Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Большинство губных помад содержат рыбью чешую.

Еще   [X]

 0 

Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910-1918 (Бьюкенен Джордж)

Джордж Бьюкенен, посол Великобритании, рисует объективную картину жизни России до Февральской и Октябрьской революций. Он дает характеристики значительных личностей того периода: Столыпина, Родзянко, Керенского и Терещенко. Отдельная глава посвящена императорской семье, раскрывается роковое влияние императрицы Александры Федоровны на ход исторических событий в России. Книга расширит представления об английской дипломатии и ее роли в большой политике того периода.

Год издания: 2006

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910-1918» также читают:

Предпросмотр книги «Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910-1918»

Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910-1918

   Джордж Бьюкенен, посол Великобритании, рисует объективную картину жизни России до Февральской и Октябрьской революций. Он дает характеристики значительных личностей того периода: Столыпина, Родзянко, Керенского и Терещенко. Отдельная глава посвящена императорской семье, раскрывается роковое влияние императрицы Александры Федоровны на ход исторических событий в России. Книга расширит представления об английской дипломатии и ее роли в большой политике того периода.


Джордж Бьюкенен Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата

ПРЕДИСЛОВИЕ

   День ото дня появляется все больше новых книг, и сейчас их уже много больше, чем во времена Екклесиаста. И если я все же решился умножить их количество, то причина тому – не столько желание подробно описать все, чему я был свидетелем за сорок пять лет моей дипломатической службы, сколько стремление пролить некий дополнительный свет на великие политические события, в которых мне пришлось прямо или косвенно участвовать. С точки зрения политики моя работа посла в Софии и Петрограде представляется мне наиболее важной, и, хотя я коротко охарактеризовал свои предыдущие назначения, большая часть этой книги посвящена Болгарии и России. Во время моего пятилетнего пребывания в первой я присутствовал при провозглашении независимости Болгарии и последующем принятии князем Фердинандом титула царя. В последней я видел начало Великой войны, падение империи, создание и роспуск Временного правительства, большевистскую революцию.
   Я познакомился с князем Фердинандом, когда служил вторым секретарем посольства в Вене, – в то время он был офицером австрийского кавалерийского полка. Я все еще пребывал на этом посту, когда в 1887 году он предложил себя в качестве кандидата на болгарский трон, опустевший в результате отречения князя Александра. Сегодня лишь немногие помнят, что происходило на Балканах сорок лет назад, поэтому я вкратце изложил историю Болгарии с 1885-го до 1904 года, когда был назначен дипломатическим представителем и генеральным консулом в Софию. Это позволит читателям лучше понять последующее события, а также те смешанные чувства благодарности и подозрительности, которые многие болгары испытывают по отношению к России. Этот краткий очерк и главы, относящиеся к данному периоду моей деятельности, соответствуют официальным докладам, которые я писал в то время. В своей работе я придерживался взглядов, изложенных в этих донесениях, не позволяя себе вносить коррективы их с учетом той роли, которую князь Фердинанд и его страна сыграли в войне. Этому правилу я следовал все время, когда работал над книгой, и, описывая Россию и русских, я руководствовался оценками того времени, высказанными мной как в официальных отчетах, так и в частной переписке.
   Я покинул Софию в 1909 году и после годичного перерыва, проведенного в Гааге, снова окунулся в круговорот балканской политики, приняв в 1910 году назначение на пост посла в Санкт-Петербурге. В течение первого года, или около того, балканский вопрос оставался более или менее стабильным, и я должен был уделять внимание вопросам, от которых зависело взаимопонимание между Англией и Россией. Главы, в которых идет речь о так называемом Потсдамском соглашении[1] и постоянных разногласиях по поводу Персии, возможно, не представляют особого интереса для широкой публики, но они важны в историческом плане, поскольку, как я показал, бывали моменты, когда эти два вопроса грозили разрушить наше взаимопонимание. Если бы это произошло, вся последующая история могла бы пойти совсем по другому пути. Но к счастью, положение удалось спасти благодаря неустанным усилиям сэра Эдварда Грея и господина Сазонова. Впоследствии, в 1912 году, когда балканский вопрос снова обострился, оба правительства были единодушны в своем стремлении к поддержанию мира в Европе.
   Я подавал отчет о каждой последовательной стадии этого кризиса: сербско-болгарском союзном договоре; образовании Балканской конфедерации; соперничестве России и Австрии, едва не вовлекшем всю Европу в военный конфликт; заключении мира на условиях, которые можно счесть триумфальными для славян, и последовавшую за этим безумную ссору балканских союзников из-за военной добычи; Второй Балканской войне и бухарестском мирном договоре, уничтожившем все, что было достигнуто в результате первой войны. Я показал, как Россия, разрывавшаяся между желанием содействовать славянским интересам и опасением вызвать международные осложнения, много раз в течение этого кризиса меняла свою политику; и хотя мне не хотелось бы критиковать своего старого друга и коллегу, я все же указал на некоторые ошибки, которые господин Сазонов, по моему мнению, допустил.
   С другой стороны, я рад представившейся мне возможности полностью оправдать его поведение на переговорах, последовавших за предъявлением Австрией ультиматума в Белграде. Как непосредственный участник событий, я должен отметить, что он приложил все усилия, дабы не допустить разрыва. В то же время я опроверг обвинения, выдвигаемые некоторыми германскими авторами, и показал, насколько беспочвенны их утверждения, что Россия хотела войны и мы поощряли ее в этом стремлении, обещая нашу вооруженную поддержку. Что касается самой войны, то я лишь коротко обрисовал ход военных действий, чтобы объяснить их влияние на международную ситуацию, особенно после того, как русская армия, оставленная почти беспомощной перед лицом неприятеля, терпела в 1915 году поражение за поражением.
   Мне было тяжело наблюдать, как великая империя шаг за шагом приходила в упадок: энтузиазм и надежды первых дней войны сменились унынием и ощущением надвигающихся бедствий; нация, вначале сплотившаяся в едином порыве вокруг монарха, затем, устав от тягот и лишений, вызванных крайне неумелым правлением, обратилась против своего повелителя и свергла его с трона. Не менее печально прослеживать поступки императора и видеть, как он, руководствуясь врожденным фатализмом, добровольно выбирает путь, неминуемо ведущий его и его семью к их печальной участи. Я не пытался скрыть его недостатки, но старался изобразить его таким, каким я его знал: приятным человеком со многими превосходными качествами, настоящим и верным союзником, искренне преданным, несмотря на очевидные свидетельства в пользу обратного, интересам своей страны. Что касается роли императрицы, я показал, как она, будучи славной женщиной и действуя из самых лучших побуждений, только лишь приближала окончательную катастрофу. Пагубное непонимание кризиса, переживаемого в тот момент Россией, привело к тому, что она навязывала императору министров, от которых требовалась лишь готовность проводить ее реакционную политику. Читатели, которые надеются найти в моей книге новые сенсационные разоблачения деяний Распутина при русском дворе, вероятно, будут разочарованы. Я сообщил только то, что, по моему убеждению, соответствует истине, и предпочел не пересказывать беспочвенные сплетни, которыми окружено это имя.
   Я подробно описал развитие революции, образование Временного правительства, его затяжную борьбу с Советом, неспособность остановить разложение армии, достойную сожаления мягкость по отношению к большевикам, бестактное поведение во время эпизода с Корниловым и окончательную капитуляцию под натиском большевиков. Моя работа значительно облегчилась благодаря любезности сэра Эйра Кроува, позволившего мне сверяться с моими официальными донесениями, хранящимися в Архиве министерства иностранных дел, а также бесценной поддержке, оказанной мне в этом вопросе архивариусом, мистером Газели. Поскольку Временное правительство, так же как и старое самодержавие, уже исчезло со сцены, я смог рассказать историю своего пребывания в России гораздо свободнее, чем это было бы возможно при других обстоятельствах. Я подходил к предмету своего повествования с объективной точки зрения и стремился в своих суждениях о людях и событиях сохранять позицию беспристрастного наблюдателя, чье видение великой русской трагедии может оказаться полезным для будущих историков.
   Если я придал этой книге форму мемуаров и рассказал о себе значительно больше, чем намеревался вначале, то ответственность за это лежит на моем друге Эдмунде Госсе, великом мастере критики. Он проявил такой интерес к моей работе и так убедительно доказывал мне значение личности автора, что я вынужден был переписать несколько глав, чтобы угодить его жажде «присутствия личности». И хотя мне так и не удалось уговорить его вдохнуть жизнь в мою бедную прозу волшебным прикосновением своего пера, он оказал мне столь необходимую моральную поддержку, за которую я всегда буду ему благодарен.
   Джордж У. Бьюкенен
   25 января 1923 г.

Глава 1
1876–1880
Вена. – Рим. – Путешествие через Америку. – Жизнь в США. – По дороге в Токио

   Хотя о дипломатах, в отличие от поэтов, нельзя сказать, что ими рождаются, а не становятся, я могу, в определенном смысле, утверждать, что был рожден на дипломатическом поприще. Я родился в Копенгагене, в здании дипломатического представительства, возглавляемого в тот момент моим отцом. Он начал свою карьеру при лорде Стратфорде де Редклифе, после того как тот был в 1825 году назначен послом в Константинополь. Полвека спустя, в апреле 1876 года, когда передо мной открылись двери дипломатической карьеры, «великий эльки» не обошел этот факт своим вниманием: он пригласил меня к себе и благословил, пожелав мне удачи на жизненном пути. Поразительно красивый, несмотря на свои девяносто лет, он все еще сохранил прежнюю властность, благодаря которой, плохо это или хорошо, он так долго оставался одним из самых влиятельных людей в Оттоманской Порте.
   В мое время для поступления на дипломатическую службу необходимо было сдать квалификационный экзамен, не требовавший от кандидатов особого напряжения умственных способностей, но в то же время работа, которую поручали новоиспеченным атташе во время предварительной подготовки в министерстве иностранных дел, носила чисто канцелярский характер – снятие копий с официальных донесений, шифровка и дешифровка телеграмм. Компенсацией за это были новизна и возможность быть допущенным за кулисы и наблюдать за работой дипломатии изнутри, особенно тогда, когда восточный вопрос лишь неясно маячил на горизонте и когда князь Бисмарк составил свой знаменитый Берлинский меморандум[2] без предварительной консультации с правительством ее величества. Я помню, что пренебрежение, выказанное этим поступком князя Бисмарка ее правительству, так оскорбило королеву, что она дала выход своему гневу в следующей записке, которую я прочел в то время в берлинской диппочте: «Князь Бисмарк обращается с Англией как с третьестепенной державой, и от этого у королевы кровь вскипает в жилах».
   Я прослужил в министерстве иностранных дел всего несколько недель, когда мой отец, чей срок пребывания на посту посла в Вене подходил к концу, попросил, чтобы меня прикомандировали к его посольству. Для молодого атташе Вена в те времена была чудесным городом, особенно если он как сын посла имел доступ в высшее общество, где или были на «ты» со всем миром, или почти не привлекали к себе внимания. Венцы так любили танцевать, что я помню бал у князя Шварценберга, начавшийся в одиннадцать часов утра и закончившийся лишь в шесть вечера; но к танцам, которые дозволяли мода и этикет тех дней, нужно подходить с совершенно другими мерками, чем к современным фокстротам. На дворцовых балах даже вальсы были запрещены как непристойные. На каждом балу существовала специальная комната – Comtessin Zimmer,[3] куда был закрыт доступ замужним женщинам. В таких комнатах девушки болтали со своими партнерами в перерывах между танцами, зорко и ревниво присматривая, чтобы ни одна из их слабых духом сестер не переступала границ самого невинного флирта.
   Расписание, кто с кем танцует, делалось вперед на весь сезон, поэтому на каждом балу партнеры, с которыми предстоит танцевать, были известны заранее, и если кто-то из них не мог по каким-либо причинам прийти на бал, он должен был подыскать себе замену.
   Но, несмотря на все эти старомодные привычки и обычаи, я навсегда сохраню самые приятные воспоминания об австрийском обществе, о его доброте и щедром гостеприимстве, и о том, что венцы называют словом Gemьtlichkeit (нем. уют), которому нет эквивалента в английском языке. Кроме радостей светской жизни Вена той поры могла похвастаться множеством превосходных театров – бесконечного источника наслаждений для такого страстного театрала, каким был я. Бургтеатр в то время располагался еще в старом помещении, примыкающем к дворцу, где, несмотря на небольшие размеры, актеры чувствовали себя уютней и свободней, чем в более просторном и помпезном здании, выстроенном несколько лет спустя. Такие мастера драматического искусства, как Зонненталь и фрау Вольтер, были тогда в зените своей славы. Они и вся труппа, в которую входило множество превосходных артистов, делали Бургтеатр достойным конкурентом знаменитому французскому театру на улице Ришелье.
   Но жизнь кипела не только в Вене. Осенью мы с отцом часто ездили на охоту в замок Гёдоллё, недалеко от Будапешта, где даже ничтожный атташе вроде меня мог непосредственно общаться с императором и императрицей,[4] а также со злосчастным кронпринцем Рудольфом. На охоте можно было встретить графа Андраши и ряд других венгерских магнатов, так что мой отец совмещал удовольствия с интересами дела, и по вечерам я по большей части был занят тем, что зашифровывал результаты его бесед с императором и канцлером. Но взгляды всех участников охоты были постоянно прикованы к императрице, с ее лучезарной красотой, великолепной посадкой на лошади и изумительной фигурой. Лошади и забота о своей фигуре составляли два самых главных интереса ее жизни, и ее любовь к искусству верховой езды заходила так далеко, что она даже упражнялась в выездке в своей частной школе верховой езды в Гёдоллё.
   Лошади были любимой темой ее разговоров, и однажды моя мачеха, не питавшая уважения к важным персонам, после того как ей пришлось довольно долго выслушивать все, что императрица могла сказать об этом предмете, сухо заметила: «Думает ли ваше величество о чем-нибудь, кроме лошадей?»
   История не сохранила ответа императрицы, но полагаю, что после этого разговор завершился очень скоро.
   Прослужив год в качестве атташе в Вене, я вернулся в министерство иностранных дел и в 1878 году был назначен третьим секретарем в Рим, где проработал счастливых полтора года под руководством самого лучшего и внимательного из всех начальников – сэра Августа Пэджета.
   Рим будет всегда завораживать всех, кто окажется в его стенах, но сорок пять лет назад это был еще более чарующий город, чем сегодня. Он тогда еще не стал типичной современной столицей и в большой степени оставался Римом папских времен. Новый город, который сегодня окружает старый Рим, тогда еще только зарождался. Красивые окрестности виллы Людовизи не превратились еще в бесчисленные улицы с безликими домами. Строитель не наложил еще святотатственной руки на область Кампанья, тянувшуюся почти до самых стен. Раскопки в Форуме, добавившие столько интересного к нашим познаниям Античности, тогда только лишь начинались, но с чисто эстетической точки зрения Форум был живописнее, чем сейчас.
   Наше посольство уже располагалось в своем нынешнем помещении, на вилле Торлония, но экономное правительство тогда еще не успело продать нижнюю часть чудесного сада, и он был в два раза больше, чем сейчас. От виллы, примыкающей к Аврелианской стене, рукой подать до Порта-Пиа, и, выехав из ворот, можно было почти сразу оказаться в Кампанье и скакать галопом километр за километром по ее бескрайней равнине. Так как начальство не слишком перегружало меня работой, зимой мне обычно удавалось охотиться два раза в неделю, хотя после танцев, длившихся иногда до пяти утра, ранний подъем и дальняя поездка бывали тяжелы. Рим в то время был очень веселым городом, несмотря на то что его общество было разделено на белых людей и негров. Огромные дворцы аристократии, большая часть которых сегодня закрыта, были тогда местом постоянных увеселений, особенно в последние десять дней перед Великим постом, когда в городе устраивали карнавал. Общество пировало и танцевало каждую ночь, а по вечерам на улице Корсо правил бал король карнавала, которого уже давно нет в живых. Вся улица была увешана яркими полотнами; с балконов можно было участвовать в битве цветов и конфетти, любоваться веселящейся публикой в карнавальных костюмах, проезжавшей по улице в нарядно украшенных экипажах. Затем, когда Корсо пустела, празднования закачивались необычными забегом лошадей без всадников, известным под названием «Бербери».[5]
   К концу 1879 года подошел мой срок получить назначение в отдаленную страну, и я отправился вторым секретарем в Токио. Как ни жаль мне было покидать Рим, но меня полностью захватила мысль, что я увижу Дальний Восток и проведу по дороге туда два месяца в Соединенных Штатах. Среди прочих благих намерений, которыми я мостил себе дорогу в ад, было ведение дневника. Поскольку это был один из немногих случаев, когда мне удалось воплотить такое намерение в жизнь, я могу рассказать о впечатлении, которое произвела на меня Америка сорок лет назад. Город Вашингтон не произвел на меня особенного впечатления, хотя Торнтоны, у которых я останавливался в посольстве, были сама любезность. Нью-Йорк показался мне более интересным. Нью-йоркские кафе были не хуже парижских, а светская жизнь гораздо больше соответствовала моим вкусам. В мою честь устраивали обеды, водили по театрам и балам, а также представляли всем хорошеньким юным леди. Как и многие мои земляки, я пал жертвой их чар, и не прошло и двух недель, как я был помолвлен – но лишь на двадцать четыре часа. Мой будущий тесть, которого я ни разу не видел до тех пор, пока меня не ввели в спальню, где он лежал с тяжелым приступом подагры, в ответ на мою просьбу о благословении, сказал, что ему не нужен такой зять, как я. Он добавил, однако, что я буду всю жизнь ему благодарен – и оказался прав.
   После Нью-Йорка я некоторое время гостил у знакомых около Бостона. В Америке, к моему несчастью, тогда еще не был принят сухой закон, и мой хозяин, в соответствии со своими представлениями о правилах гостеприимства, водил меня по клубам и барам, где я вынужден был пить коктейли с его друзьями. Однажды, это был какой-то национальный праздник, я тринадцать раз пил до завтрака или, вернее сказать, с утра, потому что за завтраком меня в тот день так и не увидели. Из Бостона я поехал на Ниагару, где ко мне присоединился мой друг Сидней Кэмпбелл, путешествовавший в Японию вместе со мной, и, отдав дань безграничного восхищения Ниагарскому водопаду, мы вместе отправились в Чикаго. Здесь мы соприкоснулись с деловой стороной жизни Америки и посвятили недолгое время, что мы там пробыли, посещению скотных дворов и зернохранилищ. В продолжении путешествия мы пересекли Миссисипи и Миссури и вскоре оказались в открытых прериях – огромной равнине почти без признаков жизни, кроме одиноко пасущегося скота, попадающихся иногда небольших рощиц и редких фермерских домов. «Это напоминает мне, – записал я в своем журнале, – Кампанью, как если бы она была гораздо больше, но полностью лишилась всех своих красот: руин, акведуков, холмов, залитых теплым итальянским солнцем, и величественного купола голубых небес. Здесь все серо, уныло и невероятно однообразно. Просыпаешься утром, и кажется, что ты на том же месте, где был два дня назад. Вчера вид был немного лучше, так как сразу несколько степных пожаров оживляли уныние бесконечной равнины». Пройдя Шайенн, мы в первый раз увидели Скалистые горы – приятная перемена после прерий – и продолжали подниматься, пока не достигли города Шермана, расположенного на высоте 2400 метров над уровнем моря. Оставшаяся часть пути до Огдена и Солт-Лейк-Сити проходила по живописной дороге среди красного песчаника и множества внушительных скал.
   В своем дневнике я нашел следующее описание столицы мормонов: «Это очень чистый и благополучный на вид город, со скромными, чистенькими домиками, утопающими в садах и парках. На следующее после прибытия утро мы наняли экипаж, и извозчик, который оказался англичанином, стал нашим гидом. Сначала мы поехали в Дом десятины, куда все мормоны, включая даже дам полусвета, должны отдавать десятую часть своего заработка. Затем мы посетили храм – гранитное здание, строительство которого будет закончено только через четыре-пять лет, и затем проследовали в Табернакл.[6] Это был уродливый деревянный дом, около восьмидесяти метров длиной, продолговатой формы, с низкой крышей. В нем могло разместиться двенадцать тысяч человек, и акустические свойства его так замечательны, что мы смогли расслышать звук падения булавки, которую наш гид уронил в семидесяти метрах от места, где мы стояли. Кров весь увешан фестонами из листьев, чтобы избежать малейшего эха. Из Табернакла мы направились в „Львиный дом“ к президенту мормонов мистеру Тейлору. Это довольно заурядный человек лет шестидесяти—семидесяти. Он принял нас очень вежливо и около двадцати минут занимал разговорами. Сам он родом из Вест-морленда, и был вместе с Джо Смитом в тюрьме в Нову, где последний был убит разбушевавшейся толпой. Самому ему удалось бежать, отделавшись лишь огнестрельным ранением.
   Как президент, он не внушал такого благоговения и трепета, как его предшественник Бригэм Янг, обладавший, в отличие от мистера Тейлора, гением и железной волей. Когда, после смерти Джо Смита, Янг облачился в пророческую мантию, ему пришла в голову мысль о великом переселении на Запад, где мормоны могли бы жить в мире и безопасности от преследований. Во исполнение этого плана он провел их через прерии Небраски, через Скалистые горы и Великую Американскую пустыню. Преодолев все трудности, хотя и ценой многих жизней, в июле 1847 года они достигли земли обетованной. Выбор места для поселения снова подтвердил его мудрость, и своим необычайным процветанием Солт-Лейк-Сити во многом обязан его энергии, прозорливости и организаторскому таланту. Он был выдающимся человеком, но при том жестоким и совершенно неразборчивым в средствах, которые он употреблял для укрепления своего авторитарного правления. После его смерти вожди мормонов значительно утратили влияние на свой народ. У Бригэма Янга было шестнадцать жен и еще примерно столько же женщин было „закреплено“ за ним. Это термин обозначал, что при жизни они не были его женами в строгом смысле этого слова, но должны были стать ими в мире ином. Получается, что женщина может иметь одного мужа на этом свете, но быть предназначенной для другого на том. Сейчас больше четырех жен нет ни у кого, а многие считают, что двух вполне достаточно, так как расходы на их содержание сильно увеличились в связи с тем, что у „кротких“ стало принято жить на широкую ногу. Дом, в котором живут две жены, обычно сразу бросается в глаза, так как в нем должны быть две отдельных половины, со своей дверью каждая. Наш гид показал нам дом, откуда жена „номер один“ выгнала жену „номер два“ и преследовала ее по улице в ночной рубашке. Бригэм Янг построил для своей последней фаворитки очень красивый дом и назвал в ее честь Дворцом Амелии. Другого такого дома нет во всем городе. Юта – это не штат, а территория, ее губернатор назначается правительством Соединенных Штатов. Пьянство наказывается штрафом от пяти до десяти долларов, и если у провинившегося нет денег, чтобы заплатить, то он должен отработать эту сумму на строительстве дорог. Однако если судить по состоянию дорог, то либо среди жителей города мормонов почти нет бедных, либо они все ведут исключительно трезвый образ жизни».
   По дороге в Сан-Франциско мы пересекали Сьерра-Неваду, где наш поезд застрял из-за снежных заносов. Нам пришлось провести шестнадцать часов на захудалой маленькой станции, коротая ночь на голых скамьях в буфете. Одной из достопримечательностей Сан-Франциско того времени был китайский квартал, который нам показал знакомый полицейский. Китайцы жили совершенно отдельно в своем собственном городе. У них свои мясники, булочники, аптекари, ювелиры и т. д. Хотя было уже больше десяти вечера, торговля находилась в самом разгаре, и, заглянув в несколько магазинчиков, мы посетили еще храм, театр и женский квартал.
   24 апреля мы отправились в долину Йосемите, хотя нас и предупреждали, что мы можем не попасть туда из-за глубокого снега. Первую ночь мы провели в Мерседе, а затем, наняв коляску и пару лошадей, поехали в Марипосу, где и остановились на ночлег. Там мы оставили коляску и отправились через горы верхом. После небольшого отдыха в маленькой шахтерской деревушке Хайтс-Коув и восхитительной поездки верхом через каньон Мерсед мы оказались в долине. Я прилагаю свои впечатления в том виде, в каком они были занесены в мой дневник.
   «Наш путь лежал через лес, спускавшийся к реке, которая перекатывалась по камням в пятнадцати метрах внизу. Яркая зелень травы блестела на солнце, деревья просыпались к жизни, земля была покрыта цветами всевозможных оттенков. Цветущий кустарник с очень подходящим для него названием багрянник[7] наполнял весь лес жизнью и красками. Повсюду цвели нежно-желтые лютики, незабудковой голубизны колокольчики, красные, белые, лиловые цветы всевозможных оттенков. Склон холма за рекой весь полыхал оранжевым, но мы были слишком далеко, чтобы распознать сам цветок. По мере приближения к долине Йосемите местность становилась все более дикой: склоны стали круче, и трава сменилась камнями. Мы начали спуск по узкой каменистой тропинке. В три часа мы въехали в долину. Первым моим впечатлением было разочарование. Я не мог понять, почему люди так восхищаются гигантскими скалами, поднимающимися прямо в небо: они огромны и дики, но в чем их прелесть? Сначала я даже не осознал их размеры. Но вскоре научился понимать и ценить их необычную красоту. Это чувство возникало у меня постепенно, особенно на закате. В той части долины, где находится отель „У Бернарда“, скалы подступают со всех сторон и подавляют, но тремя километрами ниже по течению долина расширяется. Мы добрались до небольшого песчаного островка у подножия Эль-Капитано и остановились там на часок после обеда. Я лежал и смотрел вверх на гигантскую скалу, вздымающуюся вертикально в небо на девятьсот с лишним метров, и почти столь же грандиозные скалы на противоположном берегу (они образовывали что-то вроде рамки для пейзажа с темными соснами, выступающими на фоне бледно-голубого неба, залитого золотым закатным светом). И тогда я почувствовал, как ошибочны были мои первые впечатления и как ничтожны все слова, сказанные о долине, по сравнению с действительностью».
   Перечитав это описание долины Йосемите спустя более сорока лет, я задался вопросом: если бы мне сейчас снова довелось попасть туда, произвела бы ее красота на меня столь же сильное впечатление, как в юности, и смог бы я выразить свои впечатления столь же поэтическим языком?
   Сент-Бёв однажды написал: «Три четверти всех людей переживают в себе поэта, который умирает в молодости, а человек остается жить».
   Альфред де Мюссе ответил ему сонетом, в котором подверг сомнению правоту этого высказывания и, призвав Сент-Бёва к ответу за кощунство на языке богов, указал ему помнить, что «в каждом из нас спит поэт, всегда молодой и живой».
   Однако боюсь, что с возрастом поэт засыпает так крепко, что только самые глубокие чувства, будь то счастье или горе, могут пробудить его ото сна. Ибо, устав от жизненных тягот и битв, большинство из нас приходят к убеждению, что «нельзя вернуть час пышности трав и величия цветов».[8]
   Выехав из долины, мы попробовали вернуться в Мерсед через горы, но снег был так глубок, что мы вынуждены были спешиться. Три часа черепашьими темпами карабкались в гору, ведя лошадей в поводу, но потом отказались от этой затеи. Из-за этого мы потеряли столько времени, что добрались до подножия горы, отделяющей каньон Мерсед от Хайтс-Коув, только поздно вечером и вынуждены были из последних сил карабкаться по узкой тропинке, вьющейся по краю пропасти до двух тысяч метров глубиной. Когда мы добрались до вершины, было уже так темно, что мы погнали лошадей впереди себя, а сами пошли следом за ними, поскольку они легче находили дорогу. Мы добрались в Хайтс-Коув лишь в одиннадцать ночи едва живые от усталости и голодна.

Глава 2
1880–1888
Токио. – Снова Вена. – Австро-российское соперничество на Балканах. – Обзор ситуации в Болгарии. – Отречение князя Александра и избрание князя Фердинанда

   Мы покинули Сан-Франциско на борту корабля «Город Пекин» и после утомительного и однообразного двадцатидневного путешествия прибыли в Йокогаму 24 мая. Япония в ту пору переживала переходный период. Хотя она уже ступила на путь, который в невероятно короткое время привел ее в число великих мировых держав, она еще не была так европеизирована и сохраняла живописное очарование старой Японии. Кроме линии Токио—Йокогама железных дорог в стране не существовало. Хотя возможности для путешествий были вследствие этого ограничены, оказалось, знакомиться со страной гораздо удобнее, путешествуя на рикшах или пешком. Во время долгих поездок в глубь страны, которые я совершал каждое лето, мне довелось провести ночь на вершине Фудзиямы – горы, которой нет равных и которая величественно вздымается на высоту 3776 метров над равниной. Я поднимался на Асамаяму – огромный действующий вулкан; побывал в древней столице Киото; посетил Никко и другие места паломничества; переправлялся через пороги на реках; я прошел пешком сотни километров, забираясь куда мне вздумается, включая такие места, где никогда прежде не видели европейцев. Кроме одного случая, когда владелец чайной проявил вражду к иностранцам, характерную для Японии в прошлом, и отказался нас впустить, повсюду нас встречал самый теплый прием, и в деревнях, где мы останавливались, нам отводили самые лучшие комнаты. У меня были местные повар и слуга, и, хотя дома они и шагу не ступали за порог, за время наших путешествий усталость ни разу не помешала им отменно кормить меня. Они не оплошали даже тогда, когда мы поднимались на Асамаяму и были в пути семнадцать часов, так как наши проводники сбились с дороги и повели нас вниз по противоположному склону горы.
   Когда я жил в Токио, Японию посетил король Георг, тогда еще носивший титул принца Уэльского, вместе со своим старшим братом покойным герцогом Кларенсом, служившим младшим офицером на «Вакханке». Прием, устроенный в их честь, очень похож на тот, что был оказан нынешнему принцу Уэльскому во время его последнего визита. В программу входил новый для нас вид спорта – ловля диких уток. Сначала птиц с помощью подсадных уток заманивали на заполненные водой каналы, а потом, когда они пытались подняться в воздух, ловили схлопывающимися двустворчатыми сетями. Затем следовал японский вариант игры в поло, традиционный японский обед и прием в дворцовом саду. Император оказал им особое внимание: впервые в истории, если я не ошибаюсь, он поднялся на борт иностранного военного судна и присутствовал там на завтраке. Еще одна поездка, в которой я сопровождал принцев, – экскурсия в Камакуру, в 25–30 километрах от Йокогамы, к знаменитому бронзовому Будде. Мы выехали в большом составе, но после обильного завтрака на природе никто, кроме двух молодых принцев, не пожелал проделать обратный путь верхом, поэтому я имел честь возвращаться домой в их компании.
   Жизнь в Японии была в то время очень дешева, и среди прочих роскошеств я мог позволить себе небольшую племенную ферму скаковых пони. В Йокогаме, где располагались британская и другие иностранные колонии, два раза в год устраивались состязания японских и китайских пони. Соревнования проходили отдельно, так как китайские пони гораздо резвее. Японцы, большие любители конного спорта, всячески препятствовали тому, чтобы их лучшие пони попадали в руки иностранцев, но на осенних состязаниях 1882 года мне удалось в третий раз подряд на одном и том же пони выиграть чемпионскую гонку для японской породы и оставить за собой переходящий кубок стоимостью 100 фунтов. Я также выиграл соревнования в тяжелом весе, где я сам был наездником, а мой лучший пони китайской породы непременно стал бы победителем, если бы японский жокей не придержал его. Я обращался к распорядителям жокей-клуба, и они устроили ему допрос, но так как он всячески отрицал, что придержал моего пони намеренно, результаты не были пересмотрены.
   В ту пору нашим посланником в Токио был сэр Гарри Паркс, очень способный человек, у которого за спиной многие годы безупречной службы. В 1860 году, когда он входил в состав делегации, возглавляемой лордом Элджином, Паркс был вероломно арестован китайцами и провел одиннадцать дней в тяжелых цепях. Он отказался покупать себе свободу на условиях, которые могли помешать успеху переговоров лорда Элджина, и был приговорен к казни. После захвата Летнего дворца приговор отменили и его освободили. Будучи посланником в Японии, он оказывал императору большую поддержку во время первых лет его правления и несколько раз чудесным образом избегал гибели от рук убийц. Его характер, однако, был не из лучших, и временами он обходился со своими подчиненными довольно круто. Однажды, это было еще до моего появления, они не могли найти депешу, которую он запросил. В раздражении он зашел в канцелярию, вытащил все бумаги из архивных папок и начал разбрасывать их по полу, пиная ногами, а затем, повернувшись к секретарям, воскликнул: «Это научит вас держать архив в порядке и сразу же находить мне нужные бумаги!» Когда я прибыл в Токио, он был в отпуске в Лондоне, и там, в министерстве иностранных дел, ему намекнули, что с персоналом следует обходиться повежливее. По возвращении сэр Паркс совершенно изменился, и по отношению ко мне он был сама учтивость. У меня не было никаких поводов жаловаться на него, за исключением длины его донесений. После того как я переписал одно из них, занявшее более четырехсот страниц, у меня появилось большое желание напомнить его автору слова, которыми Шеридан ответил Гиббону, благодарившему его за то, что в своей речи в палате общин он назвал его «блестящим писателем Гиббоном»: «Я сказал не блестящий, а плодовитый».[9]
   Я уехал из Японии в начале 1883 года и на обратном пути домой делал остановки в Гонконге, на Цейлоне, в Каире, на Мальте и в Гибралтаре. После долгого отсутствия я снова попал в Вену в качестве второго секретаря посольства, и моя радость по поводу возвращения еще больше усилилась, когда я узнал, что в связи с новым назначением семейство Пэджет также переезжает в Вену из Рима.
   В следующем году я заключил помолвку с леди Джорджианой Батерст – несмотря на предупреждение дорогого сэра Августа, что для бедного человека вроде меня женитьба может стать причиной краха всей карьеры. Женитьба – в любом случае рискованное предприятие, и начинать его с 1000 фунтов дохода в одной из самых дорогих европейских столиц было, без сомнения, немного необдуманно, но, к счастью, сэр Август оказался плохим пророком. Женившись, я приобрел помощницу, которая не только составила счастье моей жизни, но и – благодаря своему характеру и счастливому дару завоевывать друзей – внесла большой вклад в успешность моей карьеры. Как нам удалось прожить три года в Вене и не наделать больших долгов – для меня до сих пор загадка. У нас была очаровательная маленькая квартирка в нескольких минутах ходьбы от посольства, и мы повсюду бывали и ни в чем себе не отказывали, главным образом, благодаря доброте наших друзей. Пэджеты брали нас с собой на все балы и вечеринки, поэтому нам не нужно было держать фиакр, запрягавшийся парой лошадей (появляться в свете в экипаже, запряженном лишь одной лошадью, считалось неприличным). Иные друзья возили нас на бега или отдавали свои ложи в опере и других театрах в наше распоряжение. Наиболее разорительной статьей нашего бюджета были выезды в загородные поместья на охоту, главным образом потому, что приходилось платить большое количество чаевых, но визиты к нашим друзьям Кински, Лариче, Аппони и другим обходились без расходов.
   Княгиня Паулина Меттерних, чей муж был австрийским послом в Париже во времена Второй империи, была одной из самых влиятельных и авторитетных особ венского общества. Она взяла под свою опеку Ротшильдов, и благодаря ей они были впервые допущены в высшие сферы. «Кортеж цветов», проведенный ею в Пратере,[10] так очаровал падких до развлечений венцев, что они сложили в ее честь следующее четверостишие:
Еs gibt nur eine Kaiserstadt,
Еs gibt nur eine Wien,
Еs gibt nur eine Fürstin,
Metternich Pauline.[11]

   Но среди всех развлечений, которые она организовывала в то время, когда мы там были, больше всего мне запомнилось музыкальное ревю в Шварценбергском дворце, названное Götterdämmerung in Wien.[12] По сюжету боги и богини, которым наскучил Олимп, в различных обличьях являются в Вену в поисках укрывшейся там Гебы.[13] Посетив все достопримечательности столицы и поучаствовав в различных увеселениях, в том числе в сценах из «Венского вальса», «Эксельсиора» и «Цыганского барона», они в конце концов находят Гебу в парке аттракционов Пратере и возвращаются на Олимп омолодившимися. Княгиня Меттерних сама вместе бароном Бургоэном, бывшим французским дипломатом, написала либретто и, призвав себе в помощь самых красивых дам австрийского аристократического общества, включая двух дочерей герцога Кински, герцогиню Монтенуово и графиню Вилчек, графиню Чернин, графиню Амели Подштатски, баронессу Бургоэн и графиню Ирму Шёнборн (которая впоследствии вышла замуж за герцога Фюрстенберга, друга императора Вильгельма), воплотила в жизнь мечту об идеале женской красоты.
   Что касается политики, то служба в Вене предоставляла интересную возможность наблюдать борьбу Австрии и России за влияние на Балканах. И так как мне придется много говорить о балканской проблеме в последующих главах, то для понимания дальнейших событий будет нелишне дать краткое описание острейшего кризиса, сложившегося на тот момент в отношениях между этими странами. С начала освободительной войны Россия стремилась присоединить Болгарию к себе, и с этой целью она подчинила правительство княжества контролю особо доверенных генералов. И всякий раз, когда князь Александр решался противостоять их авторитету, ему напоминали, что он – лишь орудие в руках царя. Наконец, сочтя свое положение невыносимым, он заключил союз с Либеральной партией в надежде освободить свою приемную родину от русского господства.
   Осуществленный в сентябре 1885 году в Филиппополе успешный государственный переворот привел к объединению Болгарии и Восточной Румелии[14] в единое государство и принятию Александром титула князя Северной и Южной Болгарии. Такое нарушение решений Берлинского конгресса[15] было возмутительно, и в первый момент Европа не могла с ним примириться. Россия же сразу отказалась признать союз, сложившийся без ее вмешательства. Царь выразил свое недовольство, вычеркнув имя князя Александра из списка личного состава русской армии и отозвав всех русских офицеров из Болгарии. В то же время через своего посла в Константинополе он побуждал султана восстановить status quo ante (положение, существовавшее ранее – лат.) в Восточной Румелии силой оружия. Мысль о турецком нашествии нашла поддержку у партнеров России по Drei Kaiser Bund (Союз трех императоров – нем.), и единственное, что помешало осуществлению этого плана, – твердая позиция правительства ее величества, посчитавшего, что Великобритании выгоднее иметь сильную Болгарию как преграду на пути возможной агрессии.
   Если бы Австрия заняла более смелую позицию и признала бы единое государство как совершившийся факт, она могла бы занять в Софии место России, но граф Кальноки заботился лишь о том, как избежать разрыва отношений с Россией, а кроме того, он опасался, что поддержка, оказанная Болгарии, может ослабить влияние Австрии в Белграде. Тем временем Греция и Сербия, встревоженные усилением Болгарии, выдвигали требования территориальной компенсации и активно готовились их отстаивать. И хотя первая, благодаря вмешательству держав, была вынуждена воздерживаться от активных действий, вторая в ноябре 1885 года объявила Болгарии войну. Положение болгарской армии, дезорганизованной из-за отзыва русских офицеров и размещенной, главным образом, в Восточной Румелии, казалось практически безнадежным. Но какие-то болгарские части у границы с Сербией все же были, и князю Александру удалось форсированным маршем привести остальную армию им на помощь и разбить сербов в трехдневном сражении у Сливницы. В результате этой победы он занял Пирот; но его поход на Белград был остановлен последовавшим австрийским ультиматумом, в котором говорилось, что в случае дальнейшего продвижения болгарских войск им придется сражаться с австрийской армией. В конце концов, после продолжительных переговоров, конференция держав в Константинополе приняла формулу, по которой генерал-губернатором Восточной Румелии сроком на пять лет назначался болгарский князь вообще, а не князь Александр лично. В соответствии со статьей XVII Берлинского трактата для возобновления этого решения требовалось согласие всех держав – участников договора.
   Россия сразу же воспользовалась тем, что судьба нового государства не зависела от личности правителя, чтобы подорвать власть князя и представить его как единственное препятствие для данного объединения, которое Россия была готова даровать Болгарии. Под ее покровительством возникает заговор, приведший через несколько месяцев к похищению князя Александра и его вынужденному отречению. Почти сразу за этим последовал контрпереворот, вернувший его на престол. Князь высадился в Рушуке и отправил царю телеграмму с последним отчаянным призывом. Он сообщал о своем возвращении и заканчивал словами: «Россия даровала мне корону. Я готов вернуть этот дар ее повелителю». Ответ императора был для него сокрушительным. Император выражал неудовольствие по поводу возвращения князя и заявил, что не будет заниматься делами провинции, пока его высочество остается в Болгарии. Князь Александр не считал возможным управлять страной без поддержки России. Его также тревожила широкая поддержка, которой, как выяснилось, пользовался недавний заговор. В результате он отрекся от престола и, назначив регентство в составе Стамболова и еще двух человек, покинул Болгарию 8 февраля 1886 года.
   Последовал продолжительный кризис, угрожавший миру во всей Европе. Россия отказалась признать регентство и отправила в Софию генерала Каульбарса, поручив ему принудить болгар к повиновению. Но хотя генерал и объявил выборы в Народное собрание недействительными, парламент все же собрался и взялся за трудную задачу – подыскать князя, готового принять опасную корону, которую сложил с себя князь Александр. В конце концов они выбрали герцога Вальдемара Датского, но он отклонил предложенную честь, в то время как Стамболов категорически отверг кандидатуру князя Мингрельского, предложенную Портой и поддержанную Россией.
   В это время Австрия, хотя и была самой заинтересованной из держав, занимала выжидательную позицию. Граф Кальноки лелеял надежду, что Россия, предоставленная самой себе, навсегда испортит отношения с Болгарией. Правительство ее величества, напротив, было сильно обеспокоено перспективой российского наступления на Константинополь, и сэру Августу Пэджету постоянно указывали, что он должен убедить австрийское правительство принять меры, призванные не дать Болгарии полностью попасть под влияние России, а также подчеркнуть важность согласованных действий обоих правительств. Граф Кальноки выслушивал эти предложения весьма благосклонно, но возражал, что пока не видит никаких нарушений международного статуса Болгарии, и поэтому вмешательства пока не требуется. Правительство ее величества привело ему множество примеров неправомерных действий генерала Каульбарса, указывающих на то, что время для объединенных действий европейских держав уже настало.
   Однако граф Кальноки не был настолько уверен в материальной поддержке, которую ему сулила Великобритания, чтобы перейти к политике активного вмешательства. И хотя оба правительства признавали, что их интересы совпадают, полного взаимопонимания в этом вопросе добиться не удалось. Тем не менее его более или менее убедила речь лорда Салисбери на банкете в Гилдхолле 9 ноября, в которой тот заявил, что в вопросах, непосредственно затрагивающих интересы Великобритании, она будет действовать самостоятельно, а когда ее интересы затронуты лишь косвенно, политика правительства ее величества будет в значительной степени зависеть от позиции, занятой Австрией. К счастью, примерно в это же время обстановка немного разрядилась в связи с тем, что Каульбарс разорвал дипломатические отношения с правительством Болгарии. Регенты воспользовались его отъездом и послали делегацию в различные столицы, чтобы покончить с междуцарствием. Когда делегация прибыла в Вену, герцог Фердинанд Кобургский по собственной инициативе, движимый лишь собственными амбициями, предложил себя в качестве кандидата на вакантный трон, хотя ни император, ни граф Кальноки не одобрили этого шага. В личной беседе граф Кальноки заметил, что во внешности и манерах герцога слишком много от vieille cocotte (старая кокотка – фр.), чтобы он мог стать достойным преемником князя Александра.
   Первоначально герцог Фердинанд поставил условием своего вступления на престол утверждение Портой и одобрение держав, что было почти равносильно отказу, и лишь спустя шесть месяцев, в июле 1887 года, он был формально выбран князем Болгарии. Россия возражала против этих выборов, сочтя их нарушением статьи III Берлинского трактата, в которой говорилось, что выборы князя должны быть «свободными». В данном случае, по ее утверждению, он был выбран под давлением регентства, которое само по себе было незаконным учреждением, а выбравшее его Народное собрание нужно признать неправомочным, так как в него входили депутаты от Восточной Румелии. Позиция графа Кальноки была очень сходна с подходом правительства ее величества. Он полагал, что Народное собрание действовало в полном соответствии со своими полномочиями, но сожалел, что его выбор не пал на более достойного кандидата. За несколько дней до отъезда герцога Фердинанда в Софию он убеждал его последовать своему первоначальному намерению и дождаться одобрения держав, указывая, что без такого одобрения он будет выглядеть авантюристом и не получит законного статуса. Позиция Германии объяснялась тем, что она из стратегических соображений поддерживала Россию. Князь Бисмарк считал, что желательно добиться взаимопонимания между Россией и Австрией относительно их сфер влияния на Балканах и что в то время, как последняя должна доминировать в Сербии, первой надо позволить вернуть себе позиции, которые она занимала в Болгарии до 1885 года. Его главной целью было лишить Россию всякого повода для недовольства Германией. Принимая во внимание бесчисленные ошибки, которые совершила Россия в политическом подходе к болгарскому вопросу, он полагал, что чем больший простор для деятельности будет ей предоставлен, тем быстрее она выроет себе могилу.
   Его политика основывалась на убеждении, что Франция может напасть на Германию лишь в том случае, если та будет находиться в состоянии войны с Россией, и был поэтому готов на все, чтобы поддержать дружеские взаимоотношения с этой страной. Однако он сказал графу Кальноки, что не стоит prendre au sèrieux (принимать всерьез – фр.) теоретическую поддержку, которую он (князь Бисмарк) может оказать какому-либо предложению, выдвинутому Россией, так как он всего лишь стремится поддерживать с ней хорошие отношения, и на самом деле уверен, что никакая российская инициатива не сможет материализоваться, если ей будут всерьез противостоять Австрия, Великобритания и Италия. Но вера в энергичные действия со стороны этих держав была недостаточно твердой, чтобы у него возникло желание портить отношения с Россией.

Глава 3
1888–1900
Берн. – Дармштадт и Карлсруэ. – Мои отношения с королевой Викторией

   Летом 1888 года я перевелся в министерство иностранных дел и работал там до конца следующего года, когда меня перевели в Берн. В конце 1892 года я получил чин секретаря посольства, и мне предложили должность поверенного в делах в Кобурге. Однако с моим назначением вышла задержка; имея в виду прежний образ жизни тогдашнего герцога, королева была против того, чтобы женатого человека направляли в Кобург. Этот вопрос все еще был на рассмотрении ее величества и министра иностранных дел, когда неожиданная смерть нашего посланника в Дармштадте позволила найти выход из положения, и я был назначен в Дармштадт в ранге поверенного в делах.
   Дармштадт был во всех отношениях более желанным назначением, так как из-за его центрального расположения и близости к Франкфурту и Гомбургу можно было не терять связи с остальным миром и расширять круг знакомств за пределами этого, в сущности, небольшого гарнизонного городка. Несмотря на ограниченные возможности для светского общения, жизнь в Дармштадте имела много привлекательных сторон. Можно было часами кататься верхом в окрестных лесах; можно было, не удаляясь далеко от дома, охотиться практически на любую дичь: на оленей, косуль, диких кабанов, фазанов, куропаток, зайцев и даже тетеревов; и, если не было других занятий, можно было провести вечер в Придворном театре, где по очереди шли пьесы и оперы. Уровень представлений в театре, получавшем щедрую финансовую поддержку от великого герцога, был очень высок, и там я начал любить и понимать «Фауста» Гете. Постановка и игра актеров были восхитительны, а весь спектакль состоял из трех частей, каждая из которых занимала целый вечер. Первая часть включала сцены Hexen Küche (на кухне ведьмы – нем.), вторая была посвящена трагической любви Гретхен, а третья охватывала всю вторую часть в сокращенном виде. Светская жизнь, центром которой был двор, состояла из весьма приятных небольших обедов и непринужденных танцев, но с особенной теплотой я вспоминаю те дни, когда мы с моим другом бароном Максом фон Хейлом стреляли куропаток около Вормса и выслеживали оленей и серн в Тироле.
   Хотя после того, как принцесса Алиса Гессенская[16] вышла замуж за российского императора, Дармштадт приобрел определенную политическую значимость в связи с частыми визитами их величеств, это был, как говорится, «семейный круг». Великому герцогу и великой герцогине королева Виктория приходилась бабушкой: первому через свою мать, принцессу Алису, а второй через отца, герцога Эдинбургского и Кобургского. Королева, которая устроила этот брак, очень живо интересовалась всем, что их касалось, и в течение тех шести лет, что я провел в Дармштадте, я пользовался привилегией состоять в непосредственной переписке с ее величеством и удостаивался чести быть приглашенным вместе с женой в Виндзор и Осборн[17] всякий раз, когда мы бывали в Англии. Была, однако, и a revers de la mèdaille (обратная сторона медали – фр.), делавшая мое положение весьма нелегким. Великий герцог и великая герцогиня, как многие молодые супруги, какое бы положение они ни занимали, предпочитали идти своим путем: не делали многого, что нужно было делать, и делали много такого, чего делать, пожалуй, не стоило. Всякий раз, когда случалось что-нибудь подобное, особенно когда они не оказывали подобающего внимания кому-либо из старших родственников, которым случалось оказаться поблизости, или забывали отвечать на их письма, необходимость указать им на это неизменно ложилась на мои плечи. Более того, предполагалось, что я буду сообщать королеве обо всех их поступках и промахах – обязанность весьма неприятная, особенно если учесть ту доброту, которую их высочества постоянно проявляли по отношению к нам, и сложившиеся у нас близкие дружеские отношения, благодаря которым мы были допущены в их семейный круг.
   К сожалению, из-за несходства характеров их брак оказался несчастливым, и по мере того, как они постепенно отдалялись друг от друга, мне и моей жене становилось все труднее сглаживать разногласия и удерживать их от окончательного разрыва, который произошел вскоре после нашего отъезда из Дармштадта. Мы оба очень привязались к великой герцогине; кроме красоты, она обладала удивительным обаянием и привлекательной манерой разговора, а так как рассудок и право были на ее стороне, мы полностью ей сочувствовали. Но, несмотря на это, я был с ней искренен и откровенен, и, когда она поняла, что, давая ей советы, я действую в ее же интересах, она не обижалась, а считала меня, как она сама однажды сказала, «своим добрым учителем». В летние месяцы Гомбург заполняли многонациональные толпы людей, приезжавших лечиться на воды, и среди них можно было встретить друзей и знакомых почти из всех стран Европы. В Гомбурге мне выпало счастье близко сойтись с принцем Уэльским (впоследствии королем Эдуардом VII), и благодаря доброте его высочества, объяснившего королеве, что мои шансы на продвижение по службе сильно уменьшатся, если она будет бесконечно держать меня в Дармштадте, она в конце концов согласилась на то, чтобы мне дали другое назначение. Великая княгиня Фредерика,[18] чей прекрасный замок в Кронберге был недалеко от Гомбурга, также была очень добра и часто приглашала нас погостить у нее. Эти визиты были столь же интересны, сколь и приятны. По утрам я обычно катался верхом вместе с ее высочеством, а во второй половине дня все общество отправлялось на автомобильные или пешие прогулки по предгорьям Таунуса.[19]
   В наших разговорах великая княгиня часто высказывалась по поводу антибританских настроений в Германии и трудностей, с которыми она в связи с этим сталкивалась. Как мать будущей королевы Греции она, естественно, интересовалась критической ситуацией, в которой оказалась эта страна после турецкой войны. Мне иногда приходилось служить каналом, с помощью которого ее высочество передавала свою точку зрения по этому вопросу королеве Виктории. Но интереснее всего мне бывало, когда великая княгиня, которая была очень хорошо начитанна, обращалась в разговоре к литературе и обсуждала со мной относительные достоинства великих английских и немецких поэтов. Однако однажды ее память подвела ее, и она сделала ошибку, которая меня довольно сильно смутила. Мне случилось процитировать несколько строк из «Поэмы о Старом Моряке», и ее высочество тут же сказала: «О, я хорошо это помню. Это из „Поэмы о Старом Моряке“ Лонгфелло».[20] И хоть в соответствии с придворным этикетом мне не следовало возражать ей, но я все же не сдержался и заметил: «Ваше высочество, вероятно, имеет в виду „Поэму о Старом Моряке“ Кольриджа?» Последовал горячий спор, так и ничем и не кончившийся, потому что никто из нас не желал признать правоту другого. Наш последний визит в Кронберг был омрачен известием о смертельной болезни великой княгини, от которой она и умерла в следующем году.[21] То, с какой стойкостью и терпением она переносила страдания, еще больше усилило восхищение и почтительную симпатию, которые я всегда испытывал к ее высочеству.
   Среди многих августейших особ, кого мы часто встречали во время наших визитов в Кронберг, были герцог и герцогиня Спартские, впоследствии король и королева Греции, а также герцог Фридрих Карл Гессенский с супругой. Герцогиня Гессенская, так же как и герцогиня Спартская, была дочерью императрицы Фредерики. Она вышла замуж за младшего брата – ландграфа Гессенского, и это имя напоминает мне один случай, типичный для характера некоторых немцев. Принц Уэльский должен был стать крестным отцом одного из детей герцогини, и он попросил меня от его имени присутствовать на крещении. В назначенный день я прибыл в замок ландграфа, где должна была пройти церемония. На завтраке, который давали после крещения, должно было присутствовать около сорока человек, и, зная немецкую пунктуальность, я позаботился (как я полагал) о том, чтобы быть представленным им всем. После завтрака ландграф вступил со мной в беседу и под конец спросил, люблю ли я охотиться. Получив утвердительный ответ, он сказал: «Тогда приезжайте сюда в декабре стрелять фазанов», – не указав, однако, конкретной даты. Но так получилось, что в конце ноября я собирался съездить домой в отпуск и уже обо всем договорился. Я попытался ему это объяснить, выразив при этом сожаление, что не могу принять приглашение. Тогда он повернулся ко мне спиной, произнеся при этом: «Можете убираться к ч…» Я, естественно, немного растерялся и, увидев рядом с собой джентльмена, которого я принял за его придворного конюшего, подошел к нему, чтобы объясниться и пожаловаться. По злому стечению обстоятельств это оказался не только его конюший, но и единственный из собравшихся, которому я, по недосмотру, не был представлен. Оглядев меня с ног до головы, он прервал мои объяснения холодным замечанием: «Сэр, в Германии джентльмен не разговаривает с другим джентльменом, не будучи предварительно ему представлен». И после этого он также повернулся ко мне спиной. Я был совершенно ошарашен этим немецким уроком хороших манер, когда фрейлина герцогини подошла ко мне и сказала: «Господин Бьюкенен, я случайно слышала оба ваших разговора и могу только сказать, что мне стыдно за своих соотечественников». Герцогиня впоследствии пригласила меня к себе и очень мило извинилась за случившееся.
   Двор в Карлсруэ,[22] при котором я также был аккредитован, представлял во всех отношениях полную противоположность дармштадскому. Если в первом этикет чаще нарушался, чем соблюдался, то во втором ему следовали неукоснительно и превратили его почти в искусство. Получив приглашение на завтрак с семьей великого герцога, необходимо было являться во фраке с черным галстуком, а однажды, в день празднования семидесятилетия великого герцога, я с восьми утра был одет в синий мундир с медными пуговицами, и снял его лишь в семь вечера, чтобы переодеться в полную парадную форму. Но самое утомительное испытание – это когда после обедов во дворце приходилось по два-три часа стоять на ногах, пока великий герцог и великая герцогиня обходили гостей. И даже в гостинице нас не оставляли в покое. Однажды придворный разбудил меня стуком в дверь моей спальни в восемь часов утра. Он сообщил, что, так как я, несомненно, буду присутствовать на службе в английской церкви в десять тридцать, великая герцогиня распорядилась, чтобы мне показали расположенную неподалеку больницу, куда я должен был явиться к десяти. Это было равносильно королевскому приказу, и у меня не было другого выбора, кроме как подчиниться.
   Если и был когда-либо двор, где главную роль играла скука, то это, несомненно, Карлсруэ. И город был столь же безрадостен.
   Дело ухудшалось еще и тем, что в последние годы XIX века, особенно после начала войны в Южной Африке, население Германии было в значительной степени настроено против британцев, и мне постоянно приходилось выслушивать неприятные вещи о своей стране. Великий герцог Баденский был слишком хорошо воспитан, чтобы допустить такое. Настоящий аристократ старой школы, он был сама любезность, и, если в ходе разговора ему приходилось касаться довольно натянутых отношений между Германией и Британией, он говорил об этом скорее с сожалением, чем с гневом, и относил взаимное непонимание за счет безответственного поведения английской и немецкой прессы. Однажды он даже высказал фантастическое предложение: чтобы лишить прессу возможности творить зло, державы должны, по взаимному соглашению, не учитывать в своей внешней политике заявления, которые делает пресса по вопросам международной политики, и не использовать свою собственную прессу как канал для официального вмешательства в эти дела. К сожалению, он был убежден, что Британии удалось достичь ведущего положения в мире с помощью дальновидной макиавеллистской политики, которой последовательно придерживались все британские правительства. Он не поверил мне, когда я заметил, что похвала его высочества нашей дипломатии не совсем заслуженна, ибо британские правительства, как правило, не строят далеко идущих планов. Они в гораздо большей степени приспосабливают свою политику к требованиям текущего момента и, как могут, преодолевают стоящие перед ними трудности, однако такая тактика оказалась в целом наиболее успешной.
   Великая герцогиня, дочь императора Вильгельма, напротив, была гораздо менее тактичной и не стеснялась давать волю своим чувствам. Она придерживалась крайних националистических взглядов и полагала, что Германия не может быть хоть в чем-то неправой, а следовательно, в том, что отношения между двумя правительствами были не столь хороши, как хотелось бы, полностью виновата Великобритания. Напрасно я пытался убедить ее, что виноваты могут быть обе стороны и что, если две наши страны хотят оставаться друзьям, они должны проявлять должное уважение к национальным интересам друг друга. Однажды – незадолго до или сразу после начала бурской войны – она отчитала меня перед всем двором и в знак своего неудовольствия не подала мне руки для поцелуя, как это было принято на официальных приемах.
   Вскоре после того, как я приехал в отпуск в Англию, меня пригласили на несколько дней в Осборн и за обедом посадили рядом с королевой, к большому моему удивлению. Речь зашла об антибританских настроениях в Германии, и ее величество повернулась ко мне и сказала: «Милая великая герцогиня Баденская – единственный друг, который остался у нас в Германии». Я осмелился возразить, что если ее высочество считала себя нашим другом, то она тщательно скрывала свои истинные чувства. Я поведал ее величеству о своем недавнем визите в Карлсруэ и о том, как герцогиня дала мне понять, что полностью разделяет взгляды на Великобританию, которые преобладают сейчас в Германии. Для королевы это было неприятной неожиданностью, и, выслушав мой рассказ о том, как толпы на улицах с ликованием встречали телеграммы о наших поражениях, вывешенные в окнах почтамта, она произнесла: «Мы этого не забудем».
   В июле 1898 лорд Салисбери предложил мне место британского представителя в арбитражном суде по венесуэльской проблеме, которое освободилось после того, как Майкла Херберта назначили послом в Вашингтон. Так как королева желала, чтобы я, тем не менее, оставался поверенным в делах в Дармштадте, я ненадолго заехал в Лондон, чтобы договориться о том, как лучше сочетать мои новые и старые обязанности. Зная, как недолго я пробуду в Лондоне, ее величество с характерной для нее заботливостью прислала в министерство иностранных дел следующую телеграмму: «Королева желает, чтобы мистер Бьюкенен прибыл в Осборн в любой день, когда ему угодно». Монархам, как правило, не свойственно уделять такое внимание удобству своих подданных, особенно когда этот подданный всего лишь младший сотрудник дипломатической службы, но, судя по моему опыту, ни один другой монарх не был столь внимателен к другим и столь благодарен за малейшую услугу, как королева Виктория.
   К счастью для меня, я с самого начала пользовался доверием ее величества. После первой, ожидаемой мной со страхом встречи, которая состоялась сразу после моего назначения в Дармштадт (я должен был дожидаться в галерее в Осборне, пока ее величество проследует на обед, пасть перед ней на колено и поцеловать ей руку), я никогда уже не боялся ее. Я был сразу же очарован ее чудесной улыбкой, и, разговаривая с ней, чувствовал себя совершенно свободно и естественно. Общаться с ней почти всегда было легко и приятно. Однажды я сказал ей, что по курьезному совпадению 25 ноября не только общий день рождения великого герцога и великой герцогини Гессенских, но и мой. Ее величество спросила: «А вы родились в тот же год, что и они?» Я отвечал с улыбкой, что лишен этой чести, потому что по возрасту гожусь великому герцогу в отцы. «Как глупо с моей стороны!» – воскликнула королева, от души смеясь над своей ошибкой. Были, однако, ситуации, когда мне было нелегко отвечать на вопросы ее величества касательно положения дел в Дармштадте. Особенно я помню, как я был смущен на продолжительной аудиенции, которой был удостоен во время трехдневного визита в Виндзор в начале 1898 года. К тому моменту я уже не мог скрывать от ее величества, что в отношениях между великим герцогом и великой герцогиней возникли серьезные трения. Выслушав то, что я ей рассказал, королева заметила: «Я устроила этот брак. Но больше я никогда не буду пытаться кого-нибудь поженить», – и продолжала забрасывать меня вопросами. Однако я осмелился заметить, что всегда старался исполнить свой долг как по отношению к ее величеству, так и по отношению к великому герцогу и великой герцогине, и надеюсь, что она понимает, как трудно мне было обмануть доверие их высочеств и пересказать то, что они мне говорили. Ее величество сразу сказала: «Я прекрасно понимаю, и я вам очень благодарна». Я и моя жена еще несколько раз разговаривали с королевой во время этого визита, и перед отъездом я получил милое послание от ее величества, куда были вложены две юбилейные медали, которые, как она надеялась, «будут приняты в знак благодарности за доброту к ее внукам».
   Последний раз я видел королеву в замке Балморал в октябре 1900 года при сложении с себя полномочий поверенного в делах в Дармштадте, когда ее величество пожаловала мне орден королевы Виктории,[23] которым в те времена награждали очень редко. Несколько месяцев спустя великая королева, всегда внушавшая мне чувства преданности и почтения, а также огромной благодарности за доброту и внимание, которую она всегда мне оказывала, обрела вечный покой.

Глава 4
1888–1903
Представитель в арбитражном суде по венесуэльской проблеме. – Советник в Риме и Берлине. – Англо-германские отношения. – Дипломатический представитель и генеральный консул в Болгарии

   Сегодня лишь немногие, как я полагаю, помнят хоть что-нибудь о нашем споре с Венесуэлой относительно границ между ней и британской колонией Гайаной, хотя это был один из самых животрепещущих вопросов того времени. Важность этой проблемы объяснялась тем, что президент Кливленд в своем послании конгрессу поддержал позицию Венесуэлы, и это привело к угрозе возникновения осложнений в наших отношениях с Соединенными Штатами. Чтобы избежать этой опасности, после продолжительных переговоров в феврале 1897 года в Вашингтоне был подписан договор между правительством ее величества и правительством Венесуэлы, по которому вопрос о спорной территории передавался в арбитраж.
   В июле 1898 года, когда меня назначили британским представителем в арбитражном суде, две спорящие стороны уже обменялись имевшимися у них аргументами и возражениями, и к концу года документы, на которых основывались притязания каждой из стран, были также собраны и переданы противной стороне. В начале года в Нью-Йорке прошли предварительные слушания, на которых были согласованы некоторые процедурные вопросы, а 15 июня 1899 года в Париже собрался суд. В его состав входили двое британских судей (лорд-главный судья Рассел и лорд-судья Хенн Коллинз) и двое американских (достопочтенный Мелвилл Уэбстер Фуллер, верховный судья Соединенных Штатов, и достопочтенный Дэвид Брюер, член Верховного суда), а председателем был известный русский юрист господин Мартенс. Ведущими адвокатами с нашей стороны были генеральный атторней[24] сэр Ричард Уэбстер (впоследствии лорд Алверстоун и лорд-главный судья) и сэр Роберт Рейд (впоследствии лорд Лорберн и лорд-канцлер), им помогали лорд Асквит и судья Роулатт. Интересы Венесуэлы представляли генерал Гаррисон (бывший президент Соединенных Штатов) и другие видные американские юристы.
   История спора восходит к концу XVI века. Венесуэла как наследница Испании предъявила права на всю территорию между Ориноко и левым берегом Эссекибо. Мы оспаривали эти притязания на том основании, что большая часть этих земель уже более двух веков последовательно управлялась сначала Голландией, а потом Британией и что с 1814 года, когда Великобритания формально оккупировала эту территорию, она, а не Венесуэла, занималась ее развитием. Представители Венесуэлы в дальнейшем выступили с заявлением, что хотя согласно статье IV Вашингтонского договора фактическая принадлежность и срок давности узаконивают право на владение, но подразумевалось, что это правило будет относиться к пятидесяти годам до 1814 года, а не к пятидесяти годам, непосредственно предшествовавшим дате подписания договора. Это было столь серьезным изменением условий, на которых правительство ее величества согласилось на рассмотрение дела в арбитражном суде, что, если бы судьи приняли в данном вопросе американскую точку зрения, мы были бы вынуждены отказаться от дальнейшего рассмотрения дела.
   Первым в суде выступал генеральный атторней, который представил британскую точку зрения в мастерской речи, занявшей тринадцать заседаний. Он с исключительным знанием дела, четко и последовательно изложил все факты, подтверждавшие нашу правоту. Однако с его стороны было ошибкой пускаться в излишние подробности; он, как я тогда заметил, разрушил наш дом, чтобы показать, из каких хороших кирпичей он был построен. Это дало адвокату Венесуэлы возможность нащупать слабые места в нашей аргументации и продемонстрировать, что некоторые из наших хваленых кирпичей на самом деле довольно низкого качества. Когда сэр Роберт Рейд начал отвечать двум представителям Венесуэлы, которые говорили в течение двадцати двух дней, наши перспективы нельзя было назвать многообещающими, но он поднял дискуссию на более высокий уровень и сосредоточился на самой сути британской позиции. Более того, ему удалось показать смехотворность утверждений о преимущественном праве Испании, составлявших основу аргументации Венесуэлы, и четко обрисовать суть различий между действиями Испании и Венесуэлы, с одной стороны, и Голландии и Британии – с другой. Затем выступал господин Асквит, за которым последовал генерал Трейси от имени Венесуэлы. Далее с заключительным словом с британской стороны выступал генеральный атторней, и завершил прения сторон генерал Гаррисон, однако его убедительная и красноречивая речь не произвела сильного впечатления на судей. Отсутствие убедительных доказательств вынудило генерала строить свои доводы исключительно на утверждении, что Венесуэле, как наследнице Испании, переходит преимущественное и первостепенное право на спорную территорию, и подкреплять свои доводы критикой британской позиции.
   Если бы это дело рассматривал непредвзятый суд, основывающийся на представленных ему доказательствах, вероятно, всю спорную территорию присудили бы нам. В действительности решение суда, закрепившее линию границы, не влекло за собой серьезного ущемления британских интересов, хотя устье реки Баримы не осталось, как мы ожидали, в абсолютном распоряжении Великобритании. Но в арбитражном суде, где тяжущиеся стороны сами выбирают судей, нейтральный председатель обычно пытается найти какой-то компромисс, который обеспечил бы единодушное решение. Такого единодушия не получилось при вынесении арбитражным судом решений по делу крейсера «Алабама»[25] в 1873 году и двадцатью годами позднее в вопросе о праве на рыбную ловлю в Беринговом проливе, однако у господина Мартенса были особые причины желать, чтобы в деле Венесуэлы это правило было нарушено. В июле в Гааге прошла первая мирная конференция,[26] созванная по инициативе императора Николая, и он стремился поддержать усилия своего монарха в деле мира, обеспечив единодушное решение, которое подтолкнуло бы другие страны к решению своих разногласий в арбитражном суде. Такое желание было само по себе похвальным, но средства, которые он для этого использовал, были далеко не безупречны. Составив собственное мнение о том, какая линия границы может считаться справедливым компромиссом, он по очереди беседовал с судьями от каждой из сторон и давал им понять, что либо они согласятся с его точкой зрения, либо он отдаст свой решающий голос в поддержку требований противоположной стороны.
   Прения сторон продолжались на протяжении пятидесяти четырех заседаний, и если судебное разбирательство чрезмерно затянулось, то ответственность за это ложится на адвокатов Венесуэлы, которые говорили на десять дней дольше, чем наши. Хотя за это время между нами сложились самые сердечные личные отношения, между противоборствующими сторонами часто возникали острые стычки, что вполне естественно. Генеральный атторней, несмотря на весьма квалифицированное ведение дела, избегал прямых ответов на сложные вопросы и всегда старался выбраться из сложной ситуации, отвечая уклончиво. Подобная тактика так раздражала генерала Гаррисона, что однажды он поднялся и очень развеселил суд, заметив: «Генеральный атторней напоминает мне большую птицу, усевшуюся на слишком тонкую для нее ветку. Она раскрывает крылья и машет ими, и машет, чтобы только не свалиться». При этом генерал махал вверх и вниз руками, как птица крыльями, а потом всякий раз, когда генеральный атторней старался замять вопрос, он молча поднимался и повторял свою пантомиму.
   Не без колебаний согласился я на должность представителя, так как, не считая того, что это дело было для меня абсолютно новым, положение представителя на больших арбитражных процессах довольно курьезно, если, конечно, он не готов оставаться полным нулем. Подготовка и проведение дела находились в руках крупных юристов, занятых на процессе, и, хотя я участвовал в обсуждениях, моя роль сводилась к обязанности информировать правительство о результатах совещаний и о линии аргументации, которой предполагалось придерживаться. Генеральный атторней, тем не менее, всегда был готов выслушать мое мнение, и, когда, как это иногда случалось, я не был полностью согласен с ним по тому или иному важному вопросу, я без стеснения говорил ему об этом, и не однажды мои доводы принимались во внимание. Во время заседаний суда в Париже не было четко определено, кто из нас кому подчинен. Генеральный атторней обычно называл меня «мой представитель». Это возмущало лорда-судью Коллинза, полагавшего, что не следует именовать представителя правительства «своим». Он подстрекал меня к обращению в том же роде – «мой генеральный атторней», но я, конечно, не последовал такому совету.
   Кроме заботы о помещении для всех членов британской делегации в Париже, я должен был согласовывать с казначейством размер их жалованья и прожиточных расходов. Это была довольно неблагодарная задача, так как мы все склонны ценить наши услуги выше, чем правительство, но, с помощью элегантных уступок по незначительным вопросам, я все-таки добивался, чего хотел. Приведу только один пример: лорд-главный судья заявил, что пяти гиней в день недостаточно, чтобы обеспечить ему в Париже уровень жизни, соответствующий его высокой должности. Он настаивал, чтобы я увеличил сумму его прожиточных расходов до шести гиней, а расходы его клерка были бы увеличены с двадцати пяти до тридцати шиллингов.[27] Передавая его просьбу министру финансов, я сказал, что считаю требования лорда Рассела разумными, но не могу, не кривя душой, поддержать его просьбу о лишних пяти шиллингах для клерка. После этого министр не только назначил его светлости содержание в шесть гиней, как он того просил, но и заметил, к моему большому удивлению, как приятно ему иметь дело с таким человеком, как я, пекущемся об общественной пользе. Однако клерк в конечном итоге не пострадал: после окончания процесса я добился для него премии в пятьдесят фунтов.[28]
   Самой трудной задачей во время моего пребывания в Париже была подготовка доклада для министерства иностранных дел о каждом последовательном заседании суда, так как в таком долгом и запутанном деле нелегко было в одном донесении кратко изложить речи адвокатов и оценить убедительность их аргументов. Однако правительство высоко оценило труды, потраченные на эти отчеты. Я был награжден орденом Бани,[29] а также мне предложили, по моему выбору, должности руководителя небольшой дипломатической миссии или советника посольства. Поскольку мне не терпелось вернуться к политической работе, я выбрал последнее и в конце 1900 года получил назначение в Рим, где нашим послом тогда был лорд Карри. В течение четырех из одиннадцати месяцев, проведенных мной в Риме, я исполнял обязанности посла, но в то время Рим был очень легким постом. Политические интересы сосредоточивались вокруг вопроса о Крите, который рассматривался конференцией представителей заинтересованных держав под председательством итальянского министра иностранных дел сеньора Принетти. Tempora mutantur (времена меняются – лат.) – сегодня, во времена бури и натиска, с завистью оглядываешься на ту пору, когда одним из наших главных занятий был вопрос о правительстве Крита.
   Осенью 1901 года я был переведен в Берлин – место, о котором я просил с самого начала. Я стремился туда не только потому, что Фрэнк Ласелл, наш посол, был моим старым другом, но и потому, что в тот момент посольство в Берлине было для нас самым важным. Все, кто читал замечательные откровенностью записки барона Экхартштайна, помнят, как все наши многочисленные попытки найти взаимопонимание и заключить в той или иной форме оборонительный союз с Германией скрывала тупая и лицемерная англофобская клика с Вильгельмштрассе.[30] Великобритания находилась тогда на распутье, так как в то время было уже невозможно дальше следовать политике «блистательного уединения».[31] Ей нужно было или примкнуть к Тройственному союзу, либо связать свою судьбу с Францией и Россией. За время Англо-бурской войны отношения с Германией оказались натянутыми до предела из-за таких инцидентов, как задержание и обыск немецких пароходов «Бундесрат», «Генерал» и «Герцог». Угрожающий тон, принятый имперским правительством на фоне всеобщего возмущения в Германии, вызвал ответное негодование в официальных кругах в Лондоне. Однако, несмотря на это, правительство его величества еще не полностью оставило идею оборонительного союза с Германией, и весной 1901 года этот вопрос был в очередной раз поднят лордом Лэнсдоуном. Однако прием, оказанный этому пробному предложению на Вильгельмштрассе, нельзя было назвать обнадеживающим, и последующие переговоры еще больше убедили наше правительство, что не имеет смысла рассматривать Германию как возможного союзника.
   Вскоре после моего прибытия в Берлин в октябре 1901 года сэр Фрэнк уехал в отпуск, и поэтому я остался руководить работой посольства. Это был очень напряженный момент. В прессе циркулировали разнообразные клеветнические домыслы о поведении наших войск в Южной Африке, а в рейхстаге наших солдат именовали наемниками и обвиняли в том, что они прикрываются женщинами и детьми. В речи, произнесенной в конце октября, господин Чемберлен отверг эти необоснованные обвинения и привел примеры из времен войны 1870 года, не делавшие чести германской армии. Эти контробвинения лишь подлили масла в огонь и спровоцировали новый взрыв антибританских настроений в рейхстаге, причем граф Бюлов, недавно сменивший князя Гогенлоэ на посту канцлера, выступил с речью, в которой он в самых суровых выражениях критиковал мистера Чемберлена.
   Поверенному в делах не часто приходится встречаться с такой высокопоставленной персоной, как имперский канцлер, но граф Бюлов, которому меня порекомендовал мой друг и коллега в Риме барон Ягов, был настолько любезен, что пригласил меня на обед, и я воспользовался нашей послеобеденной беседой, чтобы коснуться недавних дебатов в рейхстаге. Я был готов признать, что как боевая сила британская армия не идет ни в какое сравнение с германской. Наша первая линия обороны – это флот, и, собственно говоря, наша армия довольно маленькая, но это не мешает нам гордиться ею и ее славной историей. Нас возмущает отношение к ней как к армии наемников, и еще больше нас возмущают клеветнические обвинения, прозвучавшие в рейхстаге. Люди, поступившие на службу добровольно, люди, готовые по доброй воле положить свою жизнь за короля и отечество, на мой взгляд, заслуживают большего уважения, чем те, кто вынужден делать это, подчиняясь системе обязательной воинской повинности. Его превосходительство, по моему глубокому убеждению, не верил сплетням, которые рассказывали о наших войсках в рейхстаге. Поэтому я призвал его, в интересах сохранения хороших отношений между нашими двумя странами, вмешаться в эти дебаты и расставить все по местам, объяснив, что рейхстаг был введен в заблуждение относительно действий наших войск. Граф Бюлов со свойственной ему любезностью и обаянием признал, что лично он не верит в правдивость этих историй. Но у него недостало мужества, чтобы плыть против течения, и он не внял моим призывам, заявив, что не может противоречить рейхстагу и не считает для себя возможным говорить на эту тему.
   В декабре 1901 года маркиз Ито остановился в Берлине по пути в Лондон, и, так как Япония все еще колебалась в выборе союзника между Россией и Великобританией, естественно, я стремился разузнать, что произошло между ним и графом Витте во время его пребывания в Санкт-Петербурге. Я познакомился с маркизом в 1880 году, когда я служил секретарем нашей миссии в Токио, и, возобновив знакомство на приеме в японской миссии, попытался расспросить его, переведя разговор на цель его поездки. Однако японские государственные деятели, как правило, весьма неразговорчивы. Маркиз во время этого разговора вел себя подчеркнуто сдержанно, уклонялся от ответов и в конце концов оборвал меня сокрушительным замечанием: «Моя поездка была весьма интересной, но я не собираюсь о ней рассказывать».
   Договор между Британией и Японией, который был подписан шесть недель спустя, и отказ от намерений заключить оборонный союз с Германией заложили основу нашего взаимопонимания с Францией, оформленного двумя годами позднее. Новое направление британской внешней политики не способствовало улучшению отношений с Германией: внешне оставаясь нормальными и дружескими, эти отношения были отмечены нарастающим чувством взаимной неприязни. Трения между нашими двумя странами возникали не только в связи с предпринятой Германией программой усиления флота, бросающей вызов нашему превосходству на море, но также и из-за многократных провокаций, которые она устраивала в Китае. Особенно это относится к событиям осени 1902 года, когда я исполнял обязанности посла. Помню, я ненадолго отлучился в Лондон (моей жене сделали операцию в связи с аппендицитом – настолько серьезную, что ее жизнь была спасена лишь благодаря виртуозному искусству сэра Фредерика Тревеса), и мне пришлось поспешно вернуться, чтобы дать почувствовать, какое плохое впечатление произвели на правительство его величества недавние шаги, предпринятые Германией на реке Янцзы. Это удалось мне в такой мере, что министр иностранных дел барон фон Рихтхофен, обычно человек очень вежливый, вышел из себя и излил свои чувства потоком брани, не возымевшей, однако, никакого действия. Прочтя телеграмму, в которой я сообщал о случившейся перепалке, король Эдуард был так добр, что похвалил мою прямоту и сказал сэру Фрэнку, который в то время как раз был в Сэндрингхэме,[32] что у того очень хороший locumtenens (временный заместитель – лат.).
   Из всех мест, где мне довелось служить, Берлин, несмотря на его политическую значимость, нравился мне меньше всего, и, так как я был послан туда по собственной просьбе, иногда я чувствовал, что, по выражению Чарльза Кингсли, «проклят бременем исполненной молитвы». В самом городе было мало привлекательного, и за исключением небольшого круга близких друзей, относившихся к нам с большой теплотой, светская жизнь с утомительными вечерними приемами и церемонными официальными обедами была до крайности скучна. Поэтому я без сожаления покидал Берлин, когда в конце 1903 года был назначен генеральным консулом – в персональном ранге полномочного министра – в Софию.

Глава 5
1887–1904
Обзор правления князя Фердинанда. – Женитьба князя. – Эпоха единоличного правления. – Переход княжича Бориса в православие. – Болгария и македонское повстанческое движение

Обзор правления князя Фердинанда
   14 августа 1887 года князь Фердинанд принял присягу перед Народным собранием в Тырнове, древней болгарской столице, и в тот же день выпустил прокламацию, в которой извещал «наш свободный народ», что он взошел на трон прославленных болгарских царей. Я уже описывал обстоятельства, при которых он был выбран, и в этой главе я предлагаю читателям краткое изложение событий от начала его карьеры балканского князя до момента моего прибытия в Софию в 1904 году.
   В первые семь лет его царствования страной управлял Стамболов, и только в 1894 году после отставки всемогущего премьер-министра он взял бразды правления в собственные руки. Первый из этих двух периодов был отмечен открытой враждебностью со стороны России и постоянной угрозой оккупации с ее стороны, а также множеством заговоров с целью лишить его жизни. В 1896 году Россия признала его и возобновила дипломатические отношения с Болгарией, перейдя таким образом от открытой враждебности к более хитроумным попыткам вернуть позиции, утраченные из-за ее собственного безрассудства. Но была особенность, общая для обоих периодов, – с одной стороны, это уязвленная гордость России, требовавшей на основании жертв, принесенных ею в войне за свободу, предоставить ей право определять курс болгарской политики, а с другой стороны, это явление сильной, молодой, демократической нации, отстаивающей свою независимость и полной решимости самой, без вмешательства каких-либо иностранных держав, определять свою судьбу. Князь Фердинанд с самого начала стремился примирить эти враждующие стороны, так как его убедили, что ни Болгария, ни ее правитель не смогут долгое время существовать без доброжелательного отношения со стороны России. Еще до своего приезда в Софию он пытался заигрывать с Россией через ее посла в Вене – правда, без особого успеха. Россия была неумолима, и в последующие шесть месяцев она дважды пыталась убедить Порту, чтобы та настаивала на освобождении трона, незаконно ей занятого.
   К счастью для князя Фердинанда, Великобритания, Австрия и Италия ясно видели угрозу возникновения панславистского режима в Болгарии, и они не только отговаривали султана от действий, которые могли закончиться применением силы как со стороны России, так и Турции, но и уполномочили своих представителей в Софии вступить в конфиденциальные отношения с Фердинандом. Хотя благодаря этому он продолжал править как фактический суверен, пользующийся неофициальной поддержкой со стороны так называемых дружественных держав, его положение еще долго оставалось шатким. Армия никогда не была ему верна, и весна 1890 года была отмечена раскрытием широкого военного заговора с целью его свержения. Неуверенность в лояльности армии заставляли Стамболова прилагать максимум усилий, чтобы убедить султана признать князя, но из-за возражений со стороны России его попытки не нашли отклика в Константинополе. Однако ему удалось получить берат[33] на назначение болгарских епископов в Охрид, Ускюб,[34] Велес и Неврокоп. Он был хозяином положения и поэтому мог диктовать правительству свою волю. Когда ситуация того требовала, он не боялся воздействовать на султана с помощью скрытых угроз, однако в целом он вел примирительную политику. Он не требовал для Македонии большей автономии, чем та была наделена по Берлинскому трактату, уверенный, что при предоставлении большей автономии Македония так же естественно и неизбежно соединится с Болгарией, как Восточная Румелия.
   Угроза насильственной смерти, которая могла случиться в любой момент вследствие постоянных заговоров русофильской партии, делала женитьбу князя и основание им династии как никогда желательными. В 1892 году были начаты переговоры с герцогом Пармским о руке его дочери, принцессы Марии-Луизы. Поскольку герцог настаивал, что дети от этого брака должны быть воспитаны в католической вере, Стамболов взялся обеспечить пересмотр статьи 32 Конституции, согласно которой наследник должен был принадлежать к православной церкви. Россия тот же час заявила протест против этого шага, который, по ее мнению, противоречил религиозным чувствам болгарского народа. В стране эта идея действительно была непопулярна, но Стамболов полагал, что иначе брак князя невозможен, и поэтому, взвалив всю одиозность этого решения на свои плечи, он вынудил собрание принять поправку. Свадьба князя Фердинанда, состоявшаяся весной 1893 года, и наступившая в конце того же года смерть его единственного соперника, князя Александра, сильно упрочили его положение. Но тем невыносимее для него стала опека человека, который мог сломить любое сопротивление своей воле, даже со стороны его монарха. Чувствуя в себе достаточно сил, чтобы действовать самостоятельно, князь решился отделаться от премьер-министра, которого считал главной преградой для официального признания его державами. Разногласия, уже давно существовавшие между князем и премьером, обострились до крайней степени из-за инцидента, связанного с отставкой военного министра, и Стамболов подал в отставку, которая сразу же была принята.
   Падение Стамболова ознаменовало поворотный момент в конституционной истории Болгарии и стало началом эпохи единоличного правления князя, особенно в области международных отношений. Главой коалиционного правительства стал лидер Консервативной партии господин Стоилов, но князь сразу же дал понять, что намерен сам ведать министерством иностранных дел. Одним из его первых шагов стали поиски пути сближения с Россией. В ноябре 1894 года он обменялся телеграммами с императором Николаем II по случаю смерти Александра III и в июле того же года послал в Санкт-Петербург делегацию во главе с архиепископом Климентием, чтобы возложить венок на его могилу. Прием, оказанный делегации, был подчеркнуто холодным, и единственным результатом миссии стал полученный намек, что, если бы наследник, княжич Борис, принял православие, это соответствовало бы чаянием императора, и тогда просьба о посылке российского посланника в Софию была бы рассмотрена с благосклонностью. Но пока князь старался восстановить добрые отношения с Россией, его обхождение со Стамболовым привело к тому, что Болгария лишилась симпатии, которую ранее испытывали к ней Вена и Лондон. Хотя правительство князя неоднократно получало предупреждения об опасности, которой подвергается жизнь этого государственного деятеля, оно не только не предприняло никаких мер для его защиты, но и отказало ему в разрешении выехать в Карлсбад. Циничное равнодушие, которое оно проявило, когда в июле 1895 года тот был убит, ставит вопрос о моральной, если не непосредственной, ответственности правительства за его гибель.
   Другой причиной разногласий между западными державами и Болгарией было терпимое и даже поощрительное отношение правительства последней к болгарским повстанцам в Македонии. В отличие от отрядов, состоящих из греков и сербов, это было движение природных македонцев. Это был протест против географических ограничений, которые Берлинский трактат налагал на национальные надежды, разбуженные не только Сан-Стефанским миром, но и решениями конференции в Константинополе, прошедшей накануне русско-турецкой войны. В «Projet du Règlement pour la Bulgarie»[35] Европа признала претензии болгарской нации на три северные казы[36] Адрианопольского вилайета; княжество, учрежденное впоследствии Берлинским трактатом; санджаки[37] Ускюб и Монастир (за исключением двух его южных каз); три северные казы Сереса; а также казы Струмница и Кастория. Сразу же после публикации положений Берлинского трактата последовали два восстания в долине реки Струмы, закончившиеся неудачей, а в 1880 году был раскрыт более обширный заговор в Охриде. Затем, в течение десяти с лишним лет, никаких попыток восстания не было, хотя разбойничьи банды, всегда существовавшие в Македонии, то и дело давали о себе знать. Стремление к окончательному освобождению, однако, сохранилось, и мысль о нем, пусть и в некой перспективе, поддерживалась постоянным потоком эмигрантов, двинувшихся в свободное княжество. Более того, национальные чувства усиливало расширение влияния экзарха. До 1870 года верховным авторитетом в церковных и богословских вопросах был патриарх Константинопольский, в политическом плане являвшийся мощным орудием эллинизации. После уничтожения епархии в Охриде в 1767 году исчезли последние остатки болгарской церкви, и все православные христиане считались паствой патриаха, причем принадлежность к православной религии стала превратно трактоваться как принадлежность к греческой нации. Фирман[38] 1870 года наделил вновь учрежденного болгарского экзарха правом назначать епископов в некоторые особо оговоренные епархии на юге до Флорины, а также в те, где три четверти населения признавали его юрисдикцию. Это право с самого начала яростно оспаривалось патриархатом, и развившийся в дальнейшем конфликт носил скорее национально-политический, чем церковно-религиозный характер. Экзарх, поддержанный Стамболовым, намеревался обеспечить преобладание болгар при назначении епископов, священников и учителей, но в 1893 году группа молодых болгар-македонцев, посчитавших такие средства слишком постепенными, основала «Внутреннюю организацию».[39] В Македонии эта организация могла существовать только подпольно, но она сформировала постоянно действующие политические структуры среди македонцев, проживающих в Болгарии. Пока Стамболов оставался у власти, эта деятельность сдерживалась правительством, но вскоре после его падения активность организации резко возросла, и в 1895 году в Софии был основан Македонский центральный комитет.
   В то же время общественное мнение склонялось в пользу восстановления дружественных отношений с Россией, и открыто обсуждался вопрос религиозной принадлежности наследника. Позволив превратить вопрос об обращении княжича Бориса в пункт политической программы, князь Фердинанд недооценил как твердость религиозных принципов родных своей жены, так и силу политического давления, которое в конце концов заставило его пойти на этот шаг. Поскольку он взял бразды правления в свои руки, все атаки оппозиции теперь были направлены против него лично, и он стал считаться препятствием на пути осуществления желаний нации. Было раскрыто несколько заговоров с целью его убийства, и для обеспечения его безопасности приходилось принимать исключительные меры. Возникла угроза правительственного кризиса, и собрание высказало пожелание, чтобы княжич Борис принял православие. Перед тем, как принять окончательное решение, князь Фердинанд совершил паломничество в Рим в надежде убедить папу освободить его от обязательств, взятых им при заключении этого брака. Однако его святейшество был неумолим. По возвращении в Софию князь Фердинанд после притворной попытки отречения официально объявил, что княжич Борис перейдет в православие.[40] Император Николай согласился стать крестным отцом, и был назначен российский дипломатический представитель в Софию – Чарыков. Одновременно с этим султан признал его высочество князем Болгарии и генерал-губернатором Восточной Румелии; остальные державы выразили свое согласие, и положение князя Фердинанда было формально урегулировано. Однако признание держав было куплено ценой моральной жертвы, которая хотя и диктовалась ему соображениями высокой политики, но и в не меньшей степени подстегивалась его собственным честолюбием. Нарушив торжественное обещание, без которого его брак был бы невозможен (сам он представлял это как жертву, принесенную ради благополучия Болгарии), он ослабил узы, связывающие его с его семьей и западными державами. «Запад, – заявил князь Фердинанд собранию, – объявил мне анафему. Заря с Востока озаряет своими лучами мою династию и наше будущее».
   Но вернемся к Македонии, где за это время возросло влияние «Внутренней организации». Период тайных приготовлений, длившийся пять лет, подошел к концу. Пришла пора активных действий, и комитет был преобразован в террористическую организацию, чьи решения приводились в исполнение вооруженными отрядами. Каждый год мы становились свидетелями крайних мер со стороны турок и дерзких актов возмездия со стороны комитета. Отношение сменявших друг друга болгарских правительств к повстанческому движению отличалось лишь по степени: осуждая преступные методы, они все сочувствовали его целям. Всякий раз, когда казалось, что кризис неминуем, державы заявляли Софии протест. Однако Россия и Австрия не всегда были единодушны, и отношение российского дипломатического представителя Бахметева и адептов панславизма на Балканах не всегда соответствовало заявлениям официального Санкт-Петербурга. Присутствие русского великого князя и генерала Игнатьева осенью 1902 года на празднествах в честь взятия Шипки явно не способствовало смирению македонских комитетов, а высказывания генерала Игнатьева были прямым призывом к действию.
   В декабре граф Ламздорф сам лично прибыл в Софию с коротким визитом, в ходе которого он дал понять, что Россия не позволит македонским комитетам втянуть ее в вооруженный конфликт на Балканах. По дороге домой он останавливался в Вене, где они вместе с графом Голуховским выработали план преобразований, стержнем которых было назначение Хильмипаши генеральным инспектором трех македонских вилайетов. Этот план бы приведен в действие в феврале 1903 года, но оказался недостаточно дальновидным, чтобы удовлетворить общественное мнение в Болгарии. Вскоре после этого в Болгарии к власти пришло стамболистское правительство, которое было твердо намерено возобновить традиционную для этой партии политику: поддерживая хорошие отношения с Турцией, одновременно с этим выжимать из нее уступки, играя на ее страхе перед внешней интервенцией. Однако российское правительство мешало установлению непосредственного взаимопонимания между вассалом и сюзереном, и болгарская делегация, отправленная в Константинополь для установления такого взаимопонимания, вернулась ни с чем. В то же время в Македонии полным ходом шли приготовления ко всеобщему восстанию, и в августе сигнал был дан.[41]
   Болгарское правительство было не готово к войне, и, несмотря на всеобщее негодование, вызванное жестокостью применяемых Турцией мер, оно всеми силами стремилось избежать отрытого разрыва с Турцией – так велико было его недоверие к российской политике. Оно полагало, что Россия ведет двойную игру. Российский посол в Константинополе высказывался в пользу жестокого подавления восстания, в то же время российский посланник в Софии поддерживал повстанцев, и оба они, казалось, стремились внести разлад в отношения между Болгарией и Турцией, что дало бы России повод для вмешательства. Единственным результатом восстания было осознание Европой серьезности ситуации и необходимости принятия более радикальных и конкретных мер. В значительной степени благодаря инициативе лорда Лэнсдоуна обширный план реформ был согласован графом Ламздорфом и графом Голуховским в октябре в Мюрцштаге. Основу этого плана составляли назначение австрийского и русского гражданского представителей советниками Хельми-паши, реорганизация жандармерии посредством набора иностранных офицеров, финансовая помощь возвращающимся беженцам и тому подобные меры.
   Хотя некоторые положения договора были приняты болгарским правительством с удовлетворением, но, как оно считало, план в целом очень портило то обстоятельство, что контроль за его исполнением был возложен на Австрию и Россию – две наиболее реакционные и эгоистичные европейские державы. Таково было положение дел к началу Русско-японской войны, заставившей болгарское правительство пересмотреть свою позицию. Раньше болгары хотя и опасались российских интриг, но у них всегда оставалась надежда, что, если Болгария потерпит сокрушительное поражение в войне с Турцией, Россия придет ей на помощь. Теперь же они страшились не только оказаться в изоляции в случае неудачи в войне, но и того, что Австрия может воспользоваться российскими затруднениями и оккупировать северные районы Македонии. В связи с этим были возобновлены переговоры о заключении прямого соглашения с Турцией, и в апреле 1904 года был подписан договор, призванный послужить установлению более дружественных отношений между вассалом и сюзереном, хотя, из-за противодействия России, в него не удалось включить пункт о расширении мюрцштагских реформ на Адрианопольский вилайет, столь желанный для Болгарии.
   Эти переговоры еще продолжались, когда я прибыл в Софию, вскоре после начала Русско-японской войны.

Глава 6
1904–1908
Прием, оказанный мне князем Фердинандом. – Отношения Болгарии с Грецией, Сербией и Румынией. – Визит князя Фердинанда в Лондон. – Немецкое, австрийское и российское влияние. – Улучшение взаимоотношений с Россией

   Что касается личных взаимоотношений с князем, то начало моей службы сулило самое благожелательное отношение с его стороны. Свое согласие на мое назначение посланником его величества и генеральным консулом князь Фердинанд выразил одной из тех красивых фраз, на которые он был такой мастер: «Enchantè de recevoir le fils de son père, qui ètait l’ami du mien».[42] С другой стороны, отношения между двумя правительствами долгое время оставались довольно прохладными из-за крайне русофильской политики, проводимой его высочеством. Эти отношения еще больше ухудшились вследствие одного инцидента, приведшего к возникновению личной враждебности между двумя дворами. Получив сообщение о смерти королевы Виктории, князь Фердинанд обратился в британское представительство, заявив, что желал бы присутствовать на похоронах, но при условии, что ему окажут прием как правителю Болгарии, а не как во время празднования шестидесятилетия восхождения королевы на престол, когда он числился представителем младшей линии дома Кобургов. Князю ответили, что при подобных обстоятельствах такая постановка вопроса видится неуместной и что невозможно произвести изменения в уже утвержденной церемонии. После этого его высочество отменил все приготовления к поездке. Он послал на похороны своих представителей, а сам провел этот день в Филиппополе, где праздновался день рождения княжича Бориса и по этому поводу был устроен парад и праздничный завтрак, на который был специально приглашен русский посланник в Софии. Князь Фердинанд счел этот, как он выразился, «неприятный эпизод» знаком неуважения к себе, но его поступок, как и следовало ожидать, восстановил против него короля Эдуарда.


   Я всегда рассматривал Болгарию как наиболее важный фактор на Балканах, и с учетом новой ситуации, сложившейся после начала Русско-японской войны, мне бы особенно хотелось освободить ее от чрезмерной зависимости от России. Поэтому, вручая князю Фердинанду свои верительные грамоты, я, с разрешения лорда Лэнсдоуна, отметил тот сочувственный интерес, с которым правительство его величества следило за моральными и материальными успехами его страны, и подчеркнул его дружественные чувства к народу Болгарии. Однако, учитывая, что князь крепко держал международные связи своей страны в собственных руках и при этом был наиболее благосклонен к тем, кто умел польстить его самолюбию, взаимопонимание между правительствами могло быть достигнуто лишь при условии, что Сент-Джеймсский двор будет с ним на дружеской ноге.
   Перед отъездом из Англии я удостоился чести быть приглашенным в Виндзор на несколько дней, и там я постарался убедить короля Эдуарда передать со мной дружественное послание князю Фердинанду, которое способствовало бы успеху моей миссии. Король, однако, остался непреклонен. «Передайте князю, – сказал он, – что я помню о нашем родстве, но пока он не откажется от своей теперешней двуличной политики, он не может рассчитывать на мою поддержку». Столь едкое замечание нельзя было назвать ободряющим, и я совершенно растерялся, когда на обеде, данном в мою честь вскоре после моего прибытия в Софию, мне нужно было отвечать на тост за здоровье короля, произнесенный князем в очень дружественных выражениях. Я не решился нарушить теплую атмосферу этого вечера, передав слова его величества полностью, так как это произвело бы эффект разорвавшейся бомбы. Поэтому я воспользовался упоминанием его величества о liens de parentè (родственные связи – фр.) между ним и князем и, порассуждав на эту тему, в заключение произнес несколько добрых слов о князе и Болгарии, не указывая точно, выражаю ли я мнение короля или свое собственное.
   Когда я сел, князь Фердинанд тепло пожал мою руку и заметил: «Дела обстоят не так плохо, как я думал». После минутного молчания он добавил: «Feu Lord Salisbury m’a toujours traitè en assassin de Stambulof» («Покойный лорд Салисбери всегда считал меня убийцей Стамболова» – фр.). Я начал слабо протестовать, но тут мне, к счастью, пришло в голову передать князю в чуть подправленной и смягченной форме историю, связанную с визитом его высочества в Лондон во время празднования шестидесятилетия восхождения на престол, рассказанную мне лордом Сандерсеном. Лорд Салисбери, заметил я, был невысокого мнения о ближних и предпочитал не тратить время на бесполезные, по его мнению, разговоры. Когда ему было указано, что он должен нанести визит его высочеству, он привел множество причин, по которым этого делать не следовало, и только оказанное на него давление вынудило его в конце концов согласиться. Он вернулся, однако, совсем в другом расположении духа и в своем разговоре с лордом Сандерсеном отозвался о его высочестве, приведя высказывание Наполеона после его встречи с Гете: «Voilà un homme» («Вот это – человек» – фр.). Князь был счастлив и больше уже не говорил о том, что его считают соучастником убийства Стамболова. Но он не был бы так доволен, если бы я рассказал ему, что к словам «Вот это – человек!», действительно произнесенным, его светлость добавил: «Но я бы не хотел быть его премьер-министром!»
   Хотя подписание турецко-болгарского соглашения помогло ослабить напряжение, обстановка в Софии была крайне наэлектризована, и ни одной зимы не проходило без часто повторяющихся предупреждений, что, как только на Балканах сойдет снег, мы станем свидетелями начала войны, о которой так долго говорилось. В тот момент болгарское правительство активно стремилось к проведению обещанных реформ и в то же время было намерено оказывать сдерживающее влияние на лидеров повстанцев. Дезорганизация, царившая в рядах комитетов, подорвала силы македонских болгар. Воспользовавшись этим, греки наняли на Крите и в Греции отряды, которые при попустительстве местных турецких властей нанесли сокрушительные удары своим болгарским соперникам. Их главный «подвиг» – уничтожение весной 1904 года македонской деревни Загоричане, почти все жители которой были зверски убиты, – вызвал серьезные антигреческие настроения в Болгарии и привел к закрытию почти всех приходов, принадлежавших Константинопольской православной церкви.
   С другой стороны, в отношениях между Болгарией и Румынией наметилось улучшение. Хотя обеим странам угрожала общая опасность агрессии со стороны России, доброе взаимопонимание, которое установилось во времена правления князя Александра, не было поддержано его преемником. Да и было бы странно, если бы столь непохожие люди, как король Карл и князь Фердинанд, стали друзьями; оба монарха испытывали друг к другу личную неприязнь и не доверяли политике противоположной стороны. Падение Стамболова увеличило пропасть между ними. Распространялось мнение, что Румыния стремится улучшить стратегическую линию своей границы за счет территории Болгарии, а Болгарии приписывались планы захвата Добруджи – с целью противодействовать проводившимся там попыткам романизировать болгарское население. Король Карл обвинял князя Фердинанда в том, что тот оставил своих старых друзей Австрию и Румынию и попал в сети его старого врага – России. Со своей стороны князь Фердинанд, относившийся с подозрением к военному союзу между Румынией и Австрией, говорил о короле Карле как о марионетке в руках австрийского и немецкого императоров и их дозорном на Дунае. Король решительно возражал против любого территориального расширения, которое могло бы поколебать баланс сил на Балканах, и однажды заявил, что, если болгарская армия перейдет Родоп, румынская займет Силистрию.[43] Однако после того, как в 1902 году наконец состоялся визит короля Карла в Софию, долго до этого откладывавшийся, личные отношения между двумя монархами улучшились и недавние события в Македонии, где нападению греческих отрядов подвергались и болгары, и куцовлахи,[44] способствовали сближению двух стран.
   Добиться взаимопонимания с Сербией было еще труднее, но встреча между князем Фердинандом и королем Петром в Нише весной 1904 года и последовавший затем официальный визит последнего в Софию проложили дорогу для улучшения взаимоотношений. Во время этого визита я неосознанно навлек на себя серьезное неудовольствие князя, и он проявил его в весьма свойственной ему манере. Британское правительство тогда еще не признало Петра королем, поэтому я был лишен возможности присутствовать на банкете, который давали в его честь, но в день прибытия его величества любопытство заставило меня следить за королевской процессией с балкона дома моего друга. По дороге на вокзал князь дружески приветствовал меня, помахав рукой. Возвращаясь во дворец вместе с королем, он снова взглянул на балкон, но не смог меня разглядеть, так как все время, пока процессия не проехала, я держался на заднем плане. Тогда он развернулся в своем экипаже и, встретившись со мной взглядом, улыбнулся и подмигнул. Я был так поражен, что мое лицо, вероятно, выражало лишь крайнюю степень изумления, но больше я об этом случае не думал.
   На следующий день мне случилось обедать с болгарским представителем в Лондоне господином Цоковым и я узнал от него, что на вчерашнем обеде во дворце российскому представителю оказали такой почет, какого не удостаивались представители остальных держав. Воспользовавшись случаем, я выразил неудовольствие столь различным обращением и заметил, что если князь Фердинанд жалует господину Бахметеву должность российского вице-короля, то ему не стоит надеяться на сочувствие и поддержку британского правительства. Два дня спустя господин Цоков, который, как я потом узнал, передал мои слова князю, был прислан ко мне с уведомлением, что его высочество считает взгляд, которым я ответил ему в день прибытия короля Петра, личным оскорблением. Так он выразил свое недовольство моими откровенными высказываниями в разговоре с господином Цоковым. Однако мне следовало отнестись к этим высказываниям серьезно, поэтому я в частном письме написал ему, как неприятно удивило меня столь необоснованное обвинение и что я могу лишь просить прощение за обиду, которую я не наносил. Пикантность ситуации придавал тот факт, что за несколько дней до этого я пригласил князя на обед в честь дня рождения короля, а он в это время, по-видимому, раздумывал, не потребовать ли ему, чтобы меня отозвали. В конце концов он принял мое предложение, и за обедом это маленькое недоразумение уже не упоминалось. Наоборот, мы наговорили друг другу комплиментов и обменялись самыми что ни на есть любезными речами, ведь такому человеку, как он, можно было, по выражению лорда Биконсфилда, «накладывать лесть лопатами». Но в скором времени я снова оказался в его черном списке. Летом 1904 года князь Фердинанд встретился с королем Эдуардом в Мариенбаде, и во время аудиенции, которую мне предоставили во время моего пребывания в Лондоне в феврале следующего года, я предложил его величеству пригласить его высочество посетить Букингемский дворец с кратким визитом, чтобы окончательно оформить это примирение. Король согласился и уполномочил меня передать его приглашение князю, но при этом добавил: «Скажите ему, чтобы не привозил много людей. А то чем незначительней князь, тем больше свита». Зная, как чувствителен князь к вопросам этикета, я с большим трудом получил разрешение короля встретить его по прибытии в Дувр и проследить за другими приготовлениями к его приему. На обеде в его честь в Букингемском дворце князь сказал моей жене, что никогда прежде его не принимали с почетом, подобающим его рангу, и что он никогда не забудет, что я для него сделал. На следующий день проходил обычный обмен наградами, и его высочество проявил свою благодарность, послав мне второстепенный болгарский орден: его уязвило, что король по моему совету пожаловал болгарскому представителю звание рыцаря-командора ордена королевы Виктории.[45] Я объяснил королю, что, поскольку большинство моих коллег в Софии имеет первостепенные болгарские ордена, я предпочту не принимать эту награду. После этого между его величеством и князем состоялся разговор, в результате которого я получил большой крест – как раз вовремя, чтобы надеть его на обед, который принц Уэльский давал в Мальборо-Хаус. Когда король покидал после обеда столовую, он, проходя мимо меня, сказал: «Я так рад, что все хорошо», – но князь Фердинанд, который слышал это замечание, совсем не обрадовался. Он вставил в глаз монокль и уставился в потолок, не проронив ни слова. Хотя ему пришлось мириться с моим обществом на всем пути до Дувра, он не разговаривал со мной еще шесть месяцев после моего возвращения в Софию. Этот визит, тем не менее, прошел не без пользы, несмотря на то что князь остался не вполне доволен своими переговорами с лордом Лэнсдоуном, который, по его словам, был слишком boutonnè (чопорный – фр.).
   За это время князю Фердинаду удалось улучшить отношения с Австрией и Германией. Единственным желанием Австрии было разобщить Болгарию и Сербию и ради собственных интересов склонить первую к отказу от идеи политического и экономического союза с этим королевством. В результате давления, оказанного ею на Белград, Скупщина не ратифицировала так называемый Сербско-Болгарский договор о таможенном союзе, заключенный в 1905 году, хотя он и был единодушно принят Народным собранием, а князь Фердинанд обязался действовать совместно с Сербией, если последняя будет вовлечена в тарифную войну с двойной монархией.[46] В результате Болгария, которая была на пороге разрыва коммерческих отношений с Австрией, заключила с этой империей modus vivendi[47] на основе принципа наибольшего благоприятствования, после чего Австрия сменила холодную сдержанность на дружеский интерес. Германия также отчетливо понимала, что Болгария, как самое многообещающее балканское государство, достойна серьезного внимания. Император стал необычайно вежлив с князем, и германское правительство пыталось представить себя бескорыстным другом Болгарии. В Софии открылся немецкий банк, болгарская армия получила горные орудия и артиллерийские снаряды, и были созданы условия для участия германского капитала в развитии экономики страны. Кроме того, князь Фердинанд надеялся привлечь на свою сторону германскую дипломатию и воспользоваться влиянием друга-султана для поддержки болгарских притязаний на Македонию. Его симпатии к Берлину усиливались пониманием того, что Россия была в тот момент бессильна ему помочь. С момента отставки Стамболова в основе его политики лежал скорее страх перед Россией, нежели любовь к ней, поскольку он всегда боялся разделить судьбу своего предшественника или быть убитым заговорщиками. Ослабление Российской империи вследствие развития событий на Дальнем Востоке позволило ему наконец-то вздохнуть посвободней. После падения русофильского правительства Данева в 1903 году русское влияние постоянно уменьшалось, и следующее событие, хотя и ничтожное само по себе, но постепенно принявшее международный характер, показывает, как низко пал престиж русского представительства в 1905 году.
   В том году я был президентом Юнион-клуба, и господин Бахметев, который не раз пытался доставить мне неприятности, написал мне, что разорвал номер журнала «Симплициссимус» за эту неделю на том основании, что в нем появилась карикатура на императора Николая II. Письмо заканчивалось требованием ко мне как председателю, чтобы журнал больше не доставляли в клуб. Я отвечал, что «Симплициссимус» часто печатает карикатуры на других монархов и что если в интернациональном клубе, каким является Юнион-клуб, его членам будет позволено рвать любое издание, вызвавшее их недовольство, то в библиотеке мало что останется в целости. Если бы он, добавил я, прислал мне данную карикатуру и попросил бы изъять этот номер журнала, я бы передал этот вопрос на рассмотрение комитета, и даже сейчас готов это сделать, если он признает свою неправоту. Однако он отказался это сделать, и отверг другие мои предложения, имевшие целью обеспечить ему возможность достойного отступления. Он даже говорил мне, что стоит ему мизинцем пошевельнуть, и все болгары – члены клуба поддержат его. Спор продолжался больше десяти дней, и, наконец, он написал мне, требуя, чтобы я вычеркнул из списков членов клуба, президентом которого я был, его и всех его сотрудников. Поскольку я не хотел быть обвиненным в том, что я сознательно вынудил всех сотрудников российского представительства покинуть клуб, я отправил письмо о своей отставке с поста президента, и моему примеру последовали все члены комитета. На состоявшемся вскоре вслед за этим общем собрании, посвященном выборам нового президента и комитета, я кратко изложил суть событий, и мы все были переизбраны при одном голосе против – это был секретарь греческой миссии. Господин Бахметев был вне себя от ярости и с тех пор никогда больше со мной не разговаривал. К счастью, в следующем году его перевели в Токио, и после назначения в 1907 году русским дипломатическим представителем господина Сементовского мои отношения с российским представительством, особенно после встрече в Ревеле, носили самый дружеский характер.
   Довольно трудно проследить, какого курса придерживался князь Фердинанд в своей внешней политике, потому что он взял за правило не связывать себя с какой-то одной линией поведения. Как человек беспринципный, руководствовавшийся лишь собственными интересами, он предпочитал вести politique de bascule (политика качелей – фр.), заигрывая то с одной, то с другой державой, в зависимости от того, какую из них он считал более подходящей для осуществления этих интересов. Так, в 1907 году Болгария и Сербия оказались на грани войны из-за непрекращающихся попыток последней поделить Македонию на сферы влияния. Тогда князь обратился к Австрии, поскольку не хотел, чтобы марш болгарской армии на Белград был остановлен, как это случилось в 1885 году, когда в дело вмешался граф Хевенхюллер.[48] Предложение дружбы было благожелательно принято, но как только угроза войны миновала, его мысли потекли в ином направлении.
   Князь Фердинанд давно лелеял надежду превратить свое княжество в независимое королевство, и двадцатая годовщина его восхождения на престол, которую предполагалось отметить созывом в Тырнове Большого национального собрания (в нем должны были участвовать все депутаты, когда-либо заседавшие в парламенте), могла послужить для благодарной нации подходящим предлогом, чтобы предложить князю царскую корону. Его высочество, как обычно в таких случаях, осторожно держался в тени, предоставляя всю черную работу другим. У иностранных представителей осторожно выспрашивали их мнение, также были запущены пробные шары, подготавливающие публику к предстоящему событию. Хотя мысль о том, чтобы польстить таким образом тщеславию князя, занимала лишь нескольких заинтересованных политиков и генералов, тем не менее все ожидали, что он будет провозглашен царем на одном из банкетов в честь празднования годовщины и что он подчинится этому douce violence (приятному насилию – фр-). Однако Австрия, чьи планы по аннексии Боснии и Герцеговины тогда еще полностью не созрели, сочла, что психологический момент для столь открытого нарушения Берлинского трактата еще не пришел. Поэтому она потребовала недвусмысленного ответа на вопрос, будет провозглашена независимость или нет, и предупредила князя, что император не признает такого изменения статуса княжества. Хотя его высочество в то время находился за границей, он сразу же опубликовал манифест, в котором он уверил своих подданных, что их князь «s’est imposè d’autres devoirs envers la nation et ne saurait s’occuper de vaines questions de formalitès, de titres et de satisfaction personelle» («занят своими обязанностями по отношению к народу и не считается с пустыми вопросами формальностей, титулов и личного удовлетворения» – фр.). Впоследствии он повторил эти заверения как императору в Ишле,[49] так и барону Эренталю в Вене; торжества в Тырнове были отменены, и юбилей скромно отпраздновали в Софии. Наложив вето на объявление независимости Болгарии, австрийский император постарался подсластить пилюлю и пожаловал князю звание полковника австрийской армии, но этот знак внимания не мог загладить нанесенной обиды. По его словам, произнесенным в беседе с доверенным другом, с ним обошлись «d’une manière indigne» («оскорбительным образом» – фр.), и, когда ему представится благоприятная возможность для объявления независимости Болгарии, он примет меры, чтобы за час до этого никто и не догадывался о его намерениях.
   Заигрывая с Австрией, князь не оставлял без внимания и Россию. На православный новый год император, сыграв на слабостях князя, пожаловал ему орден Святого Андрея Первозванного, украшенный бриллиантами. В сентябре следующего года его величество назначил великого князя Владимира своим представителем в Софии на церемонии открытия памятника царю-освободителю Александру II, воздвигнутого болгарским народом. Политическое значение этого визита состояло, главным образом, в том, что впервые после войны с Японией Россия демонстрировала оживление активного интереса к Балканам и желание восстановить свое влияние в Болгарии. Радушный прием, оказанный российской делегации всеми слоями общества, также был показателен. Он свидетельствовал о том, что, несмотря на интриги, к которым Россия прибегала в прошлом, чтобы подорвать независимость княжества, неизменным оставался тот факт, что именно России Болгария обязана своим освобождением и только на Россию может она надеяться в деле осуществления своей мечты о Великой Болгарии, проектировавшейся в Сан-Стефанском договоре. С другой стороны, поразительные успехи, достигнутые княжеством, и высокая боеспособность его армии были для великого князя и его спутников большой неожиданностью. В первый раз им стало понятно, что хотя Болгария и связывает свои надежды на будущее с Россией, но теперь она перестала быть полностью от нее зависимой и становится фактором, с которым ей необходимо считаться. Острый ум князя не замедлил отметить тот факт, что его сотрудничество нужно как России, так и Австрии, и что в его интересах не дать им объединиться, чтобы оставить себе свободу принять ту сторону, которая предложит за это сотрудничество наибольшую цену.
   В начале следующего года князь Фердинанд решил уволить своих советников-стамболистов, которые за пять лет своего пребывания на этой должности успели нажить небольшие состояния, и позволить другим партиям, как он выразился, «отхватить свой кусок пирога». В качестве их преемников он выбрал демократов во главе с Малиновым, но, по своему обыкновению, настоял, чтобы военным министром и министром иностранных дел были назначены люди, не принадлежащие к Демократической партии, дабы удерживать контроль над этими двумя министерствами в своих руках. Результатом выборов, последовавших за роспуском собрания, была полная победа нового кабинета министров; но можно понять, каковы были методы конституционного правления, принятые в то время в Болгарии, если учесть, что стамболисты, которым в предыдущей палате принадлежало в два раза больше мест, чем их соперникам, вообще не прошли в новую палату, а демократы, ранее имевшие только двух представителей в парламенте, завоевали 173 места от общего числа 203.

Глава 7
1908–1910
Болгария и младотурецкое движение. – Державы признают князя Фердинанда царем Болгарии. – Мое пребывание в Голландии. – Назначение послом в Санкт-Петербург

   Весной 1908 года британское правительство выдвинуло далеко идущий план реформ для Македонии, который был с большим удовлетворением встречен в Болгарии; неприязненное отношение России к этим предложениям еще больше подтолкнуло Болгарию к сближению с Великобританией. Однако в конце июля на политической сцене внезапно возник новый фактор – конституционное движение в Турции, и это событие застало Европу врасплох. Первой реакцией в Софии был скептицизм, и имперский декрет, восстанавливающий действие Конституции 1876 года, посчитали уловкой с целью выиграть время и тем самым уклониться от проведения реформ. По этой причине первые предложения, сделанные младотурками македонским комитетам, были отклонены; но по мере того, как конституционное движение набирало силу, встал вопрос о том, как новое положение дел отразится на интересах Болгарии. С одной стороны, предполагалось, что конституционный режим, если он действительно будет реализован, даст болгарскому контингенту в Македонии возможность развиваться как политически, так и экономически, с другой стороны, были опасения, что это может поставить под угрозу болгарские национальные интересы в Македонии. Правительство, не зная, поддерживать это движение или противодействовать ему, выбрало выжидательную позицию, но пока оно обдумывало свою политику, в Константинополе произошло событие, определившее его выбор. Представитель Болгарии не получил приглашения на обед в честь дня рождения султана, который министр иностранных дел Турции давал для глав иностранных миссий, на том основании, что данный обед предназначался для представителей иностранных держав и если с господином Гешовым ранее обращались как с членом дипломатического корпуса, то это оплошность дворцовых служб. После этого господин Гешов получил приказ возвратиться в Софию. Этот инцидент, каким бы ничтожным он ни был, поставил вопрос о международном статусе Болгарии; в правительстве почувствовали, что, если они сейчас уступят в вопросах этикета, впоследствии им придется отказаться от других прав и привилегий, основанных на ряде прецедентов, противоречащих условиям Берлинского трактата. Номинальное право Турции на верховную власть в прошлом служило лишь только источником постоянных трений, и поэтому там решили разорвать существующую связь. Момент для такого шага был выбран очень удачный. Они знали, что Австро-Венгрия планирует аннексию Боснии и Герцеговины, и, поскольку князь Фердинанд собирался навестить австрийского императора в Будапеште, было нетрудно договориться о том, чтобы два эти события прошли одновременно. Очень своевременная забастовка на Восточной железной дороге и последующая остановка движения во всей Южной Болгарии дала им еще один лишний предлог, затрагивавший национальные чувства гораздо сильнее, чем инцидент с Гешовым, и они немедленно заняли болгарскую часть дороги. Удержание дороги было столь важно для успеха кампании за независимость, что, даже когда забастовка закончилась, правительство, несмотря на представления держав, вынесло 28 сентября решение не возвращать ее компании. После этого события начали развиваться стремительно, и 4 октября на заседании Совета министров, проходившем под председательством князя, только что вернувшегося из Венгрии, было принято решение о провозглашении независимости. На следующий день в древней столице Тырново его высочество был торжественно провозглашен царем Болгарии.
   Незадолго до этого, в августе, мне был предложен пост представителя в Гааге, но потом, ввиду серьезности создавшегося положения, меня попросили остаться в Софии, пока кризис не разрешится. Я согласился на это предложение с тем большей готовностью, что оно сопровождалось заверениями, что если я его приму, то ничего не потеряю в финансовом плане. Естественно, я расценил эти слова как обещание, что я буду получать такое же жалованье, как в Гааге, что было на 2000 фунтов больше, чем в Софии. Но когда после восьми месяцев непрерывной напряженной работы с канцелярией, состоящей из одного-единственного вице-консула, которому по собственной инициативе помогали моя жена и дочь, я потребовал выполнения этого обязательства, мне ответили вежливым non possumus (не в состоянии – лат.).
   Переговоры, последовавшие за объявлением независимости, сосредоточились на двух вопросах: о Восточной железной дороге и о дани, которую выплачивала Восточная Румелия. Мир был сохранен лишь благодаря энергичному вмешательству Великобритании, Германии и России, поскольку страны Тройственного союза мало что сделали, чтобы предотвратить разрыв. Большинство болгар крайне негативно относились к тому, чтобы платить за независимость в твердой валюте, и, хотя князь Фердинанд в телеграмме президенту Французской республики признал право Турции на компенсацию, его правительство заявило, что он как конституционный монарх не имел право делать такие заявления без предварительной консультации с ним. Великобритании, так же как и России, не понравилось, что декларация независимости была провозглашена в тайном сговоре с Австрией. Особое негодование России было связано с тем, что она расценила как измену со стороны князя Фердинанда: его стараниями главная роль в событии, которое должно было стать fête de famille Slave (праздник в семье славянских народов – фр.), досталась Австрии. Общественное мнение Великобритании горячо поддерживало младотурок, и британская пресса не только открыто демонстрировала симпатии к обиженной стороне, но и громко возмущалась поведением Болгарии. Лично я, тем не менее, был на стороне последней и все время, пока длился этот кризис, был ее адвокатом перед британским правительством, так как младотурки, с чьими представителями я познакомился в Софии, не внушали мне ни симпатии, ни доверия. Мой российский коллега, господин Сементовский придерживался той же линии, и, поскольку Россия боялась, что ее место могут отдать Австрии, она в конце концов заняла полностью проболгарскую позицию, которая не совсем совпадала с мнением британского правительства относительно нерушимости договоров.
   С самого начала Болгария заявила, что не может заплатить за железную дорогу больше 82 миллионов франков и что она не будет платить дань за Восточную Румелию за период, прошедший после объявления независимости. Она знала, чего хочет, и была твердо намерена добиться своего. Как я объяснил положение в министерстве иностранных дел, ей некуда отступать, и она не подпишет пустой чек, чтобы державы потом его заполнили. Два раза, в январе и апреле 1909 года, Болгария готова была вступить в войну с Турцией, так как, на ее взгляд, переговоры шли слишком медленно, и в конце концов добилась своего. Состоявшееся 19 апреля 1909 года подписание турецко-болгарского протокола о признании независимости стало возможным, в значительной степени, благодаря давлению, оказанному британским правительством на Порту. Россия, естественно, хотела первой из всех держав признать новый статус Болгарии, и 21 апреля император Николай II прислал князю Фердинанду телеграмму, в которой поздравил его страну с обретением независимости. Двумя днями позже французский представитель и я передали болгарскому правительству официальное признание наших стран, а 27-го числа нашему примеру последовали представители Австрии, Германии и Италии.
   Все эти несколько месяцев, пока длился кризис, я должен был воздерживаться от официальных контактов с князем Фердинандом, и неофициальное общение между нами проходило через главу его кабинета. Как непризнанный государь, он стал еще более чувствителен к любым проявлениям непочтительности в свой адрес, и, хотя у него не было причин жаловаться на недостаточно уважительное отношение с моей стороны, однажды он прислал ко мне главу кабинета, чтобы обратить мое внимание на насмешливый комментарий, которым одна английская газета сопроводила изображение его триумфального въезда в Софию после провозглашения независимости. Князь, плохо державшийся в седле, не смог прибыть к назначенному времени, и, когда прошел уже почти час, а он так и не появился, какой-то остряк заметил: «Наверное, его величество приятно проводит время в компании своего коня». По какой-то известной лишь ему одному причине князь Фердинанд заподозрил, что автором разгневавшей его заметки была моя дочь, и, хотя я с негодованием это отрицал, он снял свои обвинения лишь тогда, когда вскоре после этого выяснилось, что настоящим виновником был один очень известный журналист. После того как британское правительство признало его царем, между нами установились самые сердечные отношения, и на обеде, который он нам дал накануне нашего отъезда в Гаагу, он почти с нежностью пожелал нам доброго пути.
   Я уже обращал внимание публики на некоторые стороны характера князя Фердинанда и неоднозначные поступки, которые он совершал на разных этапах своего жизненного пути, но прежде чем окончательно оставить эту тему, я хотел бы подытожить свои впечатления от этого человека.
   То, как он расстался со Стамболовым и как он впоследствии обращался с впавшим в немилость министром; обман доверия семьи своей жены в вопросе вероисповедания наследника престола; жалкое пресмыкательство перед Россией после обращения княжича Бориса – все это открывает нам человека, движимого огромными личными амбициями и нимало не беспокоящегося по поводу таких мелочей, как способы их удовлетворения. Но беспристрастный критик, оглядывая первые двадцать два года его правления (я сейчас не обсуждаю события, произошедшие после моего отъезда из Софии), примет во внимание исключительные трудности, с которыми он столкнулся, и признает за ним определенные заслуги. Когда молодым лейтенантом австрийской армии он, несмотря на риск, решился принять болгарскую корону, многие сочли его авантюристом, обреченным на неудачу. Но князь Бисмарк оказался прав, когда заметил: «Der Coburger wird sich doch ducrchfressen» («Кобургский все преодолеет» – нем.). Не признававшийся державами в течение первых восьми лет его правления, он был, по его собственному выражению, «парией Европы», и от него потребовалась немалая твердость характера, чтобы противостоять не только открытой враждебности России, но и ее еще более опасным тайным махинациям, а также частым заговорам с целью его убить. В эти трудные годы он проявил таланты и способности, которых до этого никто в нем не видел, и против всех ожиданий показал себя успешным правителем довольно неспокойного балканского государства. Благодаря его сдерживающему влиянию княжество не вступило в войну с Турцией, и во многом благодаря его инициативе и предусмотрительности Болгария так быстро продвигалась по пути прогресса. «Je remplis ma mission philanthropique» («Я исполняю филантропическую миссию» – фр.), – однажды сказал мне князь Фердинанд, и, если бы он заменил «филантропическую» на «цивилизаторскую», он был бы недалек от истины.
   Несмотря на услуги, оказанные им своей приемной родине, князь не пользовался у своих подданных любовью: он не обладал качествами, вызывающими общественный энтузиазм, а пышность и атрибуты власти, которыми он любил себя окружать, не нравились простодушному и демократичному болгарскому народу. Тем не менее ему удалось внушить определенное уважение к своей персоне, основанное на страхе, который он внушал тем, кто по долгу службы должен был находиться непосредственно рядом с ним. Рассказывали, что те из его домашних, которым случалось навлечь на себя немилость князя, прятались в дворцовом саду в надежде избежать припадка его гнева. Он был наделен множеством разнообразных интеллектуальных способностей. Он владел семью или восьмью языками, был хорошо начитан, прекрасно разбирался в ботанике и орнитологии и, если ему того хотелось, мог быть обаятельнейшим causeur (собеседник – фр.). Князь Фердинанд ценил время, но когда он бывал в хорошем настроении, он мог держать меня на аудиенции целый час или два, разговаривая о самых разных предметах на безупречном французском, периодически переходя на английский или немецкий, если во французском не находилось слов, чтобы выразить его мысль. Слабыми сторонами его характера было тщеславие и любовь к театральным эффектам, но я был бы неблагодарным, если бы забыл об участии и доброте, которые он не раз проявлял по отношению ко мне. Он обладал незаурядными способностями дипломата, но в делах внешней политики ему мешала любовь к интригам и чрезмерная уверенность в том, что он способен перехитрить кого угодно. Одним словом, князь Фердинанд был интересным и сложным человеком, которого, как он сам однажды сказал мне, весьма верно охарактеризовал король Эдуард, когда представлял ему в Мариенбаде лорда Хальдана. Тогда он назвал князя «l’homme le plus fin en Europe» («самым тонким человеком в Европе» – фр.).
   В начале 1908 года князь Фердинанд женился, en secondes noces (вторым браком – фр.) на княжне Элеоноре Рейс-Кестриц. Этой даме, в отличие от ее мужа, удалось снискать любовь жителей Болгарии благодаря интересу, который она проявляла ко всему, что касалось их благополучия, особенно к работе больниц, которые были в весьма плачевном состоянии. Княгиня принимала участие в работе Российского Красного Креста во время Русско-японской войны – она была сестрой милосердия, и ее опыт и знания пришлись для меня очень кстати, когда, в результате неудачного падения с лошади, я несколько недель пролежал с переломами голени и лодыжки. Она распорядилась, чтобы меня доставили на носилках в больницу, где мне сделали рентгеновский снимок, а также выяснила у врачей, какие средства можно использовать, чтобы облегчить боль, из-за которой я не мог спать по ночам. Она часто навещала меня, сидела со мной, приносила мне цветы и проявляла доброту и заботу, которые я никогда не забуду. Ее союз с князем оказался не слишком счастливым, но она стала настоящей матерью для его детей, которые были к ней очень привязаны. Княжич Борис – теперешний царь – был тогда очень симпатичным, но застенчивым мальчиком, постоянно боявшимся навлечь на себя отцовский гнев, так как в характере князя естественная любовь к сыну сочеталась с неприятным предчувствием, которое он не всегда скрывал, что сын займет его место на престоле. Однажды в разговоре со мной он даже обмолвился, что, если болгары вынудят его отречься от престола, чтобы заменить его княжичем Борисом, они сильно просчитаются, потому что в случае вынужденного отъезда из княжества он позаботится о том, чтобы сын сопровождал его в изгнании.
   Личность князя Фердинанда так затмевала все остальные, что я не счел нужным писать о его министрах, с которыми мне приходилось вести дела, поскольку они, по большей части, были марионетками, которых он дергал за нитки. Было, однако, несколько исключений из этого правила, и среди них можно упомянуть господина Петкова и господина Станчова – к обоим я испытывал глубокое искреннее уважение. Первый был выдающейся личностью. Сын крестьянина, в начале своей жизни он был революционером и близким другом Стамболова. Во время русофильской реакции, последовавшей за убийством последнего, он проводил в прессе ожесточенную кампанию против князя, однако в 1899 году помирился с ним. В итоге он стал премьер-министром. Это был самый честный и патриотичный из всех болгарских государственных деятелей и один из немногих, кто решался перед лицом монарха открыто высказывать свои взгляды. К несчастью для его отечества, в 1907 году его убили. Господин Станчов, напротив, был высокообразованным человеком, который последовательно служил дипломатическим представителем в Будапеште, Вене и Санкт-Петербурге и чьи взгляды были гораздо шире и космополитичнее, чем у большинства его соотечественников. Когда он был министром иностранных дел, между нами сложились самые сердечные взаимоотношения, и в значительной степени благодаря его усилиям по примирению позиций переговоры о заключении торгового соглашения, которые я вел, завершились благополучно. Впоследствии он был назначен представителем Болгарии в Париже, и после начала мировой войны он имел мужество предостеречь царя Фердинанда от рокового шага, который тот собирался предпринять. Из-за своих высказываний он лишился милости царя, до этого всегда ему благоволившего, и попал в опалу. Его назначение болгарским представителем в Лондоне предоставило мне желанную возможность возобновить нашу старую дружбу.
   Когда я покидал Софию в конце мая 1909 года, представители почти всех партий так много говорили мне о симпатии к моей стране и благодарности за услуги, оказанные Болгарии британским правительством во время недавнего кризиса, что, если бы мне сказали, что меньше чем через десять лет Болгария будет воевать с Великобританией, я бы не поверил, что такое возможно. Вина за события, произошедшие в последующие годы, в какой-то мере лежит на дипломатии стран Антанты, и позднее я намерен это показать.
   По приезде в Лондон я получил аудиенцию у короля Эдуарда, чтобы приложиться к руке монарха в знак принятия моего назначения в Гаагу. Его величество в весьма лестных для меня выражениях отозвался о моей работе в Софии и вручил мне Большой рыцарский крест ордена королевы Виктории. Впоследствии мне также пожаловали звание рыцаря-командора ордена Святых Михаила и Георгия[50] в знак признания моих заслуг перед британским правительством. Сэр Эдвард Грей дал высокую оценку моей деятельности в следующем официальном послании:
   «Я бы хотел воспользоваться представившейся мне возможностью от лица британского правительства выразить вам признательность за то, как вы исполняли обязанности британского представителя в Софии, с момента вашего назначения в ноябре 1903 г., и наше полное одобрение той линии поведения, которой вы придерживались во время недавнего кризиса.
   Ваши содержательные и компетентные донесения о происходящих там событиях оказали неоценимую помощь британскому правительству в его усилиях по поддержанию мира, и сдерживающее влияние, к которому вы в ряде случаев прибегали, в значительной степени способствовало достижению этой цели».
   После бурной Софии Гаага была райским уголком покоя, который не возмущали никакие политические потрясения, происходившие на далеких Балканах. За исключением редких конференций по таким животрепещущим вопросам, как векселя или заседания международного арбитража, работы было совсем немного. Но за время работы в Болгарии я пережил такое бесчисленное множество кризисов, сопровождавшихся угрозой войны, что теперь с удовольствием посвящал свободное время изучению такой интересной страны, как Голландия, с ее живописными старыми городами, сокровищами искусства, легендарными памятниками и морем постоянно меняющихся восхитительных красок, которое представляли собой ее поля во время цветения тюльпанов. Лично меня Гаага, а особенно дипломатическая миссия – красивый старинный дом, служивший в XVII веке резиденцией испанских послов, – привлекала еще и тем, что с ней были связаны воспоминания о давно прошедших годах, когда мой отец был посланником при дворе королевы Софии и я жил там маленьким мальчиком.
   В здании миссии нужно было заменить всю мебель сверху донизу, поэтому англо-голландская дружба развивалась и крепла под гостеприимной крышей Нидерландского института международных отношений «Клингендаль». Наш давний друг баронесса де Бринен покровительствовала нам, когда мы впервые появились в голландском светском обществе, и благодаря оказанному нам теплому приему очень скоро мы почувствовали себя там как дома. Я рад думать, что многие из тех, с кем мы тогда познакомились, до сих пор остаются нашими друзьями, и самыми преданными из них всегда были и есть теперешний представитель Нидерландов в Лондоне и его супруга. В течение всего времени, что я пробыл в Гааге, министром иностранных дел был Йонкхир ван Свиндерен, и для меня было настоящим удовольствием вести дела с человеком, наделенным таким незаурядным умом, здравомыслием и покладистым характером.
   В доме ван Свиндерена, где мы были частыми гостями, мне посчастливилось познакомиться с экс-президентом Теодором Рузвельтом, совершавшим в то время тур по европейским столицам. За завтраком наша хозяйка – милая и благожелательная дама – сказала ему, что я недавно перевел первую часть «Фауста» на английский язык. Услышав это, мистер Рузвельт сразу же завел со мной разговор через стол и, начав с ранних английских баллад, перешел к беглому обзору великих английских поэтов от древности до наших дней. На мое замечание о том, что я считаю Суинберна одним из величайших поэтов нашего поколения, он ответил: «Тут я с вами согласен. В молодости, – продолжил он, – я часто после работы шел гулять в лес и там декламировал чудесные строки вступительного хора из „Аталанты в Калидоне“», – и прочитал полудюжину строк. Чтобы не быть посрамленным, я ответил: «Ну, мистер Рузвельт, если в молодости мне не везло в любви, я твердил строки из „Долорес“:
Time turns the old days to derision
Our loves into corpses or wives…»[51]

   «Да, – прервал меня мистер Рузвельт, не давая мне закончить:
Marriage and death and division
Make barren our lives.[52]

   Какой юноша, – продолжил он, стуча кулаком по столу, – страдая от несчастной любви, не давал выход своим чувствам в этих словах?»
   Поскольку Гаага находится так близко, что можно было пообедать в миссии, а завтракать уже в Лондоне, мы могли наносить краткие визиты нашим друзьям в Англии. Особенно мне запомнилась поездка на Донкастерские скачки в сентябре 1909 года, так как там я последний раз видел короля Эдуарда. Его величество послал за мной после окончания Леджера,[53] в котором его лошадь Минору проиграла, хотя и считалась безусловным фаворитом, и с благосклонным интересом, с которым он неизменно следил за моей карьерой, начал расспрашивать меня о нашей жизни в Гааге. Рассказав о том, как хорошо нам там живется, я заметил, что жизнь в голландской столице такая мирная и спокойная, что я опасаюсь проспать, подобно Рипу ван Винклю[54] из «Сонной долины», все оставшиеся годы своей дипломатической жизни. «Не надо так думать, – сказал его величество, улыбаясь. – Что-нибудь наверняка случится». И спустя всего несколько месяцев после его кончины событие, предсказанное королем Эдуардом, действительно произошло. Я получил от сэра Эдварда Грея следующее послание:
   «Министерство иностранных дел.
   16 июля, 1910.
   Мой дорогой Бьюкенен, Сэр Артур Николсон переходит на работу в министерство иностранных дел, и поэтому пост в Санкт-Петербурге остается вакантным. Это место имеет для нас огромное значение, и, хотя у нас установились дружественные отношения с российским правительством, существует ряд вопросов, представляющих трудности для обеих сторон и требующих от посла в Петербурге большого искусства и такта.
   На основании того, что мне известно, и того, что я слышал от людей, обладающих большим, чем у меня, опытом в дипломатической службе, я полагаю, что вы с успехом справитесь с этой должностью, и, если вы сочтете ее для себя подходящей, я буду очень рад рекомендовать вас на этот пост.
   Искренне ваш Э.Грей».
   Я никогда не осмеливался мечтать о таком важном посольстве и в письме, в котором я благодарил сэра Эдварда за такой знак доверия с его стороны, я мог только выразить надежду, что окажусь достойным такой чести и не разочарую его ожидания. К счастью, у меня было четыре месяца, в течение которых я мог разбираться в вопросах, с которыми мне предстояло иметь дело, поскольку лишь в конце ноября 1910 года я приложился к руке монарха, принимая свое назначение. Король Георг, испытывавший к императору Николаю II самые дружеские чувства, передал со мной множество посланий для его величества, и все время, пока я оставался на этом посту, он оказывал мне честь своим доверием и поддержкой.

Глава 8
1911
Отношения России с Австрией и Германией. – Мой первый разговор с императором Николаем II. – Потсдамское соглашение и его происхождение. – Персидский кризис. – Претензии России на расширение зоны ее морской юрисдикции. – Дело Поваже

   Хотя, как отметил в своем письме сэр Эдвард Грей, между правительствами России и Великобритании установились самые дружественные отношения, их все еще омрачала тень прошлых разногласий и недоразумений. Еще были не забыты взаимные подозрения, с которыми эти страны следили за внешней политикой друг друга. Согласие между Россией и Англией установилось в 1907 году. Оно основывалось на довольно расплывчато сформулированном документе, который обязывал обе державы отстаивать территориальную целостность и независимость Персии и определял сферы интересов каждой из них в этой стране, не затрагивая их отношений в Европе. Непосредственной целью этого документа было не дать вопросу о Персии превратиться в яблоко раздора между ними, но, тем не менее, он позволил сблизить две страны и проложил дорогу к их сотрудничеству по европейским вопросам в будущем. В конце концов, он оказался гораздо более эффективным в установлении взаимопонимания – что выходило за рамки подписанного соглашения, – чем в примирении их конкурирующих интересов в Персии, которые вплоть до самого начала Великой войны[55] вызывали постоянные трения.
   Когда я прибыл в Санкт-Петербург в декабре 1910 года, международная обстановка, хотя и не вызывала непосредственной тревоги, все же была не безоблачной. Кризис, связанный с аннексией Боснии и Герцеговины, закончился поражением Извольского в его состязании с графом Эренталем.[56] Это вызвало в России горькое чувство обиды на Австрию (усиленное личной ненавистью российского министра иностранных дел к графу Эренталю). В то время нельзя было недооценивать опасность осложнения обстановки на Балканах, это грозило прямым конфликтом между Россией и Австрией. Господин Сазонов, сменивший господина Извольского на посту министра иностранных дел, к счастью, не испытывал неприязни к графу Эренталю и полагал, что будет лучше, если тот останется на своей должности, ибо его преемник может оказаться гораздо более подверженным германскому влиянию. Единственное, что он мог сделать в подобных обстоятельствах, – это удержаться от проведения политики открытой враждебности и последовательно стараться установить нормальные взаимоотношения между двумя правительствами. Больше всего меня удивляло, что, хотя отношения между Россией и Германией сильно осложнились после 1909 года, когда император Вильгельм поддержал своего австрийского союзника и лишь благодаря его вмешательству граф Эренталь взял верх, российская публика отнеслась к действиям Германии достаточно терпимо и не питала к этой стране такого же чувства мстительной обиды, как к Австрии.
   Господин Сазонов, с которым я познакомился, когда он был советником посольства в Лондоне, принял меня очень сердечно, когда я явился к нему с первым официальным визитом, и скоро мы стали большими друзьями. Русский из русских, когда речь шла о защите интересов его страны, он всегда был верным другом Великобритании. До его последнего дня пребывания на посту министра иностранных дел – в конце июля 1916 года по чьему-то плохому совету император Николай II, к несчастью для себя и для России, заменил его господином Штюрмером – я всегда видел в нем честного и заинтересованного партнера в деле сохранения взаимопонимания между Англией и Россией. Мы не всегда, что естественно, имели одинаковую точку зрения по многим запутанным вопросам, которые нам пришлось обсуждать в последующие пять с половиной лет, но он никогда не обижался на мои прямые и откровенные высказывания и неизменно старался сделать все, что от него зависело, чтобы сгладить разногласия. Он только что вернулся из Потсдама, где он, стремясь ослабить напряжение, возникшее между двумя правительствами, и обеспечить признание Германией главенствующего положения России в Персии, оказался втянутым в переговоры о Багдадской железной дороге, которые не соответствовали договоренностям, существовавшим до этого между членами Антанты.[57] Это так называемое Потсдамское соглашение было первой из множества непростых проблем, которые мне предстояло обсудить с господином Сазоновым. Это соглашение также составило предмет моего самого первого разговора с императором. Вручая свои верительные грамоты, я подчеркнул искреннюю заинтересованность короля в сохранении и укреплении англо-российского сотрудничества и сообщил императору, что британское правительство с некоторой тревогой следит за ходом российско-германских переговоров. В своем ответе его величество заверил меня, что Россия не будет заключать никаких соглашений с Германией, не получив на то согласия британского правительства, и что последнее всегда может рассчитывать на его поддержку. Он повторил свои уверения в последующем разговоре, который состоялся у нас несколько недель спустя, и добавил, что проходящие в настоящий момент переговоры с Германией ни в коей мере не повлияют на его отношения с Великобританией.
   Император говорил это от чистого сердца, не понимая, что уступки, сделанные Германии в вопросе о Багдадской железной дороге, были несовместимы с поддержкой, которую они обязались оказывать своим союзникам по Антанте. Впоследствии я постарался убедить господина Сазонова, что мы не против того, чтобы между Россией и Германией установились добрые взаимоотношения, но мы опасаемся, что это будет сделано за наш счет. Как бы мы ни хотели достичь договоренности с Германией по вопросу о вооружениях, мы бы никогда, заверил я его, не стали предпринимать шагов, требовавших, чтобы мы пожертвовали нашей дружбой с Россией и Францией. И поэтому мы полагали, что в своих отношениях с Германией российское правительство будет проявлять аналогичную заботу о наших интересах.
   Так как данный эпизод представляет исторический интерес, я кратко опишу ход продолжительных переговоров между российским и германским правительством. Они требовали постоянного вмешательства с моей стороны, поскольку, не осознай российское правительство вовремя, что существует черта, которую переходить нельзя, Германии удалось бы внести серьезный раскол в ряды Антанты.
   В начале декабря 1910 года Сазонов передал немецкому послу проект соглашения, воплотившего то, о чем договорились в Потсдаме. Пункт I гласил, что Россия обязуется не противодействовать осуществлению планов строительства Багдадской железной дороги и не строить препятствий для участия в этом предприятии иностранного капитала, при условии, что это не потребует от нее финансовых или экономических жертв. Пункт II: Россия свяжет Багдадскую железную дорогу с будущей Северо-Персидской железнодорожной сетью. Пункт III: Германия не будет строить сама и не будет оказывать финансовой или дипломатической поддержки строительству каких бы то ни было железных дорог в зоне от широты Багдада и русско-персидской границы к северу от Ханекина. Пункт IV: у Германии нет никаких политических интересов в Персии; цели, которые она преследует в данном регионе, имеют чисто коммерческий характер; она признает особые политические, стратегические и экономические интересы России в Северной Персии и не будет добиваться каких-либо концессий на территориях к северу от линии проходящей от Касре-Ширина через Исфахан, Йезд и Хак до афганской границы на широте Газрика.
   Обязательства, принятые Россией согласно первому пункту договора, касались, по утверждению Сазонова, лишь ветки Конья—Багдад и оставляли российскому правительству свободу сотрудничать с Великобританией в продлении линии от Багдада до Персидского залива в будущем. В начале января газета «Ивнинг таймс» опубликовала оказавшийся в ее распоряжении проект соглашения, и, чтобы доказать, что данный вариант не соответствует действительности, обе державы согласились опубликовать полный текст. Переговоры теперь шли в основном по вопросу о соединении двух железнодорожных систем, так как Германия стремилась добиться от России обещания приступить к строительству связующего звена сразу, как только ветка от Садидже достигнет Ханекина. Этот вопрос осложнялся тем, что российское общественное мнение не одобряло выделения средств на строительство дороги, которая должна была открыть персидские рынки для германских товаров до того, как строительство железной дороги Энзели—Тегеран окажет подобную же услугу российской торговле. Чтобы преодолеть это препятствие, господин Сазонов предложил, чтобы обе ветки, Энзели—Тегеран и Ханекин—Тегеран, финансировались британским и французским капиталом, но при отсутствии гарантий от российского правительства эти предложения нельзя было принимать во внимание. Единственная другая возможность – позволить немцам строить дорогу самим – была для нас неприемлема, так как в этом случае они получали полный контроль над дорогой и могли использовать ее для переброски войск. 21 февраля Сазонов передал германскому послу пересмотренный план, согласно которому Россия обязалась получить концессию на строительство связующей ветки сразу, как только будет закончена линия Садидже– Ханекин. В первый пункт первоначального проекта были внесены указания на то, что обязательства России не препятствовать строительству Багдадской железной дороги относятся только к участку Конья—Багдад. Россия также особо оговорила, что в случае передачи ее прав на строительство связующего участка третьей стороне все остальные пункты соглашения остаются в силе.
   Переговоры были прерваны в связи с серьезной болезнью господина Сазонова, выведшей его из строя более чем на девять месяцев, но позднее возобновлены исполнявшим обязанности министра иностранных дел господином Нератовым, который в июле внес на рассмотрение исправленный проект.
   Переговоры пошли быстрее, поскольку у обеих сторон были причины желать их скорейшего завершения. Германия в это время вела трудные переговоры с Францией по проблеме Марокко и полагала, что наступил подходящий момент для опубликования договора, который, как она надеялась, продемонстрирует наличие близких отношений между ней и союзницей Франции. Со своей стороны, России приходилось учитывать начавшиеся в Персии внутренние конфликты, и она хотела получить от Германии заверения в отсутствии у нее каких-либо интересов в этой стране, чтобы развязать себе руки на случай, если понадобится прямое вмешательство. Германия отказывалась принимать ограничения, наложенные Россией на термин «Багдадская железная дорога», или согласиться на сохранение в договоре пункта III первоначального проекта, по которому она бы обязалась не строить никаких железных дорог к северу от Ханекина. Однако германский посол от лица императора Вильгельма решительно заявил, что Германия не будет строить в этой зоне никаких дорог, кроме тех, на которые она имеет право по условиям концессии Багдадской железной дороги. В дальнейшем она добилась для себя права получить концессию ветки Ханекин—Тегеран в случае, если Россия или финансовый синдикат, которому она передаст свои права, не начнет строительство в течение двух лет после завершения линии Садидже—Ханекин. Все ее требования были в конце концов удовлетворены, и договор в том виде, в котором он был подписан, стал дипломатической победой Германии. Изначальная ошибка господина Сазонова, заключавшаяся в том, что во время переговоров с господином Кидерлен-Вехтером он дал устные гарантии, все значение которых он тогда не осознавал, так и не была исправлена. Он поручился, что Россия без предварительной консультации с Великобританией и Францией снимет свои возражения относительно планов строительства Багдадской железной дороги, и, хотя впоследствии он пытался ограничить эти обязательства только веткой Конья—Багдад, с самого начала было ясно, что Германия будет настаивать на буквальном понимании соглашения.
   Возможно, форсируя подобным образом финальную стадию переговоров, Россия желала обезопасить себя от реакции со стороны Германии на случай, если она начнет открытое вмешательство в дела Персии, но вскоре после подписания российско-германского соглашения отношения между Россией и Персией заметно ухудшились. Эти изменения были вызваны, главным образом, тем, что правительство Персии, несмотря на многократные протесты России, приняло на службу мистера Шустера и других американских советников. Одним из первых распоряжений мистера Шустера стало поручение майору Стоксу (бывшему одно время британским военным атташе в Тегеране) организовать таможенную жандармерию, область действия которой распространялась на всю Персию, включая российскую зону на севере, что было расценено российским правительством как нарушение британско-российских договоренностей, и только после наших энергичных представлений в Тегеране, в результате которых назначение Стокса было приостановлено, нам удалось убедить политиков России в чистосердечности наших намерений.
   Но едва лишь этот инцидент успешно завершился, как пренебрежение мистера Шустера к особому положению России в Персии вызвало еще более серьезный кризис. Стремясь закрепить за собой полную свободу распоряжаться займами и железнодорожными концессиями, он нанес России серьезное оскорбление, назначив на должность налогового представителя в Тавризе англичанина (мистера Лекоффра). Ситуация обострилась до крайности, когда в ноябре он захватил одно шахское имение, которое было заложено в российском банке, и заменил там охрану, состоявшую из персидских казаков,[58] таможенными жандармами. Российское правительство сразу же выступило с ультиматумом, требуя извинений и восстановления персидских казаков на прежнем месте в течение сорока восьми часов. Поскольку персидское правительство ушло в отставку, чтобы избежать исполнения этих требований, был отдан приказ об отправке в Казвин дополнительных сил для укрепления подразделений, которые будут посланы на взятие Тегерана.
   Напрасно старался я убедить исполняющего обязанности министра иностранных дел, что захват Тегерана будет иметь серьезные последствия для российско-британских отношений. Хотя господин Нератов и уверял меня, что у России нет желания нарушать принцип территориальной целостности Персии, он не только не отменил уже данные приказы, но и заявил, что в случае если персидское правительство не согласится на условия ультиматума до того, как российские войска высадятся на персидском берегу, то потом будут выдвинуты дополнительные требования. С господином Коковцовым, ставшим преемником господина Столыпина на посту председателя Совета министров, мне удалось достичь большего; после непреклонной позиции господина Нератова я был приятно удивлен получить от него безоговорочные заверения, что, как только два первоначальных требования России будут удовлетворены, войска будут отозваны. Однако господин Коковцов делал такие заявления без учета мнения своих коллег по правительству. Тем временем российские войска высадились в Энзели и был объявлен второй ультиматум, в котором были выдвинуты требования возместить все расходы на военную экспедицию, уволить мистера Шустера и мистера Лекоффра и дать обещание, что в будущем персидское правительство не будет нанимать на службу иностранцев без предварительного согласования с русским и британским правительством.
   Объявление второго ультиматума, вопреки недвусмысленным обещаниям, данным мне премьер-министром, естественно, вызвало протест британского правительства. В разговоре с господином Нератовым я еще раз постарался отговорить его от оккупации Тегерана, которая, как я ему напомнил, будет расценена в Англии как удар по независимости Персии и, следовательно, по нашим добрым отношениям с Россией. Несмотря на это, Нератов непреклонно настаивал на своем, а также отказался дать разрешение на то, чтобы в палате общин было объявлено, что оба правительства договорились ни при каких обстоятельствах не признавать бывшего шаха Мохаммеда-Али, недавно вернувшегося в Персию. Только после того, как в середине декабря во главе министерства иностранных дел вновь встал Сазонов, напряженность между двумя правительствами ослабла, и требования России в ходе дальнейших переговоров были смягчены. До конца года они были приняты персидским правительством, хотя, в связи с началом серьезных беспорядков в Северной Персии, обещанный вывод российских войск из Казвина был отложен.
   Я рассказал об этих инцидентах, чтобы стало понятно, как трудно было в некоторых случаях обоим правительствам действовать согласованно, учитывая диаметрально противоположные точки зрения, с которых общественное мнение обеих стран оценивало ситуацию. В России отправка войск и предполагаемая оккупация Тегерана расценивалась как защита оскорбленного достоинства своей страны. В Англии же, напротив, эти действия осуждались как ничем не оправданное стремление подчинить себе более слабую страну и нарушение ее независимости и целостности. Так велико было расхождение во взглядах, что, не уступи персидское правительство до того, как был отдан приказ о наступлении на Тегеран, отношения между Россией и Британией подверглись бы серьезному испытанию. К счастью, как сэр Эдвард Грей, так и господин Сазонов были государственными деятелями, наделенными тактом, терпением и выдержкой, столь необходимыми для проведения ответственных переговоров. Хотя теперь принято приуменьшать заслуги старой дипломатии, но я сомневаюсь, что хваленая новая дипломатия смогла бы спасти британско-российское согласие от крушения, которое не раз ему угрожало.
   Мои собственные усилия были направлены на примирение – насколько это возможно – противоречащих друг другу взглядов и интересов обоих правительств, но моя задача осложнялась тем, что среди членов российского кабинета не существовало единства и общей ответственности. Ясные и определенные уверения, данные мне главой кабинета относительно отзыва русских войск, как я только что показал, совершенно не принимались во внимание его коллегами. Причины такого необычного поведения стали мне понятны лишь несколько месяцев спустя, когда в парламент должна была быть представлена «синяя книга» по Персии. Передавая Сазонову, как это принято в дипломатической практике, черновые варианты моих докладов, я постарался смягчить в них отчет о моих переговорах с господином Коковцовым, чтобы это не выглядело так, что он не сдержал данного обещания. Сазонов, который был полностью осведомлен о том, что и как происходило, сразу же упрекнул меня за то, что я обратился к председателю Совета министров по вопросу, который касался исключительно министра иностранных дел.
   Поскольку только министр или, в его отсутствие, заместитель министра несет ответственность перед императором за направление внешней политики России, Сазонов решительно возражал против публикации в «синей книге» моих разговоров с главой кабинета о делах его ведомства. Я совершил ошибку, заявил он, обратившись к председателю Совета министров по вопросу о Персии, и, давая мне обещания, Коковцов превысил свои полномочия. Я возразил, что российский посол в Лондоне часто обсуждает внешнюю политику с премьер-министром, и, поскольку это вопрос жизненно важный для отношений между двумя странами, вполне естественно, что я обратился к председателю Совета министров, тем более что заместитель министра иностранных дел, не будучи членом кабинета, не может говорить так же ответственно, как глава правительства. Хотя Сазонов никогда не возражал против подобных действий с моей стороны, когда во главе правительства был его деверь, Столыпин, он только ответил, что, в отличие от Великобритании, Россия – не парламентская страна и что председатель правительства не может контролировать российскую внешнюю политику.
   Что касается иных дел, с которыми мне пришлось в том году разбираться, наиболее важным был вопрос о притязаниях России на право расширить зону своей морской юрисдикции с трех до двенадцати миль. В январе и марте в Думе были представлены законопроекты, запрещавшие иностранным судам ловить рыбу в пределах двенадцати миль от берегов Архангельской губернии и Приамурья. Так как эти требования противоречили всемирно признанной практике и принципам международного законодательства, я получил указания заявить протест. В ответе на этот протест российское правительство заявило, что вопрос о протяженности территориальных вод может регулироваться как договорами между странами, так и международным законодательством, а когда он определяется последними, граница территориальных вод может зависеть от обычаев, прав на рыбную ловлю, уголовного или гражданского законодательства, требований заинтересованных кругов. Так, Россия не связана обязательствами по каким-либо договорам, протяженность ее территориальных вод, с точки зрения международного законодательства, может определяться только дальнобойностью ее береговых орудий, которая составляет двенадцать миль. Она, однако, предлагала передать этот вопрос на рассмотрение третьей мирной конференции, которая должна была состояться Гааге в 1915 году. Выражая желание обсудить на международной конференции закон о протяженности территориальных вод, мы приложили к этому условие, что до тех пор, пока такая конференция не выработает решения, русское правительство не должно чинить препятствий британским судам за пределами существующей трехмильной границы без предварительного соглашения с нами. В разговоре со мной на эту тему Столыпин заявил, что российское правительство не может согласиться на подобные условия, поскольку, по мнению их юристов, в международном праве нет правила, которое запрещало бы России действовать, как она намеревалась. Поэтому единственное, что он мог мне обещать, – это отложить обсуждение данного законопроекта в Думе до осени.
   Состоятельность аргументов, выдвинутых российским правительством в поддержку своих требований, была оспорена в ряде нот, в одной из которых указывалось, что в официальной ноте российского правительства, отправленной в октябре 1874 года на имя лорда Лофтуса, признавалось, что три мили – граница морской юрисдикции государства и что вопрос о такой юрисдикции «rentre dans la catègorie de celles, qui dans l’intèrêt des bonnes rèlations internationales, il serait dèsirable de voir règlèes par un commun accord entre les Etats».[59]
   В июне законопроект, касавшийся Приамурья, прошел как в Думе, так и в Государственном совете, и Япония сразу же заявила протест против его применения. Но обсуждение законопроекта о рыбной ловле в Архангельской губернии так и не дошло до голосования. Хотя правительство отказалось его отозвать, оно не делало ничего, чтобы ускорить его прохождение, а так как значительное число депутатов не настаивали на мерах, которые могли бы вызвать трения с Великобританией, законопроект в конце концов умер естественной смертью.
   В одном из разговоров с председателем Государственного совета, в ходе которого мы обсуждали претензии России на расширение ее территориальных вод, я воспользовался случаем, чтобы настоять на скорейшем рассмотрении двух других нерешенных вопросов. Господин Столыпин воскликнул: «Вы сегодня не в ударе, господин посол! Вы предлагаете мне уже третий неприятный вопрос!» Господин Столыпин был прав. Времена были непростые, и в первый год моей службы в Санкт-Петербурге постоянно возникали неприятные вопросы, о которых я должен был делать представления русскому правительству.
   Один из них – довольно типичный – заслуживает отдельного упоминания.
   В начале апреля российская пресса опубликовала отчет о судебном процессе над бывшим служащим морского министерства, которого обвиняли в том, что в 1903 году он продал книгу секретных сигналов капитану Калтропу, военно-морскому атташе британского посольства, а затем в 1909 году передал следующую книгу сигналов вместе с другими секретными документами его преемнику, капитану Орби Смиту. В ходе расследования этот человек, Поваже, признал, что пытался продать книгу сигналов капитану Калтропу, однако тот отказался ее купить. Он также показал под присягой, что никогда в жизни не видел капитана Смита. Суд признал его виновным по обоим пунктам обвинения, но так как по первому пункту он освобождался от наказания по закону об истечении срока давности, то был приговорен только по второму пункту – к двенадцати годам каторжных работ.
   Я сразу же выступил с протестом. Я указал, что судебные власти не известили, как они были обязаны, посольство о том, что в ближайшее время должен состояться процесс, на котором будут выдвинуты серьезные обвинения против британского военноморского атташе, и, дав слово чести, что во всей этой истории нет ни капли правды, я потребовал от исполняющего обязанности министерства иностранных дел опубликовать официальное dèmenti (опровержение – фр.) необоснованных утверждений, сделанных некоторыми свидетелями обвинения. Признав, что судебные власти должны были известить посольство о предстоящем процессе и пообещав поставить императора в известность о том, что я сказал, господин Нератов, вместо опубликования официального опровержения от имени российского правительства, просто передал в печать сообщение о том, что британский посол в категорической форме отрицает факт проведения каких-либо переговоров между капитаном Орби Смитом и Поваже. Император, который как раз на следующий день давал аудиенцию нашему военному атташе, полковнику Уиндему, заявил, что полностью удовлетворен моими заверениями и, со своей стороны, считает инцидент исчерпанным. Несмотря на мои неоднократные протесты в адрес российского правительства, а также на имевшиеся у нас доказательства того, что капитана Смита не было в Санкт-Петербурге в те два дня, когда, по утверждению обвинения, Поваже приходил к нему на квартиру, никаких других извинений капитан Смит так и не получил.

Глава 9
1912–1914
Визит британской парламентской делегации в Санкт-Петербург. – Улучшение отношений между Россией и Британией. – Персидский вопрос. – Действия российских консулов в Персии. – Беседа по этому вопросу с императором Николаем II. – Трансперсидская железная дорога

   Несмотря на кризисы, имевшие место в наших взаимоотношениях с Россией в 1911 году, две страны постепенно все больше сближались, и теплый прием, оказанный влиятельной и весьма представительной британской делегации, посетившей Москву и Санкт-Петербург в феврале 1912 года, стал новой вехой на пути развития англо-российской дружбы. К сожалению, спикер палаты представителей мистер Лоутер (ныне лорд Алсуотер), который должен был возглавить делегацию, в последний момент не смог поехать из-за смерти своего отца, но лорд Вердейл стал ему достойной заменой.
   В день их прибытия я дал обед в посольстве, куда были приглашены все члены правительства, представители армии и флота, лидеры конституционных партий Думы, члены Государственного совета, за исключением лидера кадетов господина Милюкова, поскольку кое-кому не хотелось с ним встречаться. Приветствуя своих соотечественников в России, я подчеркнул, что реальное и продолжительное сотрудничество с Россией должно строиться не на дипломатических мероприятиях, а на более надежной основе взаимного доверия, дружбы и симпатии. Это было лейтмотивом почти всех речей, которые произносили на банкетах, данных в честь делегации. Однако один или два раза, и особенно на обеде, данном Думой и Государственным советом, ораторы с обеих сторон пошли гораздо дальше. На означенном обеде председательствующий господин Родзянко предложил мне выступить с ответом на тост, произнесенный одним русским генералом от имени ветеранов Крымской войны. Но мне пришлось отказаться, потому что на этот тост я мог дать единственный ответ, а именно: в ходе Крымской войны мы научились уважать друг друга как великодушных и храбрых противников, но, если нам снова случится воевать, я верю, мы будем плечом к плечу сражаться против общего врага. С большим трудом уговорил я председателя Думы Родзянко доверить ответ кому-нибудь, кто не должен быть так осторожен в выражении чувств, как я. В конце концов ответ был поручен сэру Э. Бетюну, и храбрый генерал, не раздумывая, заговорил о том, о чем я не осмелился. Он вызвал восхищение русских, ответив почти слово в слово так, как мог бы я, и впоследствии получил множество гневных откликов в германской прессе.
   Однако не одни только речи способствовали достижению большего взаимопонимания между двумя странами, но также и непосредственное общение между теми, кто представлял армию, флот, парламент и духовенство Великобритании и их российских коллег, потому что личные контакты между людьми больше, чем что-либо еще, способствуют установлению добрых взаимоотношений между нациями. Точно так же визит, который господин Сазонов нанес королю в Балморале, и разговоры между ним и сэром Эдвардом Греем заложили основу тесного сотрудничества между двумя правительствами, лишь благодаря которому удалось предотвратить распространение балканского пожара 1912–1913 годов на всю Европу. Однако прежде чем мы попытаемся проследить за действиями обоих правительств на разных этапах Балканской войны, имеет смысл сначала прояснить для себя остальные вопросы, занимавшие их вплоть до начала мировой войны.
   Хотя к моменту возвращения поправившегося господина Сазонова в министерство иностранных дел в конце 1911 года персидский вопрос в значительной мере утратил остроту, свойственную ему во второй половине года, он, тем не менее, продолжал вызывать постоянные трения и недоразумения между двумя правительствами. Обсуждая со мной сложившуюся в начале 1912 года ситуацию, император заметил, что Персия находится в состоянии анархии, а ее правительство настолько слабо, что порядок невозможно восстановить без вмешательства российских войск на севере и британских – на юге. После того как они выполнят свою задачу, их можно будет заменить небольшой персидской армией, способной поддерживать установленный ими порядок. Затем его величество выразил сожаление, что определенные круги в Англии сомневаются в искренности российского правительства, добавив при этом, что если он дал гарантии, что Россия не будет аннексировать никаких персидских территорий, то британское правительство может быть уверено: он сдержит свое слово.
   Но если император и господин Сазонов действительно стремились восстановить нормальные и корректные отношения с Персией, то российские консулы в этой стране предпочитали наступательную политику и действовали в совершенно противоположном духе. Генеральный консул в Мешхеде, князь Дабия, был прямо повинен в обстреле и осквернении святынь в этом городе, в то время как его коллеги в Тавризе и других городах, не колеблясь, провоцировали беспорядки, которые могли бы послужить предлогом для российской интервенции. В своих отчетах правительству они так успешно извращали причины и характер этих волнений, что Сазонов даже угрожал, что Россия возьмет на себя управление Северным Азербайджаном, если Персия не наведет порядок в Тавризе. Насколько трудно было правительствам двух стран совместно работать в Персии, становится ясно из частного письма, которое я написал сэру Эдварду Грею после того, как получил указания предупредить российское правительство о возможных последствиях подобных действий с их стороны:
   Вам уже известно из телеграфного отчета о разговоре, который состоялся между нами сегодня утром, что этот шаг рассматривается им как крайняя мера и он надеется, что этого удастся избежать, если Персия согласится, чтобы Шуджа ад-Давла оставался на посту вице-губернатора Тавриза.
   Дав мне такое объяснение, Сазонов продолжал с жаром говорить о том, что вы сказали касательно англо-российского взаимопонимания. Эти отношения, отметил он, – альфа и омега его политики, и он сожалеет, что Извольский, а не он, скрепил их своей подписью. Поддержание этих отношений жизненно важно для обеих стран, и, если они разрушатся, в Европе сразу же установится гегемония Германии. Поэтому он пошел навстречу британскому правительству и наперекор российскому общественному мнению остановил продвижение российских войск к Тегерану, способствовал подписанию мирного договора с правительством Персии, согласился на совместную выплату двухсот тысяч бывшему шаху, то есть сделал все, о чем мы его просили.
   Здесь я перебил его, заметив, что хотя мы и благодарны ему за честное сотрудничество, но я вынужден напомнить ему, в каком трудном положении вы оказались в результате российских действий в Персии. В отличие от России Англия является конституционной страной, и там общественное мнение проявляется в результатах голосования в парламенте. Я объяснил ему, что в определенные моменты возмущение поведением России в Персии было столь велико, что, несмотря на искреннее желание сохранить англо-российское взаимопонимание, вы почти не надеялись, что вам удастся это сделать.
   Сазонов ответил, я совершаю ошибку, недооценивая роль общественного мнения в его стране и стоявшие перед ним трудности. Он не только подвергался нападкам в прессе, но и на других уровнях он получал упреки в пренебрежении интересами России в угоду нашим требованиям. Ему пришлось преодолеть значительное сопротивление в Совете министров, и после нападения на российские войска в Тавризе в декабре прошлого года он получил три письма с угрозами в свой адрес и заявлениями, что он недостоин руководить внешней политикой России. Он стремится поддерживать принципы, на которых основано англо-российское взаимопонимание, и у него нет ни малейшего желания брать на себя административные функции в Северном Азербайджане, но если нападения на российские войска возобновятся, он будет вынужден это сделать. Мы должны больше доверять друг другу, и британское правительство должно верить, какие бы временные меры Россия ни предпринимала ради самообороны, она не желает аннексировать ни пяди персидской территории. Пока обе стороны, подписавшие соглашение 1907 года, остаются верными его принципам и генеральной линии, у каждой из них, в границах ее сферы влияния, должна быть свобода предпринимать меры, которые она сочтет необходимыми. Российское общественное мнение будет неприятно удивлено, если станет известно, что его правительство отчитывают, как ребенка, за каждый шаг, который оно предпринимает для защиты своих интересов.
   Я заметил Сазонову, что хорошо понимаю трудности его положения, но, с моей точки зрения, основная причина недоразумений, которые время от времени возникают между двумя правительствами, кроется в том, что, пока правительства стараются честно работать вместе, российские консулы в Персии ведут прямо противоположную политику. Когда, как это не раз случалось, он говорил мне, что в Мешхеде или Тавризе произошли беспорядки, требовавшие вмешательства русских войск, я, со своей стороны, не был абсолютно уверен, что эти беспорядки не были сознательно спровоцированы тем или иным консулом, чтобы создать повод для интервенции.
   Сазонов с этим не согласился. Он заявил, что Мюллер, его консул в Тавризе, который сейчас находится в отпуске, – превосходный человек, и подтвердил, что описание событий в Мешхеде, данное Дабией, соответствует истине. Я усомнился в этом, поскольку, по сообщению Сайкса, восемь человек были расстреляны из пулемета внутри мечети, в чем он убедился лично, войдя в мавзолей. Сазонов ответил, что может показать мне полученные им отчеты, в которых содержатся прямо противоположные сведения. Пострадал только купол мечети, а атака русскими военными святилища рядом с мечетью вполне оправдывалась тем, что зачинщики беспорядков использовали его как базу для агитации военных операций против русских войск. Императора, добавил он, очень огорчило то, как извращаются эти события.
   В конечном счете Сазонов сказал, что продемонстрировал свои добрые намерения, отозвав Похитонова, и что он не будет возражать против отзыва Дабии сразу же, как только представится такая возможность. Однако он не может сделать это сразу, поскольку тогда может возникнуть впечатление, что на него было оказано давление. Он также предпочел бы, чтобы одновременно отозвали и Сайкса.
   Боюсь, что мы не сможем дружно работать с Россией, пока в ее консульской службе в Персии не произойдут определенные перемены, но Сазонов недостаточно силен, чтобы осуществить эти перемены без нашей помощи. Он вынужден заботиться о своем собственном положении, которое нельзя назвать очень устойчивым, и поэтому я полагаю, что целесообразно будет согласиться отозвать одного или двух наших консулов в качестве ответной уступки. Персидский министр-резидент в России неоднократно говорил мне, что он абсолютно уверен в честности и добрых намерениях Сазонова, но их осуществлению очень сильно мешает поведение консулов, а также некоторых чиновников министерства, игнорирующих его инструкции».
   Само собой разумеется, Персия была одним из вопросов, которые обсуждались на встрече между сэром Эдвардом Греем и господином Сазоновым в Балморале. Хотя они в принципе признавали необходимость установить в Тегеране сильное правительство, обладающее достаточно организованными силами, чтобы поддерживать порядок, дальнейшие переговоры ничего не дали, так как оказалось, что очень трудно найти подходящего человека, который мог бы возглавить это правительство, а также средства для формирования жандармерии под командованием иностранных офицеров. А тем временем русские консулы продолжали присваивать себе все большие полномочия, тогда как мои представления по этому вопросу лишь подчеркивали расхождения между Лондоном и Санкт-Петербургом в толковании соглашения 1907 года. Со своей стороны, Россия желала, чтобы ей была предоставлена большая свобода действий на севере Персии, где у нее были тысячи подданных и где торговля находилась полностью в ее руках. Она позволяла нам делать все, что угодно, в нашей зоне влияния, при условии, что мы не будем придирчиво следить за действиями в ее зоне. Россия также полагала, что пришло время для фактического разделения нейтральной зоны, и предложила изменить соответствующий пункт договора путем обмена секретными нотами. Британское правительство, напротив, постоянно стремилось к сохранению целостности и независимости Персии. Естественно, оно стремилось защитить британские экономические интересы в нейтральной зоне, но у него не было желания расширять сферу своей ответственности, а также позволять русскому политическому влиянию распространяться за пределы северной части. Поэтому оно просто выразило готовность рассмотреть любые предложения российского правительства на предмет более точного разграничения российских и британских интересов в нейтральной зоне.
   Положение, сложившееся в результате действий русских консулов, сделалось в конце концов настолько серьезным, что в конце июня 1914 года я получил указание испросить аудиенции у императора, чтобы сообщить ему, как глубоко озабочено британское правительство состоянием дел.
   На вопрос его величества, вызвано ли это беспокойство какими-либо недавними событиями, я ответил, что год назад я уже высказывался в защиту откровенного обмена мнениями между двумя правительствами, поскольку уже тогда опасался, что дальнейшее развитие событий в Северной Персии может привести к краху англо-российских договоренностей. Ситуация менялась очень быстро, и к настоящему моменту Северная Персия, по существу, превратилась в российскую провинцию. «Мы ни на минуту, – продолжил я, – не сомневались в обещаниях его величества не аннексировать никаких персидских территорий. Мы только фиксируем свершившиеся факты. Непредвиденные события привели к оккупации отдельных районов Северной Персии российскими войсками, и постепенно весь административный аппарат оказался сосредоточен в руках российских консулов. Генерал-губернатор Азербайджана – всего лишь марионетка российского генерального консула, и то же самое можно сказать о губернаторах Решта, Казвина и Джульфы. Они все без исключения были агентами российского правительства и действовали совершенно независимо от центрального правительства в Тегеране. Большие участки земли в Северной Персии были захвачены незаконно, множество персов были обращено в подданных Российской империи, а налоги собирались российскими консулами, отстранившими представителей персидской финансовой администрации. Такие порядки распространились уже на Исфахан и даже на нейтральную зону. Мы ни в коей мере не хотим оспаривать доминирующее положение России на севере страны, но это не относится к методам, с помощью которых оно достигается, и имевшим место попыткам распространить его на нейтральную зону». В заключение я напомнил императору, что ни одно британское правительство не сможет поддерживать англо-российское сотрудничество без одобрения в парламенте, а происходящие на севере Персии события не вызывают сочувствия ни у либералов, ни и у консерваторов.
   Внимательно выслушав меня, император ответил, что сложившееся в Северной Персии положение вызвано обстоятельствами, не подвластными российскому правительству. Оно явилось следствием беспорядков, учиненных федаинами[61] в Тавризе, и возникшей вследствие этого необходимости защищать интересы России на севере. Никто не жалеет об этом больше, чем он. Во-первых, он может дать мне честное слово, что искренне желает вывести свои войска, и, во-вторых, он чувствует, что теперь его будут подозревать в невыполнении собственных обещаний. Он вполне понимает, чем вызваны представления британского правительства, и он бы только приветствовал прямой обмен мнениями, призванный устранить опасность каких-либо недоразумений в будущем. В первую очередь, однако, следует взять под контроль действия консулов, и он распорядится, чтобы при министерстве иностранных дел был создан комитет, который занялся бы расследованием этого дела.
   Затем император перевел разговор на нейтральную зону, отметив, что самый простой способ определить положение обеих стран в этой области – это поделить ее. Я ответил, что хотя я полностью согласен с тем, что правительствам наших двух стран необходимо прийти к взаимопониманию в вопросе о том, что им позволено делать на этой территории, однако британская сторона не стремится расширить зону своей ответственности. Император заметил, что в любом случае, вероятно, понадобится пересмотреть соглашение 1907 года. Он был вполне готов дать на это согласие, если британское правительство того хочет. Когда я прощался с его величеством по окончании аудиенции, император сказал: «Я только могу сказать, как уже говорил до этого, что мое единственное желание – сохранить крепкую дружбу между Россией и Англией, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы ничто не мешало тесному взаимопониманию между нашими двумя странами».
   Лично я очень поддерживал идею пересмотра договора 1907 года, так как, по моему мнению, ничто так не способствовало возникновению разногласий между двумя странами, как неопределенный статус нейтральной зоны. Если оставить вопрос открытым, это будет то и дело вызывать конфликты и взаимные обвинения. Действительно, экономические интересы обеих стран в этой области постоянно сталкивались, особенно в вопросе строительства железных дорог. Британские синдикаты стремились приобрести концессии на строительство нескольких железнодорожных линий, в то время как российское правительство противилось строительству любых дорог рядом со своей зоной, полагая, что доставляемые морем британские товары заполнят персидские рынки в ущерб российской торговле.
   Со своей стороны российское правительство горячо поддерживало идею Трансперсидской железной дороги, которая, будучи связана с российской и индийской железнодорожными сетями, станет транзитным путем между Европой, с одной стороны, и Индией и Австрало-Азией – с другой. В начале 1912 года оно передало план такой железной дороги британскому правительству, которое в принципе согласилось с ним, но с несколькими оговорками. В результате было сформировано товарищество с ограниченной ответственностью, предназначенное заниматься разработкой проекта и поисками финансирования. В последующие два года между двумя правительствами шли периодически прерывавшиеся и возобновлявшиеся переговоры относительно того, где должна проходить эта дорога. Соглашения, однако, достичь не удалось, так как британское правительство настаивало на том, чтобы ветка проходила через британскую зону влияния от Бендер-Аббаса через Исфахан и Шираз и не продлевалась до Карачи без его официального на то согласия. В то время как российское правительство предлагало более прямой маршрут через Тегеран и Керман до Чахбара, который оно считало единственным местом на южно-персидском побережье, где можно было обустроить хорошую гавань. Но даже если оставить в стороне вопрос о маршруте, шансы собрать необходимые средства были столь ничтожны, что вряд ли этим планам было суждено осуществиться, даже если бы тому не помешала война.

Глава 10
1912–1913
Австро-российские отношения. – Рост волнений на Балканах. – Сербско-Болгарский договор февраля 1912 года. – Образование Балканской конфедерации. – Балканский кризис. – Совещание в Балморале. – Первая Балканская война. – Позиция России по отношению к Балканским государствам. – Сербский порт на Адриатическом море. – Опасность австро-российского конфликта. – Визит принца Готфрида Гогенлоэ в Санкт-Петербург. – Напряжение ослабевает. – Албания. – Конференция по вопросу о болгаро-румынской границе

   Смерть графа Эренталя и назначение графа Бертольда его преемником привели к заметному улучшению в австро-российских отношениях. Будучи послом в Санкт-Петербурге во время боснийского кризиса 1908–1909 годов, граф Бертольд выполнял свои трудные обязанности с таким тактом и благоразумием, что оплошности его правительства не были занесены на его счет. Дипломат, которому будет суждено играть столь зловещую и бескомпромиссную роль во время переговоров, предшествовавших Великой войне, был при русском дворе персона грата, и это помогло ослабить существовавшее между двумя странами напряжение. Более того, тот самый вопрос, который был причиной взаимных претензий, как ни странно, способствовал сближению между странами, длившемуся до тех пор, пока он не обострился еще больше и отношения натянулись до опасного предела.
   На аудиенции, данной мне императором в начале 1912 года, его величество сказал, что он серьезно обеспокоен ситуацией на Балканах, поскольку, несмотря на искреннее желание поддерживать дружественные отношения с Турцией, он не сможет оставаться безучастным к войне между ней и одним из государств Балканского полуострова. Поэтому он предложил, чтобы страны Антанты заранее подготовили совместный план действий на случай, если разгорится Балканская война или в дело активно вмешается Австрия. Но никаких практических действий для осуществления этого предложения не последовало, поскольку, как я и сказал императору, мы не хотели предпринимать никаких шагов, которые могли бы разделить Европу на два враждебных лагеря, и предпочли бы, чтобы Россия и Австрия, как непосредственно заинтересованные державы, пришли к соглашению, к которому все остальные стороны могли бы присоединиться.
   Российская дипломатия тем временем не бездействовала, и в феврале 1912 года, как я узнал в том же году, Болгария и Сербия подписали договор об оборонительном союзе, гарантирующем защиту целостности их территорий в случае нападения Австрии, Румынии или другой державы. К договору прилагалась секретная военная конвенция, в которой оговаривалось, какое количество войск должно быть выставлено каждой из сторон в такой оборонительной войне, а также расположение их армий и план кампании на случай войны с Турцией. В еще одном секретном приложении они определили свои сферы влияния в Македонии, причем условились, что любые разногласия относительно применения или толкования договора будут передаваться на рассмотрение России. Присутствие членов королевских домов Греции и Черногории на торжествах в честь совершеннолетия престолонаследника Бориса, состоявшихся вскоре после этого в Софии, подготовило почву для подписания аналогичных договоров с Грецией и Черногорией. С подписанием этих договоров Балканская конфедерация, над созданием которой так долго работала Россия, стала свершившимся фактом. Под влиянием России Сербия и Болгария подписали мирный договор, призванный сблизить два славянских народа, которые годами резали друг другу глотки в Македонии, и Балканская конфедерация была, наконец, создана. Россия наивно полагала, что она станет послушным орудием в ее руках и послужит двум целям: будет поддерживать мир на Балканах и преграждать Австрии дорогу к Эгейскому морю.
   Однако вскоре все надежды, которые Россия возлагала на конфедерацию как на орудие мира, были жестоко обмануты. В начале июля в донесении российского представителя в Софии впервые прозвучало предупреждение о том, что военный заговор в Турции и албанское восстание склоняют общественное мнение Болгарии в пользу вооруженного вмешательства. Господин Сазонов и граф Бертольд по очереди представили свои предложения, направленные на усмирение надвигающейся бури. Хотя программа австрийского министра, основывавшаяся на поддержании территориального status quo и мирном развитии государств Балканского полуострова, и получила официальное одобрение Санкт-Петербурга, российское правительство совсем не радовало, что подобная инициатива исходила от Австрии. Эту страну подозревали в желании предстать в роли покровителя государств Балканского полуострова, той роли, которую Россия отводила исключительно себе. К сентябрю настроения болгарского правительства приняли столь угрожающий характер, что последовало предупреждение: в случае выступления против Турции Россия сочтет свою историческую миссию оконченной и предоставит Болгарию ее судьбе. В то же время Сазонов, при поддержке британского правительства, потребовал в Константинополе от Порты не откладывать начало серьезных реформ.
   Любопытно, однако, что, будучи в конце того же месяца в Балморале, Сазонов ни разу, несмотря на возрастающую серьезность ситуации, не предложил нам оказать давление на Порту, а в официальном коммюнике, содержащем основные моменты его переговоров с сэром Эдвардом Греем, Балканский кризис упоминался лишь вскользь. В результате российское общество, возлагавшее большие надежды на встречу в Балморале, несправедливо отнесло дальнейшие события за счет отказа Великобритании оказать России поддержку. Однако даже если бы их надежды сбылись и после встречи в Балморале мы согласились бы оказать сильное давление на Константинополь, делать это было уже поздно. Мобилизацию болгарской армии объявили еще до отъезда Сазонова из Лондона, и не успел он прибыть в Петербург, как была объявлена война.
   Теперь российское правительство направляло все усилия на то, чтобы локализовать войну и не дать Австрии оккупировать Санжак, ибо нарушение ею нейтралитета неизбежно повлекло бы вмешательство России. Было заявлено о ее желании придерживаться принципа территориального status quo, а Вене были даны самые твердые обещания, что Россия не будет вмешиваться, если Австрия воздержится от того же. Австрия, со своей стороны, обязалась ограничиться концентрацией войск у сербской границы, так что какое-то время оба правительства действовали более-менее согласованно. Однако подобная политика продлилась недолго. В конце октября, будучи на охоте в Спале[62] вместе с великим князем Николаем и другими генералами, император послал за Сазоновым и заявил, что желает оказывать Балканским странам посильную помощь, если только это не грозит России серьезными неприятностями. Эта аудиенция ознаменовала собой серьезные перемены в настроении российского правительства. Поначалу оно опасалось болгарской экспансии на восток и настаивало на том, чтобы будущая турецко-болгарская граница была проведена к северу от Адрианополя. Оно даже обратилось к британскому правительству с просьбой о посредничестве и представило программу реформ, которые предполагалось осуществить в европейской части Турции. Но прежде чем какое-либо из этих предложений было реализовано, произошла битва при Люли-Бургасе, и победившие в ней балканские союзники заявили, что не вернутся домой с пустыми руками.
   Россия взяла на себя борьбу за выполнение далеко идущих требований государств Балканского полуострова, и в начале ноября господин Сазонов следующим образом сформулировал свои взгляды на предполагаемые изменения территориального status quo:
   «Турция сохраняет за собой Константинополь с территориями, ограниченными линией Энез—Мидье, а остальные ее европейские колонии Балканские государства по праву победителей поделят между собой. Сербия, согласно Сербско-Болгарскому договору 1912 года, получает Ускюб и полоску территории до Охридского озера, а также закрепляет за собой Сан-Джованни-ди-Медуа и коридор, обеспечивающий ей прямой доступ к этому порту; Албания становится автономной областью; Черногория получает Санжак; Румыния вознаграждается за свой нейтралитет расширением ее границы со стороны Добруджи; Салоники становятся свободным портом, а гора Афон приобретает статус нейтрального, исключительно монашеского поселения».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Есть только один город кайзеров,
Есть только одна Вена,
Есть только одна княгиня,
Паулина Меттерних (нем.).

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

   Крейсер «Алабама» использовался Англией во время Гражданской войны между Севером и Югом на стороне южан в нарушение объявленного ею нейтралитета. Созданный на основе соглашения между США и Англией арбитраж из пяти арбитров в 1872 г. вынес решение в пользу США, обязав Англию уплатить 15,5 млн долларов за прямые убытки вследствие нарушения ею нейтралитета. Хотя английский арбитр не подписал решение, подписанное четырьмя другими (арбитрами США, Швейцарии, Бразилии и Италии), Англия выплатила указанную сумму.

26

   Гаагская конференция 1899 г. По инициативе Николая II 18 мая 1899 г. в Гааге собралась конференция, в которой приняли участие представители 26 государств Европы, Азии, Америки. Как и последующая конференция 1907 г., она была названа «мирной», так как главной задачей ее участников была разработка мер по ограничению вооружений и обеспечению прочного мира. Никаких конкретных результатов в ограничении вооружений конференция не имела, но привела к заключению трех конвенций: о мирном разрешении международных споров; о законах и обычаях сухопутной войны; о применении Женевской конвенции о раненых и больных в морской войне.

27

28

29

30

31

   «Блистательное уединение» («Splendid isolation») – термин, употребляемый для обозначения общего курса внешней политики Великобритании второй половины XIX в., выражавшегося в отказе от заключения длительных международных союзов. Островное положение, огромные колониальные владения, сильнейший в мире военный флот, а главное, промышленное и финансовое превосходство над другими державами позволяли Соединенному Королевству сохранять свободу действий на международной арене. С наступлением эпохи империализма, в связи с быстрым развитием экономики и усилением военной мощи других держав, позиции Англии стали более уязвимы. Резкое обострение отношений с Германией и другими европейскими державами грозило Англии вынужденной изоляцией. В 1902 г. Великобритания заключила длительный союз с Японией, направленный против России, а в 1904-м – соглашение с Францией, что означало конец политики «блистательного уединения».

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

   В результате младотурецкой революции перед европейскими державами вновь остро встал вопрос о разделе турецких владений в Европе. Австро-Венгрия желала официально аннексировать оккупированную австрийскими войсками в 1878 г. Боснию и Герцеговину. Русская дипломатия пошла навстречу австро-венгерским притязаниям с условием компенсаций для России: за свой нейтралитет Петербург требовал от Австрии поддержать требования о пересмотре условий международных договоров о режиме черноморских проливов в пользу России. Эренталь и Извольский достигли по этому поводу устного «джентльменского соглашения». Но Эренталь, поспешив объявить на весь мир об аннексии, фактически нарушил условия этого соглашения. Отношения между Петербургом и Веной сильно ухудшились. Германия поддержала Австро-Венгрию и потребовала от России признать аннексию, угрожая в противном случае начать войну, и Россия вынуждена была уступить.

57

58

59

60

61

62

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →