Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Антарктида – континент, со всех сторон окруженный океанами; Арктика – океан, почти полностью окруженный континентами.

Еще   [X]

 0 

Мсье Лекок (Габорио Эмиль)

Преступнику не укрыться от правосудия, когда за дело берется гений сыска мсье Лекок! Он способен раскрыть самые сложные секреты, распутать самые запутанные узлы и ответить на необъяснимые вопросы. И хотя Лекок не похож на типичного сыщика, его острый ум, отточенная логика и дедуктивный метод помогают расследовать самые ошеломительные преступления!

Год издания: 0000

Цена: 103 руб.



С книгой «Мсье Лекок» также читают:

Предпросмотр книги «Мсье Лекок»

Мсье Лекок

   Преступнику не укрыться от правосудия, когда за дело берется гений сыска мсье Лекок! Он способен раскрыть самые сложные секреты, распутать самые запутанные узлы и ответить на необъяснимые вопросы. И хотя Лекок не похож на типичного сыщика, его острый ум, отточенная логика и дедуктивный метод помогают расследовать самые ошеломительные преступления!


Эмиль Габорио Мсье Лекок

   © М. Брыных, А. Красюк, составление, 2014
   © DepositРhotos.com / exmatrix3, daboost, meginn, anankkml, kelpfish, voronin-76, обложка, 2014
   © Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Лекок-предтеча

   Эмиль Габорио прожил всего сорок лет (как и его литературный кумир Эдгар Аллан По) и написал, по меркам популярного автора, не так уж много – всего полтора десятка книг. Он не стал героем сплетен и скандальной хроники, как Бальзак или Дюма, хотя было бы ошибкой называть его образ жизни затворническим. Родившись в семье мелкого чиновника Шарля-Габриэля Габорио, Эмиль уже в детстве узнал, что такое рутина и скромность – его неизменные спутники в дальнейшей жизни.
   Будущее известного писателя предзнаменовал любопытный случай: еще в школьные годы Эмиль знакомится с Альфонсо Мило, чей дядя, банкир и издатель множества популярных парижских газет и журналов Моисей Полидор Мило, впоследствии предложит Габорио писать романы в сериальной форме для журнала «Le Soleil» («Солнце»).
   В 1851 году, сразу же после окончания средней школы в городке Сомюр (на северо-западе Франции), Габорио поступает на военную службу пехотинцем второго класса (по иным данным, он был кавалеристом). Вместе со своим полком Эмиль побывал в Африке.
   Спустя два года, вернувшись к гражданской жизни, Габорио проходит курс обучения в нотариальной конторе (возможно, по настоянию отца). Впрочем, уже в то время его больше интересует литературная деятельность, чем своды законов. Эмиль пишет стихи и даже издает свой поэтический сборник.
   С 1856 года Габорио живет в Париже. На первых порах он работает журналистом, готовит колонки для еженедельника «La Vérité» («Правда»), в частности освещает итальянскую кампанию Наполеона III. Но уже в 1860 году Габорио становится секретарем, ассистентом и «литературным рабом» Поля Феваля – газетного редактора, драматурга и автора так называемых романов плаща и шпаги.
   Тогда же, в начале 60-х гг. XIX в., Эмиль знакомится со своей будущей женой Амели Рожле. Он проживет с ней вместе одиннадцать лет, прежде чем решится сыграть свадьбу (в 1873 году).
   После неудачи на поэтическом поприще писатель обращается к документальной прозе и очеркам. Его первая книга («Знаменитые балерины») опубликована в 1860 году, за ней последовало еще несколько романов, посвященных театральной жизни Парижа, но все эти произведения не были рассчитаны на широкий круг читателей.
   То ли сотрудничество с Февалем, то ли восторженное знакомство с рассказами Эдгара По побудили Эмиля Габорио сочинить собственный «криминальный» роман. Не исключено, что Габорио испытывал также влияние Александра Дюма и Эжена Сю. Эмиль с врожденной скрупулезностью взялся за дело, понимая, что не достигнет значительного успеха, оставаясь фантазером: чтобы мыслить как сыщик, надо самому быть сыщиком, окунуться с головой в мир «преступления и наказания».
   Первый детективный роман, который принес Эмилю настоящий успех, – «Дело Леруж» (1866). Книга в кратчайшие сроки была переведена на английский, французский, итальянский и даже японский языки (впрочем, как и все последующие романы Габорио).
   Именно в «Деле Леруж» впервые появился молодой и талантливый сыщик Лекок. Был ли у него прототип? И да, и нет. К тому времени не прошло и десяти лет со дня смерти знаменитого парижского преступника, а позже – начальника Главного управления национальной безопасности Эжена-Франсуа Видока; эта личность до сих пор вдохновляет французских беллетристов, и его современник Габорио, конечно же, не мог стать исключением. Но не будем забывать, что Эмиль и сам обладал большими познаниями в области криминалистики: весь материал для своих историй он собирал непосредственно в полицейских судах, моргах и тюрьмах.
   Лекок не похож на типичного героя своего времени – скажем, на капитана Фракасса Теофила Готье. Но и на обычного сыщика Лекок мало похож. Он больше доверяет сплетням о преступлении, чем выводам официального предварительного следствия. Он пытается не привлекать к себе внимания, действуя незаметно, быстро и тщательно. Он всегда сосредоточен на мелочах и сомневается в том, что кажется очевидным для всех. Он может позволить себе едкое замечание, но при этом достаточно умен, чтобы не нажить себе врагов среди менее проницательных коллег. Таков образ Лекока в романе «Преступление в Орсивале» – втором романе цикла.
   Предлагаемое вашему вниманию произведение Эмиля Габорио «Мсье Лекок» (1869) – один из лучших романов о сыщике, и в нем писатель наконец-то рассказывает более подробно о своем герое, возвращаясь к тем дням, когда он только-только оказался в полиции.
   Итак, перестрелка в кабаре «Ясный перец». Есть убийца, признающий свою вину, и его жертвы. Лекок сразу же вычисляет, что человек, назвавший себя убийцей, вряд ли подходит на эту роль, о чем говорят и его манеры, и его взгляд.
   В этой истории агент Лекок – начинающий в отряде полицейского дозора. Ему двадцать пять лет, он хорошо сложен, невысокого роста и с непримечательной внешностью. А еще он прекрасно образован и может осуществить в уме любое идеальное преступление. «С такими способностями можно быть либо знаменитым вором, либо знаменитым сыщиком» – в этом определении его дарования, конечно же, слышится явная отсылка к истории жизни Видока. Впрочем, Лекок не искушает судьбу и сразу же становится «орудием Провидения».
   Судьба Лекока после смерти Габорио сложилась не лучшим образом: у него сразу же появилось множество более удачливых последователей и конкурентов (достаточно вспомнить «Лунный камень» Уилки Коллинза и «Алмаз раджи» Роберта Люиса Стивенсона, Шерлока Холмса и Арсена Люпена).
   Пожалуй, у Лекока до сих пор остается лишь одно преимущество. Зато какое! В Европе он был первым настоящим сыщиком в первом настоящем детективном романе! И если бы в литературе существовала своя палата мер и весов, Лекоку было бы там отведено видное место.

Мсье Лекок

Господину Альфонсу Милло, директору «Пти Журналь»
   Я посвящаю ее своему верному другу, Вам, мой дорогой Альфонс, как свидетельство моей горячей и искренней признательности.
Преданный вам, Эмиль Габорио

Глава I

   Патрулю предстояло заступить на дежурство в обширном квартале, раскинувшемся от дороги Фонтенбло до Сены, от внешних бульваров до крепостных укреплений.
   В те времена эти безлюдные края пользовались такой же дурной славой, какой нынче американские каменоломни. Ходить там ночью считалось настолько опасным, что солдатам, приехавшим из фортов в Париж в увольнительную, предписывалось собираться на заставе и возвращаться назад группами в три-четыре человека.
   Эти в ту пору еще многочисленные пустыри становились после полуночи владениями разного сброда, неприкаянных темных личностей, которые побаиваются селиться даже в самых отвратительных меблированных комнатах из-за простых формальностей.
   На пустырях назначали встречи бродяги и рецидивисты. Если день выдавался удачным, они устраивали шумные попойки, угощаясь всем, что смогли стащить с прилавков уличных торговцев. Когда их начинало клонить ко сну, они залезали под фабричные пакгаузы или прятались в заброшенных домах.
   Делалось все, чтобы выселить столь опасных гостей, однако самые решительные меры оказывались тщетными.
   Состоявшие под наблюдением, загнанные, преследуемые, постоянно жившие в ожидании облавы, они всегда возвращались на пустыри с неимоверным, бессмысленным упорством. Можно было подумать, что их сюда влекла какая-то таинственная, притягательная сила.
   Для полиции же этот квартал был сродни огромной мышеловке, в которую добровольно попадалась разного рода дичь.
   Результаты облавы были столь предсказуемыми, столь безусловными, что начальник поста крикнул голосом, в котором не сквозило ни тени сомнения, вслед удаляющемуся патрулю:
   – Я, как всегда, приготовлю для них уютные гнездышки. Удачной охоты! Желаю получить истинное удовольствие!
   Но последнее пожелание было чистой иронией, поскольку раздражала как никогда плохая погода. В предыдущие дни шел сильный снег, а сейчас внезапно наступила оттепель. Везде, где движение было более или менее оживленным, стояла непролазная грязь. Сырой холод пробирал до мозга костей. К тому же опустился такой густой туман, что ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки.
   – Ну и собачье ремесло! – проворчал один из полицейских.
   – Да уж, – откликнулся инспектор, возглавлявший патруль. – Думаю, если бы ты имел тридцать тысяч ренты, тебя бы здесь не было.
   Смех, встретивший эту плоскую шутку, был не столько лестью, сколько данью уважения к признанному и безоговорочному превосходству.
   Действительно, инспектора по заслугам высоко ценили в префектуре полиции. Вероятно, инспектор не был особо дальновидным и проницательным, но он досконально знал свое ремесло, все его возможности, средства и методы. Кроме того, практика помогла ему приобрести апломб, который ничто не могло поколебать, безграничную веру в себя и научила его примитивной дипломатии, прекрасно сочетавшейся с хитростью.
   Ко всем этим достоинствам и недостаткам следовало добавить безусловное мужество. Инспектор хватал за воротник самых опасных и отпетых преступников так же спокойно, как верующий опускает свою руку в сосуд со святой водой.
   Это был крепкий мужчина сорока шести лет с суровым лицом, пышными усами и небольшими серыми глазами, сверкавшими из-под густых бровей.
   Хотя фамилия его была Жевроль, чаще всего его звали Генералом. Такое прозвище льстило его самолюбию, о котором очень хорошо знали подчиненные.
   Жевроль, несомненно, думал, что это прозвище придает ему нечто величественное, свойственное столь высокому званию.
   – Если вы уже ноете, – продолжал он басом, – что с вами будет через час?
   Действительно, пока еще не на что было особенно жаловаться. Небольшое войско двигалось по дороге Шуази. Тротуары были относительно чистыми, а свет, исходивший из окон лавок виноторговцев, в достаточной мере освещал путь.
   Да, розничные торговцы еще продолжали работать. Ни туман, ни распутица не могли обескуражить друзей веселья. В последний день карнавала все от души отплясывали в кабаре и на общественных балах.
   Из открытых окон доносились радостные крики и вопли. На всю мощь гремела музыка. То какой-то по-праздничному вырядившийся пьяница нетвердым шагом шел по дороге, то какой-то забрызганный грязью ряженый крался, словно тень, вдоль домов.
   Около тех или иных заведений Жевроль приказывал патрулю остановиться. Он по-особенному свистел, и из темноты на свист тотчас появлялся человек – полицейский агент. Выслушав его доклад, патруль отправлялся дальше.
   Постепенно патруль приближался к крепостным укреплениям. Освещенных мест становилось все меньше, а пустырей между домами все больше.
   – Цепью налево, парни! – скомандовал Жевроль. – Сейчас мы пойдем по дороге Иври, а затем срежем путь, чтобы быстрей добраться до улицы Шевалере.
   С этого момента продвигаться вперед стало все труднее и труднее.
   Патруль ступил на едва проторенную дорогу, не имевшую даже названия. Всю в рытвинах, загроможденную отбросами и мусором дорогу делали действительно опасной туман и грязь.
   Отныне больше не было ни света, ни кабаре, не раздавались ни звук шагов, ни голоса – только одиночество, мрак да зловещая тишина.
   Казалось, что они в тысяче лье от Парижа, поскольку не слышали этого назойливого шума, который исходит от большого города, словно ропот водного потока, текущего на дне глубокой пропасти.
   Полицейские, закатав брюки до щиколотки, медленно продвигались вперед, с переменным успехом выбирая места, куда можно было бы поставить ногу. Они шли цепочкой, как индейцы по тропе войны.
   Патруль миновал улицу Шато-де-Рантье, как вдруг душераздирающий крик нарушил тишину.
   В этом месте в такой час подобный крик имел столь зловещее значение, что полицейские разом остановились.
   – Вы слышали, Генерал? – вполголоса спросил один из полицейских.
   – Да, кому-то явно режут глотку, недалеко отсюда… Но где? Тише! Прислушайтесь…
   Все, застыв на месте, затаили дыхание, напряженно вслушиваясь в тишину. Вскоре раздался второй крик, вернее, вопль.
   – Э! – воскликнул инспектор Сыскной полиции. – Это в «Ясном перце».
   Это странное название говорило само за себя. Можно было легко догадаться, чем занимаются в этом заведении и кто его обычно посещает.
   На образном языке окрестностей Монпарнаса «перцем» называли пьяницу, упившегося до потери сознания. Отсюда произошло выражение «воры-перечники», которое давали негодяям, грабившим несчастных, безобидных пьянчужек.
   Однако это название не вызвало у полицейских никаких ассоциаций.
   – Как?! – воскликнул Жевроль. – Вы не знаете кабаре мамаши Шюпен, там, справа?.. Галопом! И смотрите не шлепнетесь!
   Подавая пример, Жевроль устремился в указанном направлении. Полицейские последовали за ним. Не прошло и минуты, как они подбежали к зловещей с виду хибаре, возведенной посредине пустыря. Именно отсюда доносились крики, все более усиливавшиеся. Затем раздались два выстрела.
   Хибара была заперта, но из отверстий в форме сердечек, сделанных в ставнях, струился красный свет, словно внутри полыхал пожар.
   Один из полицейских бросился к окну и, подтянувшись на руках, попытался разглядеть, что происходит в хибаре.
   Жевроль же подбежал к двери.
   – Откройте!.. – скомандовал он, изо всех сил стуча кулаками по двери.
   Никакого ответа. Но было отчетливо слышно, как внутри кто-то отчаянно боролся. До полицейских доносились ругательства, хрипы, порой рыдания какой-то женщины.
   – Ужасно!.. – прошептал полицейский, припавший к ставням. – Это ужасно!..
   Эти слова придали Жевролю решимости.
   – Именем закона!.. – закричал он в третий раз.
   Поскольку никто не ответил, Жевроль отступил назад и плечом, словно тараном, выбил дверь.
   Сразу же стало ясно, что повергло в испуг полицейского, припавшего к отверстиям в ставнях. Низкий зал «Ясного перца» являл собой такое зрелище, что все агенты Сыскной полиции, в том числе и сам Жевроль, на мгновение застыли, похолодев от неописуемого ужаса.
   Вся обстановка кабаре свидетельствовала о том, что здесь происходила ожесточенная борьба, одна из тех диких «битв», которые слишком часто заканчиваются в притонах, расположенных за заставами, кровопролитием.
   Вероятно, свечи потухли, когда началась потасовка, но свет, исходивший от ярко горевших сосновых поленьев, в достаточной мере освещал все уголки.
   Столы, стаканы, бутылки, хозяйственная утварь, табуреты без соломенных сидений были опрокинуты. Все это, разбитое, растоптанное, изрубленное, валялось вперемешку.
   Перпендикулярно к камину на полу неподвижно лежали на спине двое мужчин со скрещенными на груди руками. Третий мужчина лежал посредине помещения. В глубине, справа, на первых ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, сидела женщина. Накрыв голову передником, она невнятно стонала.
   Напротив, в проеме широко раскрытой двери, прикрывшись тяжелым дубовым столом, словно от кого-то защищаясь, стоял бледный мужчина неопределенного возраста, среднего роста, с пышной бородой. Его одежда, которую обычно носят портовые грузчики, была заляпана грязью, залита вином, испачкана кровью.
   Несомненно, это был убийца.
   На его свирепом лице, искаженном конвульсивной ухмылкой, неистовым безумством пылали глаза. На шее и на одной щеке виднелись обильно кровоточившие две раны. В правой руке, обмотанной носовым платком в клеточку, он держал пятизарядный револьвер, дуло которого направил на полицейских.
   – Сдавайся!.. – крикнул Жевроль.
   Губы мужчины зашевелились, но, несмотря на видимые усилия, он не смог произнести ни слова.
   – Не валяй дурака, – продолжал инспектор Сыскной полиции, – у нас численное превосходство. К тому же ты окружен. Опусти револьвер!..
   – Я не виновен, – хриплым голосом произнес мужчина.
   – Разумеется, но это нас не касается.
   – На меня напали… Спросите у старухи… Я защищался… Да, я убил, но у меня было на это право!
   Мужчина подтверждал свои слова жестом, настолько угрожающим, что один из полицейских, стоявший в проеме входной двери, схватил Жевроля за руку:
   – Осторожно, Генерал! Поберегитесь… У негодяя пятизарядный револьвер, а мы слышали только два выстрела.
   Но инспектор Сыскной полиции, презиравший страх, оттолкнул своего подчиненного и подошел ближе к мужчине, продолжая спокойным тоном:
   – Не делай глупостей, парень! Поверь мне, если дело твое верное – что вполне может быть, – не порть его.
   Лицо мужчины выражало мучительное колебание. Он держал жизнь Жевроля в своих руках. Но осмелится ли он нажать на курок?
   Нет. С размаху он бросил револьвер на пол, сказав:
   – Попробуйте меня взять!
   И, повернувшись, хотел было броситься в соседнее помещение, намереваясь спастись бегством через знакомый ему выход.
   Но Жевроль предугадал его действия. Он прыгнул вперед, вытянув руки, однако они наткнулись на стол.
   – А… – закричал инспектор. – Мерзавец уходит от нас!
   С этого момента участь убийцы была решена.
   Пока Жевроль вел переговоры, один из полицейских – тот, кто смотрел в окно, – обогнул дом и вошел в помещение через заднюю дверь. Когда убийца собрался бежать, он бросился на него и, с удивительной силой и необыкновенной ловкостью схватив за пояс, толкнул. Мужчина попытался оказать сопротивление, но его усилия оказались тщетными. Потеряв равновесие, он зашатался и упал на стол, защищавший его. Падая, он достаточно громко, так чтобы его все слышали, прошептал:
   – Все кончено! Пруссаки наступают!
   Этот простой и решительный маневр, обеспечивший победу, восхитил инспектора Сыскной полиции.
   – Прекрасно, мой мальчик! – сказал он полицейскому. – Превосходно! А у тебя есть призвание… Ты пойдешь далеко, если выпадет возможность…
   Инспектор замолчал на полуслове. Все полицейские так явно разделяли его энтузиазм, что в нем проснулась ревность. Он понял, что теряет авторитет, и поспешил добавить:
   – Я хотел приказать тебе сделать то же самое, но не мог, поскольку иначе мерзавец насторожился бы.
   Эти слова были явно лишними. Теперь полицейских интересовал только убийца. Окружив мужчину, они связали ему руки и ноги, а затем привязали к стулу.
   Мужчина позволил им все это сделать с удивительной покорностью. На смену яростному возбуждению пришла угрюмая прострация, обычно наступающая после чрезмерного напряжения. Теперь его лицо выражало лишь отчаянное смирение, отупение дикого зверя, попавшего в ловушку. Не оставалось сомнений в том, что он смирился.
   Когда полицейские закончили свои манипуляции, Жевроль скомандовал:
   – А теперь займемся остальными. Посветите мне, ведь огонь почти потух.
   Свой осмотр инспектор Сыскной полиции начал с двух типов, лежавших на полу поперек камина. Он приложил руку к сердцу того и другого – сердца не бились. Тогда он поднес к их губам свои часы. Стекло часов осталось ясным и блестящим.
   – Ничего! – пробормотал он. – Ничего. Они мертвы. Этот шельмец не промахнулся. Оставим их в том же положении до прибытия Судебной полиции и займемся третьим.
   Третий еще дышал. Это был совсем молодой человек, одетый в форму линейных войск. Правда, он был не в полной форме, без оружия. Серая расстегнутая шинель открывала голую грудь.
   Его осторожно приподняли, поскольку он жалобно стонал при каждом движении, и аккуратно посадили, прислонив спиной к стене. Тут он открыл глаза и слабым голосом попросил воды.
   К его губам поднесли чашку с водой, и он с удовольствием выпил, а потом глубоко вздохнул. Казалось, к нему возвращались силы.
   – Куда ты ранен? – спросил Жевроль.
   – В голову, вон там, – ответил он, пытаясь приподнять руку. – О, как мне больно.
   Подошел полицейский, отрезавший убийце путь к бегству. С ловкостью, которой позавидовал бы даже опытный хирург, он ощупал рану, зиявшую чуть выше затылка молодого человека.
   – Ничего страшного, – произнес он.
   Но его выдавала дрожавшая нижняя губа. Все поняли, что он считает рану очень опасной, даже смертельной.
   – Конечно, ничего страшного, – подхватил Жевроль. – Если раненные в голову не погибают на месте, то они выздоравливают через месяц.
   Раненый грустно улыбнулся.
   – Я получил сполна, – прошептал он.
   – Что за ерунда!
   – О!.. Не надо мне возражать, я это знаю. Но я не жалуюсь. Я получил то, что заслуживаю.
   Услышав такие слова, все полицейские взглянули на убийцу. Они думали, что он воспользуется моментом, чтобы вновь заявить о своей невиновности. Но их ожидания не оправдались. Мужчина даже не шевельнулся, хотя, несомненно, слышал заявление раненого.
   – Только вот, – продолжал раненый слабеющим голосом, – в это дело меня втянул негодяй Лашнёр.
   – Лашнёр?
   – Да, Жан Лашнёр, бывший актер, который познакомился со мной, когда я был богатым… да, у меня было состояние, но я все промотал… Мне хотелось развлекаться… И он, зная, что я остался без единого су в кармане, пришел ко мне и пообещал, что у меня будет достаточно денег, чтобы вернуться к прежнему образу жизни… И вот теперь я подыхаю, как собака, в этой хибаре, потому что поверил ему!.. О, я хочу отомстить ему!..
   Кулаки раненого сжались, словно в последней угрозе.
   – Я хочу отомстить, – повторил он. – Я знаю гораздо больше, чем он думает… Я все скажу.
   Но раненый переоценил свои силы. Ярость на мгновение придала ему энергии, но ценой жизни, едва теплившейся в нем. Он хотел продолжить, но не смог. Он дважды открывал рот, но из его груди вырывался лишь приглушенный крик бессильного бешенства.
   Это было последним проявлением его способности трезво мыслить. Кровавая пена выступила на губах, глаза закатились, тело напряглось. Он несколько раз судорожно вздрогнул и упал на пол.
   – Все кончено, – прошептал Жевроль.
   – Вовсе нет, – возразил молодой полицейский, вмешательство которого оказалось столь полезным. – Но он не протянет и десяти минут… Бедолага!.. Он ничего не скажет.
   Инспектор Сыскной полиции выпрямился, очень спокойно, как если бы присутствовал при самой заурядной сцене, и стряхнул пыль со своих брюк.
   – Ладно!.. – сказал он. – Мы все равно узнаем то, что хотим знать. Этот парень – служивый, а на пуговицах шинели есть номер его полка!..
   Молодой полицейский едва заметно улыбнулся.
   – Я думаю, что вы ошибаетесь, Генерал, – сказал он.
   – Однако…
   – Да. Понимаю… Увидев его в военной форме, вы предположили… Так вот… Нет. Этот несчастный – не солдат. И я могу немедленно доказать вам это… Посмотрите, подстрижен ли он бобриком, как того требует устав? Где вы видели служивых, у которых волосы спадают на плечи?
   Подобное возражение повергло Жевроля в замешательство, но он быстро оправился.
   – Неужели ты думаешь, – накинулся он на молодого полицейского, – что я слепой? Я тоже это заметил, но сказал себе: вот парень, который воспользовался отпуском, чтобы не ходить к цирюльнику.
   – Если только…
   Но Жевроль не терпел возражений.
   – Хватит болтать!.. – прикрикнул он. – Мы все равно узнаем, что тут произошло. Мамаша Шюпен-то не померла, эта чертовка!
   С этими словами инспектор Сыскной полиции направился к старухе, сидевшей на лестнице. С тех пор как в помещение вошел патруль, она не вымолвила ни единого слова, не сделала ни одного движения. Она даже не взглянула на полицейских. Она просто продолжала стонать.
   Жевроль проворно сдернул передник, которым старуха накрыла голову, и она предстала такой, какой ее сделали годы, беспутство, нищета, реки водки и смородинного ликера: сморщенной, усохшей, беззубой, с красными глазами – словом, кожа да кости, такая же желтая и сухая, как старый пергамент.
   – Давай, поднимайся!.. – велел ей инспектор. – Твои стенания тут никого не трогают. Тебя надо бы как следует отстегать за то, что ты добавляешь в напитки отвратительные снадобья, от которых у пьяниц воспаляются мозги.
   Старуха обвела помещение своими маленькими красными глазами и запричитала:
   – Какое несчастье!.. – стонала она. – Что теперь со мной будет? Все сломано, разбито! Я разорена…
   Казалось, она расстроилась только из-за разбитой посуды.
   – Хватит! – оборвал ее Жевроль. – Почему возникла драка?
   – Увы!.. Я не знаю… Я была наверху, чинила шмотки сына, когда услышала спор.
   – Потом?
   – Я сразу же спустилась. Я видела, как эти трое, которые лежат, приставали к тому, другому, которого вы связали! Невинный бедолага! Это правда, что он не виновен, как правда и то, что я порядочная женщина. Если бы мой сын Полит был здесь, он разнял бы их. Но я, вдова, что я могла сделать? Я кричала, изо всех сил звала на помощь…
   Старуха снова села, решив, что сказанного ею вполне достаточно для свидетельства. Но Жевроль грубо заставил ее встать.
   – О, мы не закончили, – сказал он. – Я хочу услышать подробности.
   – Какие подробности, господин Жевроль? Ведь я ничего не видела.
   От гнева уши инспектора начали краснеть.
   – А что ты скажешь, старуха, – прорычал он, – если я тебя арестую?
   – Это будет большой несправедливостью.
   Это название подействовало на вдову Шюпен, словно удар электрическим током. Она тут же прекратила свои лицемерные причитания, выпрямилась, гордо встала перед Жевролем, упершись руками в бока, и принялась оскорблять инспектора и полицейских, обвиняя их в том, что они постоянно придираются к ее семье, поскольку уже арестовывали ее сына, порядочного человека. Она также заявила, что не боится тюрьмы и даже была бы счастлива закончить там свои дни, поскольку в таком случае ей не придется трудиться в поте лица.
   В какой-то момент Генерал хотел заставить отвратительную мегеру замолчать, но понял, что это не в его власти. К тому же все полицейские смеялись. Тогда он повернулся к старухе спиной и подошел к убийце.
   – Но ты-то, – произнес он, – ты-то не откажешься давать показания.
   Немного поколебавшись, мужчина ответил:
   – Я вам сказал все, что должен был сказать. Я сказал вам, что я невиновен. И этот умирающий мужчина, в которого я стрелял, и эта старая женщина подтвердили мои слова. Что вы еще хотите? Когда меня будет допрашивать следователь, возможно, я скажу ему то же самое. И не надейтесь, что я добавлю хотя бы одно слово.
   Было очевидно, что мужчина не собирался отступать. И эта решимость не удивила видавшего виды инспектора Сыскной полиции.
   Очень часто преступники не спешат отвечать на вопросы, хранят упорное молчание. В основном это свойственно опытным, ловким преступникам, которые не спят по ночам, тщательно готовясь к встрече со следователем. Они знают, что линию защиты нельзя придумать с ходу, понимают, что защита требует терпения и размышлений, поскольку вся цепочка должна быть выстроена логично.
   И вот теперь убийца, застигнутый на месте преступления, молчал, выигрывая время, поскольку знал, какие ужасные последствия во время следствия может иметь незначительный на первый взгляд ответ.
   Возможно, Генерал продолжал бы настаивать, но тут ему сообщили, что «солдат» испустил последний вздох.
   – Поскольку дело обстоит так, ребята, – сказал он, – то двое из вас останутся здесь, а я пойду с остальными. Я разбужу комиссара полиции и передам ему дело. Будем действовать в зависимости от того, что он решит. В любом случае мне надо обезопасить себя. Вот… Развяжите ноги нашему клиенту и свяжите руки мамаше Шюпен. Мы доставим их на пост.
   Все полицейские бросились выполнять приказ, за исключением самого молодого, того, кто удостоился похвал Генерала. Он подошел к своему начальнику и, сделав знак, что хочет поговорить с ним, увлек Жевроля на улицу.
   Отойдя на несколько шагов от хибары, Жевроль спросил:
   – Что ты хочешь?
   – Я хочу знать, Генерал, что вы думаете об этом деле.
   – Я думаю, мой мальчик, что в этом притоне собрались четыре мерзавца. Они поспорили и от слов перешли к драке. У одного из них был револьвер, и он убил остальных. Все очень просто. Судя по его прошлому и по прошлому жертв, убийца пойдет под суд. Возможно, общество должно быть ему благодарно…
   – И вы не считаете нужным заниматься поисками, вести расследование?..
   – Абсолютно.
   Молодой полицейский задумался.
   – А вот мне кажется, Генерал, – наконец сказал он, – что в этом деле далеко не все так просто. Вы внимательно следили за убийцей, подмечали его манеру держаться, ловили его взгляд?.. Удивились ли вы, как и я, что…
   – И что?
   – Хорошо!.. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, вернее, я думаю, что нас вводят в заблуждение внешние факторы. Да, я чувствую…
   – Ба!.. А как ты все это объяснишь?
   – А как вы объясните чутье охотничьей собаки?
   Жевроль, сторонник всего позитивного, неопределенно пожал плечами.
   – Словом, – сказал он, – ты думаешь, что здесь разыгралась мелодрама… встреча переодетых вельмож в «Ясном перце», у мамаши Шюпен… как в «Амбигю…»[2] Ищи, мой мальчик, ищи, я разрешаю тебе…
   – Как!.. Вы мне разрешаете…
   – Вернее, я тебе приказываю… Ты останешься здесь с одним из своих товарищей, которого сам выберешь… И если ты найдешь нечто такое, чего я не увидел, я позволяю тебе купить мне очки.

Глава II

   Это был молодой мужчина лет двадцати пяти – двадцати шести, почти безусый, бледный, с ярко-красными губами и пышными, волнистыми черными волосами, небольшого роста, но хорошо сложенный. Все его движения свидетельствовали о незаурядной силе.
   Впрочем, в нем не было ничего примечательного, не считая глаз, которые по его воле вспыхивали и гасли, словно мигающий, проблесковый огонь маяка, и носа с удивительно подвижными широкими мясистыми ноздрями.
   Сын богатой и уважаемой семьи из Нормандии, Лекок получил прекрасное воспитание. Он начал изучать право в Париже, когда в первую же неделю учебы узнал, что его отец, полностью разорившийся, умер, а мать пережила мужа всего на несколько часов.
   Отныне он остался один во всем мире, без средств… но надо было жить. Он сумел оценить свое подлинное значение. Оно было нулевым.
   Вместе с дипломом бакалавра университет не выдает акт о праве на пожизненную ренту. Это был тупик. Как могли пригодиться сироте знания, полученные в лицее?
   Лекок завидовал тем, кто, владея каким-либо ремеслом, мог прийти к любому патрону и сказать: «Я хочу у вас работать». Такие люди работали и ели. Он же зарабатывал себе на жизнь занятиями, которые были уделом деклассированных элементов. Жалкими занятиями!.. А в Париже насчитывалось сто тысяч деклассированных…
   Неважно!.. Он развил бурную энергию. Он давал уроки и переписывал документы для поверенных в делах. В этом месяце он нашел работу в магазине модных товаров, в следующем разносил по квартирам залежавшиеся книги. Он расклеивал объявления, подрабатывал репетитором, страховым агентом, коммивояжером…
   Ему удалось получить место у известного астронома, барона Мозера. Все дни напролет он начисто переписывал сложные расчеты за сто франков в месяц.
   Но в конце концов его охватило отчаяние. За пять лет он ни на шаг не продвинулся вперед. Он впадал в ярость, когда перебирал в памяти все несбывшиеся надежды, тщетные попытки, перенесенные унижения. Прошлое было печальным, настоящее почти невыносимым, а будущее обещало стать ужасным.
   Обреченный на постоянные лишения, он пытался убежать от унылой реальности и предавался мечтам. Один в своей дыре, после ненавистной работы он мечтал о том, как бы внезапно, со дня на день разбогатеть. Его воображение разыгрывалось не на шутку. Он даже был готов пойти на крайние меры.
   Однако, постепенно отказываясь от своих химер, он открывал в себе удивительные способности. Он понял, что весьма находчив и умеет инстинктивно чувствовать зло. Самые смелые и ловкие, как было принято считать, кражи являлись, на его взгляд, всего лишь оплошностями.
   Он говорил себе, что если бы захотел… Он искал и находил странные комбинации, которые могли обеспечить успех и автоматически гарантировали безнаказанность. Вскоре это превратилось в манию, в навязчивый бред. И этот честный, порядочный юноша проводил свою жизнь, мысленно разрабатывая самые отвратительные преступления. В конце концов эта игра стала пугать его самого. Достаточно было рассудку помутиться хотя бы на один час, и он вполне мог перейти от мысли к делу, от теории к практике.
   Потом, как это случается со всеми людьми, помешавшимися на одном предмете, пробил час, когда странные концепции, будоражившие мозг, вырвались наружу.
   Однажды он не смог удержаться и изложил патрону небольшой план, который долго вынашивал и тщательно разработал. Этот план позволял украсть пять-шесть тысяч франков на Лондонской и Парижской биржах. Два письма и одна телеграмма – и дело в шляпе. Невозможно потерпеть неудачу. Никто ничего не заподозрит.
   Астроном, изумленный простотой действий, пришел в восхищение. Однако, поразмыслив, решил, что держать у себя в доме столь изобретательного секретаря опасно. Вот почему на следующий день, вручив Лекоку месячное жалованье, он выпроводил его со словами:
   – Когда человек наделен такими способностями и если он беден, то он становится либо известным вором, либо блистательным полицейским. Выбирайте.
   Сконфуженный, Лекок ушел, но слова астронома глубоко запали ему в душу.
   «Действительно, – говорил он себе, – почему бы не последовать мудрому совету?»
   Полиция не внушала Лекоку никакого отвращения, как раз наоборот. Он часто восхищался этой таинственной, вездесущей силой, которую не видно и не слышно, но которая все видит и все слышит.
   Лекоку льстила перспектива стать орудием этого Провидения в миниатюре. Он уже предвидел полезное и достойное занятие для особенного таланта, которым наделила его природа, жизнь, полную эмоций и страстной борьбы, неслыханные приключения и в конце концов известность. Словом, призвание вдохновляло его.
   И уже на следующей неделе благодаря рекомендательному письму, написанному бароном Мозером, Лекока приняли в префектуру на должность стажера Сыскной полиции.
   Вначале Лекока ждало жестокое разочарование. Он видел результаты, а не средства. Его удивление было сродни удивлению наивного театрала, впервые попавшего за кулисы и вблизи увидевшего декорации и различные механизмы, которые издалека приводили его в восторг.
   Но он испытывал энтузиазм и обладал упорством человека, который знает, что находится на правильном пути. Он прилежно трудился, прикрывая наигранной скромностью свое желание преуспеть, бросая вызов обстоятельствам, чтобы рано или поздно продемонстрировать свое превосходство.
   Так вот! Случай, которого он так страстно желал и с таким нетерпением ждал несколько месяцев, привел его в «Ясный перец».
   Пока Лекок стоял, прильнув к окну, он увидел путь к успеху, освещенный вспышками его честолюбия. Сначала это было только предчувствие. Но вскоре оно превратилось в предположение, а затем в уверенность, основанную на фактах, ускользнувших от внимания других полицейских, но которые он подметил и запомнил.
   Судьба улыбнулась ему. Лекок это понял, когда увидел, что Жевроль пренебрег элементарными формальностями, когда услышал, как тот заявил тоном, не терпящим возражений, что это тройное убийство произошло в результате одной из тех ожесточенных ссор, которые часто случаются между бродягами.
   «Иди, – думал Лекок, – топай отсюда, путайся в собственной лжи, верь видимости, поскольку ты ничего не можешь здесь обнаружить. Я докажу тебе, что моя молодая теория стоит гораздо больше, чем твоя старая практика».
   Небрежность инспектора позволяла Лекоку собрать информацию тайком, под сурдинку, для себя самого. Но он не хотел действовать подобным образом.
   Предупредив начальника до того, как стал что-либо предпринимать, Лекок оградил себя от обвинений в честолюбии или в том, что поступает не по-товарищески. Это были серьезные обвинения в профессии, где уязвленные самолюбия вели борьбу всерьез, где оскорбленное тщеславие могло отомстить не только злой шуткой, но и мелким предательством.
   Того, что сказал Лекок, вполне доставало, чтобы в случае успеха воскликнуть: «А ведь я вас предупреждал!..», и в то же время абсолютно не хватало, чтобы высветить невежество Жевроля.
   Полученное разрешение было первым триумфом и лучшим предзнаменованием. Однако Лекок сумел скрыть свою радость и равнодушным тоном попросил одного из своих коллег остаться с ним.
   Потом, когда все остальные собирались уходить, он присел на краешек стола, внешне безучастный ко всему, что происходило. Он не решался поднять голову из страха выдать свою радость – так он боялся, что по глазам можно будет догадаться о его планах и надеждах.
   Лекока снедало нетерпение. Если убийца добровольно позволил принять все меры предосторожности, чтобы он не смог убежать, то полицейским пришлось вчетвером навалиться на вдову Шюпен, чтобы связать ей руки, – так отчаянно она вырывалась и кричала, будто ее сжигают живьем.
   – Они никогда не закончат! – говорил себе Лекок.
   Тем не менее все благополучно завершилось. Жевроль подал сигнал к уходу. Сам он вышел последним, насмешливо попрощавшись со своим подчиненным. Лекок ничего не ответил. Он подошел к двери, желая убедиться, что патруль действительно удалялся. Он вздрагивал от мысли, что Жевроль может, поразмыслив, одуматься и вернуться, чтобы взять расследование в свои руки, поскольку имел на это полное право.
   Но его тревога оказалась напрасной. Постепенно шаги стихли, крики вдовы Шюпен затерялись в ночи. Наступила тишина.
   Лекок вернулся в помещение. Он больше не скрывал своей радости, его глаза блестели. Как завоеватель, вступающий во владение империей, он топнул ногой и воскликнул:
   – Теперь дело за нами!..

Глава III

   Занимая скромную должность, он стал свидетелем, как один за другим сменялись префекты. И можно было бы заселить целую каторжную тюрьму злоумышленниками, которых он собственноручно поймал. Он не был ни самым сильным, ни самым усердным. Когда он получал приказ, то выполнял его по-военному, так, как понял. Если он плохо понял, тем хуже! Он слепо исполнял свою работу, как старая лошадь ходит по кругу. Когда у него выпадало свободное время и появлялись деньги, он пил. Он всегда был навеселе, однако никогда не позволял себе лишнего.
   Когда-то все знали, но потом забыли его имя. Его называли «папаша Абсент». Он и впрямь не заметил ни энтузиазма, ни торжествующего вида своего молодого коллеги.
   – Право же, – сказал он, когда они остались одни, – тебе пришла в голову хорошая мысль оставить меня здесь. Спасибо тебе за это. Пока наши приятели будут топать в ночи по снегу, я хорошенько высплюсь.
   А ведь он находился в притоне, пропахнувшем кровью и преступлением, рядом с еще не остывшими трупами трех убитых мужчин! И говорил о сне!
   Впрочем, какое ему до всего этого дело. В своей жизни он видел столько подобных сцен! Привычка неизбежно порождает профессиональное равнодушие, этот удивительный феномен, который придает солдату хладнокровие во время ожесточенной схватки, наделяет хирурга невозмутимостью, в то время как пациент вопит и корчится под его скальпелем.
   – Я поднимался наверх, – продолжал славный малый, – и видел там кровать. Давай дежурить по очереди…
   Властно взмахнув рукой, Лекок прервал его:
   – Выкиньте это из головы, папаша Абсент, – заявил он. – Мы здесь не для того, чтобы прохлаждаться, а чтобы собирать информацию, чтобы вести скрупулезные поиски и попытаться найти улики… Через несколько часов прибудут комиссар полиции, врач, следователь… Я должен буду отчитаться перед ними…
   Это предложение возмутило старого полицейского.
   – Э, зачем? – воскликнул он. – Я знаю Генерала. Когда он отправляется за комиссаром, как сегодня вечером, это значит, он уверен, что здесь нечего делать. Неужели ты думаешь, что разглядишь то, чего не заметил он?..
   – Я думаю, что Жевроль может ошибаться, как и все. Я думаю, он слишком легкомысленно отнесся к тому, что ему показалось очевидным. Я полагаю, это дело не такое простое. Уверен, если вы захотите, мы обнаружим то, что скрывается под видимостью.
   Молодой полицейский говорил с таким пылом, что старик растрогался. И все же он зевнул, прикрыв рот рукой, а потом сказал:
   – Возможно, ты прав. Однако я пойду лягу. Ведь это не помешает твоим поискам. Если что-нибудь найдешь, разбуди меня.
   Лекок не проявил ни малейшего нетерпения. Впрочем, он и не сгорал от нетерпения. Ему предстояло нелегкое испытание.
   – Дайте мне немного времени, – заговорил он. – Ровно через пять минут я приобщу вас к тайне, которую собираюсь раскрыть.
   – Идет, через пять минут.
   – Пока вы свободны, папаша Абсент. Только совершенно очевидно, что если я буду действовать в одиночку, то денежное вознаграждение, которое неизбежно назначат, достанется только мне.
   При словах «денежное вознаграждение» старый полицейский встрепенулся. Он уже мысленно представлял бесконечное множество бутылок с зеленым напитком, название которого он носил.
   – Ну-ка, давай, убеди меня, – сказал он, садясь на табурет.
   Лекок продолжал стоять.
   – Для начала, – произнес он, – скажите, кто, по-вашему, этот тип, которого мы арестовали?
   – Вероятно, рабочий-разгрузчик. А может, грабитель.
   – Иными словами, человек из самых низов общества, к тому же не получивший никакого воспитания и образования.
   – Точно.
   Лекок при этом глядел своему коллеге прямо в глаза. Он не верил в свои силы, как все достойные люди, и говорил себе, что если сумеет вбить свои убеждения в тупую башку этого старого упрямца, то убедится в их справедливости.
   – Хорошо! – продолжал он. – Что вы мне скажете, если я докажу вам, что этот человек получил хорошее, даже безукоризненное воспитание и образование?
   – Я скажу, что это невероятно, я скажу… Пусть я и глупый, но ты мне этого никогда не докажешь.
   – Докажу, и очень легко. Вы помните, какие слова он произнес, падая, когда я его толкнул?
   – Да они до сих пор звучат у меня в ушах. Он сказал: «Пруссаки наступают».
   – Вы догадываетесь о том, что он имел в виду?
   – Что за вопрос!.. Я прекрасно понял, что он не любит пруссаков и что этими словами он хотел оскорбить нас.
   Лекок ожидал подобного ответа.
   – Да уж… папаша Абсент, – заявил Лекок. – Вы не угадали, нет, вовсе нет. И доказательством тому, что этот человек намного более образован, чем кажется на первый взгляд, служит тот факт, что вы, тертый калач, не поняли ни его намерений, ни его мыслей. Но для меня эти слова стали лучом света.
   На лице папаши Абсента читалось странное и комичное замешательство, свойственное человеку, который, почуяв мистификацию, не знает, то ли смеяться, то ли сердиться. Немного подумав, он рассердился:
   – Ты еще слишком молод, – начал он, – чтобы водить за нос старика. Я не люблю шутников…
   – Минуточку!.. – прервал его Лекок. – Сейчас я все объясню. Вы наверняка слышали об одной из самых ужасных битв, которая стала чудовищной катастрофой для Франции, о битве при Ватерлоо?..
   – Не вижу, какое отношение…
   – И все же ответьте.
   – Ну… Да!
   – Ладно! В таком случае, папаша Абсент, вы должны знать, что сначала победа склонялась на сторону Франции. Англичане дрогнули, и император воскликнул: «Они у нас в руках!» Но тут неожиданно на правом фланге появились наступавшие войска. Это оказалась прусская армия. И битва при Ватерлоо была проиграна!
   За всю свою жизнь славный папаша Абсент не прилагал столько усилий, чтобы понять мысль своего собеседника. Впрочем, эти усилия оказались ненапрасными, поскольку он, приподнявшись, воскликнул тоном, каким, вероятно, кричал Архимед «Эврика!».
   – До меня дошло!.. Слова того человека были намеком.
   – Так вы сами сказали, – согласился Лекок. – Но я еще не закончил. Появление пруссаков ошеломило императора, поскольку именно с этого фланга он ждал атаки одного из своих генералов, Груши, который командовал тридцатью пятью тысячами солдат. Таким образом, если это точный и законченный намек, значит, наш человек рассчитывал, что сюда придут не враги, а друзья… А вывод сделайте сами.
   Увлекшийся, если не сказать убежденный славный Абсент широко раскрыл глаза, еще мгновение назад смыкавшиеся от сна.
   – Черт возьми!.. – воскликнул он. – Как ты складно говоришь!.. Впрочем, сдается мне, что ты что-то видел через отверстие в ставнях.
   Молодой полицейский покачал головой.
   – Клянусь честью, – возразил он, – я видел только, как убийца и бедолага, одетый в солдатскую шинель, боролись. Мое внимание привлекли лишь эти слова.
   – Невероятно!.. – твердил старый полицейский. – Невероятно, удивительно!..
   – Хочу добавить, что размышления укрепили мои подозрения. Я спросил себя, почему, например, этот человек не убежал, а дождался нас, а потом вступил с нами в разговор…
   Папаша Абсент резко вскочил.
   – Почему?.. – прервал он Лекока. – Да потому, что у него есть сообщники и он хотел дать им время уйти. А!.. Я все понял.
   Торжествующая улыбка озарила губы Лекока.
   – Именно это я и сказал себе, – согласился он. – И нам очень легко проверить наши подозрения. Ведь на улице снег, не так ли?
   Большего и не требовалось. Старый полицейский схватил свечу и побежал к задней двери дома, выходившей в небольшой сад. Лекок последовал за ним.
   В этом защищенном деревьями месте оттепель еще не наступила, и на белом снегу виднелись, словно черные пятна, многочисленные следы.
   Лекок, не раздумывая, тут же опустился на колени, но почти сразу же поднялся.
   – Эти следы, – сказал он, – оставили не мужчины!.. Здесь были женщины!..

Глава IV

   Теперь, намного больше, чем его молодой коллега, ветеран Сыскной полиции был убежден, уверен, что ловкий Жевроль ошибся, и он смеялся над оплошностью своего начальника.
   Слова Лекока о том, что при ужасной сцене, разыгравшейся в «Ясном перце», присутствовали женщины, вызвали у старого полицейского бурную радость.
   – Славное дельце!.. – воскликнул он. – Превосходное дельце!..
   И, тут же вспомнив избитую и банальную уже во времена Цицерона максиму, серьезно добавил:
   – У кого в руках женщина, у того в руках разгадка тайны!..
   Лекок не соизволил ответить. Он стоял на пороге, прислонившись спиной к косяку, положив руку на лоб, неподвижный, словно статуя.
   Только что сделанное открытие, которое несказанно обрадовало папашу Абсента, повергло его в изумление. Это означало конец всех его надежд, крах столь хитроумной теории, построенной его воображением на словах убийцы.
   Больше не было никаких тайн, а следовательно, не было ни блистательного расследования, ни славы, которая могла бы его со дня на день овеять. Присутствие двух женщин в этом притоне объясняло все произошедшее самым естественным и самым пошлым образом. Оно объясняло борьбу, свидетельство вдовы Шюпен, заявления умершего переодетого солдата.
   Поведение убийцы становилось простым и ясным. Он задержался, чтобы прикрыть бегство двух женщин, и сдался, чтобы их не смогли задержать. Это был рыцарский поступок, свойственный французскому характеру, которым обладают даже самые отпетые мошенники.
   Оставался под вопросом лишь столь неожиданный намек на битву при Ватерлоо. Но что теперь он объяснял? Ничего.
   Кто знает, как может низко пасть человек благородного происхождения, охваченный недостойной страстью?.. Карнавал оправдывал все переодевания…
   Пока Лекок обдумывал все возможные варианты, папаша Абсент сгорал от нетерпения.
   – Ну, мы что, будем здесь торчать до посинения? Неужели мы остановимся в тот самый момент, когда наше расследование уже дало блестящие результаты?
   Блестящие результаты!.. Эти слова ранили молодого полицейского сильнее, чем могла это сделать самая горькая ирония.
   – О! Оставьте меня в покое!.. – резко воскликнул Лекок. – И главное, не ходите по саду, а то испортите все отпечатки.
   Выругавшись, славный Абсент замолчал. Он чувствовал неукротимый прилив вдохновения, энергии, воли.
   Лекок вновь нашел нить своих рассуждений.
   «Вероятно, – думал он, – здесь произошло следующее. Убийца, покинув бал в кабаре “Радуга”, расположенном там, недалеко от крепостных укреплений, пришел сюда с двумя женщинами… Здесь он встретил трех выпивох, которые начали подшучивать над ним или изображать из себя галантных кавалеров… Он рассердился… Другие принялись ему угрожать… Он был один против трех… Вооружен… Потеряв голову, он выстрелил…»
   Лекок умолк и через минуту добавил: «А кто сказал, что женщин привел сюда именно убийца? Если он пойдет под суд, то данное обстоятельство окажется в центре внимания… Попытаемся прояснить его».
   Лекок, за которым по пятам следовал его старый коллега, вошел в кабаре и принялся осматривать место около двери, выбитой Жевролем. Напрасный труд! Там еще оставалось немного снега. К тому же здесь топталось столько людей, что невозможно было ничего различить.
   Какое горькое разочарование после такой заманчивой надежды!..
   Лекок почти плакал от ярости. Ему казалось, что столь вожделенный капризный случай ускользнул от него. Он уже слышал саркастические насмешки Жевроля.
   – Ладно!.. – тихо шептал Лекок, чтобы папаша Абсент не услышал его. – Придется признать свое поражение. Генерал прав, а я оказался в дураках.
   Теперь Лекок искренне уверовал, что они могли лишь установить обстоятельства столь отвратительного преступления. Он даже подумывал, не будет ли лучше отказаться от расследования и немного вздремнуть, ожидая прихода комиссара полиции.
   Но папаша Абсент придерживался иного мнения. Славный полицейский, не догадывавшийся о мучительных размышлениях своего молодого коллеги, никак не объяснял его бездействие и только ходил взад и вперед.
   – Ну, парень!.. – воскликнул он. – Да ты сошел с ума! Сдается мне, мы даром теряем время. Через несколько часов придут судейские, и что мы им доложим?.. Если хочешь прохлаждаться, валяй, я буду действовать один…
   Каким бы грустным ни был молодой полицейский, он не смог сдержать улыбки. Слова папаши Абсента напомнили Лекоку его собственные увещевания. Теперь же в бой неустрашимо рвался старик.
   – Тогда за дело! – вздохнул он, как человек, который, заранее предвидя неудачу, не хочет нести за нее ответственность.
   Однако было очень трудно исследовать следы ночью, при колыхающемся пламени свечи, которую мог задуть самый легкий ветерок.
   – Быть такого не может, – сказал Лекок, – чтобы в этой хибаре не нашелся фонарь. Надо просто хорошенько поискать.
   Они ринулись на поиски и действительно обнаружили на втором этаже, в комнате вдовы Шюпен, заправленный фонарь, маленький и чистый, не оставлявший сомнения в том, что его использовали явно не с добрыми намерениями.
   – Настоящее орудие жулика, – громко рассмеявшись, заметил папаша Абсент.
   Фонарь оказался очень полезным, в чем полицейские убедились, когда вернулись в сад и начали методичные поиски. Они с многочисленными предосторожностями медленно продвигались вперед.
   Старый полицейский стоял, направляя свет в нужное место, а Лекок, опустившись на колени, рассматривал следы с вниманием хироманта, который пытается прочитать будущее по руке богатого клиента.
   Повторный осмотр убедил Лекока, что его догадки подтвердились. Стало очевидным, что женщины покинули «Ясный перец» через заднюю дверь. Они поспешно выбежали из кабаре, о чем свидетельствовали расположение следов и довольно большое расстояние между ними. В глаза папаши Абсента сразу же бросилась разительная разница между следами, оставленными беглянками.
   – Черт возьми!.. – прошептал он. – Одна из этих девиц может по праву похвастаться маленькой ножкой.
   Папаша Абсент не ошибся. Одни следы – миниатюрных, очаровательных, узких ножек, обутых в изящные ботинки на высоком каблуке, с тонкими, чрезмерно выгнутыми подошвами. Другие принадлежали коротким, толстым ступням, расширявшимся к пальцам. На этих ногах были грубые туфли с плоской подошвой.
   Хотя это обстоятельство ни о чем не говорило, его оказалось достаточно, чтобы к Лекоку вернулись все его прежние надежды. Ведь человек всегда с готовностью соглашается с любой вероятностью, отвечающей его желаниям.
   Охваченный тревожным нетерпением, Лекок принялся осматривать снег вокруг на расстоянии метра, выискивая новые улики. Вскоре из его груди вырвалось красноречивое восклицание.
   – Что такое? – живо откликнулся старый полицейский. – Что ты там увидел?
   – Посмотрите сами, папаша Абсент. Вот здесь…
   Славный Абсент нагнулся и от удивления чуть не выронил фонарь.
   – О!.. – сдавленным голосом произнес он. – Следы мужчины!..
   – Совершенно верно. И у парня были здоровенные ботинки. Какой отпечаток! Четкий, чистый… Можно даже гвозди пересчитать.
   Славный папаша Абсент яростно тер ухо. Именно так он обычно будил свой ленивый ум.
   – Но мне кажется, – наконец вымолвил он, – что этот тип не выходил из этого проклятого кабаре.
   – Черт возьми!.. Об этом довольно красноречиво свидетельствует направление шагов. Нет, он не выходил, а, наоборот, направлялся в кабаре. Только он не пошел дальше того места, где мы сейчас находимся. Он двигался на цыпочках, вытянув шею, прислушиваясь… Добравшись сюда, он услышал шум… испугался и убежал.
   – Или же, мальчик мой, в этот момент выбежали женщины, и тогда…
   – Нет. Когда он вошел в сад, женщины уже убежали.
   Подобное утверждение показалось славному папаше Абсенту слишком категоричным.
   – Но этого, – возразил он, – мы не знаем.
   – Нет, я знаю, причем знаю точно. Вы сомневаетесь, папаша Абсент?.. Просто ваши глаза стареют. Опустите немного фонарь, и вы убедитесь, что там… Да, да, вы правы. Наш человек поставил свой ботинок на один из отпечатков женщины с маленькими ножками и на три четверти стер его.
   Это неопровержимое материальное доказательство изумило старого полицейского.
   – Теперь, – продолжал Лекок, – надо установить, был ли этот человек сообщником, которого ждал убийца… Или это какой-нибудь местный бродяга, которого привлекли выстрелы… Именно это нам предстоит узнать, и мы обязательно узнаем. Идемте!..
   Ограда из перекрещенных реек чуть выше метра в высоту, похожая на заграждения вдоль железных дорог, отделяла сад вдовы Шюпен от пустырей. Когда Лекок огибал кабаре, чтобы схватить убийцу, он наткнулся на эту ограду. Но, боясь опоздать, он перепрыгнул через нее, порвав брюки, не задумываясь, есть ли в ограде калитка. А она была. Как и ограда, небольшая дверца из реек, поворачивающаяся на петлях из толстой проволоки, с деревянной щеколдой, позволяла входить и выходить с этой стороны.
   Хорошо! Именно к этой дверце привели полицейских следы, оставшиеся на снегу. Эта деталь поразила молодого полицейского, и он резко остановился.
   – О!.. – прошептал он, словно ни к кому не обращаясь. – Эти женщины явно не в первый раз сегодня вечером пришли в «Ясный перец».
   – Ты так думаешь, парень? – спросил папаша Абсент.
   – Я почти в этом уверен. Иначе как, не будучи завсегдатаями этого притона, можно догадаться о существовании этой дверцы? Разве можно ее заметить темной ночью, да еще при густом тумане? Нет, поскольку я не увидел ее – а у меня хорошее зрение, – скажу прямо…
   – Да, правда!..
   – Женщины добрались до дверцы без колебаний, не на ощупь, уверенно… Заметьте, им пришлось пересечь сад по диагонали.
   Ветерану Сыскной полиции хотелось что-нибудь возразить, но, к своему несчастью, он не находил нужных слов.
   – Честное слово! – наконец произнес он. – У тебя странная манера брать быка за рога. Ты еще желторотый птенец, а я человек бывалый. Расследований, на которых я присутствовал за свою жизнь, набралось больше, чем тебе лет, но я никогда не видел…
   – Ладно!.. – прервал его Лекок. – Еще и не такое увидите. Для начала, например, я могу вам сообщить, что в отличие от женщин, которые знали точное расположение дверцы, мужчина знал о ее существовании только по слухам…
   – О!.. Ничего себе!..
   – Это легко доказать, папаша Абсент. Посмотрите внимательно на следы, оставленные парнем. Вы же сообразительный и сразу поймете, что он сначала здорово отклонился в сторону. Он чувствовал себя так неуверенно, что искал вход на ощупь, вытянув руки перед собой… От его пальцев остались следы на тоненьком слое снега, покрывающем ограду.
   Славный полицейский хотел сам убедиться в этом, но Лекок торопился.
   – Вперед! Вперед! – скомандовал он. – Вы проверите мои утверждения в другой раз…
   Они вышли из сада и двинулись по следам, которые вели к внешним бульварам, все же отклоняясь чуть вправо, в сторону улицы Патэ.
   Полицейским не понадобилось особо напрягаться. Никто, кроме беглецов, не бродил по этим пустынным краям после того, как в последний раз выпал снег. Даже ребенок мог бы ступать по этим следам, настолько они были четкими.
   Дорожку образовывали четыре вида отпечатков. Два вида следов принадлежали женщинам, два других, которые шли вперед и назад, были оставлены мужчиной. Несколько раз мужчина наступал на следы женщин, почти полностью уничтожая их. Таким образом можно было установить точное время, когда он принялся выслеживать их.
   Примерно в метрах ста от «Ясного перца» Лекок резко схватил старого полицейского за руку.
   – Стоп!.. – велел он. – Мы добрались до нужного места. Я вижу верные признаки.
   Они дошли до заброшенной стройки, точнее, до складов строительного подрядчика. По прихоти ломовых извозчиков здесь лежали огромные каменные глыбы, одни обработанные, другие нет, множество обтесанных деревянных конструкций.
   Около одного из брусов, с вытертой поверхностью, все следы соединялись, смешивались и путались.
   – Здесь, – заявил молодой полицейский, – наши беглянки встретились с мужчиной и стали держать с ним совет. Одна женщина, та, у которой маленькие ножки, села.
   – В этом еще надо убедиться, – с умным видом заметил папаша Абсент.
   Но его коллега решительно положил конец всем попыткам заняться проверкой.
   – Вы, старина, – сказал он, – сделаете мне одолжение, если постоите спокойно. Отдайте мне фонарь и никуда не уходите.
   Тон Лекока, прежде сдержанный, внезапно стал таким повелительным, что папаша Абсент не осмелился возразить. Как солдат на посту, он остался стоять, неподвижный, молчаливый, сконфуженный, с любопытством и удивлением наблюдая за своим коллегой.
   Свободный в своих действиях, получивший возможность направлять свет в ту или иную сторону в зависимости от быстроты своих мыслей, молодой полицейский осматривал окрестности.
   Ищейка, идущая по следу, и та не такая оживленная, не такая ловкая, не такая беспокойная.
   Лекок ходил взад и вперед, возвращался, уклонялся в сторону, вновь возвращался, пускался бегом или останавливался без видимой причины. Он ощупывал, вглядывался, внимательно рассматривал буквально все: пустырь, деревянные конструкции, каменные глыбы и даже мелкие предметы. Он то стоял, то опускался на колени, порой ложился ничком, опуская голову так низко, что от его дыхания таял снег.
   Вытащив из кармана сантиметр, он с ловкостью землемера измерял, измерял, измерял… Все эти действия он сопровождал странными жестами, словно сумасшедший, прерывал их ругательствами или смешком, вскрикивал от досады или от радости.
   Наконец после четверти часа этих странных занятий Лекок вернулся к папаше Абсенту, поставил фонарь на брус, вытер руки носовым платком и объявил:
   – Теперь я знаю все.
   – О!.. Может, ты преувеличиваешь?
   – Когда я говорю «все», я имею в виду все, что относится к тому эпизоду драмы, которая там, у вдовы Шюпен, закончилась кровопролитием. Этот бескрайний пустырь, засыпанный снегом, похож на огромную страницу, где люди, которых мы разыскиваем, запечатлели не только свои движения и демарши, но и тайные мысли, надежды и тревоги. Что они говорят вам, папаша Абсент, эти торопливые следы? Ничего. А для меня они живут, как те, кто их оставил. Они трепещут, говорят, обвиняют!..
   Про себя старый служащий Сыскной полиции отметил: «Безусловно, этот парень умен. У него есть способности – это бесспорно. Только он немного чокнутый».
   – Вот, – продолжал Лекок, – сцена, которую я увидел. Когда убийца отправился в «Ясный перец» с двумя женщинами, его приятель, которого я назвал бы сообщником, ждал здесь. Это человек среднего возраста, высокий – не ниже ста восьмидесяти сантиметров, в мягкой фуражке, одетый в коричневое пальто из драпа букле, возможно женатый, поскольку он носит обручальное кольцо на мизинце правой руки…
   Старый полицейский в отчаянии замахал руками, что вынудило Лекока замолчать.
   Это описание человека, существование которого еще не было доказано, эти точные подробности, перечисленные абсолютно уверенным тоном, разрушили все представления папаши Абсента и вновь повергли его в сомнение.
   – Это не очень-то хорошо, – проворчал он, – это невежливо. Ты говоришь мне о вознаграждении, я все принимаю всерьез, слушаю тебя, подчиняюсь тебе во всем… а теперь ты издеваешься надо мной. Мы что-то нашли, а ты, вместо того чтобы идти вперед, останавливаешься и начинаешь рассказывать мне сказки…
   – Нет, – ответил молодой полицейский, – я вовсе не насмехаюсь над вами. Я ничего не сказал вам, в чем не был бы уверен. Я говорю вам только безусловную правду.
   – И ты хочешь, чтобы я поверил…
   – Ничего не бойтесь, папаша Абсент, я не покушаюсь на ваши убеждения. Если бы я рассказал вам о своих методах расследования, вы посмеялись бы над простотой всего, что в данный момент кажется вам непостижимым.
   – Так расскажи же, – смирившись, попросил старый полицейский.
   – Мы, старина, дошли до того момента, когда сообщник поджидал здесь своего приятеля. Время тянулось медленно. Чтобы унять нетерпение, он ходил вдоль этих деревянных конструкций и порой прерывал свое монотонное хождение, чтобы остановиться и прислушаться. Ничего не слыша, он топал ногой, несомненно приговаривая: «Черт бы его побрал!..» Он сделал тридцать кругов – я сосчитал, – как вдруг глухой шум нарушил тишину… Подошли две женщины.
   По мере того как Лекок вел свой рассказ, все разные чувства, из которых соткано удовольствие ребенка, слушающего сказку: сомнение, вера, тревога, надежда, сталкивались и переплетались в мозгу папаши Абсента.
   Чему верить? Что отбросить? Он не знал. Как отличить правду ото лжи среди всех этих безапелляционных утверждений?
   С другой стороны, серьезный вид молодого полицейского, явно не наигранный, отвергал любую мысль о шутке.
   К тому же папашу Абсента снедало любопытство.
   – Итак, мы добрались до женщин, – сказал он.
   – Мой бог, да, – ответил Лекок. – Только здесь уверенность заканчивается. Больше нет доказательств. Одни лишь предположения. У меня есть все основания предполагать, что наши беглянки покинули кабаре, едва началась потасовка, прежде чем раздались крики, на которые мы прибежали. Кто они? Я могу лишь догадываться. Тем не менее я подозреваю, что у них разное социальное положение. Я склонен думать, что одна из женщин – госпожа, другая – служанка.
   – И это потому, – осмелился высказать свое мнение старый полицейский, – что разница между их ногами и обувью весьма значительна.
   Это тонкое наблюдение заставило молодого полицейского забыть на мгновение о своих заботах и улыбнуться.
   – Это различие, – серьезным тоном продолжал он, – имеет определенное значение, но не оно повлияло на мою точку зрения. Если бы совершенство нижних конечностей в той или иной степени определяло социальное положение, то многие госпожи превратились бы в служанок. Вот что меня поразило. Когда эти две бедные испуганные женщины выбежали из кабаре вдовы Шюпен, женщина с маленькой ножкой стремглав устремилась в сад. Она бежала впереди, увлекая за собой другую женщину, намного опережая ее. Ужасная ситуация, гнусное место, страх перед скандалом, мысль о необходимости спасать репутацию – все это придавало ей неукротимую энергию.
   Однако, как это всегда случается с хрупкими и нервными женщинами, ее пыл длился недолго. Не пробежав и полпути от «Ясного перца» до того места, где мы находимся, она ослабела, ее порыв угас, ноги стали ватными. Через десять шагов она покачнулась и споткнулась. Еще несколько шагов, и она упала так, что ее юбки оставили на снегу круглый отпечаток.
   И тогда вмешалась женщина в обуви на плоской подошве. Она схватила свою спутницу за талию, поддерживая ее, поэтому их следы переплелись. Видя, что ее спутница вот-вот потеряет сознание, она подхватила ее на свои сильные руки и понесла… И следы женщины с маленькой ножкой оборвались…
   Неужели Лекок выдумал все это ради забавы? Неужели эта сцена разыгралась только в его воображении? Неужели он намеренно прибегал к этим интонациям, которые придают глубокую и искреннюю уверенность и, если можно так выразиться, оживляют реальность?
   У папаши Абсента оставалась тень сомнения, однако он нашел верный способ покончить со всеми своими подозрениями. Схватив фонарь, он побежал, чтобы еще раз осмотреть следы, на которые уже смотрел, но которые так и не разглядел. Они ничего не сказали ему, в то время как открыли свой секрет молодому полицейскому.
   Папаше Абсенту пришлось сдаться. Он нашел все, о чем ему поведал Лекок. Он узнал переплетающиеся следы, круг, оставленный юбками, резко обрывавшуюся цепочку отпечатков изящных ножек.
   Когда папаша Абсент вернулся, только его сдержанность выдавала ошеломление и восхищение. И он сказал с нескрываемым смущением:
   – Не стоит сердиться на старика, который немного похож на святого Фому[3]. Теперь, когда я прикоснулся к тайне, хочу знать, что произошло дальше…
   Разумеется, папаша Абсент полагал, что молодой полицейский ставит ему в вину его недоверчивость.
   – Затем, – продолжил Лекок, – сообщник, заметивший бегущих из последних сил женщин, помог женщине с широкими ногами нести ее спутницу. Бедняжке было очень плохо. Сообщник снял фуражку и стряхнул ею снег, лежавший на брусе. Потом, увидев, что место недостаточно сухое, он протер его полой своего редингота.
   Была ли эта забота обыкновенной учтивостью по отношению к женщине или привычной услужливостью подчиненного?
   Не вызывало сомнений лишь одно. В то время как женщина с изящными ножками приходила в себя, другая женщина отвела сообщника на пять-шесть шагов влево, к нагромождению каменных глыб. Там она заговорила с ним, и мужчина, слушая ее, машинально положил на глыбу, покрытую снегом, руку, оставившую четкий отпечаток… Разговор продолжался, и он прислонился к снегу локтем.
   Как все люди, наделенные ограниченным умом, папаша Абсент быстро отбросил нелепое недоверие и проникся абсурдным доверием. Отныне он мог поверить во все, что угодно, по той самой простой причине, что вначале ничему не верил.
   Не имея ни малейшего представления о границах дедукции и человеческой проницательности, он не замечал пределов мыслительных способностей своего спутника. И папаша Абсент простодушно спросил:
   – И о чем же разговаривали сообщник и женщина в ботинках на плоской подошве?
   Даже если Лекок и усмехнулся, услышав столь наивный вопрос, папаша Абсент ничего не заметил.
   – На этот вопрос мне трудно ответить, – сказал молодой полицейский. – Тем не менее я думаю, что женщина объясняла мужчине, что ее спутница находится в неминуемой огромной опасности. И они оба стали обсуждать, как бы избежать этой опасности. Возможно, она поведала о распоряжениях, которые дал убийца. Только утверждать могу лишь одно: в конце разговора она попросила сообщника сходить в «Ясный перец» и узнать, как там обстоят дела. И он побежал, поскольку цепочка его следов, ведущих в притон, начинается около этой каменной глыбы.
   – Надо же такому случиться! – воскликнул старый полицейский. – А ведь мы в этот момент находились в кабаре!.. Одного слова Жевроля было достаточно, чтобы мы сцапали всю шайку. Какое невезение! Как жаль!
   Но Лекок не разделял сожалений своего коллеги. Напротив, он благословлял ошибку Жевроля. Именно эта ошибка позволила ему собрать информацию о деле, которое он все больше считал таинственным, но которое, тем не менее, надеялся раскрыть.
   – Короче говоря, – продолжал Лекок, – сообщник не мешкая пустился в путь, увидел эту ужасную сцену, испугался и бросился назад!.. Он боялся, как бы полицейским, которых он видел, не пришла в голову мысль прочесать пустыри. И он обратился к женщине с изящными ножками. Он стал убеждать ее, что необходимо бежать, что каждая минута промедления смерти подобна. При этих словах она собрала всю свою волю в кулак, встала и пошла, опираясь на руку своей спутницы.
   Указал ли им мужчина путь? Или они сами знали? Мы об этом узнаем чуть позже. Сейчас нам известно только то, что он шел за ними следом на некотором расстоянии, взяв их под свою защиту.
   Однако у него был иной священный долг, нежели защищать этих женщин. Он был обязан, если это в его силах, помочь своему сообщнику. И он повернул назад, прошел здесь. Вот последняя цепочка следов, удаляющихся в направлении улицы Шато-де-Рантье. Он хотел узнать, что стало с убийцей, проследить за ним…
   Подобно дилетанту, который умеет ждать, чтобы потом, в самом конце, разразиться аплодисментами, папаша Абсент сумел сдержать свой восторг. И только когда он понял, что молодой полицейский закончил, дал волю своему энтузиазму.
   – Ну и расследование!.. – воскликнул он. – А еще говорят, что Жевроль силен. Да пусть попробует додуматься до всего этого!.. Слушайте, вот что я вам скажу… Так вот, по сравнению с вами Генерал – простофиля.
   Разумеется, лесть была грубой, но искренность папаши Абсента не вызывала сомнений. К тому же впервые бальзам похвалы пролился на тщеславие Лекока, и оно расцвело пышным цветом.
   – Да будет вам!.. – скромно ответил молодой полицейский. – Вы слишком снисходительны ко мне, папаша Абсент. В чем же я так силен? Что я такого сделал? Я сказал вам, что это был мужчина среднего возраста… Совсем нетрудно сделать подобный вывод, внимательно посмотрев на его шаги, тяжелые, волочащиеся… Я определил его рост… Это не фокус! Заметив, что он облокотился на ту каменную глыбу, слева, я измерил ее. Один метр шестьдесят семь сантиметров. Значит, рост мужчины, который смог положить локоть на глыбу, должен быть не менее одного метра восьмидесяти сантиметров. Отпечаток его руки доказал, что я не ошибся. Увидев, что с бруса смели снег, я спросил себя: чем же? Я подумал, что наверняка фуражкой, и след, оставленный козырьком, вновь убедил меня в моей правоте.
   Наконец, если я знаю цвет его пальто и из какой ткани оно сшито, то только потому, что в трещинках сырого дерева, которое он вытирал полой, остались шерстяные коричневые нитки. Я заметил их, и они тоже послужили мне доказательством… Но что все это значит? Да ничего. У нас есть только первые зацепки… Мы ухватились за нить и должны идти до конца… Вперед же!
   Старый полицейский дрожал от нетерпения. И, словно эхо, он повторил:
   – Вперед же!!!

Глава V

   Проснувшись от выстрелов, сделанных из оружия убийцы, они подумали, что агенты Сыскной полиции вступили в схватку с одним из их приятелей. Большинство бродяг остались на ногах, напряженно всматриваясь и вслушиваясь в темноту, готовые броситься врассыпную при малейшем признаке опасности, как стая шакалов.
   Сначала они не заметили ничего подозрительного. Но позднее, около двух часов утра, когда бродяги уже немного успокоились, а туман рассеялся, они стали свидетелями явления, которое вновь пробудило у них серьезное беспокойство.
   Посреди пустыря, в том самом месте, которое обитатели квартала называли равниной, сверкнул небольшой яркий луч света, производивший странные движения. Луч метался наугад, из стороны в сторону, причудливыми зигзагами. Порой он был направлен на землю, порой взмывал вверх, иногда застывал, а потом начинал прыгать, словно мяч.
   Несмотря на место и время года, наиболее просвещенные мошенники подумали, что это блуждающие огоньки, эти тоненькие язычки пламени, которые стихийно загораются над болотами, парят в воздухе и колышутся даже от легкого дуновения ветра. Блуждающими огоньками на самом деле был фонарь двух полицейских, которые продолжали свои поиски.
   Прежде чем покинуть заброшенную стройку, где он столь неожиданно для себя разоткровенничался со своим первым учеником, Лекок надолго погрузился в мучительные раздумья. У него еще не было солидного практического опыта. К тому же он пока не приобрел достаточной смелости и не научился мгновенно принимать решения, что всегда открывает путь к успеху. Лекок колебался между двух одинаково приемлемых версий. В пользу и той, и другой у него имелись весомые аргументы.
   Он оказался между двух направлений. С одной стороны, это было направление двух женщин, с другой – направление сообщника убийцы. Какое выбрать?.. Ведь не приходилось надеяться, что он сможет справиться с двумя одновременно.
   Сидя на брусе, который, как ему казалось, еще хранил тепло женщины с изящными ножками, положив руку на лоб, Лекок размышлял, взвешивал шансы.
   – Если мы пойдем за мужчиной, – шептал Лекок, – это не добавит ничего нового к тому, что мне уже известно, о чем я догадываюсь. По дороге он заметил патруль, пошел за ним на определенном расстоянии, увидел, как арестовали его сообщника. Потом он, несомненно, бродил вокруг полицейского поста. Если я пойду за ним, сумею ли я догнать, а затем схватить его? Нет, прошло слишком много времени…
   Папаша Абсент слушал этот монолог с нескрываемым любопытством. Он испытывал такое же беспокойство, как простодушный человек, пришедший к сомнамбулу за советом в надежде найти утерянную вещь и с нетерпением ожидавший безапелляционного решения.
   – Если мы пойдем за женщинами, – продолжал молодой полицейский, – к чему это нас приведет? Возможно, к важному открытию. Возможно, это ничего не даст…
   В данном случае речь шла о неизвестности со всеми ее разочарованиями, но и с шансами на удачу.
   Приняв решение, Лекок встал:
   – Ну что же!.. – воскликнул он. – Я выбираю неизвестность! Мы пойдем, папаша Абсент, по следам двух женщин. И мы будем идти до тех пор, пока они не оборвутся…
   Охваченные одинаковым пылом, они пустились в путь. В конце этого пути один из них уже видел, словно свет маяка, денежное вознаграждение, другой – славу.
   Двигались они бодро. Сначала следовать по четким следам, идущим в направлении Сены, было детской игрой. Однако чуть позже им пришлось замедлить шаг. Пустырь закончился. Они добрались до границ цивилизации, если можно так выразиться. Посторонние следы все чаще пересекались со следами беглянок, переплетались с ними. Порой они даже стирали их. К тому же во многих местах из-за расположения или из-за характера почвы оттепель сделала свое дело. Теперь встречались большие пространства, полностью лишенные снежного покрова. Тогда следы обрывались. Чтобы их отыскать, требовались вся проницательность Лекока и добрая воля его спутника. В таких случаях папаша Абсент втыкал свою палку в землю около последнего замеченного отпечатка, и они вместе с Лекоком принимались искать вокруг этого ориентира, словно сбившиеся со следа ищейки. Именно в таких случаях луч фонаря начинал так странно двигаться.
   И все же они раз десять могли бы потерять след или сбиться с дороги, если бы не элегантная обувь женщины с маленькими ножками.
   Высокие, узкие, с удивительной выемкой каблуки ее ботинок просто не давали возможности ошибиться. При каждом шаге каблуки уходили в снег или в грязь на три-четыре сантиметра, и их заметные следы оставались такими же четкими, как след от печати на воске. Именно благодаря этим следам полицейские поняли, что женщины не пошли по улице Патэ, как этого можно было бы ожидать. Несомненно, они сочли эту улицу небезопасной и плохо освещенной. Они просто перешли через нее, чуть ниже улочки Круа-Руж, и, проскользнув в проем между домами, устремились на пустыри.
   – Право же, – прошептал Лекок, – плутовки хорошо знают местность.
   Действительно, женщины настолько хорошо знали топографию, что с улицы Патэ они резко свернули вправо, чтобы обойти широкие рвы, вырытые искателями глины. Однако их следы вновь стали очень четкими и оставались таковыми до улицы Шевалере. Но тут следы внезапно оборвались.
   Лекок нашел восемь или десять отпечатков беглянки в ботинках на плоской подошве и больше ничего.
   Правда, этот участок оказался весьма трудным для поисков. На улице Шевалере движение было достаточно оживленным. И если на тротуарах еще кое-где лежал снег, то мостовая превратилась в настоящий грязевой поток.
   – Неужели чертовки наконец подумали, что снег может их выдать, – проворчал молодой полицейский, – и пошли по мостовой?
   Они, вне всякого сомнения, не могли перейти через улицу, как сделали это раньше, поскольку на той стороне возвышалась фабричная стена.
   – Ха-ха, – произнес папаша Абсент. – Мы остались с носом.
   Но у Лекока был не тот характер, чтобы, потерпев неудачу, махнуть на все рукой. Кипя холодной яростью человека, видящего, как ускользает от него предмет, который он вот-вот должен был схватить, молодой полицейский возобновил поиски, и удача улыбнулась ему.
   – Нашел!.. – вдруг закричал он. – Я догадался! Я вижу!
   Папаша Абсент подошел ближе. Он ни о чем не догадывался и ничего не видел, однако больше не сомневался в способностях своего спутника.
   – Посмотрите сюда, – сказал ему Лекок. – Что вы замечаете?..
   – Следы, оставленные колесами экипажа, который здесь затормозил.
   – Прекрасно!.. Папаша Абсент, эти следы все объясняют. Добравшись до этой улицы, наши беглянки увидели вдалеке свет приближающегося фиакра, возвращавшегося из Парижа. Для них было настоящим спасением, если он ехал пустым. Они стали ждать, а когда он поравнялся с ними, окликнули кучера… Несомненно, они пообещали ему хорошие чаевые. Ясно одно: кучер согласился повернуть назад. Он затормозил, они сели в фиакр… Вот почему здесь следы обрываются.
   Такое объяснение не успокоило славного папашу Абсента.
   – А мы продвинулись вперед после того, как все это узнали? – спросил он.
   Лекок, не удержавшись, пожал плечами.
   – Неужели вы надеялись, – произнес он, – что след плутовок приведет нас через весь Париж к их дому?..
   – Нет, но…
   – Тогда чего вы хотите? Неужели вы полагаете, что завтра я не сумею разыскать этого кучера? Этот человек возвращался пустым, его рабочий день закончился, значит, он живет где-то в квартале. Неужели вы думаете, что он не вспомнит, что брал двух пассажирок на улице Шевалере? Он скажет нам, где он их высадил, но это ничего не значит, поскольку они, несомненно, дали ему не свой адрес. Зато он опишет их, скажет, во что были одеты, как выглядели, сколько им лет, как они себя вели. И если это прибавить ко всему тому, что нам уже известно…
   Красноречивый жест закончил мысль Лекока. Потом молодой полицейский добавил:
   – Теперь пора возвращаться в «Ясный перец»… И побыстрее… Кстати, вы можете погасить фонарь…

Глава VI

   За двадцать пять лет, проведенные в префектуре полиции, славный Абсент видел, как многие его коллеги переступали через его тело, как он выражался, и через год завоевывали положение, в котором ему отказывали, несмотря на долгую службу. В таких случаях он не упускал возможности обвинить начальство в несправедливости, а своих счастливых соперников в низкой лести. По мнению папаши Абсента, выслуга лет была единственным поводом для продвижения. Единственным, прекрасным, достойным поводом.
   Когда папаша Абсент говорил: «Быть несправедливым к старейшине, к человеку бывалому, – это подлость», он лаконично выражал свою точку зрения, упреки и всю свою горечь.
   Так вот… Этой ночью папаша Абсент открыл для себя, что, помимо выслуги лет, существует кое-что еще и что «выбор» имеет право на существование. Он признался самому себе, что этот новичок, которого не принимал всерьез, собрал сведения, какие ему, убеленному сединой ветерану, никогда не удавалось раздобыть.
   Но славный папаша Абсент не был силен в беседах с самим собой. Вскоре ему это наскучило. А поскольку они добрались до труднопроходимого места, где надо было замедлить шаг, он счел момент подходящим, чтобы завязать разговор.
   – Вы ничего не говорите, приятель, – начал папаша Абсент. – Можно подумать, что вы недовольны.
   Обращение на «вы», этот удивительный результат размышлений старого полицейского, наверняка поразил бы Лекока, если бы он мысленно не был за тысячи километров от своего спутника.
   – Да, я недоволен, – подтвердил Лекок.
   – Да полно вам!.. Еще десять минут назад вы были очень веселым.
   – А это потому, что я не предвидел, какое несчастье нам грозит.
   – Несчастье…
   – И очень большое. Разве вы не чувствуете, что сейчас потеплело?.. Совершенно ясно, что подул южный ветер. Туман рассеялся, но небо затянули облака, а это означает… Не пройдет и часа, как польет дождь.
   – Правда, уже падают капли, я одну почувствовал…
   Эти слова подействовали на Лекока так же, как удар хлыста на резвую лошадь. Он подпрыгнул на месте и помчался вперед еще быстрее, повторяя…
   – Надо торопиться… Надо торопиться…
   Славный папаша Абсент побежал за Лекоком, хотя ответ молодого полицейского озадачил его, приведя в смятение мысли.
   – Большое несчастье!.. Южный ветер!.. Дождь!..
   Папаша Абсент не видел, вернее, не мог видеть связь. Крайне заинтригованный, немного обеспокоенный, задыхаясь от столь стремительного бега, он спросил, едва переведя дыхание:
   – Честное слово, я напрасно напрягаю свои мозги…
   Молодого полицейского тронуло беспокойство старика.
   – Как!.. – прервал он его на бегу. – Неужели вы не понимаете, что от этих темных туч, от дующего ветра зависит судьба нашего расследования, мой успех, ваша денежная награда!
   – О!..
   – Вот так, к сожалению. Двадцать минут небольшого теплого дождя, и мы упустили бы время. Все наши труды пошли бы насмарку. Зарядит дождь, снег растает, и прощай наши доказательства. Ах уж этот злой рок! Идемте же! Быстрее! Вы же знаете, что расследование должно приносить нечто другое, чем просто слова. Когда мы заявим следователю, что видели отпечатки ног, он поинтересуется где. И что мы ему ответим?.. Когда мы станем клясться всеми богами, что различили следы мужчины и двух женщин, нас спросят: «Можете их показать?..» Кто сконфузится? Папаша Абсент и Лекок. Не говоря уже о Жевроле, который непременно скажет, что мы врем, чтобы набить себе цену и унизить его.
   – Вот черт!..
   – Скорее, папаша Абсент, скорее, возмущаться будете завтра. Только бы не пошел дождь!.. Такие красивые, четкие, такие узнаваемые отпечатки, которые могут обличить виновных… Как же их сохранить? Как их укрепить?.. Да я готов жизнь отдать, только бы они не исчезли.
   Папаша Абсент справедливо осознавал, что до сих пор его сотрудничество было минимальным. Он просто держал фонарь. Но теперь, как он думал, представился случай, чтобы получить реальные права на вознаграждение. И он решил не упускать его.
   – Я знаю, – заявил он, – что надо сделать, чтобы закрепить и сохранить следы на снегу.
   Услышав эти слова, молодой полицейский внезапно остановился.
   – Вы знаете, вы? – спросил он.
   – Да, я, – ответил старый полицейский с самодовольством человека, который берет реванш. – Была придумана одна штука, когда шло расследование преступления, совершенного в гостинице «Белый дом», а это было зимой, в декабре…
   – Припоминаю…
   – Так вот!.. Во дворе на снегу была прорва следов, что доставляло истинное удовольствие следователю. Он говорил, что вся суть – в этих следах, что их одних достаточно, чтобы отправить виновного на десять лет на каторгу. Разумеется, он хотел их сохранить. И тогда из Парижа приехал знаменитый химик.
   – Продолжайте, продолжайте!..
   – Собственными глазами я не видел, но эксперт мне обо всем рассказал, показав целый кусок со следами. Он даже мне сказал, что объясняет мне все это из-за моей профессии, а также хочет просветить меня…
   Лекок сгорал от нетерпения.
   – Ну, – грубовато спросил он, – как он этого добился?
   – Минутку… Я подхожу к этому. Он взял прозрачные желатиновые пластинки высшего качества и положил их в холодную воду. Когда они размягчились, он стал подогревать их на водяной бане. Растворившись, они образовали не очень светлый и не очень густой бульон. Потом он охладил этот бульон и, когда тот немного застыл, налил тонким слоем в отпечаток.
   Лекок, было обрадовавшийся, рассвирепел. Его охватила ярость, когда он понял, что потерял время, слушая глупца.
   – Довольно!.. – грубо оборвал он папашу Абсента. – Ваш метод – это метод Югулена[4], о нем можно прочитать во всех учебниках. Он хорош, только как он может нам помочь?.. У вас есть с собой желатин?..
   – Нет…
   – У меня тоже нет… Вы бы еще посоветовали мне налить в отпечатки, чтобы их сохранить, расплавленный свинец…
   Они вновь пустились бегом. Через пять минут, не произнеся за это время ни единого слова, они вернулись в кабаре вдовы Шюпен.
   Славный Абсент хотел сесть, отдохнуть, отдышаться… Но Лекок не дал ему такой возможности.
   – Не расслабляйтесь, папаша Абсент! – скомандовал он. – Найдите мне котелок, блюдо, какой-нибудь сосуд, неважно!.. Принесите воды. Соберите все доски, ящики, старые коробки – все, что найдете в этой хибаре.
   Пока его спутник выполнял приказ, Лекок, схватив осколок бутылки, принялся яростно соскребать мастику с перегородки, которая делила первый этаж «Ясного перца» на две комнаты.
   Ум Лекока, немного расстроившийся в предчувствии неизбежной катастрофы, вновь обрел равновесие. Лихорадочно размышляя, он старался проявить чудеса изобретательности и найти способ предотвратить несчастье… Сейчас он надеялся на успех.
   Когда у его ног образовались семь-восемь кучек гипсовой пыли, половину он развел в воде. Получилась не очень густая паста. Вторую половину он сложил в тарелку.
   – Теперь, папаша Абсент, – сказал он, – посветите мне.
   В саду молодой полицейский, охваченный тревогой, нашел самый четкий и самый глубокий из следов, встал на колени и начал эксперимент.
   Сначала Лекок насыпал в отпечаток тонкий слой сухой гипсовой пыли, а затем, с бесконечной осторожностью, налил раствор, который в меру опять присыпал сухой пылью.
   Какое счастье!.. Попытка удалась!.. Три слоя образовали однородный кусок и застыли. После часа напряженной работы у Лекока было полдюжины отпечатков. Возможно, им не хватало четкости, однако они вполне могли служить убедительными уликами.
   Лекок не напрасно боялся: начался дождь. Тем не менее он успел прикрыть досками и ящиками, которые собрал папаша Абсент, несколько следов, защитив их на какое-то время от оттепели. Теперь Лекок вздохнул спокойно. Следователь мог приезжать.

Глава VII

   Все это время кабаре вдовы Шюпен оставалось открытым, доступным первому встречному. Тем не менее, когда молодой полицейский, вернувшись назад, отметил, что они не приняли никаких мер предосторожности, он не забеспокоился.
   По здравом размышлении было трудно представить серьезные последствия этой забывчивости.
   Да и кто пришел бы глухой ночью в кабаре? Печальная известность кабаре воздвигла вокруг него своего рода крепостную стену. Даже отпетые мошенники кутили здесь не без опаски. У них были все основания бояться, что «воры-перечники» обчистят их карманы, если они перестанут отдавать себе отчет в своих действиях.
   Однако какой-нибудь смельчак, возвращавшийся с танцев из «Радуги», где давали ночной бал, имевший при себе несколько су и вдобавок страдавший от жажды, все же мог пойти на свет, пробивавшийся из-под двери.
   Впрочем, даже самые отчаянные негодяи обратились бы в бегство, едва заглянув внутрь.
   Молодой полицейский за несколько секунд оценил все возможные варианты, но ничего не сказал папаше Абсенту.
   По мере того как улетучивались его радость и надежды, Лекок возвращался к обычному спокойствию. Обдумывая свое поведение, он испытывал недовольство собой. Он не нашел ничего лучшего, как испробовать свою систему поисков на папаше Абсенте. Так начинающий трибун проверяет свои ораторские возможности на друзьях. Более того, он своим превосходством унизил бывалого служаку, буквально раздавил его своим авторитетом.
   Прекрасная заслуга и редкостная победа!.. Славный папаша Абсент был простаком, а он, Лекок, считал себя ловким… Но было ли это убедительной причиной, чтобы кичиться и ходить гоголем?..
   Другое дело, если бы он, используя свою силу и проницательность, добыл веские доказательства!.. Но что он сделал?.. Прояснилась ли тайна?.. Перестал бы казаться проблематичным успех?.. Да, он потянул за ниточку, но не распутал клубок.
   Этой ночью, когда решалось его будущее как полицейского, Лекок дал себе слово, что хотя бы постарается скрывать свое тщеславие, если ему не удастся излечиться от него.
   И он сдержанным тоном обратился к своему спутнику:
   – Снаружи мы все осмотрели. Теперь следует осмотреть все внутри.
   Обстановка казалась такой же, какой ее видели полицейские, уходя из кабаре. Коптящая оплывшая свеча освещала красноватыми отблесками тот же беспорядок и окоченевшие трупы трех жертв.
   Не теряя ни минуты, Лекок принялся по очереди поднимать и внимательно осматривать все валявшиеся предметы. Некоторые из них были целыми. Это объяснялось тем, что вдова Шюпен не стала тратиться на плитку, справедливо рассудив, что для ее клиентов сгодится и земля, на которой было построено кабаре. Земля, которая прежде, вероятно, была однородной и утоптанной, как настилы на фермах, со временем раскисла. В сырую погоду и в оттепель она превращалась в грязевое месиво, как сама «равнина».
   Первыми результатами поисков стали осколки салатника и большая железная ложка, слишком изогнутая, чтобы не послужить оружием во время потасовки.
   Было ясно, что в самом начале ссоры жертвы пили вино, разбавленное водой и сахаром, тот самый напиток, известный за заставами как «вино на французский манер».
   Потом полицейские собрали вместе пять уродливых стаканов, обычных для кабаре, тяжелых, с толстым дном. На вид в них должно помещаться полбутылки, но на деле налить в такие стаканы можно очень мало. Три стакана были разбиты, два целые. В этих пяти стаканах было вино… то же самое «вино на французский манер». Это было очевидно, но, желая убедиться, Лекок прикоснулся языком к голубоватой патоке, оставшейся на дне стаканов.
   – Черт возьми!.. – встревоженно прошептал он.
   И Лекок тут же принялся осматривать столешницы всех опрокинутых столов. На одном из столов, валявшемся между камином и окном, были видны еще влажные следы от пяти стаканов, салатника и даже ложки. Для молодого полицейского это обстоятельство имело огромную важность. Оно убедительно доказывало, что пять человек сообща выпили содержимое салатника. Но кто именно?
   – О!.. О!.. – простонал Лекок, меняя тон. – Неужели женщины были с убийцей?..
   Существовал довольно простой способ избавиться от сомнений. Следовало поискать, нет ли еще стаканов. Действительно, полицейские нашли еще один стакан, такой же формы, как и остальные, но маленький. Из него пили водку.
   Значит, женщины были не с убийцей. Значит, он полез в драку не потому, что их оскорбили. Значит…
   Неожиданно все предположения Лекока пошли прахом. Это было первое поражение. Он молча сокрушался, когда папаша Абсент, не прекращавший поисков, вскрикнул от изумления.
   Молодой полицейский, обернувшись, увидел, что тот смертельно побледнел.
   – Что такое? – спросил Лекок.
   – Сюда кто-то приходил в наше отсутствие!
   – Это невозможно!
   Это не невозможно, это была правда.
   Жевроль, сорвав передник с вдовы Шюпен, бросил его на ступеньки лестницы, и ни один из полицейских не дотрагивался до него… И вот… Карманы передника вывернуты, и это было не только доказательством, но и очевидностью.
   Молодой полицейский был потрясен до глубины души. Сосредоточенное выражение его лица свидетельствовало о том, что он лихорадочно размышлял.
   – Кто мог прийти?.. – шептал он. – Воры?.. Нет, это маловероятно…
   После продолжительного молчания, которое старый полицейский не решался прервать, он все же воскликнул:
   – Тот, кто приходил, кто осмелился проникнуть в это помещение, охраняемое трупами убитых мужчин… Это может быть только сообщник… Но мне мало подозрений, мне нужна уверенность!
   Ах!.. Они долго искали. Только лишь через час они разглядели перед дверью, выбитой Жевролем, в грязи между двух следов отпечаток, полностью соответствующий отпечаткам ног мужчины, который приходил в сад. Сравнив их, они узнали тот же рисунок, оставленный гвоздями на подошве.
   – Это он! – сказал молодой полицейский. – Он следил за нами… Увидев, что мы ушли, он вошел… Но зачем?.. Какая насущная, безотлагательная необходимость заставила его пренебречь очевидной опасностью?..
   Лекок схватил своего коллегу за руку и так сильно сжал ее, что чуть не сломал.
   – Зачем?.. – разгорячившись, продолжал он. – О!.. Об этом не так уж сложно догадаться! Он здесь оставил, забыл, потерял какую-то улику, которая могла бы пролить свет на это ужасное дело… Он пошел на риск, чтобы забрать ее. Только подумаю, что по моей вине, по вине меня одного мы лишились этого решающего доказательства… А я считал себя таким проницательным!.. Прекрасный урок!.. Надо было запереть дверь, а я, дурак, об этом не подумал…
   Лекок оборвал себя на полуслове и застыл на месте, открыв рот, широко раскрыв глаза, указывая пальцем на один из углов помещения.
   – Что с вами? – испуганно спросил папаша Абсент.
   Лекок ничего не ответил. Медленно, нетвердо, словно сомнамбул, он стал приближаться к месту, на которое указывал пальцем. Нагнувшись, он подобрал какой-то крохотный предмет и сказал:
   – Мое легкомыслие не заслуживает подобного счастья.
   Предмет, который он подобрал, оказался серьгой, одной из тех, которые ювелиры называют «гвоздиками». В изящную оправу был вставлен только один бриллиант, но крупный.
   – Этот бриллиант, – сказал после тщательного осмотра Лекок, – стоит не меньше пяти-шести тысяч франков.
   – Неужели?..
   – Полагаю, я могу так утверждать.
   Еще несколько часов назад Лекок сказал бы не «полагаю», а «утверждаю». Но первая ошибка стала уроком, которого он никогда не забудет.
   – Возможно, – заметил папаша Абсент, – сообщник приходил за этой серьгой?
   – Вряд ли. В подобном случае он не стал бы рыться в карманах передника вдовы Шюпен. Зачем?.. Нет, он пришел за другой вещью… например за письмом…
   Но старый полицейский не слушал Лекока. Взяв в руки серьгу, он любовался ею.
   – Надо же! – шептал он, зачарованный блеском бриллианта. – Уму непостижимо! В «Ясный перец» приходила женщина, в ушах которой камни на десять тысяч франков!.. Кто бы мог поверить!
   Лекок задумчиво покачал головой.
   – Да, это неправдоподобно, – ответил он, – немыслимо, абсурдно… Тем не менее мы и не такое увидим, если когда-нибудь – в чем я не сомневаюсь – сорвем покров с этой тайны.

Глава VIII

   Молодой полицейский, сев за стол, начал набрасывать «план места убийства», план, подписи под которым должны были помочь понять его рассказ.

   А – Место, где патруль под командованием инспектора Сыскной полиции Жевроля услышал крики жертв. (Расстояние от этого места до кабаре под названием «Ясный перец» составляет всего сто двадцать три метра. Это позволяет предположить, что услышанные крики были первыми и что, следовательно, потасовка только началась.)
   В – Окно, закрытое ставнями, отверстия в которых позволили одному из полицейских увидеть то, что происходит внутри.
   С – Дверь, выбитая инспектором Сыскной полиции Жевролем.
   D – Лестница, на которой сидела плачущая вдова Шюпен, временно задержанная. (На третьей ступеньке этой лестницы позднее был найден передник вдовы Шюпен с вывернутыми карманами.)
   F – Камин.
   HHH – Столы. (Отпечатки салатника и пяти стаканов были обнаружены на столе, находящемся между пунктами F и В.)
   T – Дверь, смежная с задней комнатой кабаре, перед которой стоял вооруженный убийца.
   K – Вторая дверь кабаре, выходящая в сад. Через нее в кабаре проник один из полицейских, намеревавшийся отрезать убийце путь к отступлению.
   L – Калитка сада, выходящая на пустыри.
   MMM – Следы на снегу, обнаруженные полицейскими, которые остались в «Ясном перце» после ухода инспектора Жевроля.

   В этом пояснительном перечне Лекок ни разу не написал своей фамилии. Рассказывая о действиях, которые он предпринял, он писал просто: «полицейский…»
   Им руководила не скромность, а расчет. Человек, держащийся в тени, приобретает большую выразительность, когда выходит из нее. И Лекок сознательно выставлял Жевроля в выгодном свете.
   Эта тактика, не такая уж хитроумная, но вполне пригодная для честной борьбы, должна была, по мнению Лекока, привлечь внимание к полицейскому, действовавшему умело, в то время как все усилия инспектора, возглавлявшего патруль, ограничивались тем, что он просто выбил дверь.
   Лекок писал не протокол, не подлинный акт, составлять который имели право только офицеры Судебной полиции. Он писал рапорт, который в лучшем случае просто примут к сведению. Однако он, словно молодой генерал, выверял каждое слово бюллетеня своей первой победы.
   В то время как Лекок рисовал и писал, папаша Абсент смотрел, перегнувшись через его плечо.
   Особый восторг вызвал у папаши Абсента план. В своей жизни он повидал немало планов, но ему всегда казалось, что для подобной работы надо быть инженером, архитектором или на худой конец землемером. Ничего подобного! Его молодой коллега обошелся сантиметром и куском доски, заменившей ему линейку. Уважение папаши Абсента к Лекоку мгновенно выросло.
   Правда, достойный ветеран Сыскной полиции не заметил ни вспышки тщеславия молодого полицейского, ни возвращения к более скромному поведению. Он не видел ни его беспокойства, ни колебаний, ни изъянов в проницательности. Впрочем, вскоре папаша Абсент устал смотреть, как перо бегало по бумаге. Он устал после бессонной ночи. У него раскалывалась голова, его била дрожь. К тому же у него подгибались колени. Возможно, на папашу Абсента, хотя он сам этого не осознавал, гнетуще действовала обстановка кабаре, ставшая еще более зловещей при тусклом свете зарождающегося дня.
   Как бы там ни было, он принялся шарить в шкафах и нашел – о, какое счастье! – почти полную бутылку водки. Немного поколебавшись – для приличия, – он налил полный стакан и залпом выпил его.
   – Хотите? – обратился он к своему коллеге. – Нет, не могу сказать, что она хорошая… Но мне все равно. Это расслабляет и согревает.
   Лекок отказался. Ему не надо было расслабляться. Сейчас он задействовал все свои умственные способности. Он хотел, чтобы следователь, прочитав рапорт, сказал: «Найдите мне парня, который составил вот это». В этих словах заключалось его будущее как полицейского.
   Лекок старался быть четким, лаконичным и точным. Он хотел ясно показать, как зародились, возросли и подтвердились его подозрения относительно убийцы. Он объяснял, благодаря каким дедуктивным выводам ему удалось установить истину, которая пусть и не была непреложной правдой, но все же вполне приемлемой, чтобы послужить отправной точкой расследования.
   Потом Лекок принялся подробно описывать улики, лежавшие перед ним. Это коричневые шерстяные нитки, собранные на поверхности бруса, драгоценная серьга, слепки различных отпечатков, обнаруженных в саду, передник с вывернутыми карманами вдовы Шюпен. А также револьвер, заряженный тремя пулями из пяти.
   Оружие, хотя и без украшений, было на удивление красивым. С первого взгляда становилось ясно, что его регулярно чистили. На рукоятке стояло клеймо одного из известных оружейников Лондона: «Стефен, 14, Скиннер-стрит».
   Лекок чувствовал, что, обыскав жертв, наверняка найдет новые, возможно очень важные улики, но не решался это сделать. Он был еще слишком молодым, чтобы позволить себе такое. Он также понимал, чем рискует в подобном случае. Жевроль, осознав, что ошибся, придет в ярость и начнет кричать, что Лекок, изменив положение тел, сделал невозможным медицинский осмотр.
   Впрочем, Лекок быстро утешился. Он перечитал рапорт, кое-что подправил. Тут папаша Абсент, куривший на пороге трубку, окликнул его:
   – Что нового?.. – спросил Лекок.
   – Жевроль и двое наших коллег ведут комиссара и двух прилично одетых господ.
   Это был действительно комиссар полиции, недовольный тем, что в его округе произошло тройное убийство, но вместе с тем нисколько не обеспокоенный. Да и к чему волноваться? Жевроль, мнение которого в подобных случаях было неоспоримым, успокоил комиссара, едва придя к нему домой.
   – Речь идет, – сказал он, – об обыкновенной потасовке между нашими клиентами, завсегдатаями «Ясного перца». Если бы все эти злодеи перебили бы друг друга, нам стало бы спокойнее.
   Жевроль добавил, что убийца арестован, посажен под замок. Словом, дело не требовало срочного расследования.
   К тому же мотивом преступления не была, да и не могла быть кража. Поразительно! Полиция была более обеспокоена покушением на собственность, чем покушением на жизнь человека! Впрочем, это было логично в те времена, когда уловки зависти вытесняли энергию страсти, когда бесшабашные мерзавцы встречались все реже и реже, зато трусливые жулики плодились, как кролики.
   Комиссар счел возможным дождаться наступления дня, чтобы провести поверхностное расследование. Он посмотрел на убийцу, поставил в известность прокуратуру и теперь не спеша направлялся к месту преступления в сопровождении двух врачей, уполномоченных прокурором Империи провести медицинский осмотр и констатировать смерть.
   Комиссар захватил с собой сержанта-майора 53-го линейного пехотного полка, чтобы тот опознал, если сумеет, жертву в военной форме, которая, если верить цифре на пуговицах, служила именно в 53-м полку, расквартированном в крепостных укреплениях.
   Инспектор Сыскной полиции волновался еще меньше, чем комиссар. Он шел насвистывая, вертя в руках трость, с которой никогда не расставался, заранее радуясь полному поражению этого странного честолюбца, который захотел остаться, чтобы подобрать колоски, где и жатвы-то не было.
   Приблизившись на расстояние, когда его голос мог быть услышан, Жевроль окликнул папашу Абсента, который, предупредив Лекока о появлении инспектора, продолжал стоять на пороге, прислонившись к косяку, пуская колечки дыма, неподвижный, как курящий сфинкс.
   – Ну, старина… – крикнул Жевроль. – Собираетесь ли вы поведать нам о мелодраме, такой запутанной и таинственной?
   – Мне-то нечего вам рассказывать, – ответил славный папаша Абсент, не вынимая изо рта трубки. – Я слишком глуп, это всем известно… Но господин Лекок может вам рассказать такое, чего вы даже предположить не могли.
   Этот титул: «господин», которым старый полицейский Сыскной полиции удостоил своего коллегу, настолько не понравился Жевролю, что он не захотел ничего понимать.
   – Кто это еще? – произнес Жевроль. – О ком ты говоришь?
   – О своем коллеге, черт возьми!.. Который сейчас заканчивает свой рапорт, о господине Лекоке, словом.
   По простоте душевной славный папаша Абсент только что стал крестным отцом молодого полицейского. С этого дня для врагов, равно как и для друзей, Лекок превратился в господина Лекока. Господина с большой буквы.
   – А!.. А!.. – усмехнулся насторожившийся инспектор. – А!.. Он раскрыл…
   – Тайну, которую другие даже не учуяли… Да, Генерал, это так.
   Произнося такие слова, папаша Абсент становился врагом своего начальника. Однако его подкупал Лекок. Он был на стороне Лекока, он, один против всех, и с этой минуты решил разделить судьбу – счастливую или несчастливую – вместе с молодым полицейским.
   – Посмотрим! – проворчал инспектор, мысленно давший себе слово следить за молодым полицейским, которого успех мог сделать его соперником.
   Жевроль больше ничего не добавил. В это время к кабаре подошли все остальные, и он посторонился, давая комиссару полиции возможность пройти.
   Комиссар не был новичком. Он служил старшим офицером полиции в квартале Фобур-дю-Тампль во времена расцвета кабаре «Скошенный колос» и «Четыре бильярда», однако, войдя в «Ясный перец», не смог сдержаться и вздрогнул от ужаса.
   Следовавший за ним сержант-майор 53-го полка, бравый старик, весь в орденах и шевронах, буквально остолбенел. Он стал таким же бледным, как и трупы, лежавшие на полу, и был вынужден опереться о стену. И только оба врача держались стойко.
   Лекок встал, взяв в руки рапорт. Он поздоровался и, приняв скромную позу, ждал, когда его начнут расспрашивать.
   – Вероятно, вы провели кошмарную ночь, – добродушно сказал комиссар, – причем без всякой пользы для правосудия, поскольку все поиски излишни…
   – Тем не менее я полагаю, – ответил молодой полицейский, заковав себя в броню дипломатии, – что я даром времени не терял. Выполняя указания своего начальника, я искал и нашел много интересного… К тому же я проникся уверенностью, что у убийцы был друг, вернее, сообщник, описание которого я могу вам дать… Он среднего возраста, носит, если я не ошибаюсь, фуражку с мягким козырьком и коричневое пальто из драпа букле, что касается его обуви…
   – Разрази меня гром!.. – воскликнул Жевроль. – А я…
   Жевроль оборвал себя на полуслове, как человек, инстинкт которого опередил мысли. Как ему хотелось взять свои слова обратно!
   – А вы… Что?.. – спросил комиссар. – Что вы хотите сказать?
   Разгневанный, но зашедший слишком далеко, чтобы отступать, инспектор Сыскной полиции подчинился.
   – Дело вот в чем, – сказал он. – Сегодня утром, час назад, когда я ждал вас, господин комиссар, около поста на Итальянской заставе, где содержится убийца, я видел вдалеке человека, который мог бы подойти под описание, данное нам Лекоком. Этот человек показался мне совершенно пьяным. Он шатался из стороны в сторону, спотыкался, бился о стены… Он попытался перейти через дорогу, но, дойдя до середины, упал поперек, так что его непременно задавили бы.
   Лекок отвернулся. Он не хотел, чтобы по его глазам все догадались, что он понимал, в чем дело.
   – Увидев все это, – продолжал Жевроль, – я позвал двух сержантов и велел им помочь мне поднять этого бедолагу. Когда мы к нему подошли, он, казалось, уснул. Мы стали трясти его. Он сел. Мы ему сказали, что он не может здесь оставаться… Однако он тут же пришел в неописуемую ярость, стал нас оскорблять, угрожать нам… Он даже попытался нас ударить… Матерь Божья!.. Мы отвели его на пост, чтобы он в безопасности проспался.
   – И вы заперли его вместе с убийцей? – спросил Лекок.
   – Разумеется… Ты прекрасно знаешь, что на посту у Итальянской заставы только две каталажки – одна для мужчин, вторая для женщин. К тому же…
   Комиссар размышлял.
   – А!.. Какая досада!.. – пробормотал он. – И никакой возможности исправить…
   – Прошу прощения!.. Одна возможность есть, – возразил Жевроль. – Я могу послать на пост одного из своих людей с приказом задержать мнимого пьяницу.
   Молодой полицейский осмелился жестом прервать своего начальника.
   – Пустая трата времени, – холодно произнес он. – Если этот тип – сообщник убийцы, будьте уверены, что он протрезвел и сейчас уже далеко.
   – А!.. И что же делать – иронично-язвительным тоном спросил инспектор. – Можем ли мы узнать мнение… господина Лекока?
   – Думаю, случай предоставил нам великолепную возможность, которой мы не успели воспользоваться. Делать нечего, придется смириться и ждать, когда нам выпадет новая возможность.
   Несмотря на все увещевания, Жевроль заупрямился и послал одного из своих людей на пост. Когда тот ушел, Лекок продолжил читать рапорт.
   Лекок читал быстро, не выделяя интонацией решающие обстоятельства, оставляя свои интимные мысли для расследования. Но логика его выводов была настолько убедительной, что Лекок часто был вынужден прерывать чтение, чтобы выслушать одобрительные возгласы комиссара и похвалы врачей, повторявших: «Очень хорошо!»
   И только Жевроль, находившийся в оппозиции, энергично пожимал плечами, едва не вывихивая шею, и зеленел от зависти.
   Лекок дочитал свой рапорт.
   – Думаю, молодой человек, – обратился комиссар к Лекоку, – что вы единственный, кто верно оценил ситуацию… Я ошибался. Но ваши объяснения заставили меня взглянуть иначе на поведение убийцы во время допроса. Есть один любопытный момент. Да, он упорно отказывался отвечать на мои вопросы… Он даже не соизволил назвать свою фамилию…
   Комиссар замолчал, перебирая в памяти все обстоятельства произошедшего, а потом задумчиво добавил:
   – Могу поклясться, что мы столкнулись с одним из тех таинственных преступлений, мотивы которых ускользают от человеческой проницательности… С одним из тех темных дел, которых полиции еще не удавалось раскрыть…
   Лекок сдержал улыбку.
   «О, – думал он, – еще посмотрим!..»

Глава IХ

   Первый из них, высокий, пожилой, совершенно лысый, в широкополой шляпе, в широком плохо скроенном черном пиджаке и старомодным пальто, был одним из тех скромных ученых, которых часто можно встретить в отдаленных кварталах Парижа. Он принадлежал к целителям, преданным своему искусству, которые слишком часто умирают всеми забытые, хотя всегда оказывали бесценные услуги. Ему было присуще добродушное спокойствие человека, который все понимает, поскольку постоянно сталкивается с человеческим горем. Однако нечистая совесть не могла выносить его проницательный взгляд, такой же острый, как ланцет.
   Другой был молодым, свежим, белокурым, жизнерадостным, слишком хорошо одетым. На его белых руках, чувствительных к холоду, красовались замшевые перчатки на меху. Его взгляд мог лишь ласкать или смеяться. Вероятно, он увлекался всеми этими чудодейственными лекарствами, которые из лабораторий попадают прямо на четвертую полосу газет. Несомненно, из-под его пера вышло много статей, посвященных «медицине для светских людей», которые публиковались в спортивных газетах.
   – Я попрошу вас, господа, – обратился к врачам комиссар полиции, – начать вашу экспертизу с осмотра жертвы в военной форме. Здесь находится сержант-майор, вызванный для стандартной процедуры установления личности. И мне хотелось бы как можно скорее отпустить его, чтобы он вернулся в казарму.
   Оба врача кивнули головой. При помощи папаши Абсента и еще одного полицейского они подняли труп и положили его на два предварительно сдвинутых стола.
   Не было никакой необходимости осматривать положение тела, поскольку несчастный, который еще хрипел при появлении патруля, несколько раз переместился перед смертью.
   – Подойдите, сержант, – велел комиссар полиции, – и посмотрите внимательно на этого человека.
   Старый служака подчинился, не скрывая отвращения.
   – Какая на нем форма? – продолжал комиссар.
   – Форма 53-го линейного полка, второго батальона, роты пехотинцев.
   – Вы узнаете его?
   – Никоим образом.
   – Вы уверены, что он не служил в вашем полку?
   – Этого я утверждать не могу. У нас множество новобранцев, которых я и в глаза не видел. Но могу с уверенностью сказать, что он никогда не служил во втором батальоне, поскольку это мой батальон, не говоря уже о роте пехотинцев, в которой я сержант-майор.
   До сих пор стоявший в стороне Лекок подошел ближе.
   – Возможно, – начал он, – стоит посмотреть матрикулярный номер на его вещах.
   – Хорошая мысль, – одобрил сержант-майор.
   – Вот его кепи, – продолжал молодой полицейский. – На изнаночной стороне стоит номер 3,129.
   К совету Лекока прислушались. После осмотра стало ясно, что на всех частях одежды этого несчастного стояли разные номера.
   – Черт возьми!.. – проворчал сержант-майор. – Да он вездесущий!.. Странно как-то!..
   Комиссар попросил сержанта-майора еще раз все тщательно осмотреть. Старый служака удвоил внимание, собрав воедино все свои мыслительные способности.
   – Почему вы так думаете?
   – Черт возьми!.. Я нутром это чувствую, но не могу объяснить. Я это вижу по его волосам, ногтям, выправке, по чему-то еще, не знаю, – словом, по всему и по ничему… О, смотрите!.. Чертяка не знал, как правильно обуваться. Он надел гетры наизнанку…
   После такого свидетельства, которое подтвердило первые наблюдения Лекока, ни у кого не осталось сомнений.
   – Тем не менее, – продолжал настаивать комиссар, – если этот тип – шляпа, как он сумел раздобыть форму? Возможно, он позаимствовал ее у солдат вашей роты.
   – Да, в крайнем случае… Но такое трудно себе представить.
   – Однако мы можем в этом убедиться?
   – О, конечно… Я должен просто сбегать в казарму и произвести осмотр всего обмундирования.
   – Право же, – согласился комиссар. – Это верный способ.
   Но Лекок предложил другой способ, такой же убедительный и более быстрый.
   – Послушайте, сержант, – сказал он. – Скажите, а не продают ли полки время от времени на публичных торгах обмундирование, ставшее негодным?
   – Продают… Хотя бы один раз в год, после инспекции.
   – А делается ли пометка на одежде, проданной таким образом?
   – Прошу прощения.
   – Ну, так посмотрите, есть ли на одежде несчастного такая пометка.
   Унтер-офицер вывернул воротник шинели, осмотрел пояс брюк и сказал:
   – Вы правы… Это списанные вещи.
   В глазах молодого полицейского сверкнул огонек, но тут же погас.
   – Значит, – продолжал Лекок, – этот бедолага купил обмундирование. Но где?.. Разумеется, в Тампле, у одного из богатых торговцев, которые оптом скупают военную форму. Их всего лишь пять или шесть. Я обойду их всех по очереди. Тот, кто продал эту военную форму, наверняка узнает свой товар по каким-либо приметам…
   – И это нас уведет далеко, – проворчал Жевроль.
   Далеко или нет, но инцидент был исчерпан. К огромному удовлетворению сержанта-майора ему разрешили уйти, правда предупредив, что следователю, вероятно, понадобятся его показания.
   Теперь надо было обыскать мнимого солдата. Комиссар полиции, лично взявшийся за дело, надеялся, что обыск даст результаты, которые позволят установить личность убитого.
   Он обыскивал, одновременно диктуя полицейскому протокол, то есть подробное описание всех найденных предметов.
   В правом кармане брюк были найдены курительный табак, вересковая трубка и спички. В левом кармане брюк – очень грязное кожаное портмоне в форме бумажника, в котором лежали семь франков и шестьдесят сантимов, и довольно чистый холщовый носовой платок, но без каких бы то ни было знаков. И ничего больше!..
   Комиссар расстроился. Но тут, вертя в руках портмоне, он обнаружил отделение, которое сначала не увидел, поскольку его скрывала кожаная складка. В этом отделении лежал аккуратно сложенный лист бумаги. Комиссар развернул его и стал читать вслух:
   «Дорогой Гюстав!
   Завтра, в воскресенье вечером, обязательно приходи на бал в “Радугу”, как мы и договорились. Если у тебя не осталось денег, заходи ко мне. Я оставил деньги консьержу, и он отдаст их тебе.
   Будь там в восемь часов. Если меня там еще не будет, я не замедлю появиться.
   Все идет хорошо.
Лашнёр».
   Увы!.. Что можно было узнать из этой записки? Что покойного звали Гюставом, что он поддерживал отношения с неким Лашнёром, который одолжил ему денег для каких-то целей, что они встретились в «Радуге» за несколько часов до убийства.
   Но этого мало, слишком мало!.. Однако это лучше, чем ничего. Это указатель, а в царивших непроглядных потемках было достаточно даже слабого лучика света, чтобы сориентироваться.
   – Лашнёр!.. – проворчал Жевроль. – Негодяй произносил эту фамилию перед смертью…
   – Вот именно, – подал голос папаша Абсент. – Он даже хотел отомстить ему… Он обвинял его в том, что тот заманил его в ловушку… Жаль, что последний хрип не дал ему договорить…
   Лекок молчал. Комиссар полиции протянул ему письмо, и Лекок изучал его с напряженным вниманием.
   Бумага была обыкновенной, чернила синими. В одном из углов стоял полустертый штамп. Различить можно было только одно слово – «Бомарше». Для Лекока этого оказалось достаточно.
   «Это письмо, – думал он, – наверняка написано в одном из кафе на бульваре Бомарше… В каком? Я это узнаю, поскольку необходимо найти этого Лашнёра».
   В то время как люди из префектуры полиции, собравшись вокруг комиссара, держали совет и спорили, врачи приступили к выполнению самой деликатной и самой тягостной части своей задачи.
   При помощи предупредительного папаши Абсента они сняли одежду с тела мнимого солдата и, склонившись над «клиентом», как хирурги на занятиях анатомией, засучив рукава, осматривали, рассматривали и физически оценивали его.
   Молодой доктор-художник охотно быстро покончил бы со всеми формальностями, слишком смешными и излишними по его мнению, но старый врач был очень высокого мнения о миссии судебного медика и не желал упускать ни одной даже самой мелкой детали.
   Тщательно, со скрупулезной точностью он фиксировал рост покойного, предположительный возраст, темперамент, цвет и длину волос, отмечая состояние здоровья и степень развития мышечной системы.
   Затем они стали осматривать рану.
   Лекок был прав. Врачи констатировали рану у основания черепа. Согласно их отчету, рана могла быть нанесена тупым орудием с широкой поверхностью либо появилась после того, как голова со всей силой ударилась о какой-то твердый, более или менее протяженный предмет.
   Но никакого другого орудия преступления не нашли, кроме револьвера, рукоятка которого была недостаточно мощной, чтобы нанести подобную рану.
   Следовательно – и это не подлежало сомнению, – мнимый солдат и убийца сцепились врукопашную, и убийца, схватив своего противника за шею, разбил его голову о стену.
   Наличие многочисленных небольших кровоподтеков в области шеи придавало таким выводам абсолютную достоверность.
   Врачи не обнаружили других повреждений, ни контузий, ни царапин, ничего.
   Таким образом, становилось очевидным, что ожесточенная, смертельная борьба была очень короткой. Все было кончено в короткий промежуток между той минутой, когда патруль услышал крик, и моментом, когда через отверстие в ставнях Лекок увидел, как жертва падает на пол.
   Для осмотра двух других тел пришлось принимать более тщательные меры предосторожности. Положение тел оставили прежним. Они лежали перпендикулярно камину, так, как упали. Их поза сама по себе должна была служить неопровержимой уликой.
   Так оно и было. Эта поза ни у кого не оставляла сомнений в том, что их смерть наступила мгновенно. Оба лежали на спине, вытянув ноги, без гримас, деформаций или сокращения мышц. Никаких следов борьбы. Умерли они, словно молнией пораженные.
   Их лица выражали неподдельный ужас. Это позволяло предположить – если смотреть с точки зрения Девержи[6], – что в последние секунды своей жизни они испытывали не ярость и ненависть, а животный страх.
   – Итак, – говорил старый доктор, – я склонен думать, что их поразило какое-то совершенно неожиданное, странное, пугающее зрелище… Такое выражение ужаса я видел только один раз. Оно застыло на лице славной женщины, внезапно умершей от сильного испуга, когда она увидела, как к ней вошел один из ее соседей, переодевшийся в костюм привидения, чтобы подшутить над бедняжкой.
   Лекок вбирал в себя, если можно так выразиться, объяснения старого доктора. Он пытался приспособить к ним смутные гипотезы, приходившие ему в голову.
   Кем могли быть эти люди, способные так сильно испугаться? Сохранят ли они, как и третий, в тайне свою личность?
   Первому убитому, которого осмотрели врачи, было лет за пятьдесят. У него были редкие волосы, тронутые сединой. Лицо гладко выбрито. Только на выступавшем подбородке оставался колючий пышный рыжий пучок. Одет неопрятно и бедно. Брюки спускались на стоптанные башмаки, а черная шерстяная рубашка была вся в пятнах.
   Как сказал старый доктор, он был убит выстрелом в упор, что с математической точностью доказывали широкая круглая рана, отсутствие крови по краям, втянувшаяся внутрь кожа, почерневшая, обожженная плоть.
   Разительное отличие раны, нанесенной выстрелом на расстоянии, сразу же бросилось в глаза, едва врачи приступили к осмотру тела последнего из этих несчастных. Пуля, убившая его, была выпущена с расстояния более чем в метр, и рана не выглядела столь отвратительной.
   Этот мужчина, лет на пятнадцать моложе своего спутника, был маленьким, коренастым и на удивление уродливым. Его безбородое лицо покрывали оспины. Одет он был как отпетый мошенник, бродящий за заставами: серые клетчатые брюки и рубашка с отложным воротником, ботинки начищены ваксой. Небольшая фуражка из непромокаемой ткани, валявшаяся рядом, гармонировала с его вычурной прической и замысловато завязанным галстуком…
   Но вот и все сведения, которые можно было почерпнуть из медицинского отчета, составленного в научных терминах. Дотошные поиски больше ничего не дали.
   Напрасно полицейские еще раз внимательно осмотрели карманы мужчин. В карманах не было ничего, что могло бы помочь установить личность убитых, их имена, общественное положение, профессию. Ровным счетом ничего. Ни указания, пусть даже расплывчатого, ни письма, ни адреса, ни клочка бумаги. Ничего, даже никаких мелких предметов для личного пользования: ни ножа, ни трубки, которые могли бы стать отправным пунктом для опознания и установления личности.
   Уловом полицейских, если так можно выразиться, стали табак в бумажном пакете, носовые платки без маркировки, пачки сигарет.
   В кошельке пожилого мужчины лежали шестьдесят семь франков, более молодой имел при себе два луидора…
   Полиции редко доводилось сталкиваться со столь серьезным делом, о котором практически ничего не было известно.
   За исключением самого факта убийства, подтверждаемого телами трех жертв, полиция ничего не знала ни об обстоятельствах, ни мотивах преступления. А предполагаемые вероятности не только не рассеивали мрак, а напротив, сгущали его.
   Разумеется, оставалась надежда, что со временем упорство, настойчивые поиски и проверенные способы расследования, которыми располагала Сыскная полиция, помогут докопаться до правды… Но пока все было покрыто завесой тайны. Более того, возникал вопрос: преступление какого рода было совершено?
   Убийцу арестовали, но он замкнулся в своем молчании. Так как же узнать, как его зовут? Он уверял, что невиновен. Так как же уличить его, предоставив доказательства его вины?
   О жертвах вообще ничего не известно… Но одна из них обвиняла себя.
   Необъяснимая сила заставила вдову Шюпен проглотить язык.
   Две женщины, одна из которых потеряла в «Ясном перце» серьгу стоимостью в пять тысяч франков, стали свидетельницами драки… а потом исчезли.
   Сообщник, дважды продемонстрировавший неслыханную отвагу, сбежал…
   И все эти люди – убийца, женщины, хозяйка кабаре, сообщник и жертвы – были в равной степени подозрительными, странными, вызывали беспокойство. Их всех можно было заподозрить в том, что они были не теми, за кого себя выдавали.
   Удрученный комиссар стал подводить итоги. Возможно, он думал о том, что вскоре ему придется пережить несколько неприятных минут, когда он будет отчитываться в префектуре полиции.
   – Ну, – сказал он, – надо перевезти этих типов в морг. Там их, несомненно, опознают.
   Нахмурившись, комиссар добавил:
   – Подумать только! А ведь один из покойников вполне может быть Лашнёром…
   – Вряд ли, – откликнулся Лекок. – Мнимый солдат умер последним. Он видел, как упали его приятели. Если бы он был уверен, что Лашнёра убили, он не стал бы говорить о месте.
   Жевроль, предпочитавший все это время стоять в стороне, подошел ближе. Он был не из тех, кто сдается, даже вопреки очевидности.
   – Если господин комиссар, – начал он, – изволит меня выслушать, он разделит мою точку зрения, намного более убедительную, чем фантазии господина Лекока.
   Шум останавливающегося у дверей кабаре экипажа заставил Жевроля замолчать. Чуть позже в кабаре вошел следователь.

Глава Х

   Следователь был сыном знаменитого барона д’Эскорваля, который в 1815 году чуть не поплатился жизнью за верность Империи. Это о нем Наполеон, сосланный на остров Святой Елены, с восхищением говорил: «Думаю, есть люди, такие же порядочные. Но чтобы были более порядочные… Нет, это невозможно».
   Поступивший на службу в магистратуру совсем молодым, наделенный удивительными способностями, господин д’Эскорваль, казалось, должен был сделать головокружительную карьеру. Но он обманул всеобщие чаяния, упорно отказываясь от всех должностей, занять которые ему предлагали, чтобы исполнять в суде департамента Сена свои скромные и крайне полезные обязанности.
   Объясняя свои отказы, он говорил, что дорожит жизнью в Париже больше, чем самым заманчивым продвижением по службе. Никто не мог понять причину столь странной привязанности. Несмотря на влиятельные связи и весьма значительное состояние, перешедшее к нему после смерти старшего брата, д’Эскорваль жил уединенно, скрывал от посторонних глаз свою жизнь, давал о себе знать лишь упорным трудом и благотворительной деятельностью.
   В свои сорок два года он выглядел моложе своего возраста, хотя у него уже появились залысины. Лицо д’Эскорваля можно было бы назвать приятным, если бы его не обезображивала неподвижность, вызывающая беспокойство, если бы его тонкие губы не искривлялись в саркастической ухмылке, а светло-голубые глаза не глядели столь угрюмо. Недостаточно сказать, что он был холодным и суровым. Его суровость и холодность граничили с высокомерием…
   Ужасное зрелище, представшее перед глазами д’Эскорваля, настолько поразило его, что он едва поздоровался с врачами и комиссаром полиции. Остальные для него ничего не значили.
   Д’Эскорваль сразу же задействовал всю свою энергию. Он принялся осматривать помещение, подолгу задерживая свой взгляд даже на самых незначительных предметах. Делал он все это с внимательной мудростью следователя, который знает цену любой детали и понимает красноречие внешних обстоятельств.
   – Это серьезно!.. – наконец сказал он. – Очень серьезно!..
   Вместо ответа комиссар полиции поднял руки к небу. Его жест означал: «Кому вы это говорите!»
   Дело в том, что вот уже в течение двух часов славный комиссар находил, что на его плечи легла слишком серьезная ответственность, и благодарил магистрата за то, что тот избавил его от нее.
   – Господин прокурор Империи не смог приехать со мной, – продолжал господин д’Эскорваль. – Он не может поспевать повсюду. Сомневаюсь, что у него появится возможность присоединиться ко мне. Итак, начнем…
   До этого момента любопытство присутствующих не было удовлетворено, и комиссар, выражая общие чувства, сказал:
   – Господин следователь, несомненно, допросил виновного и знает…
   – Я ничего не знаю, – прервал комиссара господин д’Эскорваль, которого, казалось, очень удивило подобное вмешательство.
   С этими словами господин д’Эскорваль сел за стол и принялся читать рапорт Лекока, в то время как его секретарь заносил в протокол предварительные сведения.
   Забившись в тень, молодой полицейский, бледный, взволнованный, дрожавший от нетерпения, старался понять по невозмутимому лицу следователя, какие чувства тот испытывает. От этого зависело его будущее. Да, его будущее зависело от одного слова магистрата: «да» или «нет».
   Сейчас Лекок обращался не к тупому уму, как у папаши Абсента, а к высшей проницательности.
   «Если бы, – думал молодой полицейский, – у меня была возможность все объяснить!.. Что значат написанные слова по сравнению со словами высказанными, живыми, подтвержденными мимикой, дрожащими от эмоций и убеждений того, кто их произносит…»
   Но вскоре Лекок немного успокоился.
   Лицо следователя было по-прежнему неподвижным, однако он качал головой в знак одобрения. А порой та или иная подробность, особенно ловко подмеченная, вызывала у него восклицание: «Неплохо!.. Очень хорошо!»
   Закончив чтение, следователь обратился к комиссару:
   – Все это совершенно не похоже на ваш утренний доклад, в котором вы обрисовали это запутанное дело как потасовку между несколькими жалкими бродягами.
   Замечание было более чем справедливым, и комиссар пожалел, что остался лежать в теплой постели, полностью доверившись Жевролю.
   – Сегодня утром, – уклончиво ответил комиссар, – я высказал лишь свое первое впечатление… Последующие поиски изменили его… Таким образом…
   – О! – прервал его следователь. – Я вас ни в чем не упрекаю. Напротив, хочу поздравить вас… Нельзя действовать ни лучше, ни быстрее. Вся эта информация свидетельствует об огромной проницательности, а результаты изложены с удивительной ясностью и редкой точностью.
   Лекок засиял от радости. Комиссар же на мгновение задумался. Уж слишком велико было искушение присвоить эту похвалу себе. Но он не поддался ему, поскольку был честным человеком. К тому же комиссару хотелось расстроить козни Жевроля, наказать его за легкомыслие и самонадеянность.
   – Должен признаться, – произнес комиссар, – честь этого расследования принадлежит не мне.
   – Тогда кому ее приписать, если не инспектору Сыскной полиции?
   Так думал господин д’Эскорваль, правда, не без удивления. Он давно знал Жевроля и считал его неспособным составить такой превосходный не только по смыслу, но и по стилю рапорт.
   – Значит, это вы, – спросил Жевроля следователь, – так ловко провели расследование?
   – Право же, нет!.. – ответил служащий префектуры полиции. – У меня на это ума не хватило бы!.. Я довольствуюсь тем, что констатирую увиденное и говорю: вот оно. Пусть меня повесят, если все эти фантазии, отраженные в рапорте, существуют не только в голове того, кто его составлял… Ерунда все это!..
   Возможно, Жевроль говорил все это от чистого сердца, поскольку принадлежал к числу людей, которых себялюбие ослепляет настолько, что они отрицают очевидное, бросающееся в глаза.
   – Однако, – настаивал следователь, – женщины здесь были, о чем свидетельствуют эти следы!.. Сообщник, оставивший на брусе шерстяные нитки, тоже реальный человек… А серьга… Это реальная, осязаемая улика…
   Жевроль с трудом сдержался, чтобы не пожать плечами.
   – Все это, – сказал он, – вполне объяснимо. И не стоит попусту ломать себе голову. То, что у убийцы был сообщник… Что же, вполне возможно. Присутствие женщин тоже вполне естественно. Там, где собираются мошенники, всегда можно встретить воровок. А бриллиант… Но что он доказывает?.. Что воровки сорвали неплохой куш, пришли сюда, чтобы поделить добычу, но поссорились…
   Это было настолько правдоподобное объяснение, что господин д’Эскорваль некоторое время молчал, собираясь с мыслями, чтобы принять решение.
   – И все же, – наконец заявил он, – я принимаю версию, изложенную в рапорте… Кто его составил?
   От ярости Жевроль покраснел как рак.
   – Его составил, – ответил он, – один из моих подчиненных, весьма старательный и ловкий господин Лекок!.. Ну, проныра, подойди сюда, чтобы мы на тебя посмотрели…
   Молодой полицейский подошел. Довольная улыбка заиграла на его губах, принявших форму, которую в просторечии называют «рот сердечком».
   – Мой рапорт, господин следователь, – это всего лишь краткое изложение, – начал он. – Но у меня есть кое-какие мысли…
   – Вы поделитесь ими со мной, когда я вас об этом попрошу, – прервал его следователь.
   И, не обращая внимания на растерявшегося Лекока, следователь вынул из папки своего секретаря два бланка, которые заполнил и протянул Жевролю со словами:
   – Вот два ордера на арест… Заберите подозреваемого и хозяйку кабаре с поста, где они сейчас находятся, и сопроводите их в префектуру. Пусть их посадят в одиночную камеру.
   Отдав это распоряжение, господин д’Эскорваль повернулся к врачам. Но тут молодой полицейский, рискуя снова быть одернутым, спросил:
   – Осмелюсь ли я просить господина следователя доверить эту миссию мне?
   – Это невозможно. Вы можете понадобиться мне здесь.
   – Просто, господин следователь, чтобы собрать определенные улики, я хотел бы воспользоваться случаем, который больше мне не представится…
   Вероятно, следователь понял намерения молодого полицейского.
   – Хорошо, – согласился он. – Но в таком случае дождитесь меня в префектуре, куда я приеду, как только закончу здесь… Отправляйтесь!..
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →