест должен быть и сам проверен, а значит, никогда не будет абсолютно надежным. Достаточно одного черного лебедя, чтобы доказать, что не все лебеди белы. Но как доказать, что лебедь действительно черный? Всякая верификация, как и всякая фальсификация, предполагает существование предшествующей истины – истины мира, истины опыта, истины разума, а она не верифицируема и не фальсифицируема. Если бы мы изначально не знали, что такое истина, мы никогда не смогли бы опознать ложное. Если бы истина не предшествовала любой верификации, то верифицировать было бы попросту нечего. Вот что говорит об этом Спиноза: «Habemus enim ideam veram» («ибо мы располагаем истинной идеей»; «Трактат об усовершенствовании разума»). Это, конечно, не доказательство, но других доказательств нет и быть не может, потому что тогда нам станет нечего доказывать.

Верность (Fidélité)

   Не путать с исключительностью. Верность дружбе отнюдь не предполагает, что у вас всего один друг. Верность своим идеям не значит, что вы должны довольствоваться одной-единственной. Вопреки привычному употреблению этого слова, верность не сводится к исключительности даже в таких областях жизни, как любовь и половые отношения, и не является обязательной. Ничто не мешает, по крайней мере теоретически, двум любовникам хранить верность друг другу, практикуя обмен половыми партнерами или по взаимному согласию позволяя друг другу приключения «на стороне». И напротив, разве мало таких супругов, которые, никогда не изменяя друг другу в половом отношении, без конца лгут друг другу, презирают, а то и ненавидят друг друга? До их взаимной неверности далеко даже самым раскованным из любовников.
   Верность не есть исключительность. Верность это постоянство, честность и благодарность, нацеленные в будущее в не меньшей мере, чем обращенные в прошлое. В основе верности лежит не только память, но и обязательства на будущее. Верность с благодарностью вспоминает о том, что было, исполненная решимости сохранить, защитить и по мере возможного не дать ему прерваться, одним словом, всячески противостоять забвению, измене, непостоянству, легкомыслию и даже скуке. Вот почему на практике верность в любви идет рука об руку с исключительностью половых отношений: одно подразумевает другое. Нужно ли давать себе обещание сохранить верность? Это зависит, как мне представляется, не столько от морали, сколько от личных пристрастий каждого и от условностей. Но даже лишенная исключительности, верность значит очень много. Правда, лично мне кажется, что в этом случае хранить верность гораздо труднее – слишком много опасностей ее подстерегает, слишком уязвимой она становится.
   Существует также понятие религиозной верности. Это добродетель верующего, который остается верным своей вере и своей Церкви. Но не стоит думать, что эта добродетель никак не распространяется на атеистов. Я полагаю, что истинно как раз обратное. Если есть вера, она сама подталкивает к верности. Иными словами, верность не может быть самодостаточной, если вера слаба. Но, хотя оба слова имеют один корень, синонимами они не являются. Вера это прежде всего убеждение; верность – воля. Вера основана на благодати или иллюзии, верность требует усилий. Вера связана с надеждой, верность – с обязательством. Разве тот факт, что мы больше не верим в Бога, может служить предлогом к забвению унаследованных из прошлого ценностей? И пусть большинство из них религиозного происхождения, но кто докажет, что эти ценности, чтобы не исчезнуть, нуждаются в Боге? И напротив, все указывает на то, что мы сами нуждаемся в них, ибо только с опорой на них можем продолжать существовать в достойном человека облике. Бог умер? Но разве это предлог, чтобы отворачиваться от его наследства? Существует Бог или не существует, разве от этого меняется ценность таких вещей, как искренность, благородство, справедливость, милосердие, сострадание, любовь? Памятью обладает не только отдельный человек, памятью обладают и цивилизации. И если обратиться к нашей цивилизации, то главный вопрос, на мой взгляд, должен звучать так: что остается от христианского Запада, переставшего быть христианским? Ответов, как мне думается, здесь может быть только два. Либо вы полагаете, что от него не остается ничего, а значит, мы суть мертвая, или умирающая, цивилизация. Нам больше нечего противопоставить ни фанатизму, одолевающему нас извне, ни нигилизму, разъедающему нас изнутри (притом, что нигилизм, бесспорно, самая страшная из опасностей). Значит, мы должны спокойно сидеть и ждать конца, который не за горами… Либо, и это второй из возможных ответов, вы убеждены, что что-то все-таки остается. И если это что-то больше не является общей верой (а вера действительно перестала быть общей: каждый второй француз считает себя атеистом или агностиком; каждый четырнадцатый – мусульманином), оно не может быть ничем иным, кроме всеобщей верности – отказа предавать забвению все, благодаря чему мы появились на земле, изменять всему, что досталось нам от прошлых поколений, спокойно взирать, как оно гибнет у нас на глазах, и гибнуть вместе с ним. Верность – это то, что остается от веры, когда сама вера утрачена; всеобщая приверженность ценностям, которые достались нам от прошлого и которые мы обязаны передать дальше (единственный способ сохранить подлинную верность этим ценностям заключается в том, чтобы обеспечить преемственность, т. е. сделать все зависящее от нас, чтобы они дошли до следующих поколений). Мы не имеем права превращать прошлое в tabula rasa (чистую доску) – это самый прямой путь к тому, чтобы обречь будущее на варварство.
   «Если не знаешь, куда идти, вспомни, откуда идешь», – гласит африканская пословица. Собственно, только так и можно узнать, куда мы хотим прийти. К нашей цивилизации это относится так же, как к любой другой, как к совокупности всех цивилизаций, которые и называются цивилизацией вообще. Я имею в виду верность человечности (ибо верность не сводима ни к попустительству, ни к ослеплению) в ее лучших проявлениях, тех самых, что делают человечество человечным, и нас вместе с ним.
   «Верность, – писал Ален, – есть главная добродетель духа». Но духа без памяти не бывает, хотя одной памяти для него недостаточно. Надо еще гореть желанием не забывать, не предавать, не отрекаться, не отступаться. Это и есть верность.

Вероятность (Probabilité)

   Степень возможности, способная служить объектом расчета или предвидения. В повседневной речи вероятным называют в основном высокую степень возможности чего-либо. Тем не менее в употреблении понятия низкой вероятности нет ничего противоречивого. Например, вы играете в лотерею. Весьма маловероятно, что вы выиграете, хотя эта вероятность, поддающаяся точному вычислению, отнюдь не равна нулю. Просто по сравнению со ставкой она очень низка, значит, расчет вероятностей не оправдывает вашей ставки. К счастью для государственной казны, люди кроме расчета руководствуются еще и желанием выиграть.

Веселость (Gaieté)

   В этом слове звучит многое: и прозрачность, и хрупкость, и свежесть, и легкость, и восхитительная бесполезность… Но что же такое веселость? Склонность радоваться, и радоваться легко, естественно, непосредственно, радоваться так, словно никакого повода к радости еще нет. Это беззаботная добродетель, возникающая скорее от настроения, чем в результате волевого усилия. Ее сила – в поверхностности; большие несчастья и великие радости для нее недоступны, они проходят мимо нее, не задевая. Быть веселым значит радоваться пустякам. Есть ли на свете более счастливый талант? И более чарующая прелесть?

Вечная Истина (Vérité Éternelle)

   Все истины вечны. Следовательно, выражение «вечная истина» является плеоназмом, однако небесполезным, ибо позволяет подчеркнуть нечто очень важное. То, что истинно сегодня, будет истинным и завтра, а если нет, значит, оно и сегодня не истинно. В поле растет три дерева, и это вечная истина. Через 10 тысяч лет от этих деревьев не останется и следа, как, впрочем, и от поля, но тот факт, что на этом поле росли три дерева, по-прежнему останется истинным. Таким образом, вечность есть то, что отделяет истинное от реального (а время, в свою очередь, есть то, что отделяет реальное от истинного). Ведь реальность изменяется во времени: сначала поле с тремя деревьями, потом поле без деревьев, а еще позже – ни поля, ни деревьев… В одну и ту же реку реальности нельзя войти дважды. Но если ты вошел в нее один раз, это навеки останется истиной. Проходит и исчезает все: люди, реки, реальность… Не проходит только истина. Таким образом, истина есть вечность реальности (вот почему в настоящем времени они совпадают): это реальность sub specie aeter-nitatis (с точки зрения вечности – лат.). Очень велико искушение добавить: а реальность есть подвижный образ истинного. Но это значило бы позволить себе замкнуться в платонизме. Самое главное, что здесь нужно понять (и оно же самое трудное), это то, что истинное и реальность в реальной действительности (в истинности) суть одно и то же, потому что время – это всегда только настоящее время, оно же вечность.

Вечность (Éternité)

   Впрочем, вечность, во всяком случае в понимании большинства философов, имеет совсем другой смысл. Это не бесконечное время (ибо в этом случае оно состояло бы лишь из прошлого и будущего, которых нет) и не отсутствие времени (ибо тогда это было бы ничто). Это настоящее, которое всегда остается настоящим; «вечное сегодня», как назвал его бл. Августин, т. е. настоящее как оно есть. Кто из нас хотя бы раз в жизни жил во вчерашнем дне? Или в завтрашнем? Кто из нас когда-нибудь наблюдал прекращение или исчезновение настоящего? У нас всегда сегодня; всегда сейчас, значит, всегда вечность, и в этом смысле она действительно вечна.
   Не следует путать вечность с неподвижностью. Утверждение, что все меняется, принадлежит к числу вечных истин. Но все меняется только в настоящем, и оно-то и есть подлинная вечность. Говорят, что нельзя войти дважды в одну реку. Пусть так. Но войти в бывшую или будущую реку тем более нельзя. Так что все, что у нас есть, это настоящее; вечно лишь то, что имеется здесь и сейчас. И Парменид с Гераклитом (44) все так же ведут между собой сражение.
   Осмыслить вечность возможно двумя способами, которые ради удобства представим в виде двух атрибутов, предложенных Спинозой, – протяженности и мышления. Если смотреть с позиции протяженности, то вечность составляет единое целое со становлением; это вечно настоящее реальной действительности (быть значит быть сейчас). С точки зрения мышления вечность составляет единое целое с истиной; это вечно настоящее подлинного (истина не бывает прошлой или будущей; то, что было истинно вчера, остается таковым и сегодня; то, что будет истинно завтра, и сегодня истинно). В этой точке начинается расхождение реальности и истины для мысли: то, что было реальным, больше таковым не является, но то, что было истинным, остается истинным. Например, вчера я гулял. Эта прогулка больше не принадлежит реальной действительности, но она как была, так и остается истинной. Или, скажем, завтра я тоже пойду гулять (если пойду). Прогулка еще не реальна, но уже истинна. Следует, впрочем, избегать стремления к абсолютизации этого различия. Да, реальное и истинное совпадают лишь в настоящем. Но из этого следует, что для данной реальности они с необходимостью совпадают всегда. И обе эти вечности составляют одну (соединяются в настоящем, которое служит точкой соприкосновения реального и истинного). Вот почему я совершенно свободен в том, идти мне сегодня гулять или нет: я пойду гулять в настоящем не потому, что моя прогулка истинна во всякой вечности; она истинна во всякой вечности потому, что я совершаю ее в настоящем (если совершаю). Тон задает реальность, настоящее, ведь ничего другого не существует, и поэтому оба атрибута в настоящем соединяются в единое целое. Атрибуты множественны, как сказал бы Спиноза, но субстанция и природа едины. Вечность это вовсе не иной мир; это истина данного мира.

Вещь (Chose)

   Вещь – понятие менее значимое, чем субстанция (для которой, по мнению большинства авторов, характерны постоянство и независимость; субстанция – это абсолютная вещь, тогда как вещь – относительная субстанция); менее значимое, чем объект (который является объектом только для субъекта); менее значимое, чем существо (обычно предполагающее идею единства; «…то, что не является существом чего-либо, – как указывает Лейбниц, – тем самым не является и существом вообще»); наконец, вопреки этимологии менее значимое, чем причина (которую можно рассматривать как вещь действующую или производящую какое-либо следствие). Иначе говоря, слово «вещь» не означает почти ничего, и потому-то оно так удобно и в то же время так маловыразительно. В тех случаях, когда мы употребляем слово «вещь», чаще всего лучше вообще ничего не говорить.
   Обычно вещами мы называем неодушевленные предметы. Особенно оправдано такое употребление в этическом и правовом контексте (хотя с философской точки зрения этот подход вызывает сомнения; скажем, декартово Cogito (Я мыслю – лат.) понимается как «мыслящая вещь»). По Канту, это позволяет различать вещь и личность. Вещь не имеет ни прав, ни обязанностей и может быть предметом обладания той или иной личности; вещь – не более чем средство, используемое тем, кто хочет и может им воспользоваться. Напротив, личность нельзя законным порядком свести к разряду средства; личность представляет собой самоцель, она имеет права и обязанности и не может служить объектом обладания со стороны кого бы то ни было. Вещь может иметь ценность, определяемую возможностью ее обмена на другую вещь. Но только личность обладает достоинством, которое является объектом необходимого уважения. Вещь может иметь цену. Личность бесценна – если только кто-либо, включая саму личность, неподобающим образом не низводит ее (или себя) до разряда вещи.
   В этой связи возникает вопрос: а как же животные? Они не являются личностями (поскольку не являются субъектами ни с правовой, ни с нравственной точки зрения), но не являются и вещами в привычном нам смысле слова (поскольку наделены не только способностью чувствовать, но также и сознанием, и индивидуальностью). Тогда, в строгом смысле слова, вещью следует называть то, что не является ни животным, ни разумным существом, – неодушевленный кусок реальности.

Вещь В Себе (Chose En Soi)

   Вещь, рассматриваемая как таковая, вне зависимости от нашего восприятия или наших знаний о ней. В частности, у Канта – независимо от априорных форм чувственного восприятия (пространства и времени) и рассудка (категорий). Вещь в себе – это абсолютная реальность, не такая, какой она нам является (в отличие от феномена), а такая, какая она есть на самом деле. Здесь вспоминаются монады Лейбница или идеи Платона, однако, если мы не хотим впасть в догматизм, необходимо сознавать, что это не более чем аналогии. Вещь в себе по определению непознаваема: как только мы ее познаем, она перестает быть вещью в себе и становится вещью для нас. Тем не менее вещь в себе поддается осмыслению, мало того, такое осмысление необходимо («Критика чистого разума», Предисловие ко 2-му изданию). Если бы не было вещей в себе, не было бы и вещей для нас.
   Но, по Канту, это не значит, что вещь в себе является простым, объективным и недетерминированным коррелятом наших представлений (трансцендентальный объект = х) или объектом вероятной, но для нас невозможной, интеллектуальной интуиции (ноуменом). Скорее она есть нечто такое, что предположительно могло бы, хотя бы мысленно, объединить первое и второе: сверхчувственная (не феноменальная) причина феномена, или, поскольку понятие причины на законном основании может быть применено только к предметам возможного опыта, это «та же реальность, что и феномен, но в той мере, в какой она не доступна органам чувств и не поддается пространственным и временным изменениям» (Жак Ривелейг (45), «Уроки немецкой метафизики», II). Понятие вещи в себе мистично по самой своей природе. Вещь в себе, уточняет Кант, внепространственна и вневременна. Но, поскольку она абсолютно непознаваема, это утверждение выглядит бездоказательным. Почему пространство и время, являющиеся формами чувственного восприятия, не могут также быть формами бытия? Кантианство – такой же догматизм, как любой другой, и столь же сомнительный.

Взрослый (Adulte)

Вид (Espéce)

   Совокупность внутри более широкой совокупности (напри мер, рода), чаще всего определяемая одной или несколькими общими характеристиками (специфическими особенностями). Например, надежда и воля суть два вида желания, а тигры и кошки суть два вида кошачьих. В биологии вид обычно распознается по способности давать потомство при скрещивании: два разнополых индивида принадлежат к одному виду, если они обладают способностью к воспроизведению и могут зачать существо, в свою очередь способное давать потомство (так, осел и лошадь принадлежат к двум разным видам, поскольку мулы и лошаки бесплодны). Вот почему выражение «человеческий вид» предпочтительнее выражения «человеческий род». Единство человечества, разумеется, обладает нравственной ценностью, что не мешает ему оставаться прежде всего биологическим фактом.

Видимость (Apparence)

   Все, что поддается восприятию органов зрения, других органов чувств, а в более широком смысле – и осознанию. Лежащий передо мной лист бумаги, его форма и белизна; стоящий на столе букет цветов; уличный шум, доносящийся из окна, – все это видимости. Разумеется, из этого не следует, что на самом деле нет никакого листа бумаги, никаких цветов и никакой улицы. Но тот факт, что я воспринимаю все перечисленное моими органами чувств, еще не означает, что оно объективно существует и имеет те свойства, которые, как мне кажется, оно имеет. Ведь вполне может оказаться, что я сплю и вижу сон, или что я сошел с ума, или что материи не существует, или что мое собственное тело – не более чем иллюзия, одним словом, что кругом – одни видимости и больше ничего. Мне возразят: если бы ничего не было, то и видеть было бы нечего. И хотя очевидность этого утверждения сама является всего лишь очередной видимостью («очевидное» значит видимое), допустим, что это действительно так. Допустим, что бытие есть, но что мы можем о нем сказать, если оно для нас недосягаемо, если мы способны познавать только видимости, насчет которых никогда не можем быть уверены, истинны они или ложны? Дать точный ответ на этот вопрос можно, только сравнив видимость с тем, что есть на самом деле. Но это сравнение возможно только при условии, что то, что есть – а именно реальная действительность, – является перед нами в каком-либо виде, а это значит, что сравнивать мы будем не видимость с сущностью, а одну видимость с другой. Так мы и поступаем, и ничего другого нам не остается. Поэтому видимость – не просто необходимая точка отправления, но единственно доступная нам точка прибытия. И она же – другое название реальности, поскольку непосредственное и абсолютное познание реальности невозможно.
   Кант проводит различие между видимостью (Schein) и феноменом (Erscheinung). Видимость это то, что в опыте (эмпирическая видимость) или мышлении (трансцендентальная видимость) проистекает от иллюзии. Таковы опущенная в воду и потому кажущаяся сломанной палка или догматическая метафизика, претендующая на доказательство антиномических высказываний (например, о мире или о Боге), тогда как на самом деле она не способна доказать ничего, что выходило бы за рамки возможного опыта. Видимость – это ошибка суждения, подсказанная органами чувств или мышлением. Напротив, в феномене нет ничего ошибочного, он скорее являет собой саму реальность, разумеется, не реальность в себе, про которую никто из нас ничего не знает, но реальность, данную нам в опыте. Можно сказать, что это истинная видимость. Тогда видимость можно назвать ложным феноменом или, точнее, феноменом, вводящим в заблуждение.
   В современной философии подобное различение применяется все реже и реже. Во-первых, потому, что, если мы воспринимаем только феномены, у нас нет никакого права утверждать, что они не являются все той же видимостью. Здесь Юм берет реванш над Кантом. Во-вторых, потому, что благодаря феноменологам мы привыкли отвергать, как выразился Сартр, «дуализм бытия и кажимости». Если «бытие кого-то реально существующего есть не что иное, как то, чем он кажется»; если феномен отсылает нас не к вещи в себе, а к другим феноменам, и так до бесконечности, тогда видимость вновь обретает свою онтологическую правомерность: «Видимость не скрывает сущность, она ее проявляет; она и есть самая сущность» («Бытие и ничто», Введение). Наконец, в-третьих, потому, что видимость в таком случае оказывается, по выражению Марселя Конша (46), «всем сущим», – ведь ничего другого нет, или, по меньшей мере, нам ничего другого не дано. Эта видимость – не внешнее проявление и не иллюзия. Она не видимость чего-то (что подразумевало бы существование еще чего-то, что только скрывается за видимостью) и не видимость для кого-то (что подчинило бы видимость субъекту, тогда как он и сам – всего лишь одна из видимостей), она «чистая и универсальная видимость», как говорит тот же Марсель Конш, и даже – «абсолютная видимость».
   Иными словами, это и есть сам мир, от абсолютного познания которого мы отказались. А может, зря отказались?

Видовой Расизм (Spécisme)

   Расизм в оценке взаимоотношений между видами. Сторонники этого подхода считают, что не все животные, включая человека, должны пользоваться равными правами, в том числе правом на достоинство. Само появление этого понятия стало возможным, когда заговорили об уважении прав животных. И хотя защитники последних руководствовались добрыми чувствами, их позиция далеко не так безвредна, как это может показаться, поскольку выражает стремление к стиранию вообще всякой грани между человеком и животными. Возможно, разница между нами и нашими братьями меньшими заключается не в том, что у нас различная природа, а всего лишь в уровне развития, но, на мой взгляд, этого достаточно, чтобы относиться к тем и другим по-разному. «Если бы люди не привыкли перевозить животных в товарных вагонах, – сказал мне однажды один мой коллега, – Гитлер не стал бы перевозить в них евреев». Может быть. Но это еще не причина ставить знак равенства между торговлей мясом и нацизмом.

Виновность (Culpabilité)

   Быть виновным значит нести ответственность за поступок, совершенный без всякого принуждения и с полным сознанием того, что совершаемый тобой поступок – дурной. Виновность предполагает свободу (мы отвечаем только за то, что делаем добровольно) и, по-видимому, является свидетельством свободы. Отметим однако, что человек может выбирать, что ему делать, но не может выбирать, кем ему быть. Поэтому мы несем вину за свои поступки, но не за самих себя.

Виртуальный (Virtuel)

   Существующий потенциально (хотя в этом случае лучше так и говорить: потенциальный) или в виде симуляции. Вообще слово «виртуальный», которым нам в последнее время прожужжали все уши, происходит от латинского virtus, что означает «добродетель». Ничего случайного здесь нет, ибо в обоих случаях подразумевается нечто потенциальное. Но если добродетель – это потенция, переходящая в действие, то виртуальность – это потенция, так и остающаяся потенцией. Добродетель есть воплощенная потенция, а виртуальность, как правило, довольствуется образами. Добродетель – человеческое качество, виртуальность в основном принадлежит машинам. Добродетель требует смелости, виртуальность – в лучшем случае простой осторожности. Добродетель справедлива, виртуальности довольно быть правильной. Добродетель зиждется на любви, виртуальность может быть приятной, и этого для нее вполне достаточно.
   Таким образом, по всем пунктам побеждает добродетель. Не думаю, что кому-нибудь понравилось бы прожить свою жизнь виртуально.

Витализм (Vitalisme)

Включение В Класс (Subsumer)

   Подведение существа или категории под более общее понятие. Например, Сократ может быть подведен под понятие человека, которое в свою очередь может быть подведено под более общее понятие млекопитающего, которое в свою очередь может быть подведено под понятие животного. По большому счету, эта операция не дает нам ничего особенного. Мы просто «одно слово размениваем на другое, – пишет Монтень, – часто еще менее известное. Я лучше разумею, что такое человек, чем что такое животное, смертное ли, разумное ли. Чтобы разрешить одно сомнение, мне предлагают три новых – это же голова гидры» («Опыты», III, глава 13). Из этого следует, что включение в класс не может служить достаточным основанием для определения – вкладывание общих понятий одно в другое представляет меньший интерес, чем установление причинно-следственных связей, выдвижение идей и анализ опыта.

Власть (Pouvoir)

   Превосходное определение власти дает Гоббс: «Могуще ство человека есть его наличные средства достигнуть в будущем некоего видимого блага» («Левиафан», глава 10). Следовательно, власть существует в реальности (в настоящем), но вся целиком повернута к будущему. Иметь власть значит иметь возможность что-то сделать. Следует различать власть как потенциальное могущество (в моей власти ходить, разговаривать, делать покупки и любить кого-то) и власть как одну из форм этого могущества (власть отдавать приказы и требовать повиновения). Именно последнее мы и называем властью в строгом смысле слова, ибо он подразумевает возможность воздействовать на других людей. Власть – не просто возможность действия; это возможность приказывать, принуждать, контролировать и наказывать. Как только возможность действия переходит в возможность воздействия на волю другого человека, что признается обеими сторонами, власть и становится властью в собственном смысле, а возможное действие переходит в реальное. Власть карать и миловать, разрешать и запрещать превращает простую возможность в реальное воздействие. В этом и кроется секрет власти: она воздействует даже в бездействии и управляет, не отдавая приказов. Иметь власть распоряжаться уже означает распоряжаться.
   Древние римляне различали власть как потенцию (potentia) и власть в строгом смысле слова (potestas). Следует только помнить, что первична здесь именно потенция; а власть и есть потенциальное воздействие человека или группы людей на других людей или их группы. Мы ощущаем человеческую власть как возможность воздействия на нас других людей или, что случается гораздо реже, как возможность самим воздействовать на других. Свои потенциальные возможности мы получаем от природы, следовательно, власть есть чисто человеческое свойство. Вот почему она так раздражает в других и так притягательна для себя лично. Вернемся к Гоббсу: «На первое место я ставлю как общую склонность всего человеческого рода вечное беспрестанное желание все большей и большей власти – желание, прекращающееся лишь со смертью» (там же, глава 11). На первое место? Откровенно говоря, я не стал бы заходить столь далеко. На мой взгляд, есть много гораздо более сильных побуждений, не все из которых достойны уважения.

Внимание (Attention)

   «Абсолютно чистой формой внимания является молитва», – утверждает Симона Вейль. Действительно, молитва есть чистое присутствие присутствия, чистая открытость, чистое приятие.
   Однажды Свами Праньянпад (47), приезжавший на несколько месяцев во Францию, встретился с настоятельницей женского монастыря. «Вы согласны с тем, что нужно постоянно молиться?» – спросила она его. «Конечно, – отвечал он. – Но что понимать под молитвой? Молиться значит хранить свое присутствие в том, что есть». Это и есть внимание, но не болтливое и выпрашивающее что-нибудь для себя, а безмолвное.
   Тогда абсолютно нечистым вниманием я бы назвал вуайеризм как завороженность непристойным или мрачным. Это два крайних проявления внимания, его вершина и его дно, причем оба сладостны душе, потому что каждое по-своему дарит нам возможность самозабвения.
   Вопреки тому, что утверждает Батай (48), я не верю, что эти две крайности могут сходиться. Другое дело, что они питаются из одного источника – так полагает Фрейд, и я не вижу оснований с ним не согласиться.

Вновь Обретенное Время (Temps Retrouvé)

   Своего рода вечность памяти, в которой время внезапно проявляется («немножко времени в чистом виде», как сказал Пруст) в своем истинном обличии и тем самым (в миг «освобождения от порядка времени») самоуничтожается. Тогда настоящее и прошлое сливаются воедино, вернее, оставаясь сами собой (автор обмакивает в чай и в травяной настой два разных пирожных «мадлен»), встречаются в одном и том же настоящем, которое является настоящим духа и настоящим искусства; они высвобождают «постоянную и обычно скрытую сущность вещей», иначе говоря, свою истинную сущность, всегда имеющую место в настоящем, – свою вечную сущность. Ведь истина не преходяща и всегда есть (Пруст согласился бы с Ронсаром, сказавшим, что это мы проходим сквозь истину), и это беглое созерцание и является вечностью. Таким образом, вновь обретенное время – это то же самое, что и потерянное время («истинная жизнь, жизнь, наконец переставшая быть тайной и понятая, а значит, единственная в подлинном смысле реально прожитая жизнь…»), но одновременно и его противоположность.

Внушение (Suggestion)

   Внушение – своего рода магия, вернее, чаще всего любая магия представляет собой один из видов внушения.
   Внушение достигает кульминации при истерии и гипнозе, но с разной степенью интенсивности проявляется в поведении любых человеческих групп. Я вижу зевающего человека, и меня неудержимо тянет зевнуть вслед за ним. Кто-нибудь из знакомых сказал мне, что я плохо выгляжу – «краше в гроб кладут», – и вот я уже действительно чувствую себя больным, а то и в самом деле заболеваю. Дело в том, что я, помимо своего желания, а иногда и не подозревая об этом, подпадаю под влияние этого человека. Это и есть внушение, то есть чужое влияние, которому мы поддаемся против собственного желания и которое воздействует не столько на наш разум или волю, сколько на нашу способность к подражанию или подчинению. Разные люди в разной степени подвержены внушению. Вот почему «свободно говорить, – пишет Ален, – можно только с тем, кто наверняка умеет сохранять свободу сопротивления». Следовать этому правилу означает отказаться от магии и манипулирования другими людьми.

Вожделение (Concupiscence)

   Сегодня многие путают вожделение с сексуальным желанием, что неправильно, поскольку сексуальное желание – всего лишь один из частных случаев вожделения. Традиционное значение слова «вожделение» и более широко, и более точно: это эгоистичная и корыстная любовь. Вожделеть значит любить другого ради своего собственного блага. Следовательно, вожделение – настолько же правило (если я вожделею курицу, то отнюдь не из стремления к благу курицы), насколько благожелательность (т. е. любовь к ближнему ради его блага) – исключение. Впрочем, иногда то и другое совпадает, и пример тому – семья и брак. Я люблю своих детей, но не только ради самого себя. И как не желать добра тому, кто служит для нас источником добра? Вожделение первично; оно представляет собой любовь, которая умеет только брать. Но, не научившись брать, нельзя научиться и отдавать. Так что всякая любовь начинается с вожделения. Важно лишь помнить, что это – не более чем начало.

Возвышенное (Sublime)

   Самое высокое, самое впечатляющее, достойное самого глубокого восхищения. Чаще всего слово «возвышенный» употребляется в значении эстетического критерия, обозначая нечто настолько прекрасное, что оно как бы поднимается над человеком, заставляя его ощутить собственную посредственность, а к удовольствию от созерцания этого прекрасного как будто примешивается некоторая доля страха. Перед лицом столь огромной красоты человек поневоле чувствует себя маленьким и незначительным, ему трудно понять, как такое возможно, почему оно столь прекрасно. Восхищение возвышенным словно бы заставляет усомниться в привычной оценке человеческих способностей, вносит в них сумятицу. То же самое, что приподнимает нас над обыденным, в то же время вызывает в нас, по меньшей мере отчасти, болезненное ощущение собственной низости и посредственности.
   «Возвышенным мы называем то, что абсолютно велико, то, по сравнению с чем все остальное выглядит мелким», – пишет Кант. Поэтому, по его мнению, чувство возвышенного, даже проявляемое перед лицом природы, может выражать лишь величие духа («Критика способности суждения», §§ 23–29). Я бы скорее сказал, что в человеческом понимании чувство возвышенного – это чувство, вызываемое чем-то таким, что превосходит человеческие способности, явлением природы или гением, то, от чего у человека захватывает дух. Вот почему чаще всего, хотя и не обязательно, оно связано с чувством прекрасного. Что прекрасного в буре? Это дело вкуса (Кант, например, находил бурю безобразной). Но, несмотря ни на что, буря не может не вызывать в нас возвышенные чувства – своей мощью, своей огромностью, своей яростной силой. Вполне очевидно, что буря заставляет нас особенно остро почувствовать собственную уязвимость, малость, хрупкость… Таким образом, возвышенным мы называем нечто абсолютно великое, нечто такое, в сравнении с чем сами себе представляемся если не полным ничтожеством, то чем-то близким к ничтожеству. Возвышенное внушает чувство смертельного счастья.
   Марсель Конш, впервые попавший в Грецию довольно поздно, прислал мне из Афин открытку с изображением Парфенона. На обороте он написал: «Если бы Кант видел Парфенон, он не стал бы противопоставлять прекрасное и возвышенное». Восхищение, вызываемое возвышенным, принижает нас, но оно же наполняет нашу душу восторгом.

Воздержание (Сontinence)

Воздержанность (Tempérance)

   Это не значит, что надо отказаться от удовольствий (воздержанность не равнозначна аскетизму). Это значит, что наслаждаться надо наилучшим способом, оставаясь хозяином своих желаний. Таков гурман, в отличие от обжоры; таков тонкий ценитель вина, в отличие от пьяницы; таков влюбленный, в отличие от насильника или хама.
   Традиционно воздержанность считается одной из главных добродетелей. Это объясняется тем, что ни одна другая добродетель невозможна без владения собой. Но и владение собой невозможно без воздержанности.

Возможное (Possible)

   То, что может быть или произойти. Значит, возможное – это то, чего нет? Не всегда и не обязательно. То, что есть, возможно уже потому, что оно есть, тогда как то, чего нет в настоящий момент, представляется скорее невозможным (поскольку его нет). Например, возможно, что я сейчас сижу (потому что я действительно сижу), и до тех пор, пока я сижу, невозможно, что я не сижу. Но в этом случае получается, что возможно только реальное, одновременно являющееся и необходимым, а все остальное невозможно. В будущем не может быть ничего, чего нет в настоящем, иначе говоря, категории модальности (Модальность) утрачивают смысл, превращаясь в своего рода онтологический монизм. Это и есть наш мир. Но каким образом мы можем осмыслить его в будущем времени, отличая то, что может произойти (возможное), от того, что произойти не может (невозможное), и от того, что произойдет обязательно (необходимое)? Для этого нам потребуется другая, собственно модальная дефиниция, определяющая возможное не по отношению к бытию, а по отношению к его противоположности. Значит, в широком смысле слова возможно все, что не невозможно. Это наиболее широкая модальность, включающая все, что реально, все, что может стать реальным, и все, что неизбежно станет реальным. Напротив, в узком смысле под возможным понимают все то, что не является ни реальным, ни необходимым, ни невозможным, – все то, что может быть, а может и не быть, иначе говоря, то, чего пока нет и, может быть, никогда не будет. Это возможное существует только в мышлении, или, как говорил Спиноза, это бытие разума, но такое бытие, без которого никакой разум не в состоянии обойтись, если он нацелен в будущее.

Возражение (Réfutation)

   Доказательство ложности высказывания или теории. Таким доказательством обычно служит демонстрация его внутренней противоречивости (логическое возражение) или его опровержение с помощью опыта (фальсификация). С философской точки зрения оба эти пути не слишком надежны. Философия – не наука, и возражения против тех или иных ее утверждений, даже рационально аргументированные, всегда могут быть включены в систему, подвергающуюся критике («преодолены»), либо сами служить объектом определенного числа возражений. На моей памяти еще никому не удалось достаточно убедительно опровергнуть взгляды Мальбранша (49) или Беркли (50). Но это не имеет никакого значения – философия обоих мыслителей все равно давно мертва.

Возрождение (Renaissance)

   Повторное рождение. В философии, впрочем, чаще всего употребляется слово Возрождение с прописной буквы, обозначающее эпоху, движение или концепцию. Временные рамки эпохи Возрождения включают XV–XVI века. Движение, называемое этим же именем, зародившееся в Северной Италии, постепенно распространилось на всю Европу. Его главным содержанием было повторное открытие античности и пристальный интерес к личности человека. На его волне зародилось т. н. новое искусство – ars nova, ставшее пиком и высшим достижением всего движения. Но кроме этой вершины были и другие достижения. Так, Возрождение коснулось и экономики (или было затронуто экономикой; именно тогда возникло то, что мы сегодня называем капитализмом), и политики (через усиление роли городов и государства), и развития человеческой мысли (через прогресс науки и гуманизма), и духовной жизни (через Реформацию и Контрреформацию), наконец, и главным образом, оно коснулось миропонимания вообще (как благодаря открытию Америки, так и в результате перехода от закрытого мира, как его назвал Койре (51), мира античности и средневековья, к бесконечной вселенной нового времени). Это эпоха Брунеллески (52) и Гуттенберга (53), Донателло (54) и Ван Эйка (55), Эразма Роттердамского (56) и Рабле (57), Макиавелли (58) и Монтеня (59), Коперника (60) и Христофора Колумба, но одновременно и эпоха Лютера (61) и Джордано Бруно (62), Ван дер Вейдена (63) и Дюрера (64), Жоскена Депре (65) и Палестрины (66), Леонардо да Винчи (67) и Микеланджело (68), Рафаэля (69) и Тициана (70). Потрясающая эпоха, возможно не знающая себе равных, во всяком случае в отношении изобразительных искусств, и современники понимали это ничуть не хуже нас. Вот, например, что – ни больше ни меньше – пишет Альберти (71) в своем трактате «О живописи», в посвящении, адресованном Брунеллески: «Если древним, имевшим в изобилии у кого учиться и кому подражать, было не так трудно подняться до познания этих высших искусств, которые даются нам ныне с такими усилиями, то имена наши заслуживают тем большего признания, что мы без всяких наставников и без всяких образцов создаем искусства и науки неслыханные и невиданные». Из этого видно, что Возрождение (Rinascita, как начали говорить уже со времени Кватроченто) ни в коем случае не сводилось к ностальгии по античности – восхищение перед древним миром не исключает двойного восхищения современниками, если последним удалось и, может быть, в более трудных условиях, сравняться в достижениях со своими славными предшественниками. Вместе с тем Возрождение – не просто эпоха прогресса или расцвета; без открытия некоторых тайн античности и без возврата к некоторым из ее идеалов оно никогда не стало бы тем, чем стало. Попробуем теперь сформулировать понятие. Итак, о Возрождении в широком смысле или по аналогии можно говорить, когда речь идет о движении обновления, основанном на возврате – хотя бы частичном и временном – к предшествующей эпохе. Тогда это слово, сохраняя свое позитивное значение, приобретает и перспективу. Трудиться над Возрождением означает в этом случае признание того, что имел место некоторый упадок, из которого и делается попытка выбраться. Это своего рода возвращение к истокам, при котором ни на минуту не теряют из вида океан. Это отступление с целью продвижения вперед. Поэтому Возрождение противоположно реакции и консерватизму, поэтому оно олицетворяет сознательный, основанный на идеалах верности прогресс; терпеливо изучая прошлое, оно ставит своей целью пролить свет на будущее; и, как говорил Фромантен (72), стремится соперничать с великими мастерами древности, а не с современниками и газетами.

Война (Guerre)

   «Война, – пишет Гоббс, – есть не только сражение или военное действие, а промежуток времени, в течение которого явно сказывается воля к борьбе путем сражения… Все остальное есть мир» («Левиафан», часть I, глава 13). Отличие войны от сражения подразумевает, что война между государствами является главной предрасположенностью их взаимоотношений. Война есть данность; мир нуждается в установлении. Это доказывает обоснованность действий пацифистов, не лишая, впрочем, смысла и действий милитаристов.
   Целью войны, как легко заметить, обычно является победа, т. е. установление выгодного мира. Его правовая основа далеко не всегда гарантирована; однако лишь право может служить его оправданием. Бывают ли справедливые войны? Война может быть справедливой по целям, но никогда не бывает полностью справедливой по средствам. Почти всегда лучший выход – избежать войны. Насильственное выяснение силовых отношений (война) может быть законным только тогда, когда их ненасильственное выяснение (политика) ведет к самоубийству или утрате достоинства.

Волевой Акт (Volition)

   Проявление воли в действии. Предполагает желание, но не сводится к желанию (всякий волевой акт есть желание, но не всякое желание есть волевой акт). «Волить» это и значит активно хотеть чего-то. Из этого следует, что мы можем желать только того, что зависит от нас, и при условии, что готовы это делать. Попробуйте, например, пожелать подняться с постели, не делая ни одного движения. Это возможно, но только в том случае, если вы парализованы или связаны по рукам и ногам. Тогда подъем с постели перестанет быть для вас волевым актом, а станет простым хотением, вернее, надеждой или горьким сожалением. «Волить» значит делать. «Воление» без действия – это не волевой акт и даже не желание, а прожект, мечта или трусость.

Воля (Volonté)

   Способность желать; потенциальное действие или потенция в действии. Не следует путать волю с хотением, хотя оба понятия очень близки. Хотеть можно много противоречивых вещей одновременно (например, бросить курить и закурить), но волить, то есть желать чего-то и быть готовым сделать это, можно только что-то одно, потому что ни один человек не в состоянии одновременно и делать что-то, и не делать этого. Воля – определенный вид желания, осуществление которого зависит от нас. А если ничего не получилось? Это ничего не меняет, ведь воля направлена на действие, а не на успех (который является предметом надежды). Всякая воля потенциально избирательна, ибо подразумевает определенную способность к самоопределению. Этим воля отличается от произвола (неопределенной способности к самоопределению), надежды (в которой больше желания, чем способности действовать), наконец, от слабоволия (как отказа от выбора). Вот почему воля не только способность, но и добродетель.

Воображение (Imagination)

   Способность воображать, т. е. представлять себе мысленным взором образы, в том числе и главным образом в тех случаях, когда сам представляемый объект отсутствует. Эти образы, как отмечает Сартр, являются актами, а не вещами. Воображение это «определенный способ, каким сознание обретает объект», хотя, как ни парадоксально это звучит, обретает его именно в отсутствие объекта. Вот почему воображение так полезно и так опасно: оно освобождает нас от реальной действительности, хотя само является ее составной частью, но в то же время и отделяет нас от нее. Тем самым воображение отличается от сознания, которое освобождает, не отделяя от реальности, и от безумия, которое отделяет от реальности, не освобождая.
   Довольно широко распространен подход, в соответствии с которым классики, ни во что не ставящие воображение (фантазию), противостоят романтикам и модернистам, которые видят в нем могучую творческую силу. На самом деле все, конечно, обстоит далеко не так просто. Воображение, писал, например, Паскаль, «есть та господствующая способность человека, которая распоряжается ошибками и заблуждениями; и коварство ее тем больше, что не всегда она остается собой; не будь она непреложно обманчива, она была бы непогрешимым мерилом истины». Именно это свойство позволяет одним романам быть истинными, а другим – ложными. «Я не говорю о безумцах, – продолжает Паскаль, – я говорю о самых мудрых, ибо именно их воображение наделено великим правом убеждения людей. Как бы ни возмущался разум, не он определяет для каждой вещи справедливую цену». Зато «воображение обладает всем: оно создает красоту, справедливость и счастье, которые для мира – все» («Мысли», 44–82). Итак, воображение – хозяин ошибок и творец ценностей. Ему неподвластна только истина, которая, впрочем, имеет именно ту ценность, которую мы вообразим.

Вопрос (Question)

   Реальность говорит только о себе. Но иногда, из простой вежливости, она отвечает на задаваемые человеком вопросы. Мы называем вопросом такой тип высказывания, который вызывает к жизни другое высказывание и ждет от него информации. Задавать вопросы значит говорить с целью, чтобы заставить говорить других: смысл как бы отзывается на брошенный призыв. Это чисто человеческое свойство, неведомое животным (среди них есть способные к речи, но нет способных к диалогу, к свободной игре в вопросы и ответы) и вызывающее зависть богов. Ведь им заранее известны все ответы, и это оборачивается таким застоем, таким отсутствием любопытства, такой тоской… Олимп совсем не таков, каким мы его себе представляем. Никакие смыслы ни на что не отзываются, и боги маются скукой. Вот почему они и сотворили людей – чтобы развлекаться, глядя, как те задают друг другу вопросы.

Воскресение (Résurrection)

   Возрождение из мертвых, возвращение к жизни после смерти (в отличие от бессмертия) в качестве того же самого индивидуума как обладателя тех же тела и души (в отличие от реинкарнации). В этом смысле мы говорим о воскресении Лазаря и Иисуса. Ветхий Завет по поводу воскресения высказывается скорее неопределенно. Вера в возрождение после смерти появляется в иудаизме довольно поздно и служит большей частью поводом для разногласий. Если верить св. апостолу Павлу, саддукеи решительно расходились по этому вопросу с фарисеями («Деяния апостолов», 23). Зато в христианстве эта вера, как общеизвестно, стала одним из краеугольных камней всего учения. Христос умер и воскрес, и то же самое ожидает всех нас. В каком виде мы воскреснем? Точно это не известно. В «Символе веры» говорится о «воскресении мертвых», но непонятно, имеется ли в виду воскресение тела. Тело ведь должно иметь возраст, форму, какой-то внешний вид… Как же будут выглядеть тела воскресших? Если умер стариком, значит, и воскреснешь в теле старика? Или все-таки в теле юноши? И сохранятся ли у воскресших половые признаки и вообще, так сказать, утроба? И все связанные с этими органами желания и удовольствия? Какими мы будем – красивыми или уродливыми, худыми или толстыми, большими или маленькими? Большинство христиан считают эти вопросы глупыми и предпочитают вслед за Платоном верить в бессмертие души. Это и в самом деле много удобнее. Но тогда уж давайте не будем говорить о воскресении.

Воскресенье (Dimanche)

   Седьмой день недели, день Бога или небытия. Воскресенье также – день отдыха (в отличие от субботы, которая скорее является днем развлечения), что снова подводит нас к идее Бога и небытия. В воскресенье нечего делать, разве что думать о смысле жизни, который, может быть, и есть это самое ничто… Воскресенье – день истины, и не столько потому, что он свободен от работы, сколько потому, что он навевает скуку. Особенно ярко я чувствовал это в детстве, когда по воскресеньям меня водили к мессе. Сколько страхов и оцепенения, какая пустота в битком набитой церкви! Как будто на седьмой день и сам Бог утратил веру…

Воспитание (Éducation)

   Преобразование человеческого детеныша, который при рождении почти не отличается от своего далекого предка, жившего десяток тысяч лет назад, в цивилизованное человеческое существо. Это предполагает, что ему по возможности передают все лучшее и наиболее полезное, что совершило человечество, или что оно полагает таковым: определенные знания и навыки (начиная с умения говорить), определенные правила, определенные ценности, определенные идеалы, наконец, доступ к некоторым творениям и способность пользоваться ими. Это также означает признание того, что не существует наследственной передачи приобретенных черт и что человечество в каждом из нас совершает приобретение: мы рождаемся мужчинами или женщинами, мы становимся людьми. Из этого вытекает, что свобода не дается изначально, что она немыслима без разума, как разум – без обучения. Свободным не рождаются, им становятся. Для этого нужна любовь, которую дает семья, но также и принуждение. В еще большей степени это справедливо для школы с ее дисциплиной, необходимостью трудиться, предпринимать усилия. А как же удовольствие? Удовольствия, как известно, слишком много не бывает. Но главная функция школы и даже семьи отнюдь не в том, чтобы служить источником удовольствий. Воспитание почти целиком основывается на принципе реальности. И речь здесь идет не о том, чтобы заменить усилие удовольствием, а о том, чтобы помочь ребенку научиться постепенно находить удовольствие в добровольном, осознанном усилии. А как же игра? Наиграться, как известно, тоже довольно трудно. Но лишь труд по сравнению с игрой велик, и именно труд позволяет расти над собой. Впрочем, ведь и дети охотно играют в «работу», из чего можно судить, в каком направлении развиваются их интересы. Вопреки расхожему мнению, воспитание нужно вовсе не детям – оно нужно тем взрослым, которыми им хочется стать и которыми они должны стать.
   Вместе с тем заблуждением было бы считать, что воспитание должно формировать будущее. По какому праву родители и педагоги, занятые воспитанием детей, стали бы выбирать им будущее вместо них самих? Подлинная функция воспитания, в частности школы, не в изобретении будущего, а в передаче прошлого. Это зорко увидела Ханна Арендт (73) в 1950-е годы: «Сущность воспитания – консерватизм, понимаемый в смысле консервации [я бы предпочел слово “передача”]». Разумеется, это не означает отказа от идеи переделки мира; напротив, это означает, что у детей, когда они вырастут, будет возможность переделать мир по своему желанию. «Именно для того, чтобы в каждом ребенке сохранить все новое и революционное, воспитание должно быть консервативным» (Арендт, «Кризис культуры»). То же самое в 1920-е годы говорил Ален: «Образование должно быть решительно старомодным. Не ретроградным, как раз напротив. Чтобы двигаться прямо, ему необходимо сделать шаг назад; ведь тот, кто никогда не ставит ногу в минувший миг, не в состоянии его преодолеть» («Заметки о воспитании», XVII). Действительно, можно в каждый класс принести кучу газет и заставить их компьютерами. Они не заменят шедевров – литературных, художественных, научных, тех самых, что и сделали человечество таким, какое оно есть. Впрочем, ведь и газеты, и компьютеры – тоже принадлежность прошлого (они выходят из употребления прежде, чем широко распространятся), и, уж конечно, устареют они гораздо скорее, чем Паскаль и Ньютон, Гюго и Рембрандт. А как же прогресс? Но прогресс предполагает трансмиссию, следовательно, никогда не позволит от нее отмахнуться. Ну а будущее? Будущее не является самоценностью (в противном случае именно таковой для каждого человека была бы смерть). Будущее приобретает смысл, точнее, должно приобретать смысл лишь при условии, что мы будем хранить верность тому, что получили и что обязаны передать дальше. Не стоит превращать прошлое в tabula rasa – чистую доску.

Восприятие (Perception)

   Всякий опыт в той мере, в какой он носит сознательный характер; всякое сознание в той мере, в какой оно носит эмпирический характер. Восприятие отличается от ощущения как большее от меньшего, как множество от составляющих его элементов (восприятие подразумевает несколько связанных между собой и организованных воедино ощущений). Поэтому ощущение как таковое, понимаемое в отрыве от восприятия, есть не более чем абстракция. Вы видите какие-то цветовые пятна – вы воспринимаете пейзаж. Дух во всем устанавливает порядок, как учил Анаксагор (74); во всяком случае, дух пытается это делать. Ему недостаточно ощущать; он объединяет ощущения в сознании, опыте, форме и делает это не после ощущения, а сразу, с самого начала, – вот это и есть восприятие. Рассеянные в пространстве пятна света оно преобразует в вид, шумы – в информацию, ароматы – в обещание чего-то. Воспринимать значит представлять себе мир, каким он перед нами предстает, а восприятие и есть наше окно в мир и все окружающее.

Восхищение (Admiration)

   Например, у Декарта читаем: «Восхищение есть внезапное удивление души, заставляющее пристально вглядываться в предметы, которые кажутся редкими и необычайными». Это значение ныне устарело, но еще Монтень говорил: «Восхищение – основа всей философии». Ясно, что он имел в виду именно удивление. Лично мне в этом видится своего рода урок, который и подводит нас к современному значению слова. Ничто так и не удивляет, как величие, а именно оно и вызывает восхищение – радостное или признательное изумление перед тем, что нас превосходит.
   Противоположностью восхищения является презрение. Отсутствие восхищения мы называем незначительностью.

Впечатление (Impression)

   Вид восприятия, больше связанный с воспринимающим субъектом, чем с воспринимаемым объектом. Всякое впечатление субъективно, и только в силу своей субъективности истинно или может быть истинным. Именно на этом принципе построен импрессионизм (получивший свое название, первоначально «ругательное», от знаменитого полотна Моне «Восход солнца. Впечатление»). Художник-импрессионист пишет не то, что, как он знает или верит, есть, а то, что он видит. Это позволяет создавать новую объективность, но не онтологическую, а скорее феноменологическую. Это реализм «от первого лица», который стремится к открытию не столько истинности вещей, сколько их мимолетной видимости, не к вечности, а к мигу, не к абсолюту, а к движению, к свету. Самым великим из них, например Коро или Сезанну в их лучших работах, удавалось тем самым уловить и истину, и вечность, и абсолют, т. е. само становление в его разгаданном непостоянстве.
   Тем не менее в философии термин «впечатление» связан не столько с эстетикой, сколько с теорией познания, в частности в понимании эмпириков и скептиков. Впечатления, указывает Юм (75), суть «восприятия, проникающие в нас сильнее и грубее всего» (в отличие от идей, являющихся как бы стертыми или ослабленными образами мысленных впечатлений); «под этим именем, – продолжает он, – я понимаю все наши чувства, страсти и эмоции в том виде, в каком они впервые появляются у нас в душе» («Исследование…», I, 1). Из этого следует, что нам известны только впечатления или идеи, которые мы не имеем возможности сравнить с какой-либо оригинальной моделью, являющей собой сам объект (ведь мы можем познать его только посредством впечатления). В этой точке эмпиризм встает на путь, ведущий к скептицизму.

Временность (Temporalité)

Время (Temps)

   Обычно эти два значения люди путают между собой, и вот эту самую путаницу мы чаще всего и называем временем.
   В первую очередь, время – это длительность, но рассматриваемая независимо от того, что длится, иначе говоря, абстрактная длительность. То есть это не бытие, а мысль. Своего рода бесконечное и неопределенное продолжение не-существования; то, что будет продолжаться (во всяком случае, мы чувствуем, что будет продолжаться) даже тогда, когда все остальное прекратит свое существование.
   Абстрактное время (aion стоиков) может быть осмыслено и обычно мыслится как сумма прошлого, настоящего и будущего. Но в этом случае настоящее есть всего лишь бесплотный миг, не имеющий длительности и не имеющий времени (если бы он длился, мы могли бы разделить его на прошлое и будущее). Поэтому он – ничто, или почти ничто. Поэтому, как говорит тот же Хрисипп, «в строгом смысле слова в настоящем нет никакого времени». Этим оно отличается от длительности. Если рассматривать время абстрактно, то оно в основном состоит из прошлого и будущего (тогда как длиться можно только в настоящем), и в силу этого бесконечно делимо (тогда как настоящее неделимо) и поддается измерению (измерить настоящее нельзя). Это время ученых и часовых механизмов. «Чтобы определить длительность, – пишет Спиноза, – мы сравниваем ее с длительностью вещей, находящихся в неизменной определенности движения, и называем это сравнение временем». Но сравнение не может служить доказательством. Неделимое и ни с чем не сравнимое настоящее все равно продолжается.
   Что касается конкретного, или реального, времени (chronos стоиков) – то это длительность всего сущего, иначе говоря, бесконечное продолжение Вселенной, как говорил Спиноза, остающейся всегда той же самой, хотя и беспрестанно изменяющееся бесконечным числом способов. Это второе значение слова время – не мысль, но само бытие всего, что длится и проходит. Это не сумма прошлого и будущего, но вечно длящееся настоящее. Это время природы или бытия, становление в процессе становления, вечная изменчивость всего сущего. Прошлое? Оно не имеет ничего общего с реальностью, потому что его больше нет. Будущее? Оно также не имеет ничего общего с реальностью, потому что его еще нет. В природе существует только настоящее. Об этом говорит Хрисипп («одно настоящее существует»), это, на свой лад, подтверждает Гегель: «В природе, в которой время есть “теперь”, дело не доходит до устойчивого различия этих измерений друг от друга; эти измерения необходимо существуют лишь в субъективном представлении, в воспоминании, страхе или надежде» («Энциклопедия философских наук», § 259). Лучше не скажешь. Действительно, эти измерения нужны духу, а не миру. Время души, как говорил бл. Августин, это вид растяжения между прошлым и будущим (то, что называется временностью). Время природы – это напряжение (tonos), усилие (conatus) или акт (energeia), имеющие место в настоящем. Но оба эти вида времени не лежат в одной плоскости: душа есть составная часть мира, как память и ожидание суть составные части настоящего. Следовательно, истинное время – это время природы: постоянно длящееся, хотя многоликое и изменчивое сейчас. Поэтому оно составляет единое целое с вечностью.
   Итак, время имеет два значения. Одно – это абстракция, другое – акт. Это длительность, если абстрагироваться от того, что длится, или само бытие в той мере, в какой оно длится. Это мысль и становление. Это сумма прошлого и будущего, которые являются ничем, или продолжение настоящего, которое является всем. Это небытие, или бытие-время. Это то, что отделяет нас от вечности, или сама вечность.

Врожденности Идея (Доктрина) (Innéisme)

   Для материалиста признание врожденности в какой-то степени подразумевается само собой. Если тело и дух являют собой единое целое, то из врожденности тела следует и врожденность духа. Мозг по определению является врожденным человеку. Но это ничуть не мешает ему развиваться и изменяться также и после рождения. Врожденное противостоит приобретенному лишь постольку, поскольку второе возможно благодаря первому, а приобретенное противостоит врожденному постольку, поскольку его предполагает. Например, речь является врожденной способностью, но всякий язык, на котором человек говорит, – его приобретенное. Декарт заблуждался, полагая, что врожденный характер разума заключается в существовании готовых идей, тогда как на самом деле речь идет о функциях (нейронных и неразрывно связанных с ними логических) и формировании идей.

Врожденный (Inné)

   Данное или запрограммированное от рождения. Не следует путать врожденное (обратное приобретенному) с априорным (обратным эмпирическому). Врожденное связано не столько с трансцендентальным, сколько с имманентальным. И не стоит торопиться, утверждая, что в человеке нет ничего врожденного. Не станем же мы отрицать, что у нас есть тело (по определению врожденное) или что оно является пренебрежительно малой величиной. Говорить так нам не позволяют ни опыт, ни генетика.

Все (Сущее) (Tout)

   Так, например, можно сказать, что мир – это все; что может существовать бесконечное множество миров, и это множество и будет все сущее. В этом смысле слово «все» равнозначно введенному Эпикуром термину to pan или предложенной Лукрецием «сумме сумм». Это синоним универсума в философском смысле слова. Идея о множественности универсумов, следовательно, внутренне противоречива.

В Себе (En Soi)

   То, что существует само по себе, независимо от чего-либо другого (субстанция) или от нас (кантовская «вещь в себе»), а также то, что существует, не осмысливая собственного существования, независимо от рефлексии и сознания. Это бытие, которое является тем, что оно есть, как поясняет Сартр, непроницаемое и монолитное, связанное с самим собой лишь отношением идентичности («Бытие и ничто»). От понятия «для себя» оно отличается так же, как материя отличается от сознания или духа.

Вселенная (Универсум) (Univers)

   А что тогда прикажете думать о выдвинутой современными физиками гипотезе о множественности вселенных? Что она соответствует философской идее множественности миров, что превращает оба эти слова в почти полные синонимы. Дабы избежать двусмысленности, в философском контексте лучше различать мир и все сущее, а вселенную оставить физикам.

Вспыльчивость (Emportement)

Вульгарность (Vulgarité)

   Нечто заурядное, низкое, безвкусное. Латинское слово vulgus, от которого и произошло слово «вульгарный», означало «толпа», то есть скопление обыкновенных людей. Следовательно, слово «вульгарный» должно быть примерно синонимичным слову «популярный» или «народный», что в действительности и имело место на протяжении довольно долгого времени. Однако народ является носителем суверенитета, а толпа – нет. Очевидно, по этой причине в демократической среде эволюция двух этих слов двигалась во все более расходящихся направлениях. Быть вульгарным отнюдь не означает быть выходцем из народа или пользоваться народной поддержкой. Вульгарный – это тот, кому не хватает воспитанности, тонкости, изысканности, благородства. Популярность – это шанс, но рискованный шанс. Вульгарность – явный недостаток, хотя и удобный. Не следует путать вульгарность с грубостью (можно говорить грубые слова, вовсе не будучи вульгарным, и быть вульгарным, не произнося ни одного грубого слова). Но еще большим заблуждением было бы видеть в вульгарности что-то вроде отваги или силы. Вульгарность всегда катится по наклонной, выбирает самый легкий путь, хватает то, что первым бросается в глаза, и… оказывается внизу. Быть вульгарным значит льстить самому отвратительному в себе и в окружающем мире. Впрочем, признаем, что понятие вульгарности больше связа но с эстетикой, чем с нравственностью. Порядочный человек может быть вульгарным, а в мерзавце может не быть ни капли вульгарности. Дело в том, что вульгарность распространяется не столько на поступки, сколько на манеру поведения, не столько на чувства, сколько на чувствительность. Вульгарный человек почти никогда не отдает себе отчета в собственной вульгарности. Он остается пленником собственной пошлости, но сам не видит стен своей тюрьмы. Он как бы представляет собой толпу в единственном числе. Если бы вульгарность была грехом, это был бы смертный грех. Но вульгарность – не грех, а всего лишь недостаток вкуса.

Выбор (Choix)

   Волевой акт, направленный на тот или иной объект в ущерб другим объектам. Является ли выбор свободным? Да, является – в той мере, в какой он зависит от нас. Нет, не является – именно потому, что он зависит от нас. Всякий выбор предполагает субъекта, которого мы не выбираем. Попробуйте, к примеру, стать кем-нибудь другим… Поэтому никакой выбор никогда не бывает абсолютно свободным. Если бы это было так, никакой выбор вообще не был бы возможен.

Вызов (Défi)

Высшее Благо (Bien, Souverain)

   «Всякое искусство и всякое учение, а равным образом поступок и сознательный выбор, – пишет Аристотель, – как принято считать, стремятся к определенному благу» («Никомахова этика», книга I, 5). Однако большинство преследуемых нами целей не имеют ценности сами по себе: на самом деле они суть лишь средство достижения других целей. Например, труд является целью (а следовательно, благом) лишь постольку, поскольку позволяет зарабатывать деньги; в свою очередь, деньги – благо лишь постольку, поскольку позволяют сделать свою жизнь удобней и роскошней, и т. д. Но если всякая цель есть лишь средство достижения другой цели, которая в свою очередь есть средство достижения еще одной цели, и так далее до бесконечности, то наши желания по определению неутолимы. Собственно говоря, многие так и считают, несмотря на то что древнегреческие мыслители с этим все-таки не согласны. Снова послушаем Аристотеля: «Если же у того, что мы делаем, существует некая цель, желанная нам сама по себе, причем остальные цели желанны ради нее и не все цели мы избираем ради иной цели (ибо так мы уйдем в бесконечность, а значит, наше стремление бессмысленно и тщетно), то ясно, что цель эта есть собственно благо, то есть наивысшее благо» (там же, книга I, 1). Формально это объяснение может служить определением. Высшее благо – это, по мнению Аристотеля, конечная цель, иначе говоря, такая цель, которая не является средством для достижения другой цели и по отношению к которой все прочие цели являются лишь средством. Поэтому высшее благо и является конечной целью всех наших действий.
   Но что же стоит за этим понятием? Что есть на свете такого, что превосходит все остальное, то, к чему мы стремимся ради него самого и на достижение чего направлены все наши желания? Аристотель дает на этот вопрос ясный ответ: это счастье, которое «следует полагать одной из деятельностей, заслуживающих избрания сами по себе и не одной из тех, что существуют ради чего-то другого» (там же, книга I, 5; см. также книга Х, 6). Эпикур ответил бы иначе: удовольствие, ибо счастье чего-то стоит только до тех пор, пока оно приятно, тогда как удовольствие и без счастья остается ценным. Стоики предложили бы свой вариант ответа: добродетель, ибо только добродетель делает нас счастливыми и стоит больше блаженства, впрочем недостижимого для того, кто надеется достичь его без добродетели.
   Оговоримся сразу: не следует проводить слишком четкую линию водораздела между этими тремя этическими моделями. Эвдемонизм вообще присущ древнегреческой мудрости. Предположение, что счастье может и не быть сопряжено с удовольствием или добродетелью, в глазах Эпикура или Зенона всегда оставалось чисто «школьной» гипотезой, которой не придавали серьезного значения. Главное в другом: для всех этих мыслителей счастье – это цель, это деятельность, согласующаяся с добродетелью (Аристотель), удовольствием и душевным покоем (Эпикур) или активной добродетелью (Зенон).
   Минуло две тысячи лет, и Кант совершенно справедливо провозгласил ошибочность этого подхода. Слово «высшее» в выражении «высшее благо», отмечает он в «Критике практического разума», двусмысленно: оно может означать и «верховное», и «совершенное». Но даже если добродетель является «верховным условием всего того, что только может нам казаться желательным», с чем Кант согласен, она все же не может быть «полным и совершенным благом», если только не сопровождается счастьем. На самом деле, если высшее благо есть некий абсолют желаемого, оно, и это очевидно, не может мыслиться без счастья и добродетели, а желательным нам представляется сочетание или, как выражается Кант, «точная пропорция» того и другого. Именно к ее достижению стремятся и эпикурейцы (для которых счастье есть добродетель), и стоики (для которых добродетель есть счастье). Но и эпикурейцы, и стоики заблуждаются. Союз счастья и добродетели есть понятие синтетическое, а не аналитическое; счастье и добродетель суть два четко различимых концепта, сочетание которых на этой земле никому не может быть гарантировано и почти никому не дано («Критика практического разума», часть I, книга II, глава 2). Следовательно, приходится либо отказаться от идеи высшего блага, либо уверовать в Бога. Это и есть выражение духа новейшего времени, превратившего счастье в нечто недостижимое для нас.

Высший (Souverain)

   В политическом словаре эпитет «высший» употребляется в приложении к власти, обозначая ее вершину. Высшая, или суверенная, власть – это власть законодательная, которая либо сама творит закон, либо назначает тех, кто будет творить закон. Таким является смысл слова у Гоббса: суверен – носитель общественной власти, которой все, в соответствии с общественным договором, согласились подчиниться; именно в нем состоит сущность государства («Левиафан», главы 17 и 18). Этот же смысл слова у Руссо: сувереном является само государство, поскольку оно действует («Об общественном договоре», книга 1, глава 7), и эта суверенность состоит «в общей воле», выраженной законом.
   Высшая власть может принимать различные формы. В теократическом государстве это Бог или клир, в абсолютной монархии – король, при аристократической форме правления – группа лиц, при демократии – весь народ, что, конечно, предпочтительнее, хотя, вопреки Руссо, он осуществляет эту власть посредством своих представителей.
   Это соответствует духу наших установлений, провозглашенных третьей статьей Конституции 1958 года: «Национальная суверенность принадлежит народу, который осуществляет ее своими представителями и путем референдума».
   Впрочем, Гоббс, являвшийся сторонником абсолютной монархии, показал, что ни монархия, ни аристократическая форма правления (ни теократия, добавил бы я) не возможны без согласия народа. «Народ правит во всяком государстве», – уточняет он («О гражданине», глава XII, 8; см. также главы VII, 11). Это доказывает преимущество демократии («Демократия, – скажет позже Маркс, – есть сущность всякого государственного строя»; «К критике гегелевской философии права», I, а), но не гарантирует ее торжества. Разве мало на земле народов, не добившихся или отвергших демократическую форму правления?
   В области права суверенная власть может быть только высшей и абсолютной, иначе она перестает быть суверенной. Это не значит, что в демократическом государстве народ пользуется всеми мыслимыми правами. Это значит, что народ сам определяет границу своих прав (с помощью конституции и законов) и оставляет за собой право изменять эту границу (конституция демократического государства предусматривает демократическую процедуру изменения конституции; в противном случае обладателем высшей власти стал бы не народ, а конституция, а государство из демократии превратилось бы в номократию). Вот почему никакая демократия не может служить гарантией против того, что жизнь не повернет к худшему, и история, увы, дает тому достаточно печальных примеров.
   Фактически любая высшая власть относительна. Здесь мы покидаем область права и вступаем в область политики, из которой, собственно, и берет начало право. Это прекрасно понимали Макиавелли и Спиноза. Высшая власть – абстракция, и необходимость этой абстракции не делает ее менее абстрактной. Истина же заключается в том, что всегда существует несколько видов власти – конечной и ограниченной, и эти виды власти постоянно находятся во взаимном противодействии. Иными словами, реально существуют только различные силы и соотношение этих сил.
   Отсюда и родилась идея разделения властей, предложенная Монтескье и подхваченная либералами. Вместе с тем реализация этой идеи ни в коей мере не отменяет ни единства высшей власти (республика остается единой и неделимой), ни изменчивости и многосторонности соотношения сил. Между двумя этими полюсами лежит идея всеобщего голосования, которое представляет собой высшую власть в действии. Она служит одновременно и мерой, и инструментом постоянного обновления соотношения сил. Никакая высшая власть не избавляет демократов от необходимости выигрывать на выборах. Тем лучше для партий и их активных членов.

Вытеснение (Refoulement)

   Одно из важнейших понятий психоанализа. Вы теснение это удаление того или иного представления в область бессознательного, где оно остается заблокированным. Это происходит с целью защиты своего «я», в частности в результате конфликта между желаниями «этого» и требованиями «сверх-Я». Однако нередко бывает, что лекарство оказывается хуже болезни: вытесненное в область бессознательного представление, встречая сопротивление, деформируется и становится способным оказать дестабилизирующее влияние на сознательную жизнь человека (тогда происходит т. н. возврат вытесненного, проявляющийся в оговорках, сновидениях и симптомах). Таким образом, вытеснение, само по себе не являющееся патологией, может привести к патологии. Средством избежать этого служит не разрядка внутреннего напряжения, а психоаналитическое лечение. Противоположностью вытеснения считают не его возврат (играющий подчиненную роль), а сознательное согласие признать его существование. При этом только не следует забывать, что признание того или иного представления не обязательно означает удовлетворение выражаемого им желания. Освобождает и исцеляет не наслаждение, а истина.

Г

Габитус (Habitus)

   Способ быть и действовать (предрасположенность), однако приобретенный и сохраняющийся продолжительное время. Термин, введенный в употребление Бурдье (77), используется главным образом в словаре социологов. Для них габитус это нечто вроде воплощенной идеологии, порождающей практические действия; способ быть собой и действовать так, как мы действуем, складывающийся в результате нашего включения в данное общество, структуры, расслоение, ценности и иерархические системы которого мы в себе бессознательно несем… В этом смысле каждый из нас свободно или, во всяком случае, добровольно делает то, что диктует его социально определяемое желание.

Галлюцинация (Hallucination)

   Восприятие того, чего нет. Но, поскольку мы не имеем другого способа узнать, есть ли что-то, кроме его восприятия – прямого или косвенного, постольку мы не располагаем ни одним способом с абсолютной достоверностью отличить восприятие от галлюцинации, если не считать сопоставления нашего восприятия с восприятием других людей или с воспоминанием о наших прошлых восприятиях. Но даже в этом случае мы не можем быть уверены, идет ли речь о галлюцинации, которая является патологией восприятия, или о восприятии, которое является коллективной и продолжительной галлюцинацией… Доказательного решения этого вопроса не существует, да это и не так важно. То, что воспринимается всеми, входит составной частью в нашу общую реальную действительность, даже если реальной основой этой действительности служит только восприятие (Беркли). То, что воспринимаю я один, хотя мне кажется, что и другие должны воспринимать это вместе со мной, и есть галлюцинация. Это частная реальность, не осознаваемая таковой, внутренний мир, необоснованно принимаемый за нечто иное. «При пробуждении каждому человеку предстает единый и общий мир, – говорит Гераклит, – но каждый из спящих вращается в особом мире». Галлюцинация подобна сну наяву, а сон – спящей галлюцинации.

Гармония (Harmonie)

   Благостное или приятное для восприятия согласие множества элементов, существующих одновременно, но независимо один от другого. Например, музыкальный аккорд есть согласие нескольких звуков (в отличие от мелодии, объединяющей последовательность звуков). Существует также цветовая гармония, гармония человеческих взаимоотношений и т. д. Лейбниц рассуждал о предустановленной гармонии между душой и телом; он отвергал возможность воздействия каждой из этих двух субстанций друг на друга, но в то же время не оспаривал общепринятого мнения об их исключительном согласии (я хочу поднять руку, и моя рука поднимается). Душа и тело, таким образом, подобны двум часовым механизмам (образ принадлежит Лейбницу), настолько хорошо изготовленным и столь точно отрегулированным, что они всегда будут идти одинаково, хотя нам нет нужды предполагать существование между ними какой-либо каузальной связи. Эта теория, которую так же трудно принять, как и опровергнуть, объясняет, почему впоследствии предложенное Лейбницем выражение зачастую употреблялось в уничижительном смысле. Предустановленная гармония выступает в ее рамках чем-то вроде первородного чуда, слишком невероятного, чтобы мы могли в него поверить. В самом деле, трудно отрицать, что гармония – далеко не самое вероятное из возможных сочетаний, потому-то она редко бывает задана изначально. Гармония гораздо чаще есть результат труда или приспособления, чем результат слепой удачи.

Гедонизм (Hédonisme)

   Учение, рассматривающее в качестве высшего блага или принципа морали удовольствие (hedone). Находит отражение во взглядах Аристиппа (78), Эпикура (хотя его гедонизм сопровождается эвдемонизмом), среди новейших исследователей – во взглядах Мишеля Онфре (79). Гедонизм не обязательно связан с эгоизмом, потому что способен принимать во внимание и удовольствие других людей, и с материализмом, потому что существуют и духовные удовольствия. Собственно говоря, в этом и заключается слабое место гедонизма. Как теория он приемлем лишь при условии столь широкого толкования термина «удовольствие», что оно теряет ясный смысл. Конечно, мне бы очень хотелось думать, что человек, гибнущий под пыткой, но не выдавший своих товарищей, действует из удовольствия (стремясь избежать еще более жестокого страдания от сознания своей измены, которая привела бы к пытке его товарищей, или от сознания поражения). Но тогда придется признать гедонизм теорией, подходящей ко всем случаям жизни и не имеющей в качестве добродетели собственных различительных признаков. Если все на свете объясняется гедонизмом, зачем выделять гедонизм как отдельное учение?
   Девиз гедонизма наиболее точно сформулировал Шамфор (80): «Наслаждайся и дари наслаждение; не причиняй зла ни себе, ни другим – в этом, на мой взгляд, заключена вся суть нравственности» («Максимы», глава V). Весьма привлекательная формула и даже, по большей части, верная, жаль только, слишком краткая. Принцип удовольствия (исключительно описательный) она возводит в нравственный принцип (который является нормативным). Но разве принципа удовольствия, при всей его универсальной простоте, достаточно? Необходимо ответить на вопрос, какие именно удовольствия и для кого способны оправдать страдания, и какие. Нам приходится выбирать между удовольствиями, по выражению Эпикура, и очень сомнительно, чтобы для этого выбора хватило нравственного содержания самого удовольствия. Разве мало на свете наслаждающихся жизнью мерзавцев? А страданий, достойных восхищения? Или, например, рассмотрим обман, никому не приносящий вреда и даже доставляющий окружающим приятные минуты. Допустим, вы хвалитесь подвигом, которого никогда не совершали, и ваши слушатели, слушая ваш рассказ, испытывают почти такое же удовольствие, как и вы сами. Но разве ваш обман от этого заслуживает меньшего презрения? Мне возразят, что презрение – это разновидность неудовольствия, следовательно, приведенный пример говорит не против, а в пользу гедонизма. Пусть так, но тогда мне хочется относиться к гедонизму с еще большей осторожностью. Гедонизм так же неопровержим, как и неудовлетворителен – избегая ловушки парадокса, он тут же впадает в тавтологию.

Генеалогия (Généalogie)

   Изучение происхождения, преемственности, генезиса. Часто употребляется по отношению к семье, но после Ницше – также и по отношению к ценностям. Установление генеалогии индивидуума подразумевает выяснение его связи с предками; генеалогии ценности – с жизненным типом. Установлением генеалогических связей занимаются с целью либо подчеркнуть их ценность, либо, напротив, принизить. В «Генеалогии морали» Ницше, в частности, задается вопросом о происхождении «наших нравственных предрассудков» (включая предрассудок о ценности истины) с целью указать путь «к подлинной истории нравственности». Является ли эта работа трудом историка? Если угодно. Однако история эта носит критический и нормативный характер, ставя здоровье выше истины, что в результате должно привести к переоценке ценностей. «Нам необходима критика моральных ценностей, – пишет Ницше, – сама ценность этих ценностей должна быть… поставлена под вопрос». Каким образом? С помощью изучения «условий и обстоятельств, из которых они произросли, среди которых они развивались и изменялись (мораль как следствие, как симптом, как маска, как тартюфство, как болезнь, как недоразумение, но также мораль как причина, как снадобье, как стимул, как препятствие, как яд…)». Прямо скажем, философ выносит свои суждения, вбивая каждое слово словно молотом. Или это все-таки молоток археолога? А может, и вовсе докторский молоточек? И он всего лишь проверяет наши рефлексы, а не крушит наши иконы?

Генезис (Genése)

Генетика (Génétique)

   Наука о наследственности. Образованное от этого слова прилагательное «генетический» означает скорее точку зрения, разумеется, иногда указывая на гены или то, что от них зависит (например, генетическое заболевание), но чаще, особенно в философии, подразумевает генезис или становление какого-либо существа. Генетическое определение, по мнению Спинозы, включает в себя происхождение или ближайшую причину определяемого (например, определение круга, приводимое в «Трактате об усовершенствовании разума», гласит: «Фигура, описываемая какой-либо линией, один конец которой закреплен, а другой подвижен»). Генетическая эпистемология изучает, по определению Пиаже (81), научное познание в его развитии, как в индивидуальном (у ребенка), так и в коллективном (в истории науки) аспекте. Изучать генетику значит задаваться вопросами о протекании процесса познания, а не о его происхождении или обосновании.

Гений (Génie)

   В начале XVIII века аббат Дюбо дал такое определение: «Гением называют способность, которую человек получил от природы и которая позволяет ему хорошо и с легкостью делать то, что другие делают очень плохо, даже если приложат к тому огромные старания». В этом самом общем смысле гений есть синоним таланта. Впрочем, на деле прослеживается заметная разница между тем и другим. Прежде всего она касается степени проявления: гений это совершенно выдающийся талант, а талант – ограниченный гений. Кроме того, в этом различии есть и более мистическая составляющая, судя по всему затрагивающая сущностную его основу. «Талант делает то, что хочет; гений – то, что может». Не знаю, кто это сказал, но формулировка, по меньшей мере, указывает нам одно из возможных направлений раскрытия проблемы. Гений есть творческая способность, превосходящая не только средние способности (это уже и есть талант), но и способности самого творца до такой степени, что вырывается из-под его контроля, по крайней мере частично, и не подчиняется его воле. Собственную гениальность не выбирают, как не выбирают того, в какой сфере проявится гений, и далеко не всегда выбирают, что с ним делать. Гений, по словам Канта, есть «природный дар», иначе говоря, «прирожденные задатки души, через которые природа дает искусству правило» («Критика способности к суждению», часть I, § 46). Это не означает, что гений не нуждается в воздействии культуры, однако никакая культура не способна заменить гений. Не будь отец Моцарта таким педагогом, каким, насколько нам известно, он был, возможно, сам Моцарт никогда не стал бы музыкантом. Но ни один педагог в мире не сделает из ребенка, лишенного гениальности, Моцарта. Гений это нечто вроде личного божества (таким в латинском языке и было значение слова «гений»). Не мы выбираем его, но оно выбирает нас. Очевидно, что роль случая в этом выборе достаточно велика, что может представляться несправедливым. Легко ли смириться с тем, что ты не Моцарт?
   Не преувеличивая значение разницы между гением и талантом, мне кажется, совсем от нее отказываться не стоит. Если оставить в стороне романтическую восторженность, то разница эта, на мой взгляд, проявляется не столько в природе явления, сколько в степени выраженности; не столько в направленности, сколько в точке зрения. Есть произведения, в которых мы чувствуем нечто такое, что дает нам основание считать их чем-то большим, нежели плод таланта и труда. Бах и Микеланджело, Рембрандт и Шекспир, Ньютон и Эйнштейн, Спиноза и Лейбниц… Может быть, в нас говорит иллюзия, вызванная долгими веками жизни их творений? В какой-то мере это, видимо, так и есть. Если относиться к гению как к абсолютной исключительности, ясно, что в нем всегда будет присутствовать нечто мифическое, из-за чего мы предпочитаем говорить о гениальности только ушедших из жизни творцов. Всякий человек, пока он жив, с той или иной стороны не выходит за рамки обычного. Только время и исчезновение позволяют придать некоторым из них статус исключительности. И, конечно, нам остается само творение. Оно-то и служит установлению и поддержанию правильных пропорций. «Книга никогда не рождается шедевром, – тонко подметили братья Гонкуры. – Она им становится, а гений это талант умершего человека». Но, хотя оба брата Гонкуры тоже умерли, мы по-прежнему считаем их не более чем талантами.

Гений (Злой) (Génie, Malin -)

   По Декарту, мелкое божество или демон, разумеется, воображаемый, который вечно нас обманывает («Размышления о первой философии», размышление I). Целью создания этой фикции является усиление сомнения (то, в чем мы не уверены, принимается за ложное), и она помогает нам расставаться с предрассудками, устаревшими мнениями, наконец, с необоснованной верой во что бы то ни было. Мы как будто выгибаем палку в обратную сторону, на самом деле стремясь ее выпрямить. Наша цель – достичь абсолютной уверенности, такой, какую не смогут поколебать доводы, выдвигаемые злым гением. Это и будет «cogito» (декартовское «Cogito ergo sum» – «Мыслю, следовательно, существую». – Прим. пер.), которое на самом деле является, может быть, еще более злым, по сравнению с прочими, гением.

Геноцид (Génocide)

Гераклитеизм (Héraclitéisme)

   Учение Гераклита и всякое учение, поддерживающее его центральный тезис о том, что не существует неподвижных существ, что все изменяется и все течет («Panta rhei»), что все пребывает в становлении. В этом смысле можно говорить о гераклитеизме Монтеня. Я описываю не бытие, я описываю переход, говорил он. И этот переход – единственное доступное нам бытие. Весь «мир – это вечные качели. Все, что он в себе заключает, непрерывно качается: земля, скалистые горы Кавказа, египетские пирамиды, – и качается это вместе со всем остальным, а также и само по себе. Даже устойчивость – и она не что иное, как ослабленное и замедленное качание» («Опыты», книга III, глава 2). Это учение противостоит учению элеатов, вернее, соглашается с ним, но sub specie temporis (с точки зрения времени).

Герменевтика (Herméneute)

   В общепринятом смысле слова толкование или поиск смысла чего-либо (знака, речи, события). В более узком смысле я бы назвал герменевтическим подход, основанный на абсолютно серьезном отношении к смыслу, на стремлении объяснить его посредством этого же или другого смысла вместо того, чтобы приводить его причины, которые ничего не значат. Герменевтика предполагает существование высшего, или бесконечного, смысла (своего рода смысла смыслов), который должен являть собой самое истину. Вместе с тем, если бы истина что-то означала, она была бы Богом. В этом узком смысле герменевтика всегда религиозна либо тяготеет к религиозности; она не более чем суеверие смысла.

Героизм (Héroisme)

Гетерономия (Hétéronomie)

   Подчинение любому другому закону, кроме своего собственного, несамостоятельность, неавтономность (Автономия). Кант, в частности, применяет это понятие для всякого определения воли посредством чего-либо, кроме закона, установленного ею для себя (нравственного закона), например, посредством того или иного объекта способности желать (удовольствия, счастья) или того или иного внешнего требования, пусть даже вполне законного. Подчиняться своим склонностям значит быть их рабом. А государству или Богу? Мы можем подчиняться тому и другому, не утрачивая самостоятельности, только при условии, что руководствуемся долгом, а не страхом или надеждой. Гетерономия (подчинение другому) законна лишь при условии сохранения автономии (права распоряжаться собой).

Гипостазировать (Hypostasier)

Гипотеза (Hypothése)

   Предположение, обычно выдвигаемое с экспериментальной или доказательной целью; идея, временно принимаемая за истинную с целью сделать из нее выводы и, в предельном случае, подтвердить или опровергнуть ее истинность. В экспериментальных науках гипотеза, по выражению Клода Бернара (82), служит «преждевременным объяснением», которое подвергают проверке опытом с целью выяснить его надежность. Эти науки, долгое время именуемые индуктивными (поскольку они движутся от факта к закону), правильнее было бы назвать гипотетико-экспериментальными: выдвигаемые ими гипотезы, как подчеркивает Поппер, являются научными только в том случае, если могут быть подвергнуты проверке опытом и, в предельном случае, опровергнуты им (Фальсифицируемость). В математике гипотезы скорее являются конвенциями, имеющими значение не сами по себе, а благодаря системе следствий, которые можно из них вывести (теоремы): они образуют аксиоматику, служащую основой гипотетико-дедуктивной системы.

Гипотетико-Дедуктивный Метод (Hypothético-Déductive, Méthode -)

   Всякий метод, отталкивающийся от выдвинутой гипотезы с целью вывести из нее следствия, независимо от того, являются ли эти следствия фальсифицируемыми (как в экспериментальных науках) или нет. Применяется прежде всего в математике, которая стремится не столько к проверке выдвигаемых гипотез (конвенция не может быть доказанной), сколько к построению на их основе последовательной системы: истина содержится не столько в самих теоремах, сколько в той необходимой связи, которая привязывает их к исходным гипотезам (принципам, аксиомам, постулатам) или к другим теоремам. Это одно из эпистемологических следствий открытия неевклидовых геометрий: постулат Евклида (о параллельных прямых. – Прим. пер.) принимается не как очевидность и не как предположение, нуждающееся в доказательстве, а как простая конвенция, которая может быть принята, а может и не быть принята, в результате чего складывается одна из возможных геометрических систем (например, евклидова геометрия). То же самое относится к другим аксиомам или постулатам, что приводит к видоизменению статуса самих теорем. Теоремы перестают выступать в качестве выразителей отдельной истины, «их истинность заключается в интеграции в систему» (Р. Бланше, «Аксиоматика», с. 7). Но истинна ли сама система? Это не имеет значения; достаточно, чтобы она была последовательной. Вот почему одной математики нам мало.
   Гипотетическое Суждение (Hypothétique, Jugement -) Гипотетическим не является суждение, статус которого ограничен высказыванием гипотезы или простого предположения (такое суждение следует называть проблематическим). Суждение является гипотетическим, если оно выражает связь между гипотезой и по меньшей мере одним из ее следствий. Пример: «Если Шарик – человек, значит, он смертен». Другой пример: «Если Шарик – треугольник, сумма трех его углов равна сумме двух прямых углов». Как видим, подобное суждение при всей его надежности ничего не говорит ни о природе моей собаки, ни о ее форме, ни о ее смертности. Но само суждение при этом нисколько не теряет своего ассерторического характера: связь между гипотезой и следствием из нее сообщается как факт, а не как гипотеза. В то же время гипотетическое (с точки зрения его связи с гипотезой) суждение может быть и проблематическим (с точки зрения его модальности). Например: «Если Бог существует, возможно, душа бессмертна». Это суждение ни в коей мере не доказывает, что Бог есть или что душа бессмертна. Оно лишь признает, что существование Бога не является гарантией бессмертия души.

Глагол (Verbe)

   В обычном смысле глаголом называют часть речи, преимущественно обозначающую движение, свершение или действие (в отличие от имен существительных, обозначающих вещи, абстрактные понятия или индивидуальные существа). Отсюда – изобретенный Франсисом Вольфом (83) язык-мир («Рассказать мир», 1997), состоящий из одних глаголов. Это мир чистого становления, мир, в котором нет ничего, что оставалось бы неизменным, мир акциденции без субстанции, действий без субъектов, событий без сущностей и без вещей. Примерно таким представляли себе мир Гераклит и Будда, и, как знать, может, он-то и есть самый истинный из миров. Но наш язык – этот «причудливый узор из имен и глаголов», как говорил о нем Платон, – не способен выразить то, что может помыслить дух. Каждый наш глагол нуждается в субъекте. Отсюда знаменитое декартовское «Я мыслю, следовательно, существую», о котором Ницше совершенно справедливо заметил, что своей очевидностью оно обязано разве что вере в… грамматику. Мне иногда приходит в голову, что «неявная реальность» квантовой механики должна напоминать этот мир глаголов без субъекта и событий без вещей. Потому-то наши физики не могут четко выразить его сущность, а мы не в силах понять, о чем же они толкуют. У нас просто нет для этого подходящего языка.

Глубина (Profondeur)

   Расстояние от поверхности до дна. В философии слово «глубина» употребляется в основном как метафора для обозначения «количества» мысли, которую может содержать или пробуждать тот или иной дискурс. Даже Ницше, столь явно неравнодушный к поверхностной красоте, законно признавал в глубине интеллектуальную добродетель. Дело в том, что сама поверхностность имеет смысл лишь тогда, когда служит глубине. Возьмем, к примеру, древних греков. «О, эти греки! Они умели-таки жить; для этого нужно храбро оставаться у поверхности, у складки кожи, поклоняться иллюзии, верить в формы, звуки, слова, в весь Олимп иллюзии! Эти греки были поверхностными – из глубины!» («Веселая наука», Предисловие). И как велико число наших современников, которые поступают в точности наоборот – стремятся казаться глубокими за счет поверхностности?
   Есть и такие, кто надеется достичь того же результата за счет темноты. И, хотя они любят прикрываться именем Ницше, он показал, что не согласен с ними. Сам он предпочитал «прекрасную французскую ясность», подобную той, примеры которой дают Паскаль и Вольтер. Быть глубоким, поясняет он, совсем не то же самое, что казаться глубоким. «Кто знает себя глубоко, заботится о ясности; кто хотел бы казаться толпе глубоким, заботится о темноте. Ибо толпа считает глубоким все то, дна чего она не может видеть: она так пуглива и так неохотно лезет в воду!» (там же, III, 173). Поэтому поверхностность хороша лишь тогда, когда она глубока, а глубина – когда она ясна.

Глупость (Bêtise)

   Недостаток ума. Понятие по самой своей природе относительное. Глупость, как и ум, познается в сравнении и имеет разные степени. Это оставляет хоть какой-то шанс дуракам (всегда найдется кто-нибудь еще глупее) и гениям (всегда найдется толика глупости, которую следует преодолеть в себе). «Как же я был глуп!» – часто восклицаем мы. Это не означает, что теперь мы полностью избавились от глупости, но подразумевает, что мы стали менее глупыми.

Гнев (Colére)

   Чаще всего гнев возникает как реакция на несправедливую обиду или обиду, представляющуюся нам несправедливой. Поэтому приступ гнева может быть вполне оправданным, если он помогает бороться с несправедливостью. К сожалению, по большей части гнев служит отдушиной травмированному нарциссизму и вызывает не желание справедливости, а жажду мести.
   В любом случае гнев, даже оправданный и необходимый, никогда не бывает обдуманным. В этом его слабость и таящаяся в нем опасность – справедливый гнев легче легкого толкает на совершение несправедливостей. Если бы это было не так, нам были бы не нужны суды, в которых человеческие поступки, совершенные в приступе гнева, рассматриваются неторопливо и беспристрастно, во всяком случае в принципе беспристрастно. Даже самый посредственный суд все-таки лучше самого блестящего линчевания. Собственно, в том и заключается сущность гнева, что он может быть необходим, но никогда не бывает достаточным.

Гносеология (Gnoséologie)

Гностика (Gnose)

   Церковь считает гностицизм ересью. Многие исследователи часто расценивают гностицизм как христианство, зараженное эллинизмом. Впрочем, справедливо было бы и обратное утверждение, и с этой точки зрения взгляды Симоны Вейль во многих отношениях отталкиваются от этого течения мысли. Проникновение гностицизма в другие религии и в другие века почти всегда распознается по ненависти к миру, собственному телу и к себе. Гностик стремится к спасению одного лишь духа и силами того же духа. Отсюда парадоксальность гностики, которая предстает чем-то вроде пессимистической сотериологии (христианское учение о спасении. – Прим. пер.). Мир – тюрьма, и гностик видит спасение в бегстве из этой тюрьмы.

Гордость (Fierté)

   Довольство собой (даже если речь идет о другом: «Я тобой горжусь»), которому сопутствует некоторая доля презрения к другим. Чувство законности своего превосходства или, во всяком случае, собственной значимости, якобы превосходящей средний уровень или заслуженной (перед кем?). Располагаясь где-то посредине между достоинством и гордыней, гордость все же тяготеет к последней. Это недостаток, считающий себя добродетелью, мелкость, мнящая себя величиной. Это нехватка скромности, следовательно, трезвости ума.
   Гордость обретает ценность лишь в качестве средства защиты против презрения, объектом которого становится человек. Еще можно понять, когда устраивают демонстрации в защиту «гордости гомосексуалистов» (gay pride). Но демонстрация в защиту гордости гетеросексуалов стала бы сборищем мещан и гомоненавистников.

Гордыня (Orgueil)

   – Ваш главный недостаток?
   – Гордыня.
   – Ваше главное достоинство?
   – Гордыня.
   Сегодня я несколько пересмотрел свои взгляды. Это не значит, что я полностью избавился от гордыни (хотя, смею надеяться, сегодня она свойственна мне в меньшей степени). Это значит, что я перестал видеть в гордыне добродетель.
   Всякая гордыня иллюзорна, поскольку заставляет нас видеть в себе достоинства, которыми мы не обладаем, или льстить себя глупой надеждой, что мы способны ими обладать. Кичиться своим ростом, своей красотой, своим здоровьем – что может быть нелепее? Не менее нелепо стремление похваляться своим умом или силой. Разве человек выбирает, каким ему быть? Разве только от него одного зависит, каким он останется? Сгусток органики, сегодня ты на коне, а завтра валяешься, прикованный к постели. Ничего стыдного в этом, разумеется, нет, а значит, и гордиться тем, какой ты был вчера, нечего.
   Гордыня, по Спинозе, «состоит в том, что ставят себя вследствие любви к себе выше, чем следует» («Этика», часть III, определение аффектов, 28). Следовательно, всякая гордыня несправедлива, поскольку несправедлива по отношению к другим и по отношению к себе. Это не более чем ловушка для самолюбия.

Гражданин (Citogen)

   Существуют гражданские общества без демократии, но это – гражданские общества без граждан.

Гражданский (Civil)

Гражданское Общество (Cité)

   Совокупность индивидуумов, подчиненных одному и тому же высшему закону. Следовательно, определяющим гражданское общество понятием является власть, а не наоборот. Отсюда войны, завоевания и встречаемое ими противодействие. Вопрос всегда стоит так: кто приказывает и кто подчиняется? Кто, как говорится, творит закон, и кто обязан его исполнять. Гражданское общество – это единство вторых. Высшая власть – единство первых. Республика – образование, при котором первые и вторые тождественны.

Гражданское Состояние (Etat Civil)

Гражданство (Citoyenneté)

   Свойство быть гражданином, т. е. пользоваться всей совокупностью прав и исполнять все вытекающие из этого обязанности. Первейшей обязанностью гражданина является соблюдение закона (согласие быть гражданином, а не сувереном). Первейшим правом – право участия в разработке законов и складывающимся в результате соотношении сил (право быть гражданином, а не подданным). Таковы два способа быть свободным в политическом смысле слова, и других способов для этого в рамках гражданского общества не существует.

Грезы (Songes)

Грех (Péché)

Группа (Groupe)

   Совокупность индивидуумов, находящихся во взаимодействии, в результате чего группа является чем-то большим, чем простая сумма индивидов с их поведенческими актами. Это понятие относительно и неясно по самой своей природе, и его уточнение возможно только путем показа его отличия от близких понятий. Группа это одновременно и меньше (количественно), и больше (качественно), чем толпа; можно сказать, что это ограниченная, объединенная и почти всегда иерархически структурированная толпа. В качестве примера рассмотрим футбольный матч на стадионе. Среди толпы зрителей можно выделить группы болельщиков, а также две группы игроков (команды).

Грядущее (Futur)

   Синоним будущего. В отличие от грядущего будущее обозначает скорее время как измерение, не акцентируя внимания на его содержании. Грядущее это то, что наступит. Будущее – время, которое наступит. Грядущее состоит из событий, большинство из которых нам неведомы. Будущее состоит лишь из себя самого: это голое время, разумеется, воображаемое, которое грядущее чем-то наполнит. Но тогда оно перестанет быть и будущим и грядущим, а станет настоящим, которое и является единственно реальным временем.

Гуманизация (Humanisation)

Гуманизм (Humanisme)

   Исторически гуманизм возник как одно из философских учений эпохи Возрождения (его деятелей, таких, как Петрарка (84), Пико де ла Мирандола (85), Эразм Роттердамский, Бюде (86), и других мы называем гуманистами). Оно основывалось на изучении древнегреческого и древнеримского культурного наследия и пришло к идее ценности индивидуального человека. В философии, однако, слово «гуманизм» употребляется в гораздо более широком значении. Быть гуманистом означает рассматривать человечество как ценность и даже как высшую ценность. Остается выяснить, является ли эта ценность абсолютом, который мы можем познавать, отличать от других, созерцать, или она относительна к нашей истории, к нашим желаниям, к тому или иному обществу или той или иной культуре. В первом случае мы говорим о теоретическом гуманизме, который может быть метафизическим или трансцендентным, но всегда тяготеет к превращению в религию человека (см. «Человек-Бог» Люка Ферри (87)). Во втором речь идет о практическом гуманизме, который не претендует ни на какой абсолют, ни на какую религию и ни на какую трансцендентность; это не более чем мораль и руководство к действию. Первое – это вера; второе – верность. Первое возводит человечество в принцип, сущность и абсолют; второе видит в нем лишь результат, историю, свод требований. На самом деле вопрос сводится к тому, чтобы определить, нужно ли верить в человека, чтобы желать для людей добра (теоретический гуманизм), или можно продолжать желать для них этого добра, даже не питая никаких иллюзий на их счет (практический гуманизм). Именно таким был гуманизм Монтеня, которому посвящен другой мой труд («Ценность и истина»). Таков и гуманизм Ламетри (88): «Я оплакиваю судьбу человечества, – пишет он, – которое, так сказать, попало в столь дурные руки, как его собственные». Но это еще не причина, чтобы бросать его на произвол судьбы, ведь руки, что ни говори, наши. Истинный материалист, Ламетри видит в человеческих существах чистый продукт материи и истории (пресловутый тезис о человеке-машине, на котором основан теоретический антигуманизм). Однако это не помешало ему, врачу по профессии, продолжать лечить людей, как не помешало ему как философу стремиться понять их и простить. «Знаете ли вы, почему я все же до некоторой степени ценю людей? – вопрошал он. И отвечал: – Потому что я серьезно считаю их машинами. Если предположить обратное, мало найдется таких, чье общество показалось бы мне достойным уважения. Материализм – это антипод мизантропии». Вот гуманизм, лишенный иллюзий, он же – охранительный гуманизм. Уважение, которое мы должны проявлять к людям, основано вовсе не на их ценности; люди ценны именно благодаря этому уважению. Людей надо любить не потому, что они добры – просто доброты не бывает без любви.
   И воспитывать их надо не потому, что они свободны, а потому, что благодаря воспитанию у них появляется шанс стать свободными. Именно это я и называю практическим гуманизмом, который имеет значение лишь постольку, поскольку подвигает нас к конкретным действиям. Гуманизм это не вера, а воля. Не религия, а мораль. А как же быть с верой в человека? Я не очень понимаю смысл этого выражения, ведь существование человека можно считать доказанным. При чем же здесь вера? Чтобы желать людям блага и стремиться к прогрессу человечества, нет нужды в вере. Впрочем, мы взяли столь низкий старт, что, пожалуй, должна существовать какая-нибудь возможность немножечко нас возвысить. Этим и занимается гуманизм в первом значении термина, побуждающий нас к интеллектуальному труду, развитию культуры, внимательному и честному изучению прошлой истории человечества. Это единственный путь к будущему, если мы хотим, чтобы оно складывалось приемлемым для нас образом. Человек – не Бог. Так давайте хотя бы жить и действовать так, чтобы он оставался человечным.

Д

Дар (Don)

   То, что мы отдаем или получаем безвозмездно. Дар – первоначальная форма обмена, появившаяся до торговли, или первый термин меновых отношений. Почему мы говорим об обмене? Потому что безвозмездность дара почти всегда предполагает взаимность. В своем «Эссе о даре» Марсель Мосс (89) показал, что в области дарения существовала целая система обязательств и компенсаций. В архаичном обществе, поясняет он, за всяком даром обязательно следовал ответный дар: «Подношение даров обставлялось как добровольное действие, хотя в основе своей все подарки были строго обязательными, а отказ компенсировать дар влек за собой ссору, если речь шла о личных отношениях, или войну, если были затронуты интересы племени». Допустим, человек преподнес мне подарок или оказал другую любезность. Я обязан принять дар и отблагодарить подарившего, вручив ему эквивалент подарка. Отказ от ответного дара означал бы нарушение общественного договора и угрозу насилия. Мы уже миновали эту стадию – изобрели торговлю, освободившую нас от необходимости испытывать благодарность за дары. Но не от необходимости компенсировать полученное – ведь цена, которую мы платим за товар, и есть ответный дар. Что касается сферы человеческих отношений, свободной от коммерческих связей, то здесь принцип дара и ответного дара продолжает царить по-прежнему. Если нас пригласили в гости, мы считаем невежливым не ответить встречным приглашением или явиться в гости с пустыми руками. Полученный дар накладывает на нас определенные обязательства, а ответный дар даже в наши дни рассматривается как нечто обязательное. Как знать, может быть, и наше чувство долга основывается на признательности за дар?
   Словом «дар» принято также называть некоторые врожденные способности, особенно редкие и исключительные. В этом смысле дар – нечто вроде природного таланта, точнее говоря, той основы, на которой с помощью труда и культуры может развиться талант. Отсюда – исходное неравенство людей, для кого-то, может быть, неприятное, но существующее. Несколько лет назад один еженедельник левого направления напечатал статью под громким заголовком «Никакой одаренности не бывает». Автор статьи полагал, что защищает справедливость. На самом деле это была, конечно, самая обыкновенная глупость. С чего он взял, что природе есть дело до справедливости? И что теперь, прикажете объявить Моцарта сторонником правых? Лучше просто работать в меру своих сил и восхищаться одаренными людьми.

Дарвинизм (Darwinisme)

   Учение Дарвина и его учеников; способ объяснения кажущейся целесообразности жизни эволюцией видов и естественным отбором, т. е. слепой игрой мутаций, воспроизведения и смерти. Большинство людей из всей теории Дарвина помнят только одно: что человек произошел от обезьяны или что, по крайней мере, обезьяны являются нашими двоюродными братьями. Когда утих шумный скандал, вызванный этим открытием, высказанное Дарвином предположение понемногу стало очевидной истиной, благодаря которой мы, к счастью, снова можем считать себя частью природы. Дарвинизм, однако, не сводится к узкой проблеме происхождения человека, но предлагает более общее толкование, которое и разрабатывают современные дарвинисты. Можно сказать, что дарвинизм – это попытка объяснить порядок беспорядком, а смысл, во всяком случае видимый, – случайностью. Та или иная хромосома претерпевает изменение. Чем благоприятнее это изменение для вида, тем больше у него шансов закрепиться (положительный отбор); чем оно вреднее, тем этих шансов меньше (в этом случае носители изменения теряют жизнеспособность или способность к продолжению рода). То же самое происходит при изменениях во внешней среде: одни виды в результате этих изменений вымирают, другие, напротив, бурно размножаются, а наивным зрителям остается только удивляться, как это природе, вопреки всем этим ужасам, а может, и благодаря им, удается сохранить такую гармонию… Кое-кто испытает искушение почувствовать за всем этим невидимую руку. Представим себе некую парадоксальную лотерею, в которой самым крупным выигрышем становится… сам выигравший. И, если этот победитель обладает способностью к метафизике, он просто обречен уверовать в существование Бога. На самом деле подобный ход мыслей означает попытку возведения лотереи в ранг религии. От этого блаженного суеверия, в котором пребывает обладатель главного приза, нас и избавляет дарвинизм. Природа никогда ничего не выбирает. Отдельные особи либо передают свои гены потомству, либо не передают, и делают это сообразно своим способностям более или менее эффективно и в больших или меньших масштабах. Это выглядит как своеобразное решето (работающее по принципу смерти и воспроизведения), и хотя, с нашей точки зрения, результаты отсева выглядят как некая провидческая целесообразность, на самом деле они – набор случайностей (генов и мутаций), подчиненных необходимости (борьбе за выживание и вытеснению более слабых и наименее приспособленных к воспроизводству видов). Таким образом, дарвинизм ведет к атеизму. Оказывается, природа играет в кости – значит, она не Бог.

Dasein

   В немецком разговорном языке это слово означает «существование». В философском контексте, обеспечившем ему международное употребление, оно переводится по-разному: как «существование» (в частности, у Канта), как «наличное бытие» (в частности, у Гегеля) и как «человеческая реальность» (у Хайдеггера, по крайней мере, у его первых французских переводчиков). В последнем значении Dasein – это наше бытие, рассматриваемое не в антропологическом или психологическом, а в экзистенциальном измерении (как бытие-в-мире-для-смерти). Это то, для чего бытие предстает как нечто существующее, то, что имеет быть. Можно ли сказать, что это человек? Да, если угодно. Но это человек, рассматриваемый не как субъект или некий внутренний мир, а как некое «окно», открытость (бытия и для бытия). По указанию самого Хайдеггера многие новейшие переводчики стали передавать это понятие как «бытие-здесь» (человек – это «здесь» бытия, это то самое «окно», ради которого и через которое есть бытие), а потом вообще отказались от перевода и стали оставлять в текстах немецкий термин. Вообще-то говоря, лучше отказаться от его использования.

Движение (Mouvement)

   Перемена места, состояния, положения или расположения. Аристотель («Физика», III, 1 и VIII, 7) различал четыре вида движения, которые на современном языке лучше назвать изменениями. Главные изменения соответствуют категориям: места (местное движение), субстанции (порождение и разрушение), количества (увеличение и уменьшение), качества (превращение одного в другое). Он видел в движении переход от потенции к акту и полагал, что этот переход никогда не бывает полностью завершен (иначе не было бы движения), а значит, потенция и акт неразрывно связаны между собой. Движение, таким образом, есть «действие того, что существует в потенции, как таковое», иными словами, уточняет Обенк (90), в силу того, что оно обладает потенцией к действию. Это и есть действие потенции или потенция в действии (III, 1 и 2; см. также: П. Обенк. «Проблема бытия»). Мы называем это изменением или становлением, а местное движение есть лишь один из его видов, хотя в пространстве оно, бесспорно, является условием всех прочих изменений.

Двузначность (Bivalence)

   Иногда принципом двузначности называют принцип, согласно которому всякое высказывание имеет строго определенное значение истинности: оно может быть либо истинным, либо ложным. Это род альтернативы, приложимой к одному-единственному высказыванию. Складывается впечатление, что в этом принципе таится нечто вроде логического фатализма, от которого с таким трудом пытались избавиться Аристотель и Эпикур. Рассмотрим, например, такое высказывание: «Завтра я покончу самоубийством». Согласно принципу двузначности, оно должно быть либо истинным, либо ложным. Но если оно истинно, это означает, что с наступлением завтра я лишаюсь свободы покончить или не покончить с собой (поскольку истинность высказывания предполагает, что я таки с собой покончу); точно так же я лишаюсь свободы выбора в случае, если высказывание ложно (поскольку истинность высказывания предполагает, что я как раз с собой не покончу). Следовательно, я не свободен ни так ни этак, а других возможностей, кроме указанных двух, не существует. Такое же точно рассуждение может быть повторено до бесконечности в отношении любого высказывания, из чего вытекает, что все варианты развития будущего имеют необходимую природу, а в мире не существует ни случайности, ни свободы. Если все сущее может быть либо истинным, либо ложным, значит, все предначертано заранее. И в пустыне мегарской школы (91) веет дух Парменида…
   И все же есть способ выбраться из этой ловушки, предположив (в качестве допущения существования), что высказывание может быть истинным или ложным лишь постольку, поскольку существует объект этого высказывания. Если Бога не существует, высказывание о том, что у него есть борода (или нет бороды), не может быть ни истинным, ни ложным. Следовательно, приложение принципа двузначности к будущим событиям допустимо только при условии, что эти события уже существуют, каковое допущение представляет собой одновременно логическую ошибку (все, что существует, существует по необходимости) и противоречие (уже существующее будущее больше не является будущим). Значит, подлинный вопрос заключается в том, является ли будущее вечностью.

Двусмысленность (Ambignité)

   Двусмысленность предполагает определенную сложность и является феноменом человеческого поведения или дискурса. Этим она отличается от полисемии как феномена языка, который заключается в том, что одно и то же обозначающее может иметь несколько значений. Фраза может быть двусмысленной; отдельное слово, если оно имеет несколько значений, может быть только полисемичным. Однако употребление многозначного слова способно сделать высказывание двусмысленным: если я говорю о «смысле истории», имею ли я в виду ее направление или ее значение?
   В отличие от неопределенности, двусмысленность далеко не всегда предосудительна и имеет свое право на существование. Светя отраженным светом, она озаряет мрак реальности. Однако нарочитой двусмысленности следует избегать – отраженный свет не способен заменить настоящего света.

Дебаты (Débat)

   Публичная дискуссия, конечно, также и зрелище. Публичный характер дебатов объясняет их необходимость, по крайней мере, в демократическом обществе, но он же зачастую и превращает их в весьма печальное зрелище. Желание понравиться или во что бы то ни стало убедить публику в своей правоте заставляет участника дебатов забыть о требованиях разума. Любовь к успеху пересиливает в нем любовь к истине. Со времен древних греков известно, что всякая демократия тяготеет к софистике. Это, конечно, не упрек демократии, но и не извинение софистам.

Дегенерация (Dégénérescence)

   После злоупотреблений, допущенных нацизмом, употребление термина «дегенерация» приобрело предосудительный оттенок. Между тем вырождение, напомним это, является органичной частью возможной эволюции (и инволюции) любого живого организма. Нацисты (как и все расисты) ошибочно видели в источнике дегенерации смешение рас, тогда как в действительности дело обстоит «с точностью до наоборот» – вырождение часто наступает в результате слишком строгой эндогамии. Дегенерация – это повторение одного и того же, а не встреча с новым. Природа по-своему борется против вырождения и «изобрела» половые различия и смерть. Культура противопоставила дегенерации запрет на инцест. Это и есть три основных способа борьбы с вырождением как замкнутости в себе и в своем узком семейном кругу.

Дедукция (Déduction)

   Рассуждать методом дедукции значит выводить из истинных или предположительно истинных суждений (принципов или предпосылок) другие суждения, с необходимостью из них вытекающие. Под дедукцией, пишет Декарт, мы понимаем «все то, что с необходимостью выводится из некоторых других, достоверно известных вещей». Сегодня мы добавляем к этому: «или гипотетически предполагаемых». Следовательно, дедукция представляет собой рассуждение, подразумевающее, как указывает тот же Декарт, род «движения или некой последовательности» («Правила для руководства ума», правило III). Тем самым дедукция противостоит интуиции, представляющей собой одномоментное осмысление очевидной истины. Без дедукции мы не могли бы совершать переход от одной истины к другой и навсегда остались бы в плену сиюминутной очевидности. Однако и без интуиции нельзя, иначе не останется ничего очевидного.
   Дедукцию также принято противопоставлять индукции. Дедукция – метод рассуждения от общего к частному (от принципа к следствиям); индукция – от частного к общему (от факта к закону). Это дает нам два направления мысли, каждое из которых имеет свое слабое место. Слабость индукции в том, что частные факты, какими бы многочисленными они ни были, никогда не могут служить достаточным основанием для общности закона (даже если я увижу две тысячи белых лебедей, это еще не дает мне права утверждать, что все лебеди белы). Слабость дедукции в том, что она справедлива только при условии справедливости принципов, на которых основана, а этого нельзя доказать ни средствами дедукции, ни средствами индукции. Поэтому всякая индукция неправомочна, а всякая дедукция ненадежна. А прав пирронизм.

Деизм (Déisme)

Действие (Action)

   От кого же исходит желание действовать? От души. А кто действует? Действует тело, если только можно говорить о душе и теле как о чем-то существующем по отдельности, что, разумеется, является иллюзией. Таким образом, действие есть подчинение тела душе, и именно поэтому оно свободно. Оно противостоит страсти, когда приказы душе отдает тело (душа «страдает»), а свободе приходит конец.
   Поскольку действие всегда предполагает субъект со своим телом и своей личной историей, всякое проявление воли носит не только определяющий, но и строго детерминированный характер. Вот почему ни одно действие не бывает абсолютно свободным и может быть лишь более или менее свободным от внешнего принуждения и внешних условий. Возможно ли полное освобождение? Судя по всему, этого порой достигает мысль. Но разум не способен сам по себе производить эффективные действия и не освобождает от необходимости действовать.

Действующая (Причина) (Efficiente, Cause -)

   Согласно Аристотелю, один из четырех видов причин, он же – единственный, действительно усвоенный современностью. Действующая причина – это причина, не являющаяся ни целевой, ни формальной (см. соответствующие термины) и не сводимая к простой материи, действие которой установлено (в этом случае Аристотель говорит о материальной причине). Это означает, что такая причина вызывает последствия самим фактом своего действия; как утверждает Аристотель, это «ближайший движитель», иными словами, то, что приводит в движение и заставляет изменяться первичную материю. Например, скульптор есть действующая причина статуи, так же как непогода, загрязнение воздуха и туристы суть действующие причины ее неизбежного разрушения.
   Иногда говорят, что действующая причина есть то, что предшествует следствию (в противоположность целевой причине, которая следует за ним). Но она не могла бы произвести никакого действия, если бы не имела с ним ни одной точки соприкосновения во времени, непосредственно или посредством того или иного последствия. Например, мои покойные родители являются действующей причиной моего нынешнего существования только потому, что они были действующей причиной моего зачатия. Доказательством тому служит тот факт, что отныне я могу существовать без них, как и они могли бы существовать без меня. Нельзя сказать, что прошлое действует на настоящее или служит его причиной; на самом деле настоящее продолжает прошлое, воздействуя на себя же. Согласно традиции, это действие и эту преемственность и называют действующей причиной.

Декаданс (Décadence)

   Начало конца и противоположность прогрессу. Декаданс – это медленная и кажущаяся необратимой эволюция к худшему или к ничто. Обычно декаданс создает вокруг себя атмосферу пессимизма и тоски, которую искусный художник способен представить в весьма изысканном виде. Декаденты охотно выступают в роли эстетов, ставя искусство выше реальной действительности (Малларме (92): «Мир создан ради написания прекрасной книги»), выше жизни (Вилье де Лиль-Адан (93): «Жить? Пусть за нас живут слуги»), выше истины (Ницше: «Искусство ценнее истины»), выше всего. Но реальность мстит за себя, и декаданс неизбежно вырождается в скуку или нелепость. А варвары на подходе…

Деликатность (Délicatesse)

Демагог (Démagogue)

   Человек, пытающийся вести за собой народ, одновременно следуя за народом. Как отмечает Лакан (94), демагог подобен истерику – он ищет хозяина, которым мог бы помыкать. В обычном арсенале средств демагога – лесть, обман, легковесные обещания, апелляция к самым низменным или самым грубым чувствам, в том числе к страху, зависти и ненависти. Он подпитывает чужие страсти, сам питаясь ими. Противоположностью демагога мог бы быть государственный деятель, обращающийся к разуму и воле и призывающий к действию. Правда, тут встает другой вопрос: если государственный деятель полностью откажется от демагогии, сумеет ли он пробиться к власти?

Демиург (Démiurge)

   «Если бы идея о Боге-творце содержала рациональное зерно, – сказал мне однажды Марсель Конш, – древние греки до нее додумались бы…» Действительно, древнегреческие боги не выступали в роли творцов мира: либо потому, что мир вечен (как, например, считал Аристотель); либо потому, что его существование есть результат случайной (Эпикур) или божественной (Платон) организации предсуществовавшей материи. Вот здесь-то в игру и вступает демиург – по Платону («Тимей»), бог, не создающий чувственный мир из ничего, но упорядочивающий «вместилище» (материю и пространство) в соответствии с моделью, заданной вечным порядком Идей. Этот бог – что-то вроде ремесленника (этимологически demiourgos значит мастер, трудящийся на благо народа); он не создает ни материю, ни Идеи, но по мере возможного придает материи совершенство Идей. Со времен Платона смысл этого слова не изменился. Демиург – это скорее бог-распорядитель, чем бог-творец; скорее посредник, чем трансцендентная сущность; скорее умелец, чем воплощенное совершенство. Следует ли из этого, что в идее такого бога больше рационального, чем в идее Бога-творца? Я в этом не уверен. Даже если бы древние греки додумались до всех возможных рациональных идей, что само по себе было бы поразительным, из этого отнюдь не следует, что все их идеи обязательно были рациональными. Случается, что и безрассудство выражается по-гречески…

Демократия (Démocratie)

   Политический строй, при котором полнота власти принадлежит народу. Это не значит, что народ управляет государством или хотя бы принимает его законы. Это значит, что никто не может управлять государством или законодательствовать без согласия народа и помимо контроля с его стороны. Демократия противостоит монархии (власти одного человека), аристократии (власти нескольких человек), наконец, анархии или ультралиберализму (отсутствию власти).
   Не следует путать демократию с уважением личных или коллективных свобод. Принимая в 1793 году декрет о введении «террора вплоть до установления мира», французский Конвент действовал строго в рамках демократии. Если обладателем всей полноты власти является народ, он может устанавливать границу тех или иных свобод; мало того, он вынужден в той или иной мере это делать. Если бы это было не так, выражение «либеральная демократия» не имело бы никакого смысла. Но в том-то и дело, что далеко не все демократии либеральны.
   Точно так же не следует смешивать демократию с республикой, которая является скорее чистой и абсолютной формой демократии – единой и неделимой, светской и эгалитарной, национальной и универсалистской. «Демократия, – остроумно заметил Режи Дебрей (95), – это то, что остается от республики, когда угаснут огни Просвещения». Можно сказать и так: демократия – это способ действия, тогда как республика – это идеал. Из чего следует, что демократия, даже несовершенная, есть необходимое условие существования всякой республики.

Демон (Démon)

Демон Лапласа (Démon De Laplace)

   Это выражение отсылает нас к знаменитому фрагменту из «Философского эссе о вероятностях» Пьер-Симона Лапласа (96): «Мы должны рассматривать настоящее состояние универсума как следствие его предшествующего и причину последующего состояния. Ум, который в данный момент сумеет познать все силы природы и взаимное положение всех составляющих ее существ, при условии, что ему хватит размаха для анализа полученных данных, сможет вывести единую формулу, описывающую движение как самых крупных тел вселенной, так и мельчайшего ее атома: для него не останется никакой неопределенности и его глазам предстанет как прошлое, так и будущее».
   Демон Лапласа – это и есть тот самый воображаемый ум, которому довольно одного взгляда, чтобы стереть разницу между прошлым и будущим, а значит, самую идею возможности и, как следствие, свободы воли. Если бы такой ум был возможен, это означало бы, что детерминизм равнозначен предопределенности. Это своеобразное олицетворение того, что Эпикур критически называл «судьбой физиков». Обычно принято думать, что его опровержением, подобно тому, как у эпикурейцев эту роль исполнял clinamen (то есть учение о спонтанном отклонении атома от прямой линии. – Прим. пер.), служит индетерминизм квантовой физики и хаотичность процессов. Будущее содержится в настоящем не больше, чем само настоящее содержалось в прошлом. В мире существует новизна, непредвиденность, хаос, а значит, будущее открыто. Даже бесконечному уму не под силу преобразовать будущее в прошлое. Это происходит потому, что разделяющее их настоящее являет собой нечто существенное, точнее говоря, оно являет собой все сущее.
   Однако этот подход не дает нам решения вопроса свободы. Тот факт, что будущее и прошлое суть разные вещи (первое возможно, второе необходимо), ничего не говорит о настоящем. До тех пор, пока я не совершил того или иного поступка, я могу действовать иначе, но стоит мне совершить поступок, я уже не в состоянии сделать так, чтобы его не было. Свободно будущее действие, но не прошлое. А как быть с настоящим действием? Разве его может не быть, если оно есть, и разве оно может быть другим, если оно именно такое и никакое иное? И здесь умирает демон Лапласа – не может все на свете быть извечно предписанным. Однако вопроса о свободе воли это так и не решает.

Демон Сократа (Démon De Socrate)

   Это – хороший демон, своего рода ангел-хранитель. Правда, умеет он немного – только говорить, и при этом только в отрицательной форме. Он никогда не указывает, что нужно делать, но лишь чего делать не следует, чего всеми силами следует избегать (см., например, Платон, «Апология Сократа», 31d и 40а – с). Тот, кто не верит ни в демонов, ни в ангелов, с полным основанием увидит в демоне Сократа образ совести. Совесть и в самом деле в основном говорит нам «нет», противоборствуя нашим эгоистическим желаниям. Что касается утвердительных заявлений, то этим должен больше заниматься ум, чем мораль.

Демон Шанжё (Démon De Changeux)

   Мое собственное изобретение, предложенное в «Философском воспитании» по аналогии с демоном Лапласа. Что же это за демон? Представим себе, что через десять тысяч лет на свет появится сверходаренный нейробиолог, сумевший настолько глубоко проникнуть в мозг любого из современников, что читает в нем как в открытой книге. Допустим, что благодаря немыслимому развитию медицинской техники он сможет получать снимки человеческих мыслей. Итак, наш гений занимается исследованием мозга двух разных индивидуумов. Читая мозг г-на Икс, он узнает, что тот убежден, будто десять тысяч лет назад существовал такой ужас, как массовое уничтожение нацистами евреев. А вот из чтения мыслей г-на Игрек следует, что ничего подобного никогда не было и это все не более чем миф темных веков. Кто же из двоих прав? Этого наш нейробиолог узнать не может, как бы ни вчитывался в мозг своих пациентов. Чтобы составить мнение по этому вопросу, ему пришлось бы бросить занятия нейробиологией и посвятить себя совсем другому, например изучению истории. Так в чем же с точки зрения нейробиологии состоит различие между истинной и ложной идеей? На мой взгляд, такого различия нет, и именно по этой причине нейробиология не способна заменить мышление. Нейробиологическое изучение истинной идеи может рассказать нам об этой идее все, кроме одного – истинна она или ложна. Изучение идеи (как объекта) не избавляет от необходимости ее осмысления (как идеи).
   Продолжая свои исследования, наш нейробиолог может также обнаружить в мозгу Икса и Игрека определенное количество ценностей, некоторые из них будут общими для обоих персонажей, зато другие – прямо противоположными. Однако он не сможет, оставаясь в рамках нейробиологии, судить о значении этих ценностей. Игрек, судя по всему, человек более счастливый, чем Икс? Ну и что? Икс производит впечатление человека, более приверженного идеалам справедливости, сострадания и долга? Но разве это доказывает, что прав второй, а не первый? Одним словом, демон Шанжё способен узнать о наших ценностях все, исключая ценность этих ценностей. Познание ценности (как объекта) не избавляет от необходимости ее оценки (как ценности).
   Все сказанное нисколько не отрицает заслуг нейробиологии как науки, но подчеркивает ограниченность нейробиологизма как идеологии.

Демонстрация (Démonstration)

   Убедительное доказательство. Это предполагает, что разум может использоваться в качестве доказательства, что само по себе недоказуемо, но подспудно содержится в любом доказательстве. «Может быть, и существуют подлинные доказательства, – говорит Паскаль, – но я в этом не уверен». Действительно, доказать это невозможно. Следовательно, всякая демонстрация страдает неполнотой (Монтень: «Ни один довод не имеет веса без другого довода, и так нам приходится пятиться до бесконечности»). Вместе с тем даже неполное доказательство лучше, чем бездоказательное убеждение.

Дендизм (Dandysme)

   Эстетика, претендующая на звание этики и стремящаяся заменить ее собой. Денди – это человек, мечтающий превратить свою жизнь в произведение искусства. Это ему не удается, и он пытается найти утешение в кокетстве и насмешливости. Элегантность представляется ему вполне достаточной, чтобы считать себя добродетельным, а следование моде – подлинной мудростью. Денди – виртуоз внешней видимости. Тело, одежда, речь – все это для него инструменты, которыми он пользуется, чтобы обратить на себя внимание и придать себе веса. Бодлер (97) назвал дендизм «своего рода культом самого себя». В этом ясно видна ограниченность дендизма. Можно ли вообразить себе более ничтожное божество, чем ты сам? Единственное спасение денди от насмешки – чувство юмора. Если же он принимает себя всерьез, то перестает быть денди и превращается в сноба.

Деонтология (Déontologie)

   Род профессиональной этики; совокупность обязательств, накладываемых той или иной профессией (от to deon – что нужно делать). Деонтология носит одновременно и условный, и частный характер: это не столько этика в строгом смысле слова, сколько некий кодекс. Например, в медицинскую деонтологию не входит честность (человек должен быть честным не потому, что он врач); зато входит обязанность оказать больному помощь, хранить врачебную тайну и т. д.

Депрессия (Dépression)

   Утрата энергии, желания или радости, своего рода крушение cоnatus’a. Отличается от горя причинами возникновения, которые в основном носят психологический или болезненный характер. Депрессия – это патологическая внутренняя печаль. С несчастьями мы боремся, депрессию следует лечить. Из этого, конечно, не следует, что между тем и другим нет множества переходных состояний и взаимодействия (депрессия делает человека несчастным, горе погружает в депрессию). Поэтому иногда вполне разумно порекомендовать человеку, переживающему горе, прием антидепрессантов – не потому, что его страдание носит патологический характер, но именно для того, чтобы оно не перешло в заболевание. От врача в таких случаях требуется простое человеческое соучастие, хотя оно, разумеется, не заменяет необходимости правильно поставить диагноз.
   С медицинской точки зрения клиническая картина депрессии часто сопровождается тревожностью, снижением самооценки и психомоторной заторможенностью. В тяжелой форме она способна настолько отравить человеку жизнь, что смерть начинает ему казаться желанной. Главной опасностью депрессии остается самоубийство, поскольку депрессия является главной причиной самоубийства. Тем больше оснований относиться к ней как к болезни и пытаться ее лечить. В числе достижений последнего времени следует упомянуть весьма успешное применение антидепрессантов и чуть менее успешное – психотерапевтических методов. Да, вероятно, есть люди, злоупотребляющие антидепрессантами. Но, по свидетельству психиатров, наряду с ними существует и большое число случаев запущенной депрессии. Так, в одной только Франции ежегодно предпринимается более ста тысяч попыток самоубийства, из которых каждая десятая заканчивается гибелью самоубийцы. Не все эти люди приняли решение свести счеты с жизнью вследствие депрессии, как не всякая депрессия обязательно приводит к самоубийству. Но масштаб приведенной цифры должен служить нам напоминанием того, что даже в такой перекормленной лекарствами стране, как Франция, депрессия представляет более серьезную проблему, чем злоупотребление психотропными препаратами.

Деспотизм (Despotisme)

   Безграничная власть одного человека. Деспотизм может быть просвещенным и даже законным (этим он отличается от тирании), но при этом всегда остается несправедливым. Если бы деспот подчинялся закону, его власть утратила бы безграничность. Этим деспотизм отличается от монархии, при которой, как отмечает Монтескье, «управляет один человек, но посредством установления неизменных законов»; тогда как при деспотизме «все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица» («О духе законов», книга II, глава 1).
   Деспот ставит себя выше законов (Руссо) либо не признает никаких иных законов, кроме своих собственных (Кант). Деспотизм – это абсолютная авторитарная монархия. Его основополагающим принципом служит не честь, как при конституционной монархии, и не добродетель, как при республике, а страх (там же, III, 9). Но это же определяет и предел деспотизма: он остается в силе лишь до тех пор, пока его боятся.

Детерминизм (Déterminisme)

   Учение, согласно которому все на свете определено, т. е. подчинено необходимым и достаточным условиям, которые в свою очередь являются строго определенными. В этом смысле детерминизм представляется всего лишь обобщением принципа каузальности. Существует цепочка причин, или множество таких цепочек, или их совокупность, и они охватывают все без исключения, включая себя. На эти цепочки можно воздействовать, их можно изменять, можно ими управлять, но выйти за их пределы нельзя. Это своего рода лабиринт причин или, скорее, следствий. Кант совершенно справедливо заметил, что из этого лабиринта выпадают одновременно и случайность, и неизбежность («Критика чистого разума», Аналитика основоположений). Множественность причин все объясняет, но ничего не навязывает.
   Детерминизм – то же самое, что случай (как множественность каузальных серий), доступный познанию. Не следует смешивать детерминизм с учением о предопределении, утверждающим существование единственной непрерывной цепи причин, в результате которого будущее целиком «вписано» в настоящее, как само настоящее есть необходимый результат прошлого. Верить в предопределение значит придавать времени действенность, которой оно не имеет. Не следует также смешивать детерминизм с идеей возможного предвидения: тот или иной феномен может быть полностью детерминированным, оставаясь при этом совершенно непредсказуемым (таков принцип, на котором основаны азартные игры и хаотические системы). То, какая погода будет через полгода, не записано нигде; нельзя сказать, что эта погода уже детерминирована. Но когда эти полгода пройдут, она будет детерминирована. Поэтому детерминизм не равнозначен фатализму, поскольку не исключает ни случайности, ни действенной силы деятельности. Мало того, детерминизм позволяет осмысливать и то и другое. Результат – метеорология и зонтики.

Детство (Enfance)

   Самый ранний возраст; годы, отделяющие рождение от подросткового периода или периода полового созревания. Возраст самой большой хрупкости (ребенок практически беззащитен против зла и несчастья) и самых больших обещаний. Вот почему так велики наши обязанности по отношению к детям (обязанность защищать, уважать и воспитывать их), и вот почему мы не имеем на них никаких прав. «Они слабы божественной слабостью», – писал Ален. Детство, не способное ни наказывать, ни вознаграждать, обладает абсолютной властью. Царственное дитя есть карикатура на самого себя: если оно принимается править, оно теряет возможность царствовать.
   Дети стремятся стать взрослыми. Наш долг – помочь им в этом, а чтобы его исполнить, мы сами должны расти. Это – единственный способ сохранить верность тому ребенку, каким мы были когда-то и каким остаемся всегда. «Мы толкаем свое детство вперед, – как сказал тот же Ален, – ибо это – наше реальное будущее».

Дефиниция (Définition)

   Дать дефиницию (определение) значит установить содержание понятия (часто для этого требуется указать его ближайший род и специфические отличия), тем самым сделав его ясным для понимания. Тем не менее не следует забывать, что понятия (концепты) не являются реальной действительностью, а значит, ни одна дефиниция не способна заменить собой познание. «Бог, – говорит Спиноза, – ничего не познает абстрактно и не формулирует общих дефиниций». Поэтому составление дефиниций является занятием, свидетельствующим о нашей смиренности: пытаясь определить окружающий нас мир, мы, не впадая в заблуждение, используем свои способности к восприятию и абстрактному мышлению.

Дзен (Zen)

   Разновидность буддизма, развившаяся в Японии на основе китайской системы медитации чань из направления «большой колесницы» («великого пути»). Дзен-буддизм указывает путь к просветлению (сатори) посредством сидячей беспредметной медитации (дза дзен), которая подготавливается и сопровождается определенным числом специальных упражнений (коаны (98), стрельба из лука, искусство аранжировки цветов, боевые искусства и т. д.). Цель медитации – достижение абсолютной концентрации внимания, в результате которой возникает состояние мира и внутренней пустоты.
   Люди, пережившие это состояние, утверждают, что испытали ощущение полноты бытия. Под медитацией понимается спокойное и нейтральное самонаблюдение, приводящее к выводу, что никакой субстанции, способной служить предметом наблюдения, не существует, а все процессы, протекающие в человеке, непостоянны и пусты. Но реальность никуда от этого не девается, мало того, она становится как бы еще более реальной, поскольку «эго» больше не служит барьером между ней и человеком. Дзен-буддизм можно назвать попыткой освободить себя от себя, чтобы в результате осталось только все сущее.

Диалектика (Dialectique)

   Слово «диалектика» пришло к нам из древнегреческого языка. Поначалу Платон называет диалектикой искусство вести диалог, отшлифованное Сократом, т. е. искусство строить беседу на вопросах и ответах (см., например, «Кратил»). Однако уже начиная с «Государства» (книги VI и VII), под диалектикой он в основном понимает само движение мысли, отталкивающейся от гипотез, признаваемых таковыми, чтобы «подняться до универсального анипотетического принципа» (восходящая диалектика), а затем вновь спуститься, но уже опираясь на одни идеи, к следствиям или прикладным знаниям (нисходящая диалектика). Наконец, в «Федре» и «Софисте» диалектика выступает как искусство синтеза и разделения, позволяющее совершать переход от множества к единице и от единицы к множеству. Платон считал диалектику прежде всего наукой о сверхчувственном. Для нас и наука, и диалектика имеют сегодня совершенно другие значения.
   Ближе к нам в этом смысле стоит Аристотель. В его философии диалектика – это логика вероятного; не наука, а то, что заменяет науку, когда последняя невозможна («Топики», книга I, глава 1). Это искусство обсуждения противоположных мнений, выраженных в форме диалога, исходя из правдоподобных предпосылок и при условии, что доказать абсолютную правоту того или иного из этих мнений невозможно. Диалектика подразумевает взвешивание всех «за» и «против», тезис и антитезис, и в этом смысле она носит характер одновременно универсальный по отношению к возможным предметам обсуждения и частный (объективно недостаточный) по отношению к субъекту обсуждения. Тем самым диалектика противостоит аналитике, представляющей собой науку доказательства, но вместе с тем является ее подготовительным этапом и дополнением. Например, любое доказательство подразумевает принцип непротиворечивости, который в силу этого является недоказуемым. Но поскольку какое-то оправдание у этого принципа быть должно, то это оправдание может быть только диалектическим – мы не доказываем, что он справедлив, ибо это невозможно; мы доказываем, что никто не в состоянии вести осмысленную речь, не признав предварительно справедливости этого принципа («Метафизика», книга IV (Г), глава 4). Так, истинность подразумевает вероятность, а наука – диалог.
   В средние века, по всей видимости под влиянием стоицизма, диалектика поглотила логику, вернее, слилась с ней воедино, превратившись в искусство рассуждения (в отличие от риторики как искусства речи). Сегодня картина полностью изменилась: наших логиков диалектика вообще не занимает. Не в последнюю очередь это произошло с легкой руки Канта, который, мимоходом припомнив Аристотеля, вернул понятию диалектики его узкоспециальное значение, в его устах звучавшее как осуждение. Так что же такое диалектика? Это «логика видимости» (в противоположность аналитике как «логике истины»); это «софистическое искусство придавать своему незнанию или даже преднамеренному обману вид истины» («Критика чистого разума», «О делении общей логики на аналитику и диалектику»). Диалектик стремится использовать диалектику для расширения своих познаний (тогда как логика учит лишь соблюдению формальных условий их связности), что способно привести лишь к «пустословию, с помощью которого можно с уверенностью утверждать или оспаривать все что угодно, в зависимости от настроения». Самым ярким примером служат знаменитые антиномии – эта могила разума (с их помощью можно с равным успехом доказать как тезис, так и антитезис), ибо в их рамках разум пытается рассуждать об абсолюте. Кант полагал, что это заводит мысль в тупик. Но сегодня мы знаем, что некоторое время спустя Гегель превратил этот тупик в цветущий бульвар.
   В современном философском словаре термин «диалектика», употребляемый без специальных уточнений и при условии, что это не дань моде и не снобизм, чаще всего действительно отсылает нас к логике Гегеля – или к тому, что считается логикой Гегеля. Что здесь имеется в виду? Прежде всего идея сложности, взаимозависимости и неразделенной целостности. Для диалектика все содержится во всем и наоборот: «Мы называем диалектикой, – пишет Гегель, – высшее движение разума, при котором внешне разделенные члены сами по себе переходят один в другой уже в силу того, чем они являются, и при котором предположение об их раздельности самоуничтожается» («Логика», I, 1; остальные цитаты взяты отсюда же). Это особенно касается противоположностей. Они представляют собой отнюдь не внешнее и статичное противопоставление, как того хотелось бы нашему рассудку; на самом деле они существуют только во взаимосвязи, в том самом движении, которое, внутренне противопоставляя их друг другу, преодолевает это противостояние. Например, бытие и ничто. Если мы вслед за большинством философов начнем разделять бытие и ничто, мы никогда не поймем ни их происхождения (переход от ничто к бытию), ни их цели (переход от бытия к ничто). Первая антиномия Канта, подчеркивает Гегель, прежде всего свидетельствует о бессилии рассудка перед осмыслением становления: «До тех пор пока мы предполагаем абсолютный разрыв между бытием и ничто, начало и становление, бесспорно, будут оставаться чем-то непонятным». Диалектический разум видит эту картину совершенно иначе. Возьмем, к примеру, чистое бытие. Что это такое? Стол, стул, умножение, поливочный шланг? Ничего подобного, потому что в таком случае это было бы уже не чистое бытие, способное служить понятием для любого бытия. Истина бытия в его чистом виде заключается в том, что оно не является той или иной вещью (столом, умножением или поливочным шлангом) и не несет в себе ничего строго определенного. Оно есть бытие, не являющееся чем-либо, а значит, «есть на деле ничто – не более и не менее как ничто». Но что такое ничто? «Оно простое равенство с самим собой, – отвечает Гегель, – совершенная пустота, отсутствие определений и содержания; неразличимость в самом себе». Это бытие того, что является ничем, или ничто как бытие. Таким образом, «ничто есть тоже определение или, вернее, то же отсутствие определений, и, значит, – вообще то же, что и чистое бытие». Таким образом, диалектика осмысливает единство бытия и ничто. Иначе говоря, за тезисом и антитезисом, как учат в школе, следует синтез, являющий собой отнюдь не золотую середину, но преодоление:
   «Чистое бытие и чистое ничто есть, следовательно, одно и то же. Истина – это не бытие и не ничто, она состоит в том, что бытие не переходит, а перешло в ничто, и ничто не переходит, а перешло в бытие. Но точно так же истина не есть их неразличимость, она состоит в том, что они не одно и то же, что они абсолютно различны, но также нераздельны, и что каждое из них непосредственно исчезает в своей противоположности. Их истина, следовательно, это движение непосредственного исчезновения одного в другом; становление, такое движение, в котором они оба различны, но благодаря такому различию, которое столь же непосредственно растворилось».
   Таков всего лишь один пример, вызывающий восхищение, но вместе с тем заставляющий серьезно усомниться. Пусть бытие и ничто как слова противостоят друг другу и восходят к одному и тому же. Что нового мы можем узнать благодаря этому о реальности и истине? И разве это может служить доводом против принципа непротиворечивости, который подразумевается в любом доказательстве? Истина заключается в том, что диалектика никогда ничего не доказывает – разве что виртуозное владение ею со стороны того или иного диалектика. Маркс, провозглашавший себя диалектиком и разработавший материалистическую и революционную диалектику, по меньшей мере однажды признал это, за что ему честь и хвала. Правда, разговор велся между своими, между знатоками – речь идет о письме к Энгельсу от 15 августа 1857 года: «Возможно, я оскандалюсь. Но в таком случае на помощь всегда сможет прийти некоторая диалектика». Последняя на все вопросы имеет свои ответы, такова ее функция. Она способна все осмыслить, все объяснить, все оправдать – прусское государство (Гегель) и революцию (Маркс), сталинизм и троцкизм, конец истории (Кожев) (99) и ее «бесконечное и беспредметное» продолжение (Аль-тюссер) (100). Диалектика – это искусство оставаться правым в споре, даже если вся окружающая реальность вопиет о заблуждении. Очень удобная штука. И совершенно никчемная. Более или менее одаренный диалектик непобедим – что ему стоит ввести противоречие, в котором его упрекают, в собственную систему рассуждения и показать его преодоление? Если все кругом – сплошное противоречие, зачем вообще нужны противоречия? Диалектика – рассуждение без конца. Это пустословие разума, притворно опровергающее каждое собственное слово, лишь бы продолжать болтовню.

Диаллель (Dialléle)

Диалог (Dialogue)

   Разговор двух или больше собеседников, озабоченных поиском одной и той же истины. Таким образом, диалог – вид беседы, отмеченной стремлением к универсальному, а не единичному (в отличие от исповеди) или частному (как в дискуссии). Обычно диалог, во всяком случае со времен Сократа, принято считать одним из источников философии. Сам факт участия в поиске истины нескольких человек подразумевает наличие у них общей способности к рассуждению и недостаточность каждого отдельно взятого ума для достижения поставленной цели. Любой диалог предполагает существование универсального духа и неспособность человека полностью постичь его. Отсюда – обмен аргументами между участниками диалога и порой возникающее у них искушение просто помолчать.

Диверсия (Diversion)

   Способ отвлечь внимание другого человека, в частности врага или соперника, от чего-то важного. Отсюда философский смысл понятия дивертисмента (развлечения), раскрытый Монтенем. Огорчение, говорит он, тоже наш враг, и победить его можно только хитростью. Это не столько слабость, сколько стратегия; не столько попытка забыть о собственном небытии, как утверждает Паскаль, сколько законное нежелание позволять ему завладеть нашим существом. Дивертисмент – искусство умолчания и гигиеническое средство душевного здоровья. Трезвомыслящему человеку развлечение не дает принимать трагизм жизни всерьез.

Дизъюнкция (Disjonction)

   Различают эксклюзивный и инклюзивный виды дизъюнкции. Эксклюзивная дизъюнкция объединяет несовместимые высказывания: «или р, или q». Она истинна, если истинно одно, и только одно, из составляющих ее высказываний (если истинны все или несколько составляющих дизъюнкцию высказываний, такая дизъюнкция ложна). Инклюзивная дизъюнкция объединяет высказывания, которые оба могут быть истинными. Для того чтобы дизъюнкция была истинной, достаточно, чтобы истинным было одно из составляющих ее высказываний (конъюнкция «р или не-р» является тавтологией), но даже если истинны все высказывания, дизъюнкция не становится ложной.
   В разговорной речи использование дизъюнкции довольно часто ведет к двусмысленности. Например, Груччо Маркс (101), щупая пульс больного, произносит: «Или у меня часы стоят, или этот человек умер». Это высказывание только имеет вид эксклюзивной дизъюнкции, на самом деле оно ею не является. Оба якобы взаимоисключающих высказывания вполне могут быть истинными.

Дикость (Sauvagerie)

   Своего рода личное или врожденное, а потому не такое страшное варварство. Хорошие дикари бывают, хороших варваров нет и быть не может. Дикость близка к природе («…в моем родимом диком краю», – писал Монтень, подразумевая, что живет в деревне). Варварство есть отрыв от цивилизации. Дикарь – это существо, еще не затронутое цивилизацией. Варвар – существо, утратившее цивилизацию. Дикость мы оставили позади себя. Варварство поджидает нас впереди.

Диктатура (Dictature)

   В широком и расплывчатом смысле, распространившемся в новейшее время, – всякая власть, основанная на силе. В узком и историческом смысле – авторитарная или военная власть, ограничивающая не только личные и групповые свободы людей, но и нормальное функционирование государства, как правило, на протяжении определенного времени и в общих интересах. От деспотизма диктатура отличается менее выраженным монархическим началом (возможна коллективная и даже демократическая диктатура), от тирании – отсутствием явного пренебрежения к интересам широких масс людей. В отличие от тирании, диктатура может быть установлена демократическим порядком, политически оправдана и морально допустима. У древних римлян, например, диктатурой называлась исключительная форма правления, устанавливаемая законным путем на срок шесть месяцев с целью спасения республики. По Марксу и Ленину, диктатура пролетариата должна длиться существенно дольше, но и цель ее гораздо выше – спасение не просто республики, но и всего человечества. И в том и в другом случаях введение диктатуры привело к установлению тирании или деспотизма. И понятие диктатуры в результате всего этого утратило заключавшийся в нем положительный смысл.

Дилемма (Dilemme)

   В широко распространенном смысле слова – трудный выбор из двух в равной мере неудовлетворительных возможностей. В строгом смысле, принятом в логике, – разновидность альтернативы, при которой оба термина подводят к одному и тому же выводу, расцениваемому как неизбежный. У философов, пишет, например, Монтень, «всегда наготове утешительная для смертного человека дилемма: либо наша душа смертна, либо бессмертна. Если она смертна, значит, никакой кары ей не будет; если бессмертна, значит, она будет становиться все лучше и лучше» («Опыты», книга II, глава 12; см. также: Паскаль, «Мысли», 409–220). Вывод отсюда один и тот же – смерти бояться нечего. Нетрудно заметить, что дилемма стоит столько же, сколько составляющие ее выводы. Где доказательство, вопрошает Монтень, что после смерти душа будет становиться лучше, а не хуже?

Динамизм (Dynamisme)

   В распространенном смысле слова динамизм – это силы, потенции (dynamis), энергии. Динамизм противостоит вялости или апатии. В философском смысле динамизм – это учение, согласно которому природа не сводится к протяженности и движению, но включает также существование некой внутренне присущей ей силы или энергии. Такого взгляда придерживается, например, Лейбниц в противовес Декарту (см., в частности, «Рассуждение о метафизике», §§ 17–18).
   Отметим, что в этом смысле динамизм противостоит механицизму, понимаемому в узком смысле, но не обязательно материализму. Ничто не мешает думать, что материя может выступать в виде энергии, а энергия может быть материальной. Стоицизм, например, являет собой материалистическую разновидность динамизма.

Дионисийский (Dionysiaque)

   Относящийся к Дионису – богу вина и музыки, т. е. богу пьянства. Ницше превратил Диониса (наравне с Аполлоном) в один из двух полюсов своей эстетики, являющейся и его этикой. Дионисийское искусство – это искусство чрезмерности, экстаза, нестабильности, смеси созидания и разрушения, трагизма и, добавил бы я, всего того, что пока не стало вечностью, – «удовольствие от того, что только должно произойти, от будущего, от того, что торжествует над настоящим, каким бы хорошим оно ни было» («Воля к власти», IV, 563). Дионис противостоит Аполлону – богу света и красоты, а дионисийское искусство противостоит аполлонийскому, основанному на чувстве меры и гармонии (удовольствии от того, что уже стало вечностью). Ницше также противопоставляет Диониса Христу («Дионис против Распятого»), как жизнь противостоит морали. Отсюда следует, что Христос и Аполлон находятся на одной стороне баррикады: стороне вечной жизни, вечного здесь и сейчас (жизнь sub specie aeternitatis, т. е. с точки зрения вечности или истины). Вопреки тому, что утверждает Делез (102), выбор между Ницше и Спинозой неизбежен, и это выбор между опьянением и мудростью.

Дискурс (Discours)

   Точный перевод этого слова означает «речь». Но если речь есть акт или способность, то дискурс – скорее результат того или другого. И речь, и дискурс суть актуализация языка. Но речь – это потенциальная или действенная его актуализация, тогда как дискурс – его энтелехия, как сказал бы последователь Аристотеля, иначе говоря, его творение. Дискурс – это завершенная и доведенная до совершенства речь. Вот почему мы особенно чувствительны к несовершенствам дискурса. Слова летучи. Дискурс тянет к земле.

Дискурсивный (Discursif)

Дискуссия (Discussion)

   Обмен противоречивыми аргументами между двумя или более собеседниками. Участие в дискуссии предполагает наличие общего образа мыслей, благодаря которому возможен спор. Тем самым дискуссия напоминает диалог; мало того, оба эти понятия часто употребляются как синонимичные. Если все же попытаться провести между ними различие, я думаю, разумно опереться на этимологию, которая в слове «дискуссия» подчеркивает идею столкновения (discutere в переводе с латыни означает «разбивать»). Итак, диалог есть обмен идеями или аргументами; дискуссия – столкновение идей или аргументов. Диалог стремится к достижению общей истины, которой предварительно не обладает ни один из участников. Дискуссия – это своего рода противоречивый диалог, каждый из участников которого считает себя правым, во всяком случае по тому или иному конкретному пункту, и старается убедить в своей правоте остальных. И диалог, и дискуссия подразумевают универсальность. Поэтому можно рассуждать об этике дискуссии (например, Хабермас (103) или Аппель (104)), но также и об этике диалога (например, Марсель Конш). Дискуссия или диалог имеют смысл только в том случае, если ее (его) участники в равной мере способны признать, что истина существует или хотя бы вероятна, иными словами, если все участники находятся по отношению к истине в равном, хотя бы теоретически, положении. Однако одно дело – вести поиск универсального сообща (при помощи диалога), и совсем другое – в противоборстве с остальными (в дискуссии). В этом узком смысле слова дискуссия – это не столько совместный с другими поиск универсального, сколько попытка убедить остальных ее участников в том, что лично ты этой истиной уже обладаешь. Таков частный парадокс дискуссии.

Длительность (Durée)

   Длиться значит продолжать быть. Такое определение дает Спиноза. «Длительность, – пишет он, – есть неопределенная непрерывность существования» («Этика», часть II, определение 5). С ним согласен Бергсон, заявляющий, что «вселенная длится», иначе не было бы времени. «Длительность, имманентно присущая всему сущему во вселенной», должна предсуществовать, равно как и мы в ней, благодаря чему мы получаем возможность, расчленяя ее методом абстракции, говорить о времени («Творческая эволюция», глава I).
   Нетрудно заметить, что всякая действительная длительность существует в настоящем времени (поскольку прошлого уже нет, а будущего еще нет), следовательно, она неделима (разве можно расчленить настоящее?). Тем самым длительность отличается от:
   – абстрактного времени, которое могло бы быть бесконечно делимой суммой прошлого и будущего;
   – пережитого времени или временности, подразумевающего память и предвосхищение;
   – наконец, мгновения, которое следовало бы представить себе как прерывистое и не имеющее длительности настоящее.
   Длительность – это и есть само настоящее, пока оно продолжается. Длительность – это вечное предъявление природы. Следовательно, это и есть реальное время как время бытия, время быть в бытии или, как я это называю, время-бытие.

Добро (Bien)

   Все абсолютно хорошее. Если всякая ценность, как я убежден, относительна, то добро – не более чем иллюзия, то что останется от положительного оценочного суждения, если отринуть субъективные условия, благодаря которым оно возможно. Приходится слышать, что, например, здоровье, богатство или добродетель суть примеры добра, при этом предполагается, будто они имеют собственную ценность. На самом деле все перечисленное относится к ценностям только в той мере, в какой мы этого желаем. Что значит здоровье для самоубийцы, богатство для святого, а добродетель для мерзавца? «Нет ни Добра, ни Зла, – пишет Делез в связи со Спинозой, – есть лишь то, что хорошо или дурно для нас». Добро – это и есть то, что хорошо, понимаемое как вещь в себе.
   Однако в речи избежать смешения этих понятий удается далеко не всегда. Мы говорим «творить добро», а не «творить хорошее». Язык словно бы отражает наши иллюзии, одновременно усиливая их. Правда, следует отметить, что в выражении «творить добро» содержится и здравое зерно: оно подчеркивает, что добра не существует, но его требуется создавать. Добро – не бытие, а цель; не идея, что бы там ни утверждал Платон, а идеал; не абсолют, что бы там ни думал Кант, а убеждение. Добро есть коррелят наших желаний, возведенный в ранг абсолютной реальности.
   Добро, по Аристотелю, есть «то, к чему все стремятся» («Никомахова этика», книга I (А), 1). Подобный подход отражает стремление осмысливать природу по человеческой модели, а человека – по модели финализма. Материалист придерживается другой точки зрения: «Объект какого-либо человеческого влечения… человек называет для себя добром». Так считал Гоббс («Левиафан», гл. VI). Так считал Спиноза: «Под добром я разумею всякий род удовольствия и затем все, что ведет к нему, в особенности же то, что утоляет тоску, каково бы оно ни было; под злом же я разумею всякий род неудовольствия и в особенности то, что препятствует утолению тоски» («Этика», часть III, теорема 39, схолия; см. также часть III, теорема 9, схолия и часть IV, Предисловие). Вот почему добро многолико – не все люди стремятся к одним и тем же вещам, тем более не к одной и той же вещи. Сравним, например, Диогена и Александра Македонского. Впрочем, совпадение желаний разных людей – явление не просто частое, это почти правило и в силу этого источник конфликтов (все мы желаем одних и тех же вещей, но не все можем ими обладать) или соревновательности. С точки зрения мудреца, власть не является добром, но это не мешает честолюбцу считать добром мудрость. «Если бы я не был Александром, – говорил великий ученик Аристотеля, – я хотел бы быть Диогеном».

Добродетель (Vertu)

   Усилие, которое мы прикладываем, чтобы хорошо себя вести, и то благо, которое приносит это усилие. Добродетель – не исполнение какого-то заранее заданного правила, тем более не уважение трансцендентного запрета. Добродетель – это одновременно нормируемая и нормативная самореализация индивидуума, который сам себе задает правила и сам себе устанавливает запреты, исходя из своих понятий о том, что достойно и что недостойно того, кем он является, и того, каким он хочет быть.
   Греческое слово arкte, которое римляне переводили словом virtus (добродетель, доблесть), поначалу означало способность или совершенство. Так, «добродетель» ножа – резать, «добродетель» лекарства – исцелять, добродетель человеческого существа – жить и действовать достойно человека. Мы понимаем, что здесь речь идет о нравственной добродетели. Это способность, но нормативная способность. Совершенство, но в действии. Это приобретенное свойство (добродетельным нельзя родиться, им можно стать) выступает как склонность творить добро или, как говорил Аристотель, делать то, что ты должен делать, тогда, когда ты должен это делать, и так, как ты должен это делать. Но в качестве руководства к добродетельным поступкам и почти всегда в качестве правил поведения добродетельных людей выступает только сама добродетель. Добродетельное поведение подразумевает участие не только разума, но и воли. Добродетель требует усилий, но она же приносит удовольствие и радость. Тот, кто делится с другими, не испытывая при этом радости, не может называться щедрым. Это пересиливающий себя скупец. Тот, кто удерживается от разврата не потому, что ему противен разврат, а потому, что так надо, не может называться целомудренным. Это неудовлетворенный сластолюбец.
   Известно, что Аристотель определял добродетель как золотую середину между двумя противоположными, но равно порочными крайностями («равно» здесь не означает «в равной мере»). Одна крайность «происходит от излишества, вторая – от недостатка» («Никомахова этика», книга II, 5–6, 1106b – 1107a). Так, храбрость располагается посередине между безрассудством и трусостью: безрассудный смельчак слишком рискует (допускает излишество), а трус совсем не рискует (демонстрирует недостаток). Храбрый же человек рискует в той мере, в какой это необходимо, тогда, когда это необходимо, и таким образом, каким это необходимо. Разумеется, ошибкой было бы видеть в этой модели апологию серости, посредственности и безликости. Золотая середина – это тоже крайность, но направленная вверх; это вершина, совершенство (там же), своего рода горная гряда между двух пропастей или двух болот.
   «Под добродетелью и способностью, – пишет Спиноза, – я разумею одно и то же; то есть добродетель, поскольку она относится к человеку, есть самая сущность или природа его, поскольку она имеет способность производить что-либо такое, что может быть понято из одних только законов его природы» («Этика», часть IV, определение 8; см. также доказательство теоремы 20). Это одно из проявлений conatus’а, его специфически человеческая форма. Добродетель – это способность жить и действовать, как подобает человеку (в нормативном смысле выражения), то есть «под водительством разума» (IV, теорема 37, схолия) и в соответствии с «образцом человеческой природы» (часть IV, Предисловие), который мы сами для себя установили. Одного разума здесь недостаточно, ведь действовать побуждает не разум, а желание. Но и одного желания недостаточно, ведь надо желать того, что разумно и свободно (что одно и то же), и быть способным это совершить. Поэтому желание добродетели (как способность, а не как нехватка добродетели) и есть сама добродетель, но только в том случае, если она проявляется в действии. Conatus (здесь – «стремление к самосохранению». – Прим. пер.) есть «первичное и единственное основание добродетели» (часть IV, теорема 22, королларий). Это стремление к своему собственному благу (часть IV, теорема 18, схолия), которое одновременно является и благом всего человечества (часть IV, теоремы 36–37), и осуществление этого стремления (часть IV, теорема 73, схолия). Добродетель – это усилие, увенчавшееся успехом; это потенциальная способность, реализуемая в акте, сопровождаемая осознанием истинности своих действий и радостью.

Доброта (Bonté)

   Свойство человека быть добрым, не столько отдельная добродетель, сколько сочетание в одном человеке нескольких разных и взаимодополняющих добродетелей: щедрости, мягкости, сострадания, благожелательности, иногда и любви. То, что такие люди существуют, хоть они и редки, и не вполне совершенны, – такая же непреложная, подтвержденная опытом истина, как и то, что существуют негодяи. Различия между теми и другими уже достаточно, чтобы наполнить смыслом, пусть и относительным, мораль и оправдать ее существование.
   Можно добавить, что любовь без доброты – например, вожделение или ревность – перестает быть добродетелью, тогда как доброта без любви (как стремление делать добро тем, кто тебе безразличен, и даже тем, кого ненавидишь) остается доброй. Это ставит любовь на надлежащее место, которое бывает первым только в сочетании с добротой.

Доверие (Confiance)

   Разновидность надежды, имеющей разумное основание и нацеленной не столько на будущее, сколько на настоящее, не столько на неведомое, сколько на хорошо знакомое, не столько на то, что от нас не зависит, сколько на то, что зависит именно от нас (каждый из нас волен доверять или не доверять кому-то или чему-то; мы сами выбираем себе друзей и врагов). Доверие не исключает ни ошибок, ни разочарований, но все-таки стоит больше, чем слепая надежда или тотальная подозрительность.
   Доверие похоже на веру, но это действенная вера, направленная не столько на Бога, сколько на других людей или на самого себя. Возможна ли вера в Человека? Если и возможна, то она была бы глупостью или очередной религией. Доверие – это вера в человека, которого знаешь, и в той мере, в какой его знаешь. Чем лучше знаешь человека, тем больше ему доверяешь. Естественным «местом обитания» доверия является дружба.

Доверительность (Confidence)

   Стремление рассказать кому-либо такие вещи о себе (и только о себе, ибо в противном случае это будет уже не доверительность, а бестактность), которых не открывают первому встречному. Доверительность – признак доверия, любви или близости. От признания отличается тем, что не предполагает обязательного чувства вины. От исповеди – тем, что не ждет прощения. Доверительность – особый язык, на котором говорят между собой друзья, слишком любящие друг друга, чтобы друг друга осуждать.

Довольство (Félicité)

Догма (Dogme)

Догматизм (Dogmatisme)

   В философском смысле догматизмом называют учение, утверждающее существование твердо установленных знаний. Это – противоположность скептицизма. В таком, техническом, значении слово «догматизм» не имеет уничижительного оттенка. Большинство великих философов – догматики (скептицизм в философии не правило, а исключение), и их догматизм имеет под собой вполне серьезные основания, в первую очередь – разум. Кто может сомневаться в собственном существовании, в истинности математической теоремы (если имеется ее доказательство), в том, что Земля вращается вокруг Солнца? В то же время неспособность сомневаться еще ничего не доказывает (каких-нибудь десять веков назад никто не сомневался, что Земля неподвижна, а постулаты Евклида универсальны). Значит, и скептики имеют право на существование – при условии, что их скептицизм не принимает формы догмата. Уверенность в том, что ни в чем нельзя быть уверенным, так же сомнительна, как любая другая, вернее, дважды сомнительна – ведь она противоречит сама себе.
   Проблема догматизма лежит, главным образом, в области познания, однако иногда она затрагивает и мораль. В этой связи я предложил различать два вида догматизма: теоретический догматизм, или догматизм вообще, касающийся вопросов познания, и практический догматизм, имеющий отношение к вопросу о ценностях. В чем особенности последнего? В утверждении, что ценности являются истинами, которые, следовательно, поддаются точному познанию. По этой логике, о ценности того или иного поступка можно судить с точки зрения некоей объективной истины – что предлагают, в частности, Платон и Ленин. Если добро познаваемо, значит, зло – не более чем ошибка, и никто на свете не совершает зла добровольно, а просто заблуждается. Но зачем тогда демократия? Ведь вопрос об истине не решается голосованием! И зачем тогда личные свободы? Разве истину выбирают? В результате практический догматизм вполне естественно перетекает – у Ленина на практике, а у Платона в теории – к тому, что сегодня мы называет тоталитаризмом. Но это верно только в отношении практического догматизма. С теоретическим догматизмом этого не происходит, что является достаточным основанием для различия между первым и вторым. Если даже предположить, что нам точно известна какая-либо истина, это еще не причина, чтобы ей подчиниться. Разве знание чего-либо достаточно, чтобы принять решение о том, как должно быть? Кто сказал, что последнее слово всегда должно оставаться за истиной? Разве истина способна делать выбор? Биология ничего не говорит нам ни о ценности жизни, ни о ценности самоубийства. Если бы марксизм был наукой, он точно так же ничего не смог бы сообщить нам об относительной ценности капитализма и коммунизма. Именно людям принадлежит знание о том, чего они хотят. Наука не в состоянии хотеть чего бы то ни было, как бы велики ни были накопленные ею знания или то, что она принимает за знания.

Договор (Contrat)

   Социальный (общественный) договор есть не более чем полезная фикция. Он указывает не на происхождение правового государства, а на его основу или норму существования. Общественный договор не объясняет, как зародилось правовое государство; он лишь позволяет постичь замысел государства, в котором каждый гражданин свободен или может быть свободен.

Доказательство (Preuve)

   Факт или мысль, достаточные для подтверждения истинности другого факта или мысли. Впрочем, самое веское доказательство стоит только того, чего стоит ум, который им пользуется. Следовательно, вначале необходимо доказать ценность ума, что приводит нас к замкнутому кругу. Поэтому абсолютного доказательства не существует. Есть лишь опыт и отдельные доказательства, которые кладут конец сомнениям. Итак, доказательство есть факт или мысль, делающие невозможным сомнение по данному вопросу, исключая тех, кто сомневается во всем. Вот почему логика бессильна против скептицизма, так же как и скептицизм – против логики.

Долг (Devoir)

   Первое значение слова – долговое обязательство. Второе – обязанность. Связь между ними зиждется на логике обмена или дарения: если я получил что-нибудь от кого-то, в ответ должен что-нибудь ему дать. За понятием долга, во всяком случае в его нравственном значении, проглядывают следы архаичной структуры. Как показал Марсель Мосс, в большинстве примитивных обществ всякий дар предполагал взаимный дар: «Обмен и сделка осуществляются в форме подарков, теоретически – добровольных, на практике – обязательных». Такой обратный дар и рассматривался как долг. В современном обществе долг – это своего рода обязательный дар.
   И что же мы получили, чтобы чувствовать себя в долгу? Все – жизнь, человечность, цивилизацию. От кого? Может быть, от Бога. Наверняка – от своих родителей, общества и человечества. Разве этого мало? Мораль, сказал бы я, перефразируя Алена, заключается в том, чтобы чувствовать себя должником и сознавать свои обязательства, ибо каждый дар обязывает. Вспомним притчу о талантах. Мало вернуть то, что получил, надо еще приумножить полученное. Таким образом, первейший долг человека – не забывать, что он должник.
   В философии Канта долг – это необходимость совершения того или иного действия из чистого уважения к нравственному закону, т. е. независимо от чувств и душевных склонностей (если мы действуем из любви или сострадания, это не значит, что наши действия продиктованы долгом) либо абстрагируясь от какого бы то ни было объекта желания и удовольствия, от какой бы то ни было цели, в частности от ожидания возможной награды или наказания. Долг принципиально бескорыстен. Допустим, человек совершает добрые дела в надежде попасть в рай или из страха оказаться в аду. Он, безусловно, действует в согласии с долгом, но отнюдь не из чувства долга (его верность долгу корыстна), а значит, его поступки не имеют нравственной ценности. Но даже если человек совершает добрые дела потому, что это приносит ему удовольствие, его поступки, какими бы привлекательными они ни выглядели, все равно не имеют «подлинной моральной ценности»: по Канту, лучше быть добродетельным мизантропом, действующим сообразно с долгом, чем симпатичным филантропом, который в своих действиях руководствуется исключительно своими наклонностями («Основы метафизики нравственности», раздел I). Долг и нравственность в понимании Канта самым недвусмысленным образом противостоят добродетели и этике в понимании античных мыслителей и Спинозы. Например, для Канта щедрость тем более нравственна, чем меньше удовольствия доставляет проявляющему ее человеку; для Аристотеля и Спинозы, напротив, щедрость тем более добродетельна, чем это удовольствие выше (человек, не получающий удовольствия от своей щедрости, на самом деле не имеет права именоваться щедрым: это притворяющийся щедрым скупец). Отсюда, если можно так выразиться, следует приоритет этики, не отменяющий, впрочем, нравственности (людям, как правило, не хватает добродетели) и не способный служить ей заменой. Нравственность, или мораль, нужна только злым и эгоистичным людям, что на практике означает всем нам. Она противостоит эгоизму и радикальному злу. Действовать нравственно значит подчиняться в своих поступках только тому закону, который заключенный в нас разум диктует себе, а следовательно, и нам, иными словами – универсальному закону. Вот почему, поясняет Ален, долг равнозначен обязанности, «но не принуждению»: никто не может заставить нас действовать как должно и никто не действует как должно, если он не свободен в своих действиях. Долг предполагает наше внутреннее освобождение от всего, что не является универсальным, в первую очередь от своего, как выражается Кант, «дражайшего я» – от своих инстинктов, своих наклонностей, своих страхов и даже своих надежд. «Величие долга, – спокойно пишет философ, – не имеет ничего общего с радостью жизни». Это не значит, что наслаждение безнравственно – жизнь все-таки не настолько жестока, это значит, что безнравственно подчинять нравственность удовольствию, тогда как следует поступать строго наоборот, т. е. стремиться к удовольствию лишь в той мере, в какой это не противоречит долгу. Люди наивные упрекают Канта в аскетизме, однако признают его правоту, когда воздерживаются от убийства или насилия, каким бы сладостным оно им ни представлялось, или когда, повинуясь чувству долга, берут на себя неприятное или опасное дело. Следовательно, далеко не все можно объяснить удовольствием, счастьем и даже мудростью – и именно в этом состоит значение долга. В чувстве долга есть какая-то безнадежность, позволяющая ему освободиться от диктата «эго». Действовать нравственно значит делать то, что ты должен делать, и потому, что ты должен это делать, даже если твои действия принесут тебе страдания, и при этом «ничего не ждать для себя» (рассуждение Канта о благотворительности; «Метафизика нравов». Часть вторая. Об обязанностях добродетели, § 30).
   Существует ли долг? Как вещь или факт, скорее всего, нет. Но это нисколько не мешает нам находить в своем опыте соответствия долгу. Если я вижу, как тонет ребенок, или слышу призыв о помощи со стороны слабого, вся ситуация приобретает для меня форму обязательства. Я знаю, что должен помочь этим людям в меру своих сил, даже если для меня в этой помощи нет никакой корысти и даже если мне для этого приходится рисковать своей жизнью. В этом смысле Кант совершенно прав, во всяком случае феноменологически: он описывает нравственность в том виде, в каком мы ее воспринимаем, – как свободную обязанность.
   Всегда ли мы сознаем свой долг? Скажем так: чтобы исполнять долг, надо хотя бы примерно представлять себе, в чем он состоит. Думаю, что так рассуждает большинство людей. Что касается меня лично, то я не могу припомнить ситуаций, в которых я специально задавался бы вопросом о своем долге. Почти всегда это было ясно мне и без раздумий, что, конечно, не значит, что я всегда неукоснительно следовал долгу. «С долгом всего одна трудность, – говорил Ален, – исполнять его». Но это трудность не теоретического, а практического характера, хотя она очень часто бывает действительно трудно преодолимой, ведь нам приходится бросать вызов страху, эгоизму и усталости.

Донос (Délation)

   Обвинение. Возможен ли справедливый донос? В принципе, да, если он исходит от жертвы преступления или продиктован исключительно желанием к свершению правосудия. Правда, в этих случаях донос перестает быть доносом и становится жалобой или свидетельством. Различие между первым и последними лежит скорее в области морали, чем в области права. Иногда донос, даже порожденный корыстью или ненавистью, может сослужить службу справедливости. Но при всей своей полезности доносчик не достоин ничего, кроме презрения.

Достоинство (Dignité)

   Ценность того, что не имеет цены или количественно измеряемой стоимости; не объект желания или торговли, но объект уважения. «В царстве целей, – пишет Кант, – все имеет цену или достоинство. То, что имеет цену, может быть заменено также и чем-то другим как эквивалентом; что́ выше всякой цены, стало быть не допускает никакого эквивалента, то обладает достоинством» («Основы метафизики нравов», раздел II). Достоинство – абсолютная действительная ценность. В этом смысле, как указывает тот же Кант, сама человечность является достоинством: человек не может быть использован человеком (другим или собой) как простое средство, но должен в то же самое время рассматриваться как цель, и в этом-то и состоит его достоинство. Достоинство человеческого существа – это такая его составляющая, которая не может быть средством, но только целью; которая ничему не служит, но которой следует служить; которая не продается, а потому никем не может быть куплена. Рабство или сводничество суть недостойные виды деятельности не потому, что они лишают того или иного человека достоинства – это не в их власти, а потому, что они отрицают человеческое достоинство или отказывают ему в уважении.

Досуг (Loisir)

   Сегодня досугом называют также совокупность развлечений, помогающих пережить это свободное время. Платой служит то, что свободное время перестает быть таковым.

Доцимология (Docimologie)

Дремота (Somnolence)

   Промежуточное состояние между бодрствованием и сном, готовое перейти либо в то, либо в другое, а иногда не дающее нам погрузиться либо в то, либо в другое. Оно бывает восхитительным или невыносимым в зависимости от требований момента. Сладостная утренняя дрема, когда не надо вставать по звонку будильника, отличается от бессонницы, как крайняя усталость отличается от отдыха. «Дремота может быть сознательной, – отмечает Ален. – Тогда она выступает как способ дать себе отдых, при этом восприимчивость к знакам остается». Точно так же дремота может накатить на человека неожиданно, сделав его невосприимчивым к происходящему вокруг.

Друг (Ami)

   Человек, которого вы любите и который любит вас независимо от родственной связи и чувственного или эротического влечения. Это не значит, что нельзя дружить с родственником или возлюбленным, это значит, что вы можете назвать его своим другом только в том случае, если ваша взаимная привязанность не может быть объяснена только кровной связью, страстью или желанием. Своих друзей мы выбираем сами, тогда как родственников не выбирают, а влюбиться можно и помимо своего желания. Поэтому дружба и более легка, и более свободна. «Брат – это друг, дарованный природой». Это нравоучение, которое в былые времена внушали школьникам, на мой взгляд, служит раскрытию не столько сущности семейных отношений, сколько сущности дружбы. Друг – это брат, дарованный нам в результате свободного выбора.
   «Плох тот друг, который дружен со всеми», – говорил Аристотель. Вот этой избирательностью дружба и отличается от милосердия. Милосердие принципиально универсально, тогда как дружба по существу своему носит личный характер. Это не значит, конечно, что милосердие и дружба несовместимы (друг ведь тоже один из наших ближних, и ничто не мешает ближнему стать другом); это значит лишь, что одно не заменяет другого. Возьмем Иисуса и Иоанна. Любовь к ближнему, проповедуемая Христом, не помешала ему избрать себе друга. Так и мы: стараясь быть милосердными, мы не должны отказываться от дружбы; поддерживая дружбу, не должны забывать о милосердии.

Другой (Autre)

   Противоположный тому же; численно или качественно отличный. Следовательно, необходимо различать количественно другое (например, я собираюсь купить новую, т. е. другую, машину, но той же марки и модели, что и предыдущая) и качественно другое (я намерен купить машину другой марки или модели). Два близнеца или два совершенно неразличимых клона численно остаются разными существами, и каждый из них является другим по отношению к другому (иначе они были бы не двумя существами, а одним), даже если гипотетически допустить, что в принципе невозможно, что они абсолютно тождественны между собой.
   Нетрудно заметить, что в приложении к человеку понятие «другой» колеблется между этими двумя различиями. Другой человек – это одновременно и количественное (не тот же, что я), и качественное различие (не такой, как я). Иначе говоря, другим мы называем человека, который принадлежит к тому же человеческому роду, но отличается от всех прочих индивидуумов. Отсюда право каждого человека на личные отличия, которое, тем не менее, не отменяет его еще более фундаментального права на принадлежность к роду, т. е. родовую идентичность. При всех своих различиях человеческие существа (а они все различны) – прежде всего человеческие существа.

Дружба (Amitié)

   Радость любви, или любовь, представляющая собой чистую радость, не омраченную страстью или тоской. Это не значит, что дружба исключает эти чувства: можно тосковать в отсутствие друга, можно страстно любить его. Но не это главное в дружбе, и гораздо чаще мы видим совсем другие примеры – друзья относятся друг к другу с теплотой и нежностью, и чем безмятежнее их отношения, тем крепче дружба. Любовь не может быть счастливой, если к ней примешивается ревность и тоска, не может быть безмятежной, если ее питает страсть. Рассуждая от обратного, мы и дадим определение дружбы. Дружба – это та составляющая любви, которая служит источником одной только радости, которая дает ощущение полноты бытия и вселяет в душу умиротворение. Испытывать дружеское чувство значит любить, не боясь, что лишишься любви. Дружба – это счастливая любовь, или становление любви как счастья.
   Еще одним отличием дружбы от любви служит обязательная взаимность. Можно любить человека, не отвечающего тебе взаимностью (это безответная любовь), но нельзя считать своим другом того, кто, в свою очередь, не видит в тебе друга. В этом смысле несчастной дружбы не существует (несчастье, омрачающее дружбу, всегда имеет внешнее происхождение либо означает конец дружбы), как не существует счастья без дружбы. Любить значит радоваться, как замечательно сказал Аристотель. О страсти такого не скажешь, зато это определение как нельзя лучше характеризует дружбу, которая представляет собой обоюдную радость от сознания того, что твой друг существует на свете, ты любишь его, а он тебя. Вот почему друзья постоянно хотят встречаться, разговаривать, помогать друг другу. Если бы мы были лишены удовольствия дружбы, наша жизнь утратила бы существенную часть своей привлекательности. «Дружба – самая необходимая для жизни вещь, – продолжает Аристотель. – Не будь дружбы, никто из нас не захотел бы жить». Не уверен, что это верно на все сто процентов. Но эта мысль Аристотеля заставляет меня относиться к дружбе и к самому Аристотелю с особенной теплотой.
   Не думаю, что стоит ставить вопрос о выборе между дружбой и страстью, потому что вторая всегда тяготеет к первой. Именно так и происходит в супружестве и вообще в семейных отношениях («Семья зиждется на дружбе», – утверждает Аристотель), если, конечно, это счастливый брак или счастливая семья.
   Не думаю также, что следует противопоставлять дружбу и желание, потому что ничто не мешает нам относиться к другу (подруге) как к объекту желания, ибо дружба, как говорит тот же Аристотель, «сама по себе желательна».
   Но ни страсть, ни желание не являются обязательными предпосылками дружбы, так же как ни то ни другое не может служить для нее достаточным основанием. С этой ролью справляется только любовь. Сущность дружбы, даже взаимной, говорится в «Никомаховой этике», «не в том, чтобы быть любимым, а в том, чтобы любить». Вот почему «любовь есть добродетель дружбы». Дружба – одновременно и потребность и благодать; и удовольствие и акт; и добродетель и счастье. Что может быть лучше? Дружба не сводится к такой любви, которая только берет (eros) или только отдает (agape). Это любовь, приносящая радость, разделенная любовь.

Дуализм (Dualisme)

   Учение, видящее основу существования в двух не сводимых друг к другу началах, главным образом – в двух различных субстанциях, которыми являются материя и дух. Дуализм противостоит монизму. В частности, принцип дуализма применим к человеку, точнее говоря, к концепции человека. Быть дуалистом значит утверждать, что душа и тело суть две разные вещи, способные, во всяком случае теоретически, существовать отдельно одна от другой. Именно так полагал Декарт, по мнению которого тело так же не способно мыслить, как душа не способна к протяженности, из чего вытекает (поскольку тело протяженно, а душа мыслит), что одно действительно принципиально отлично от другого. Этой точке зрения обычно противостоит другая, утверждающая, что тело и душа не только не разъединены, как считал Декарт, но, напротив, находятся в тесном взаимодействии, что подтверждает наш общий опыт, а сегодня – еще и достижения так называемой психосоматической медицины. Подобные рассуждения, прямо скажем глупые, основаны на полном непонимании мысли Декарта и попытке выдвинуть в качестве возражения мыслителю именно ту идею, которую он сам не уставал повторять и которая доказывает его правоту: «Я не просто пребываю в своем теле, как кормчий на корабле; я связан с ним самым тесным образом, переплетен и перемешан с ним настолько полно, словно составляю с ним единое целое» («Размышления», VI). О том, что тело воздействует на душу, а душа на тело, иначе говоря, что обе субстанции, составляющие человека, связаны неразрывным единством, красноречиво свидетельствует любой наш поступок, любая переживаемая нами страсть и любая испытываемая нами боль. Но этот факт не только не опровергает дуализм, напротив, он служит его подтверждением: ведь для того, чтобы взаимодействовать, душа и тело должны представлять собой две разные сущности. Вот почему глупость упрека, выдвигаемого Декарту, является также глубоким свидетельством недопонимания механизма психосоматизма, который оппоненты философа и пытаются использовать в качестве аргумента в споре с ним. Душа может воздействовать на тело, а тело на душу только в том случае, если душа и тело суть две разные вещи, следовательно, психосоматизм не только не опровергает дуализм, но, напротив, подразумевает его. Если же душа и тело суть одна и та же вещь, как учит Спиноза и как считаю я, само понятие психосоматического явления становится бессмысленным – с равным успехом его можно назвать психопсихическим или сомасоматическим, т. е. использовать в качестве термина ничего не значащие слова. Так что хоронить дуализм пока рано.

Дурной (Mauvais)

   Представляющий собой зло, творящий или причиняющий зло. Чаще всего употребляется в относительном значении: «Не бывает зла (в себе), – пишет Делез по поводу Спинозы, – есть лишь то, что дурно (для меня)» («Спиноза. Практическая философия», III). Это различие, которого Спинозе не позволяла проводить латынь (он в обоих случаях писал malum), вместе с тем чрезвычайно важно для его учения. Слова «хорошее» и «дурное» употребляются исключительно в относительном значении, потому что «одна и та же вещь в одно и то же время может быть и хорошей и дурной, равно как и безразличной». Это зависит также от того, кто употребляет эти слова. Например, как уточняется в «Этике», «музыка хороша для меланхолика, дурна для носящего траур, а для глухого она ни хороша, ни дурна» (часть IV, Предисловие). Дурное в этом смысле есть истина зла так же, как зло есть ипостась дурного.

Духовность (Spiritualité)

   Жизнь духа. Заблуждается тот, кто сводит это понятие к религии, поскольку религия есть лишь один из способов духовной жизни. Так же заблуждается тот, кто путает духовность со спиритуализмом – одним из способов осмысления духовности. Разве только верующие обладают духом? Разве они одни наделены способностью им пользоваться? Духовность есть одно из измерений человеческой сущности, а вовсе не исключительный признак какой-либо одной церкви или одной школы.
   Бывает ли светская духовность? Бывает, и она стоит больше, чем духовность церковная или бездуховность в миру.
   Бывает ли духовность без Бога? А почему нет? Именно это качество традиционно называют мудростью или, по меньшей мере, одной из форм мудрости. Разве для того, чтобы чувствовать в себе живое дыхание духа, так уж обязательно веровать в Бога?
   Древние римляне для обозначения духовного начала в человеке употребляли слово spiritus, древние греки – слова psyche или pneuma. И то, и другое, и третье этимологически связаны с понятием дыхания, то есть животворного дуновения. Но это означает, что граница между духовным и психическим достаточно прозрачна. Любовь, например, может принадлежать и духовному, и психическому началу. Вера есть такой же объект психической жизни, как любой другой. Но, кроме того, вера есть духовный опыт. В общем, можно сказать так: все, что принадлежит духовной жизни, связано с психикой, но далеко не все проявления психики суть явления духовности. Психика есть совокупность многих элементов, высшей точкой (вершиной) которых является духовность. Действительно, духовной мы обычно называем ту часть психической жизни человека, которая представляется нам наиболее возвышенной, ту часть, которая вступает в соприкосновение с Богом или абсолютом, с бесконечностью всего сущего, со смыслом (или бессмыслицей) жизни, со временем и вечностью, с молитвой и молчанием, с тайной и мистицизмом, со спасением или созерцанием. Вот почему верующим так легко рассуждать о духовности. Вот почему неверующим духовность так остро необходима.
   Для верующих духовность имеет строго определенный объект (пусть и непознаваемый), который в качестве субъекта зовется Богом. В этом случае духовность – это встреча, это диалог, это история любви или семейная история. «Отче наш», говорят верующие, и это обращение не случайно. Чего здесь больше – духовности или психологизма? Мистики или искреннего чувства? Религии или инфантильности?
   Атеист в этом смысле обездолен, но зато в нем меньше ребячества. Он не ищет Отца, к которому можно обратиться, и не надеется вступить в ним в диалог. Он не обретает ни любовь, ни семью. Он обретает Вселенную с ее бесконечностью и ее молчанием. С присутствием в ней всего сущего. Иными словами, не трансцендентность, а имманентность. Не Бог, а универсальное становление, включающее в себя и Бога тоже. Не субъект, а универсальное присутствие. Не Глагол или отдельное чувство, а универсальная истина. И пусть ему ведома лишь бесконечно малая частица этой истины, зато она включает в себя всю Вселенную целиком.
   Так что же такое духовность без Бога? Это духовность скорее имманентности, чем трансцендентности, скорее размышления, чем молитвы, скорее единения со всем сущим, чем встречи с одним из его элементов, скорее верности, чем веры, скорее трезвости ума, чем экстаза чувств, скорее созерцания, чем толкования, скорее любви, чем надежды. Эта духовность ничуть не менее мистична, поскольку, по моему определению, она напрямую связана с опытом вечности, с полнотой бытия, с простотой, с единением, с молчанием… Что касается всех этих состояний, то лично мне случалось переживать их лишь изредка, в редкие моменты жизни. Но их хватило, чтобы полностью перевернуть всю мою жизнь. Настолько, что я перестал бояться слова «духовность».

Душа (Аme)

   Животное может ощущать и чувствовать (то есть имеет душу), но не способно к абстрактному мышлению (лишено разума). Одним словом, зверь он и есть зверь. Вот почему, рассуждая о той части нашего тела, которая имеет дело с истиной и идеями, лучше говорить не о душе, а о духе, или разуме (латинское mens, греческое nous). Душа и дух – отнюдь не одно и то же. Утрата одного и другого приводит к совершенно разным последствиям. Лишиться разума значит утратить способность здраво мыслить, то есть утратить свою связь с универсумом и стать пленником собственной души. Сумасшедший – такая же уникальная и неповторимая личность, как и любой другой человек, он точно так же обладает собственным «я», мало того – он весь обращается в это «я», полностью замыкается в нем, становится отрезанным от мира, от истины, от всего на свете, и в этом корень его безумия. Именно дух открывает нам окно в мир, и потому мы называем его разумом.
   Душа всегда индивидуальна, единична, воплощена в конкретном человеке (не существует мировой души, как и души Бога). Дух скорее анонимен и универсален, даже объективен и абсолютен (если бы вселенная могла мыслить, она была бы Богом; если бы Бог существовал, он был бы духом). Ни один другой человек не способен чувствовать то же, что чувствую я, и тем же образом, каким чувствую я. Моя душа уникальна, как и мое тело. В то же время истинная идея, если она в самом деле истинна, одна и та же для меня и для любого другого человека (она во мне и в Боге, как говорит Спиноза). Вот эту связь с универсумом или с абсолютом (относительную для каждого из нас) я и называю духом.
   Дух – это способ, каким мы прикасаемся к истине, освобождаясь от самих себя. Тогда душа – это уникальный и строго детерминированный способ существования в мире; это, как говорит Аристотель, тело в действии постольку, поскольку оно обладает жизненным потенциалом (подвижностью, способностью ощущать и чувствовать).
   Так что свободен в нас дух, а не душа, точнее говоря, именно дух приносит нам освобождение, и для души это единственный путь к спасению, хотя конца этому пути нет.

Душевный Покой (Quiétude)

   Безмятежный покой, покой без тревог, без надежд, без усталости; христианский синоним атараксии. Суть душевного покоя в том, что он ничего не требует и ни на что не надеется – даже на спасение; он пассивно предается Богу или молчанию, полностью растворяясь в том или другом. Это крайняя степень мистического смирения и созерцательности, а также чистой любви – любви к Богу, лишенной, как говорит Фенелон (105), «какого бы то ни было личного интереса». В конце концов остается только Бог, а значит, вопрос о спасении уже не имеет смысла.

Дьявол (Diable)

   Но дьявол олицетворяет не только зло, но и крайнюю глупость, доходящую до невразумительности. Зачем, спрашивается, ему творить зло, если он не извлекает из этого никакого блага для себя? О дьяволе можно сказать то же, что Стендаль сказал о Боге: единственное, что его извиняет, это то, что его нет.

Е

Евангелие (Évangile)

   На древнегреческом языке словом euangelos называли гонца, прибывшего с доброй вестью. Сегодня Евангелием (с большой буквы) мы называем четыре книги, содержащие описание жизни и учения Иисуса Христа. Вольтер напоминает, что эти книги «были состряпаны спустя сто лет после Христа» и что существуют другие евангелия, называемые апокрифическими, которые заслуживают ничуть не меньшего интереса. Что, кстати сказать, служит подтверждением исключительности описываемых в них событий. Даже если допустить, что Евангелие – всего лишь произведение художественной литературы, во что я не верю, и даже признавая, что местами оно довольно скучно, все равно из всех книг, созданных человечеством, эта остается самой светлой и поучительной. Не потому ли, что она рассказывает нам о Боге? Отнюдь нет. Потому что она рассказывает нам о нас. Не потому ли, что она повествует о воскресении главного героя? Тоже нет. Потому что она повествует о его жизни.
   Если оставить в стороне неправдоподобные толкования, с помощью которых позднейшие богословы эксплуатировали эту книгу, Евангелия – это рассказ об одной жизни и приблизительный портрет одной личности. Мы совершили бы большую ошибку, если бы отдали то и другое Церкви. Для меня Иисус – не пророк, ибо я не верю в пророков, и тем более не Бог и не Мессия. Это – человек, да и сам он никогда не претендовал на нечто большее. Этим он мне и интересен. Этим он меня и трогает. Своей простотой. Своей незащищенностью. Своей обнаженной человечностью. Разве можно, читая Евангелие, вообразить, что Иисус принимал себя за Бога? За сына Бога? Мы ведь все дети Божьи, недаром молитва, которой научил нас Иисус, обращается к Богу словами «Отче наш». Коротко говоря, Иисус, каким он мне видится, каким он встает передо мной со страниц Евангелия, никогда не был христианином. Почему же мы должны считать себя христианами? Иисус был набожным иудеем. Человеком, преисполненным мудрости и любви. И единственный способ хранить ему истинную верность, не будучи ни евреем, ни верующим, – быть чуточку мудрее, любить близких чуточку больше, оставаться чуть человечнее, а значит, в первую очередь уважать законы справедливости и милосердия, ибо они и есть главный закон. Спиноза называл это «христианским духом». Можно сказать короче – просто духовность. Она и составляет главное содержание Евангелия.

Евгеника (Eugénisme)

   Теория улучшения человеческого рода не путем воспитания отдельных индивидуумов, а путем селекции или генных манипуляций. Евгеника больше полагается на изменение генотипа человечества, чем на развитие его культурного достояния. Сама идея, скомпрометированная тем применением, какое ей нашли нацисты, может показаться весьма привлекательной. Воздействовать на гены? Но разве мы уже не делаем это в отношении различных видов животных и даже отдельных людей (в рамках генной терапии)? Почему бы не улучшить целиком все человечество? Мне кажется, наилучшим ответом на этот вопрос, который трудно сопроводить подробной аргументацией, служит выражение, не имеющее ничего общего с биологией: «Потому что все человеческие существа равны в правах и достоинстве». В приложении к праву людей жить и рожать детей идеи евгеники, подразумевающие некий отбор, выглядят неприемлемыми, ибо оспаривают равное достоинство всех. Мы имеем право обзаводиться или не обзаводиться детьми, но права выбирать, какими именно детьми нам обзаводиться, не имеем. Мне возразят, что подобный выбор все-таки практикуется, поскольку существуют медицинские аборты. Верно. Но мы идем на это с целью борьбы со страданием, а не с целью производства сверхчеловека. С целью защитить от страданий конкретного индивидуума, а не с целью улучшить вид. Из сострадания, а не ради осуществления евгенической теории. Мы движемся по узкой и извилистой тропе, и это требует от нас особой бдительности.

Европа (Europe)

   Европа – на самом деле не континент, а мыс Азии. Это и не государство, а общность, состоящая к тому же из независимых государств. Сколько войн вели они между собой в прошлом! Какие столкновения интересов и амбиций бушуют здесь сегодня! Ни исторически, ни географически Европа не может быть ничем, кроме абстракции или идеала. Поэтому ей следует быть либо идеальной, либо перестать быть вообще, во всяком случае, перестать быть чем-то стоящим, что имеет смысл защищать. Европы не существует, ее еще нужно создать. Иными словами, она существует лишь благодаря проблемам, которые ей приходится решать, и первой из которых является ее собственное существование. Европа имеет смысл лишь в той мере, в какой мы этого хотим, и такой, какой мы хотим ее видеть. Не континент, не государство, но труд, битва и требовательность. Та Европа, что лежит перед нами, ничуть не меньше, чем та, что осталась позади. Но она сохраняет свое значение – и будет сохранять его в будущем только при условии, если останется верной себе, какой была всегда. Эта верность, разумеется, не отменяет критического отношения к себе; впрочем, критика, в том числе рефлексивная, есть часть ее прошлого. Это верность Сократу, Монтеню, Юму, Канту… и самим себе. Европа – наши корни и наша цель, место, где мы живем, и наша судьба. Европа – задача, которую нам предстоит решить.
   Главным вопросом, конечно, остается тот, которым задавался еще Руссо. Что делает народ народом? Для строящейся Европы этот вопрос звучит так: что заставляет разные народы, сохраняя свои различия, стремиться слиться в один народ и до каких пределов может доходить это слияние? От ответа на него зависит, какие институты установятся в Европе, которую из двух моделей – федеративную или конфедеративную – мы предпочтем. Объединение республик, т. е. конфедерация, или Объединенная республика, т. е. федерация? Национальный суверенитет для каждой страны или наднациональный суверенитет для всех сразу? Каждый из этих путей имеет свои достоинства, и оба трудны. Но отказ от выбора между этими двумя возможностями будет самым верным способом перечеркнуть их обе.
   Вместе с тем любые институты останутся пустым звуком, если Европа не сумеет решить главную проблему, стоящую перед ней, а именно сохранить свой дух или, что означает то же самое, свою цивилизацию. Европа – не раса, это экономическое, политическое и культурное пространство. В первую очередь культурное. Экономика – не более чем средство. Политика – не более чем средство. Но чему они служат? Определенным ценностям, определенным традициям, определенным идеалам – иными словами, определенной цивилизации. И эта цивилизация – исторический факт. Европа в первую очередь была римской империей, вынужденным «брачным союзом» Афин и Иерусалима, заключенным пред алтарем их завоевателя, которого они понемножку начали приобщать к цивилизации. Именно из этого союза мы и вышли, и продолжать свое движение вперед мы сможем только в том случае, если ему не изменим. Реми Брагназывает это «римским путем». Быть европейцем значит существовать с постоянным ощущением внутреннего напряжения «между приобщением к классицизму и преодолением духовного варварства». Европа, подлинная Европа, это Возрождение, вернее, «непрерывная череда “Возрождений”, составляющая историю европейской культуры», по словам того же Реми Брага («Европа: римский путь», с. 165). Это бесконечное колебание, беспрестанное качание между Возрождением и декадансом, между Просвещением и обскурантизмом, между верностью и варварством. Верность и в данном случае подразумевает самокритику, ибо быть европейцем в этом смысле означает хранить верность лучшей части Европы, какой она предстает на высочайших вершинах своей истории. «Наша священная родина Европа», – сказал Стефан Цвейг. И мы должны выбрать, что именно на нашей родине достойно того, чтобы его отстаивать.
   Часто можно слышать, что европейская цивилизация превратилась в мировую, во всяком случае в западную, цивилизацию и что она уже ничем не отличается (или отличается все меньше) от дочерней американской цивилизации. В этом утверждении есть доля истины, но в том-то и опасность. Подобное растворение, которое Европа порой принимает за свою крупнейшую победу, способно обернуться ее последним поражением. Беспрецедентное развитие средств связи и обмена не может не привести в масштабах планеты к стиранию различий. Значит ли это, что мы обречены на одинаковость? На неудержимую экспансию субкультуры с лейблом «made in USA», с ее эстетикой фастфудов и телевизионных сериалов со смехом зрителей за кадром? Неужели будущее человека – это шоу-бизнес? А будущее Европы – неизбежная американизация? Это не наверняка так, но это вполне возможно. И это – лишний повод европейцам испытать тревогу и приготовиться к борьбе. Против чего они должны бороться? Против варварства, которое все еще сидит в них, даже если это варварство импортного пошиба, ибо оно способно погрести их под собой. Ради чего бороться? Ради Возрождения Европы, а это значит, ради самой Европы.

Единица (Unité)

   Факт существования в качестве одного. Не путать с единственностью (фактом существования в качестве единственного) и c единством (фактом объединения в одно целое), хотя и то и другое немыслимы без единицы. Если бы не единица, как мы могли бы сказать о какой-то вещи, что она – единственная? Если бы не единица, как бы мы могли сказать о других вещах, что их много? Если бы не единица, если бы не единица… Почему так удобно считать на пальцах? Потому что каждый палец – это единица. «Множественность предполагает единичность», – сказал Лейбниц. Множество сущностей – это сущность, повторенная множество раз. «Сущность, не имеющая единственного числа, не может быть подлинной сущностью». Поэтому единичность первична, во всяком случае для мышления. Наверное, этим объясняется метафизическое преимущество Единицы. А что, если природа мыслить не умеет?

Единичный (Singulier)

   Означает только один элемент данного множества. Противостоит универсальному (означающему все в целом), общему (означающему большую часть элементов) и особенному (означающему ряд элементов). В бытовом языке слово «единичный» иногда употребляют как синоним слов «редкий» или «странный». В философском контексте этого употребления следует избегать. Самый обычный индивидуум при всей своей банальности остается единичным, ибо единичность есть универсальная особенность индивидуумов.

Единственность (Unicité)

   Свойство быть одним в своем роде, уникальность. Можно согласиться с Лейбницем, утверждавшим, что единственность – свойство всякой сущности (принцип неразличимости), однако с небольшой поправкой: это свойство присуще сущностям в разной мере. Два листа одного дерева хоть и различаются между собой, но все-таки они менее уникальны, чем существо, вообще ни на что не похожее и не входящее в качестве элемента ни в одно множество. В этом смысле Бог и все сущее более уникальны, чем их творения и содержание, и, может быть, только Бог и сущее в целом и являются абсолютными уникумами.

Естественное (Naturel)

   Тем не менее в рассуждениях о мире людей довольно удобно пользоваться различением естественного (того, что передается с помощью генов и обладает признаком универсальности) и культурного (того, что передается через воспитание и проявляется в различных правилах). Например, половое влечение носит естественный характер, но реализация этого влечения в жизни и способ его удовлетворения или неудовлетворения суть явления культурного порядка. Способность к продолжению рода естественна, но обзаведение потомством (и, что еще важнее, его воспитание) диктуется культурой. Голод – естественное ощущение. Гастрономия и поведение за столом – явления культуры. В этом отношении интересно рассмотреть проблему запрета на инцест, как это делает Леви-Строс. Судя по всему, отрицательное отношение к инцесту подтверждает и универсальность природы, и частный регламентирующий характер культуры (нам не известно ни одно человеческое общество, в котором не действовал бы запрет на кровосмешение, однако в разных обществах он выступает в различных формах и имеет различные ограничения). По мнению Леви-Строса, решение этой проблемы заключается в том, что запрет на инцест принадлежит к явлениям и того и другого порядка, поскольку обеспечивает переход от природы (способности к деторождению) к культуре (образованию родственных связей), от родственных связей к брачному союзу, от семьи к обществу. Следовательно, первое слово все-таки остается за природой, как, впрочем, за ней же остается и последнее слово, поскольку человек смертен.

Естественное Право (Droit Naturel)

   Право, «вписанное» в природу или разум вне зависимости от того или иного действующего законодательства; своего рода право, предшествующее всякой правовой системе, универсальное и служащее основой и нормой для различных видов действующего права. На практике каждый вкладывает в понятие естественного права свои собственные представления (скажем, Локк (106) включал в него свободу, равенство, частную собственность и смертную казнь), что, конечно, очень удобно, но, к сожалению, не решает ни одну реально существующую проблему. Что говорят природа или разум об абортах, эвтаназии или смертной казни? О праве на труд и предпринимательство? О легализации легких наркотиков? О том, какой государственный строй лучше других? В зависимости от поддерживаемой концепции естественного права им можно обосновать и превосходство абсолютной монархии (Гоббс), и превосходство демократии (Спиноза). Уже одно это свидетельствует о крайней обтекаемости понятия. Возьмем, например, права человека. Они определяются не природой, а человечностью, не разумом, а волей. Что касается моего личного мнения, то я бы сказал, что естественное право это вообще не право, а простая констатация фактического расклада сил, царящего в обществе. «Под правом природы я понимаю законы или правила, согласно которым все совершается, то есть самую мощь природы. И потому, – пишет Спиноза, – естественное право всей природы, каждого индивидуума, следовательно, простирается столь далеко, сколь далеко простирается их мощь. Значит, все то, что каждый человек совершает по законам своей природы, он совершает по высшему праву природы и имеет в отношении природы столько права, какой мощью обладает» («Политический трактат», глава II, 4). Именно таким образом, уточняет философ в другом сочинении, рыбы по «естественному праву владеют водой, и притом бо́льшие пожирают меньших» («Богословско-политический трактат», глава XVI). Это и есть закон джунглей, от которого нас отделяет только действующее право.

Ж

Жадность (Cupidité)

   Чрезмерная любовь к деньгам, особенно к деньгам, которых у тебя пока нет. Этим жадность отличается от скупости: жадный стремится получить, скупой – сохранить. Психоаналитик, возможно, объяснит первое доминированием орального типа, а второе – доминированием анального типа. Но оба этих стремления инфантильны (представляют собой два вида регрессии) и особенно часто поражают стариков. На практике жадность и скупость часто выступают вместе, сливаясь в страсть к наживе.

Жалость (Pitié)

Желание (Désir)

   Потенциальная способность наслаждаться или действовать. Не следует смешивать желание с нуждой, которая отнюдь не является крахом, пределом или неосуществимостью желания. Желание как таковое не нуждается ни в чем (нужду вызывает не способность, а неспособность к чему-либо). Разве для того, чтобы проголодаться, обязательно испытывать нужду, т. е. невозможность получить пропитание? Это означало бы смешение голода, который представляет собой страдание, и аппетита, который является силой и одновременно удовольствием. Разве для любовного желания обязательно длительное воздержание? Это означало бы смешение фрустрации, т. е. несчастья, и потенции к любви, т. е. счастья и везения. Вопреки утверждению Платона, желание – не ощущение нехватки чего-либо («Пир», 200), но потенция – способность к наслаждению и потенциальное наслаждение. Его актуализацией является удовольствие; его судьбой – смерть. Желание – это живущая в каждом из нас движущая сила; наша способность существовать, как говорит Спиноза, чувствовать и действовать. Принцип удовольствия, если верить Фрейду, вытекает из его определения.
   Как пишет Аристотель, к желанию относятся влечение, храбрость и воля. Следует добавить сюда же любовь и надежду. Действительно, как поясняется в трактате «О душе», желание (стремление) представляет собой нашу единую движущую силу: «Ум же, совершенно очевидно, не движет без стремления», тогда как желание «движет иногда вопреки размышлению» («О душе», книга II, глава 3 и книга III, глава 10). Впрочем, разве не очевидно, что нами движут любовь и надежда? Следовательно, движущее едино – это способность стремления как таковая, поскольку мы желаем быть своим «собственным движителем» (там же, книга III, глава 10).
   Спиноза, определявший желание как «осознанное влечение» (из чего следует, что бывают и неосознанные влечения), подчеркивал недостаточность этого определения: «Будет ли человек сознавать свое влечение или нет, влечение остается все тем же» («Этика», часть III, теорема 9, схолия и «Определение аффектов», 1, Объяснение). Поэтому подлинное определение, в равной мере относящееся и к желанию, и к влечению, будет звучать следующим образом: «Желание есть самая сущность человека, поскольку она представляется определенной к какому-либо действию каким-либо данным ее состоянием» (там же). Это воплощенная в человеке форма conatus’a (стремления к самосохранению), а тем самым – принцип всяких его усилий, побуждений, влечений и хотений, которые «бывают различны сообразно с различными состояниями человека и нередко до того противоположны друг другу, что человек влечется в разные стороны и не знает, куда обратиться» (там же). Спиноза также понимает желание как единственную движущую силу – это та сила, которую мы являем собой или результатом которой являемся, которая пронизывает, составляет и одухотворяет нас. Желание – не акциденция и не одна из наших способностей. Это само наше бытие, рассматриваемое в его «способности к действию», иначе говоря, «в силе его существования» (agendi potentia sive existendi vis; часть III, Общее определение аффектов). Что из этого вытекает? Что стремление к уничтожению желания абсурдно или смертоносно. Мы можем лишь трансформировать, направлять, а иногда – сублимировать свое желание, и именно такую цель преследует воспитание. Такова же, в частности, и задача этики. Речь идет о том, чтобы чуть меньше желать того, чего нет, или того, что от нас не зависит, и немного больше – того, что есть, или того, что зависит от нас, иными словами, чуть меньше надеяться и чуть больше любить и действовать. Этот путь ведет к освобождению желания от угрожающего ему небытия и к возможности раскрытия реальной действительности, частью которой оно является.

Женственность (Féminité)

   Было это в 1970-е годы, на улице Ульм. Я стоял в одном из коридоров университета «Эколь Нормаль» и болтал с приятелем. Вдруг к нам подошли три молоденькие женщины – в сапогах, каскетках, с сигаретой в зубах, и весьма надменно спросили: «Где тут у них сортир?» Судя по всему, они прибыли на мотоциклах, против чего я, впрочем, ничего не имею. Само собой разумеется, они имели полное право курить и произносить грубые слова. Но выглядели они ужасно мужиковато, в худшем смысле этого слова – никакой мягкости, никакого изящества, никакой поэзии. Вот исходя из этого, по принципу от противного, я бы и определил женственность. Ясно, что это не сущность и не абсолют (сколь ни мало женственности демонстрировали три мотоциклистки, они не переставали оставаться женщинами), но определенное количество черт или признаков, которые чаще всего присущи женщинам и без которых человечество оказалось бы сведено к одной только мужественности с ее грубостью и тяжеловесностью, с ее прозаическим подходом к жизни и ее амбициями – к тому, что Рильке называл «тщеславием и нетерпением самца».
   Оба понятия – женственность и мужественность – могут быть определены лишь посредством друг друга. Именно это делает их относительными и лишает самодостаточности, но не снимает необходимости определения. Фрейд на закате своих дней все еще задавался вопросом, чего же хотят женщины. Может быть, он лучше знал, чего хотят мужчины – хотя бы потому, что сам принадлежал к их числу, – власти, секса, денег, успеха, славы. Мне возразят, что и женщины далеко не равнодушны ко всем перечисленным вещам. Мне это известно. Но все-таки мне кажется, что они чаще, чем мужчины, проявляют стремление отдавать предпочтение некоторому числу целей, больше относящихся к частной жизни и человеческим чувствам, таким как слова, любовь, дети, счастье, стабильность, мир, жизнь… Конечно, не следует слишком доверяться этим категориям, чересчур масштабным и расплывчатым, тем более что, прибегая к ним, мы рискуем навязать каждому человеческому существу какую-то заранее назначенную роль, которой сам он для себя никогда бы не выбрал. Но можно ли совсем обойтись без них, если только мы не признаем, что за половым различием не стоит никакой другой реальности, кроме физиологической? Как-то раз мне случилось пошутить, что любовь – изобретение женщин, что, будь человечество целиком состоящим из мужчин, мысль о любви даже не пришла бы ему в голову, потому что ему вполне хватило бы секса и войны. Но, возвращаясь к серьезному разговору, скажем, что мужчины и женщины по-разному переживают взаимосвязь любви и сексуальности. Большинство мужчин ставят любовь на службу сексу, тогда как женщины, во всяком случае большинство из них, скорее готовы поставить секс на службу любви. Это всего лишь тенденция, и не исключено, что она носит характер не столько природный, сколько культурный. Тем не менее мне представляется, что она является частью нашего опыта. Благодаря ей существуют обольщение и супружество (ведь мы все, и мужчины и женщины, хотим одного и того же – любви и секса), хотя благодаря ей же в наших отношениях нередки определенные трудности и недоразумения.
   Можно было бы высказать соображения того же рода по поводу грубости и мягкости, по поводу отношения к времени и к действию. Когда начинается война, достаточно нескольких недель, чтобы все пришло в упадок, и мужчины вполне успешно с этим справляются. После чего нужны годы и годы терпеливых усилий, чтобы жизнь снова вступила в свои права, и я не уверен, что нам бы это удавалось без женщин.
   Впрочем, вернемся к нашим трем мотоциклисткам. В тот раз я, как мне кажется, впервые осознал, что женственность, в те годы совсем не модная, это ценность. Мне тогда было 20 лет. Я еще не читал Рильке («…не сомневаюсь, женщина всегда бывает более зрелой, и она куда ближе к человечности, чем мужчина…»), не читал Колетт (107), Симону Вейль, Этти Хилсам (108). Правда, среднее образование я получил в смешанном лицее, где учились и мальчики и девочки. После коммунальной школы, в те годы исключительно мужской, это показалось мне настоящим раем, как будто из солдатской казармы я попал в цивилизованное место… Но вместо слов «женщины» и «женственность» я говорил тогда «девчонки» и, конечно, ни за что на свете не осмелился бы даже попытаться дать им какое-то общее определение. В ту пору феминизм для всякого прогрессивно настроенного интеллектуала был чем-то совершенно очевидным. Феминизм, но не женственность. Многие, и мужчины и женщины, видели в ней нечто вроде последней ловушки, последней иллюзии, от которой во имя общности и Революции, а то и во имя самого феминизма следовало срочно избавиться. Глядя вслед удалявшимся мотоциклисткам, я подумал, что сделать это будет не так уж легко и что мы рискуем на этом скользком пути утратить что-то очень важное. Из-за девушек-мотоциклисток я не стал относиться к феминизму с меньшей симпатией. Из-за них я стал гораздо больше ценить женственность.

Женщина (Femme)

   Половые различия, бесспорно, относятся к числу самых важных, самых постоянных, самых формообразующих. Все мы беспрестанно сталкиваемся с ними. В то же время любая попытка дать позитивную характеристику женской половине человечества (и тем самым охарактеризовать его вторую половину) оборачивается приблизительными и плоскими определениями. Да, женщины обычно менее грубы, чем мужчины, да, в них больше развито чувство конкретного, они больше тяготеют к прочности и продолжительности чего бы то ни было и легче адаптируются к повседневности (лучшим из них благодаря этому удается наиболее успешно вписываться в жизнь или реальную действительность), да, они одарены большей способностью к любви и дружбе, менее податливы соблазнам порнографии и власти. Все это очень часто кажется совершенно справедливым, но в то же время на любой из этих примеров можно привести множество контрпримеров, в результате чего вывести какой бы то ни было закон и определить сущность явления становится невозможным. Различие между обоими полами остается смутным и, вопреки кажущейся очевидности, в такой же, если не в большей, мере обязано культуре, как и природе. Вместе с тем из этого отнюдь не вытекает, что женщин не существует или что они не отличаются определенным образом от мужчин. Ведь смутное существует точно так же, как четкое, а культурное начало существует наряду с природным. «Женщиной не рождаются, – говорит Симона де Бовуар (109), – женщиной становятся». В этих словах заключена достойная удивления попытка «вынести за скобки» человеческое тело. Мне представляется, что больше ясности в вопрос вносит биология. Человек рождается либо женщиной, либо мужчиной, а затем становится тем, что он есть, – более женственным или более мужественным. Впрочем, может быть, все это не так уж и важно. Даже если это становление – целиком продукт культуры, оно – самый лучший подарок, который человечество сделало самому себе.

Жертвоприношение (Sacrifice)

   Дар, приносимый кому-либо или чему-либо священному, чаще всего в форме убитого животного или человеческого существа. Большинство современных религий считает, что человеческие жертвоприношения суть святотатства, точнее, что каждый человек имеет право приносить в жертву только лично себя. В этом проявляется подчинение религии морали, что можно только приветствовать и что служит одним из самых верных признаков новейшего мышления. Но тогда, скажут нам, отсчет новейшего времени следует вести с Авраама. Почему бы и нет? Хотя понимать это мы начали, пожалуй, только после Канта.
   В более общем значении жертвоприношением называют дар, приносимый кому-то или во имя чего-то, что человек любит и уважает. Высшим жертвоприношением является собственная жизнь, но не потому, что мы считаем ее бесценной, а потому, что она обретает ценность, только служа чему-то другому, какой-то высшей цели либо какому-то другому человеку, измена которому будет означать измену самому себе. Именно так поступают герои, и по этому поступку мы их и узнаем – посмертно.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →