Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В гонках «Формулы-1» 2009 года 12 % участников заезда Гран-при звали Себастианами.

Еще   [X]

 0 

Убить Хемингуэя (Макдоналд Крейг)

2 июля 1961 года на вилле в Кетчуме, небольшом городке штата Айдахо, прогремел выстрел. Патриарх американской литературы, кумир не одного поколения читателей Эрнест Хемингуэй свел счеты с жизнью, покончив с собой. Сценой его самоубийства начинается роман американца Крейга Макдоналда «Убить Хемингуэя».

Год издания: 2011

Цена: 75 руб.



С книгой «Убить Хемингуэя» также читают:

Предпросмотр книги «Убить Хемингуэя»

Убить Хемингуэя

   2 июля 1961 года на вилле в Кетчуме, небольшом городке штата Айдахо, прогремел выстрел. Патриарх американской литературы, кумир не одного поколения читателей Эрнест Хемингуэй свел счеты с жизнью, покончив с собой. Сценой его самоубийства начинается роман американца Крейга Макдоналда «Убить Хемингуэя».
   Спустя четыре года после смерти «папы Хема» открывается конференция, посвященная его творчеству. Четвертая жена и признанная вдова писателя Мэри Уэлш обещает открыть миру тайну «самоубийства века». Но далеко не все хотят, чтобы вся правда о жизни и смерти кумира читающей Америки стала известна…


Крейг Макдоналд Убить Хемингуэя. Криминально-литературная история в стиле Квентина Тарантино

   Посвящается Бетти и Джеймсу Макдональдам
   Не бывает удачных самоубийств.
Эрнест Хемингуэй

2 июля, 1961

   Было воскресенье, и старик остался дома один со своей женой Мэри.
   Джордж, его приятель, бывший боксер, находился рядом, в гостевом домике из шлакобетона. Во всяком случае, так подсказывала ему поврежденная память.
   Старик набросил свой «императорский халат», который повис на его отощавшей фигуре подобно красному цирковому шатру. Он с трудом узнал свое лицо в зеркале в ванной комнате – редкие, легкие седые волосы торчали в разные стороны, а улыбку, которой он сам себе улыбнулся, трудно было вынести. Когда-то страстные карие глаза, которые все его четыре жены считали у него самой привлекательной чертой, сейчас были пустыми и мертвыми, как у тех голов убитых им животных, что сейчас собирали пыль в брошенном им доме в Финке, на Кубе.
   Он было потянулся трясущейся рукой за зубной щеткой, но передумал: возможно, гадкий утренний вкус во рту замаскирует запах смазанного маслом дула.
   Мэри заперла все его ружья в кладовке. А ключ от нее оставила на полочке над раковиной в кухне. Он видел его там вчера вечером… по-видимому, на это она и рассчитывала… оставила там ключ на виду сразу после его возвращения из больницы Майо. Старик собрал свои разбегающиеся мысли, стараясь понять, зачем Мэри спрятала ключ на видном месте.
   Дразнила – или подталкивала?
   Ее обычная треклятая доброта?
   Он фыркнул, раздумывая над мотивом, побудившим его последнюю жену облегчить ему то, что он собирался сделать, скривился и на цыпочках начал спускаться по ступенькам в кладовку.
   Старик выбрал инкрустированную двустволку 12-го калибра, которую купил много лет назад у «Аберкромби и Фитча». Осторожно переломил свое бережно хранимое ружье и пристроил его на сгибе локтя. Открыл ящик, выбрал коробку патронов. Руки у старика тряслись так сильно, что он не мог достать патроны из коробки. Он в раздражении высыпал все патроны в ящик, схватил большую горсть и попытался сунуть их в карман халата. Большая часть посыпалась на пол и раскатилась по углам, но два все-таки оказались в кармане – вполне достаточно для того, что он задумал.
   «Бывший писатель», как он сам себя называл, в этот ранний час должен был заняться утренним сочинительством, но то было в другой стране, с горечью подумал старик, а теперь его муза мертва.
   Он с трудом поднялся вверх по ступенькам, волоча за собой сделанное в Англии ружье. Он подумал об отце, который так же поднимался в последний раз по ступенькам, решив положить кровавый конец своей невыносимой полужизни. Теперь он знал ответ на вопрос, который поставил много лет назад в рассказе, навеянном воспоминаниями об отце:
   – Умирать тяжело, папа?
   Теперь он знал, как легко это может быть, если тебя лишили желаний и того, к чему ты худо-бедно стремился.
   Он прошел через гостиную в холл, который располагался прямо под спальней Мэри, помедлив у окна, чтобы посмотреть на безоблачное небо и встающее июльское солнце, отражающееся на ряби реки Вуд там, где больше всего лежало камней на дне. Сейчас из реки пили два оленя.
   Мошкара крутилась в водяных брызгах, становясь легкой добычей форели, устроившей на нее охоту.
   По покрытой утренней росой траве скользили бурундуки, не замечая затаившихся котов старика.
   Лысые сарычи летали низко над землей.
   Хорошим будет утро для других – тех, кто пойдет на охоту, погулять или порыбачить.
   Повернувшись, он вздрогнул, заметив отражение в висящем на стене зеркале, – ему показалось, что он увидел знакомое ненавистное лицо, заглядывающее в окно. Он даже прошептал:
   – Криди? Криди, это ты? – Повернулся, но за окном уже никого не было. Он покачал головой. Какая разница, там они или нет? Он так устал оглядываться через плечо. Так устал…
   Сеппуку с помощью ружья. Если бы он мог подождать девятнадцать дней, он бы отпраздновал свой шестьдесят второй день рождения.
   Дрожащая рука старика опустилась в карман красного халата за первым патроном. Лишенный своих собственных слов, он обратился к другому писателю, с которым его однажды несправедливо сравнили. Он все бормотал и бормотал любимую цитату себе под нос:
   – Умереть человек может только раз… тот, кто умрет в этом году, уже не сможет это сделать в следующем.

Август, 1961

   Молодая ирландка, сопровождавшая вдову, развела костер за теннисным кортом и жгла некоторые бумаги – отдельные письма и старые журналы, отобранные миссис Хемингуэй.
   Какой же странной маленькой женщиной была эта вдова.
   Кастро пытался примерить Мэри Хемингуэй к тому человеку, каким он представлял себе ее мужа, прочитав «По ком звонит колокол» (эта книга всерьез поддержала его в партизанской войне, которую он так успешно вел против Батисты), а затем к тому веселому мужику, с которым он встретился во время рыболовного соревнования, устроенного Хемингуэем.
   Мэри показалась Кастро суматошной бабенкой, которая совсем не подходила великому Папе.
   Почувствовав за спиной движение, Кастро обернулся. Улыбнувшись иностранцу, закурил новую сигару и махнул ею в сторону маленькой блондинки, суетившейся вокруг драгоценных коробок, присматривая за их погрузкой и сожжением бумаг своего мужа.
   – Полагаю, у вас тоже есть планы на эти ящики, не так ли, товарищ?
   Человек, этот «Криди», улыбнулся и сказал:
   – Со временем, обязательно, Jefe[1]. Папа очень любил твою страну. Поэтому будет справедливо, если его читатели увидят некоторые из произведений, сейчас спрятанных в этих коробках, и поймут, как сильно Папа любил Кубу. И как он высоко ценил тебя, Jefe. – Мысленно Криди проклинал себя. Если бы он добрался до этого дома раньше, он бы первым получил доступ ко всем этим рукописям, рассованным по разным кубинским сейфам.
   Кастро ухмыльнулся и приподнял инкрустированную винтовку, которую подарила ему Мэри Хемингуэй. Сказал:
   – Милая штучка, si[2]?
   Криди вообще-то в винтовках не разбирался, предпочитал другое оружие. Он подмигнул и взял предложенную сигару. Наклонился, чтобы прикурить от зажигалки, поднесенной одним из вшивых приспешников Кастро. Противно было подлизываться к этому сыну богатого плантатора, теперь играющему роль революционера, но Криди заставил себя сказать:
   – Великолепная, Jefe.
   Стоя на бетонированной площадке в аэропорту Майами, Криди вытер выступивший на лбу пот. Как и на Кубе, в южной Флориде было жарко. Криди чертыхнулся и отослал своих людей.
   Аэропорты постоянно присутствовали в его жизни. Многие интриги и планы были успешно завершены, благодаря быстрому перелету из одного места в другое, или повержены в прах на бетоне аэропортов, взлетно-посадочных дорожках и переходах с одного уровня на другой. Всего и не перечислишь. Казалось, ему навеки суждено проверять зеркала и оглядываться через плечо всякий раз, как он пересекает границу, с замиранием ожидая, что контроллер скажет: «Прошу прощения, мистер Криди, но тут, похоже, возникла проблема…»
   И сколько убегающих от него людей Криди удалось перехватить у стойки паспортного контроля или возле билетного контролера? По меньшей мере несколько десятков. И будут еще десятки, он в этом не сомневался.
   На этот раз система работала против Криди, грозила отнести это дело к числу его аэропортовских неудач.
   Криди надеялся остаться наедине с коробками с рукописями Хемингуэя по прибытии в Майами, но эта упорная маленькая вдова охраняла их, подобно часовому, командуя служащими аэропорта и постоянно находясь вблизи драгоценных ящиков, когда их грузили в самолет.
   Мэри, сама того не зная, обошла его на Кубе, потом обставила в Майами, но даже этот червяк Гувер[3] попался на хитрости Криди, и можно не сомневаться, что он ее еще переиграет. Ведь, если подумать, какие шансы могут быть у этой нахальной вдовы, если ей придется столкнуться с человеком его возможностей и мрачного воображения?
   Дозорный дом был засыпан первым в этом сезоне горным снегом.
   Стоя в кладовке их дома в Айдахо, где Папа нашел винтовку, из которой застрелился, Мэри смотрела на коробки и пакеты, полные бесценных рукописей, собранные вокруг нее.
   Она потрогала ключ от кладовки, который теперь носила на цепочке вокруг шеи, где он всегда был в сохранности. Мэри оглядела маленькую комнату, замки которой были заменены на более прочные, еще когда она пыталась не допустить своего мужа, склонного к самоубийству, до его ружей.
   Это было хорошее, надежное место.
   Мэри снова посмотрела на рукописи, думая о том, какая большая работа ее ожидает и какая ответственность ложится на ее плечи. Надо будет заняться этим всерьез, подумала она и улыбнулась: она готовилась к этому долгие годы.

Книга первая
Иметь и не иметь
(Айдахо, 1965)

1. Ханна

Эрнест Хемингуэй
   Ученый и его беременная молодая жена-шотландка шли по тропинке, распугивая ворон, клевавших распухший труп черной собаки, убитой при попытке перейти шоссе 75.
   Падальщики разлетелись, подняв сумятицу крыльев, теней и пронзительных визгливых криков. Из их клювов свисали остатки гниющей плоти с шерстью, покрытой засохшей кровью. Большие черно-синие вороны расселись на проволоке, хлопая крыльями и покрикивая на ученого и его новоиспеченную жену, которые разглядывали дом.
   Ричард Полсон показал на коричневый дом с тремя зелеными гаражными дверями. Дом, который когда-то звался Дозорным, был окружен соснами и фасадом выходил на голый холм и еще один, густо заросший соснами.
   – Симпатично, – сказала Ханна Полсон низким, хрипловатым голосом. Подняла солнцезащитные очки высоко на лоб. – Вполне ему подходит. Грубоватый и красивый, построен из того, что попалось под руку.
   Ричард покачал головой, услышав мнение жены:
   – Отсюда он хорошо выглядит, это так. Но все меняется, если подойти поближе.
   Дом Хема, который выглядел деревянным альпийским строением, на самом деле был построен из бетона, покрашенного в коричневый цвет, и отлитого так, чтобы походить на дерево. Подобным образом строили и Сан-Вэлли-Лодж, где Полсоны обедали. Один из сыновей Хема, Грегори, с горечью описал бетонный дом как крепость для заточения его отца-параноика, каким он якобы стал в конце жизни.
   Последняя жена Хема, Мэри, вскоре после того как они туда перебрались в октябре 1959 года, жаловалась, что дом вызывает у нее депрессию.
   – Говорят, Мэри скоро переедет, – заметил Ричард. – После того как он умер, она тут живет наездами. Аарон говорит, она собирается переехать в Нью-Йорк. Поговаривают, что она сейчас частенько выпивает. Думает передать это поместье Природному заповеднику. Если Мэри так поступит, тогда дом и четырнадцать акров земли объявят заповедником, которому будет присвоено имя Папы.
   Ханна заправила белокурые волосы за уши и наморщила нос:
   – Как может Мэри жить здесь, после того как… Перешагивать через место, где он выстрелил себе в голову, каждый раз, как она пользуется этим выходом? Об этом даже подумать страшно.
   – Тебе, разумеется. Ты судишь о Мэри по себе. Но у вас нет ничего общего.
   Ричард сжал руку жены, и два маленьких бриллиантика на обручальном кольце Ханны – четвертое кольцо, которое он покупал в своей жизни, – непривычно впились в его ладонь.
   – Просто поверить невозможно, что никто до меня не догадался, что же на самом деле произошло, – сказал Ричард. – Что на это понадобилось так много времени.
   – И что же на самом деле произошло, Ричард? Ты все время что-то скрываешь. Что ты задумал? Готов поделиться?
   Ричард потрогал пальцем лежащий в кармане пузырек – таинственное лекарство, которое дал ему тот человек. Как же ему не хотелось делиться своими находками. Против этого восставали его дух и интеллект. Но ради правого дела…
   На этот раз наконец Ричард выступал за правое дело. Сейчас он не колебался. Цель, утешил он себя, вполне оправдывает эти сомнительные средства.
   – Знаменитое самоубийство – всего лишь миф, Ханна, – сказал он. Я в этом уверен. Думаю, старая сука убила своего мужа. Думаю, Мэри убила старого больного Папу. Выстрелила в больного старика из его же собственного ружья.

   Отрывок из программы IV ежегодной конференции в Сан-Вэлли, посвященной Хемингуэю
   Главный оратор: Гектор Мейсон Ласситер (1900)
   Как писатель, Гектор Ласситер – представитель исчезающего племени воинствующих литераторов, автор того типа, наиболее ярким образчиком которого был Эрнест Хемингуэй. Именно длительная и легендарная связь с Хемингуэем делает его центральной фигурой нашей Четвертой ежегодной конференции, которая проводится здесь, в горах Сотус.
   Гектор Ласситер и Хемингуэй познакомились, когда служили водителями санитарных машин на итальянском фронте. Хемингуэй вскоре последовал за Ласситером в Париж, где эмигранты-писатели шлифовали свой особенный, сперва подвергнувшийся нападкам, а затем ставший культовым, лаконичный стиль прозы.
   Позднее Папа подался за Ласситером в Ки-Уэст, где они пережили Великую депрессию, писали, ловили рыбу и, по слухам, спасали кубинских беженцев в перерывах между романами, публицистикой и сценариями.
   Они вместе принимали участие в начале гражданской войны в Испании и конфликтовали с властями во время Второй мировой войны из-за того, что якобы превышали свои полномочия военных корреспондентов и организовывали собственные партизанские отряды…

2. Гектор

Кристофер Хэмптон[5]
   Всего пять минут, мистер Ласситер. Больше я ничего у вас не прошу.
   – Вам всем нужно пять минут, – сказал Гектор.
   Она нахмурилась:
   – Нам всем?
   – Вы далеко не первая, солнышко. – Гектор отпил глоток апельсинового сока и затушил окурок сигареты. – Скажите, сколько тут вас, «ученых», собралось в Сан-Вэлли на эту конференцию Хемингуэя?
   Она пожала плечами.
   – Сотни две?
   – И я думаю, что каждый из них обязательно обратится ко мне, – сказал Гектор. – Как вас зовут, солнышко?
   – Ребекка. Ребекка Стюарт.
   Ребекке на вид было двадцать три или двадцать четыре года. Светлые волосы высоко подняты и закручены в осиное гнездо, в котором наверняка застряла бы пуля. Голубые глаза постоянно бегают.
   – Сначала я решила, что вы, скорее всего, актер. Знаете – Уильям Холден? Затем посмотрела внимательнее и сверилась с фото в буклете, которые раздают на конференции. Вот тогда я вас узнала. – Она улыбнулась слегка кокетливо. – Гектор Ласситер – последний из писателей «Черной маски». «Последний, кто остался из Потерянного поколения». Привлекательный мужчина, автор романов, сценарист и путешественник. «Человек, который проживает то, что пишет, и пишет то, что проживает». Вы почти так же знамениты, как и Папа, мистер Ласситер.
   Гектор выдавил улыбку: ее последнее высказывание сильно его задело.
   – Видимо, мне повезло. Вы самая хорошенькая поклонница Хемингуэя, которая заинтересовалась и моим творчеством, Бекки. Однако я интервью не даю. Даже таким симпатичным молоденьким девушкам, как вы.
   Она надула губки:
   – Но вы же единственный, кто знал Папу еще в те далекие дни, в Париже и Италии. Говорят, что вы единственный, кого принимает миссис Хемингуэй. – Ее слегка косенькие глазки расширились. – Вы же главный оратор!
   Гектор не мог отрицать, что события его жизни всегда ложились в основу его художественных произведений. Эта тенденция с годами углублялась и становилась более сложной. Это делало воспоминания не только утомительным занятием для Гектора, но даже опасным для его работы, поскольку слишком обнажало сам костяк, на котором был основан его художественный вклад.
   А Гектор любил оставаться в курсе дела: какими бы вялыми и недалекими ни были их беседы, ему все равно было интересно слышать этих так называемых ученых и молодых интеллектуалов. Ему куда занимательнее было раскрывать их и использовать в своих произведениях, чем копаться в памяти для поддержки их эфемерной учености.
   Гектор вытряхнул из пачки «Пэлл Мэлл» еще одну сигарету. Он поколебался, глядя на голубой огонек своей зажигалки «Зиппо».
   – Вы правы, милая, – сказал он. – Я согласен выступить перед всеми вами сразу, а не беседовать с каждым по очереди. Хотя вы бы наверняка стали одной из избранных, если бы у меня было такое желание. Но у меня его нет. Простите, солнышко.
   – Но, мистер Ласситер, вы ведь там были!
   – Вот что я вам скажу, Бекки: приходите послушать мой доклад. Я сделаю все возможное, чтобы заставить вас почувствовать, что вы тоже там были. Все вы.
   Гектор собрал бумаги, разложенные перед ним, и сунул их назад, в папку. Он не мог отвести от нее глаз. Эта стопка бумаг занимала его мысли уже несколько дней, подминая под себя все на пути, подобно катящемуся камню.
   Рукопись в папке была настоящей причиной его появления в Айдахо.
   Несколько недель назад с Гектором связался задыхающийся от волнения торговец книгами. Он заявил, что наткнулся на старую рукопись Гектора, относящуюся к началу двадцатых годов. Торговец книгами жаждал получить дополнительную информацию относительно своей удивительной находки и действительного автора этого рукописного творения, дабы содрать побольше драгоценных долларов с какого-нибудь клятого коллекционера.
   Когда торговец передал ему содержание рассказа, Гектор похолодел. Слишком хорошо он помнил это произведение.
   И уже давно смирился с его потерей.
   Гектор отдал написанный от руки набросок вместе с другими драгоценными работами Хемингуэю в Париже много лет назад. Папка затерялась среди бумаг самого Хемингуэя, когда их упаковывала его первая жена Хэдли, и затем была безвозвратно утеряна, когда Хэдли оставила чемодан со всеми бумагами без присмотра на Лионском вокзале в 1922 году.
   Потеря рукописей Хемингуэя поссорила его с женой и привела к их разрыву. Много лет спустя Хэдли все еще извинялась перед Гектором за утрату его работ вместе с рукописями мужа.
   Когда рассказ, который канул в неизвестность, вдруг появился несколько недель назад, причем передавался из одних загребущих рук в другие, Гектор не знал, что и подумать.
   Сначала он прикинул – не соврал ли Хемингуэй относительно кражи чемодана много лет назад? У Хема всегла имелась склонность приукрасить, расцветить… рассказывать невероятные истории о себе и о других. В те давние годы Гектор прощал Хемингуэю эти недостатки, хотя никому другому он бы их не простил. Ведь в конечном итоге Хем был собратом по перу, поэтому грань реального и того, что появлялось на страницах, стиралась. Гектору также довелось читать многое из того, что у Хемингуэя якобы украли. И то были вовсе не первосортные произведения Хема. Но миф о том, что всю его прозу сперли? Что же, это был милый трагический эпизод в биографии молодого писателя. Кое-что возбуждающее для публицистов и даже биографов. Задумка с дальним прицелом.
   Но все же Гектор не смог поверить, что Хем мог пойти так далеко.
   Тогда он начал думать, а не была ли вруньей Хэдли Хемингуэй?
   Он выследил Хэдли, нашел ее в доме в Чокоруа, лесистой и гористой местности в Нью-Гемпшире, где она теперь жила со своим вторым мужем, ушедшим на пенсию журналистом, превратившимся в поэта. Гектор полчаса проговорил по телефону с Хэш, как он ее ласково называл в старые времена в Париже. Бывшая первая жена Хемингуэя сумела убедить Гектора, что чемодан был действительно украден, что все было точно так, как она рассказывала несколько десятилетий назад. Она даже снова поплакала – обида оставалась такой же горькой, как и раньше.
   Хэдли снова бесконечно извинялась перед Гектором за то, что потеряла его рукописи сорок три года назад. Гектор повесил трубку после того, как несколько раз уверил Хэдли, что давно ее простил. И возненавидел себя за то, что разбередил старую рану.
   Если Хем и Хэдли не лгали, значит, тут замешан кто-то третий, и есть надежда, что другие утерянные работы Гектора – и Хема – могут быть найдены.
   Попытки Гектора проследить, откуда появилась рукопись, через продавца редких книг не принесли успеха: все проделывалось через посредников. И это тоже вызывало недоумение.
   И все же должен же быть какой-то путь…
   Гектор покачал головой и взглянул на Бекки. Перед ним сидела так называемая специалистка по Хемингуэю, и тем не менее она ничем не могла ему помочь.
   Он мысленно улыбнулся: если посвятит ее хотя бы в малую толику своих мыслей, бедняжка наверняка впадет в столбняк в профессорской вариации. Допил виски. Закрыл блокнот и надел колпачок на ручку. Похлопал молодую женщину по руке:
   – Вам не стоит заниматься изучением умерших писателей, Бекки. Я знаю, Хем фигура значительная – самая значительная из всех нас, наверное, – но перестаньте гоняться за призраками. Прекратите суетиться по поводу произведений других людей. Идите и напишите свой собственный роман.
   Бекки изумилась:
   – Нет, я не смогу это сделать.
   Гектор улыбнулся, сдвинул брови:
   – Почему же, черт возьми?
   – Разве вы не слышали, мистер Ласситер? Роман умер.

Криди
Париж, Франция, 1922

Джордж Мур[7]
   Донован Криди сидел на стуле, засунув руки глубоко в карманы пальто и спрятав лицо в тени полей фетровой шляпы. Он скрипел зубами от злости, наблюдая за шумными американскими писателями, сидевшими за столиком рядом с поблескивающей жаровней. Предполагалось, что все они заявились в Париж, чтобы писать и поднабраться опыта, какого в строгой Америке им было не видать. И все же для них эта поездка была лишь долгой пьяной вечеринкой… временем, потерянным на смех и избыточную выпивку. Распущенные дилетанты – вот кто они такие.
   Сидевшая напротив девушка сказала что-то Криди. Он рано понял, что амбициозному человеку никогда не помешает внимание привлекательной женщины. Реквизит на все случаи жизни. Поэтому он повернулся и одарил ее взглядом, который должен был означать, что он внимательно слушает то, что она тщилась изложить на своем неуверенном английском с грубым акцентом.
   – Роман девятнадцатого века умер.
   Она мешала Криди уделить все внимание мужчинам за столом, он разозлился и повернулся к женщине…
   – Очередное дерьмо Хемингуэя. – Он глухо повторил: – Хемингуэя. – Криди краем глаза следил за мужчинами за столом, хотел, чтобы они услышали его замечания. Но и боялся, что это может произойти, поэтому сказал женщине: – Мне обрыдло слушать, что он заново изобретает наш язык. Мне надоело слышать эту муть, что Хемингуэй непризнанный гений и самая охраняемая тайна Парижа. – Криди приподнял шляпу и рукой пригладил зачесанные назад жгуче-черные волосы и снова низко опустил поля.
   Симона, начинающая поэтесса с милым, добрым личиком, молодая женщина в нищем после Первой мировой войны Париже, которая, как потерявшийся щенок, таскалась за Криди после Дня благодарения, привлеченная его приличной одеждой, стройным, высоким телом, аристократическими орлиными чертами и пронзительными темными глазами, пожала плечами и сказала:
   – Так ведь все это говорят, Дон, что Хем гений. Что это только дело времени. Я читала несколько рассказов и стихотворений Эрнеста в маленьких журналах. В них что-то есть, я так думаю. Он модернист. Его идеи насчет писательства и, в частности, насчет краткости очень… интересны. Может быть, даже существенны.
   Криди покачал головой. Он выбрал эту девицу как раз за ее интересы и склонность к такого рода сантиментам. Но сейчас он уже начал думать, что тут явный перебор – цена слишком высока. Стоит ли ему прекратить всякие с ней отношения, избавиться от нее без риска снова столкнуться и услышать, как она его поносит в этом извращенном светском круге? Он сказал:
   – Только взгляни на Паунда, вон он там, в этом дешевом костюме и с безумной прической. Так называемый великий поэт. И в самом деле, тратит свое время на этих придурков. Когда только они находят время между пьянством и посиделками в кафе, чтобы писать? И ради бога… эти потрепанные пиджаки Хема, которые он носит на старые фуфайки… Хемингуэй похож на какого-то анархиста. Ему давно пора подстричься. – Криди пожевал губу и добавил: – По крайней мере, у Паунда правильное отношение к этой проклятой жидовской угрозе.
   Симона тут же подумала, что Криди, вероятно, забыл ее фамилию. Или решил, что она немецкая. Она отпила глоток бренди и положила голову на руки:
   – Ты когда-нибудь разговаривал с Хемом?
   Криди разговаривал. Один раз.
   Хемингуэй тогда, прошлым летом, был с компанией выскочек с Левого берега. Среди них был и довольно хорошо одетый, симпатичный и высокий мужчина, который сейчас сидел между Хемингуэем и Эзрой Паундом. Они в тот вечер в волю над ним поиздевались – Хемингуэй отпускал шуточки насчет Криди, хотя он простоял, облитый презрением, в их компании не больше трех минут.
   Разумеется, все они тогда были пьяны. Симпатичный мужчина был с какой-то хорошенькой телкой. Все эти модернистские американские писатели просто пьяные дегенераты и больше ничего.
   Криди отпил глоток вина и покачал головой.
   – Нет. Я никогда не пытался поговорить с Хемингуэем. Я и так знаю, что он позер и хвастун.
   Он задержал вино во рту, от чего онемели язык и передние зубы. Наконец сказал:
   – Тот мужчина с Хемингуэем, темноволосый, с голубыми глазами… в кожаном пиджаке и коричневой фетровой шляпе. Кто он такой?
   – Гектор Ласситер, – сказала Симона. – Еще одна будущая звезда, если верить Гертруде. Он из Техаса. Часто бывает в ее салоне, один из ее любимчиков. – Она огляделась, затем добавила вполголоса: – Несмотря на то что они утверждают, будто пишут только во славу американской литературы, поговаривают, что Гектор втихаря пишет детективные рассказы для дешевых журналов в Штатах. Отсюда у него деньги на приличную одежду и рестораны. Он вроде пишет для чего-то под названием «Черная маска». Разве это не дичь? – Наверное, чтобы возбудить ревность Донована, Симона добавила: – Вообще-то Гектор довольно очарователен и хороший писатель. Женщины в Квартале все от него без ума.
   Криди скрипнул зубами, глядя на Хемингуэя и другого человека, которого звали Ласситер.
   Через несколько дней Криди сидел в глубине кафе, одетый в отутюженный черный костюм и галстук, и энергично писал в своем блокноте, в то время как другие писатели и поэты-эмигранты, омерзительно пьяные, танцевали и шутили, тратя попусту драгоценное время и уничтожая свою печень.
   Пьянь подзаборная – так думал о них Криди. И сколько же евреев из дома теперь пасутся на левом берегу, печатаются в маленьких журналах, которые отказывают ему, Криди. В последнее время создается впечатление, что во всей литературной жизни Парижа заправляют евреи. Криди вспомнил Гертруду Стайн и тот единственный случай, когда она позволила ему находиться в присутствии себя. Раскорячившись на своем троне, наклонившись вперед и упершись толстыми руками в жирные бедра, она уставилась на него своими темными жидовскими глазами и спросила:
   – Мы прочитали рассказ, который вы нам оставили, мистер Криди.
   Он был счастлив, глаза сияли. Но момент, казалось, тянулся вечность.
   Он на мгновение смешался, не мог выдержать пронизывающий, немигающий взгляд Стайн. Отведя свой взгляд, он подумал, а не видит ли она что-то внутри него, что-то такое, о чем бы ему не хотелось, чтобы эта публика знала. Криди на самом деле не нравились их произведения. Книги Стайн казались ему бессмысленной детской мурой, но он слышал, что, если они его примут – если она его примет, – это наверняка поможет ему напечататься. Готовясь к встрече со Стайн, он прочитал эссе о модерне Эдмунда Уилсона[8] и теперь старался вспомнить хоть что-то, чтобы как попугай повторить это Стайн и произвести на нее впечатление.
   Криди решил, что уж, коль скоро его допустили в дом, он вполне может поддержать их верования… говорить с ними, употребляя те же заковыристые слова, которые они считают своим литературным языком. Но статья ему наскучила, он просто пробежал ее по верхам. Теперь же, когда ему все это понадобилось, память ему изменила, он ничего не мог вспомнить. Он чувствовал свой собственный пот под мышками и на шее. Под пристальным взглядом Стайн, длинное предложение, которым он хотел ее поразить, сократилось до одного хриплого слова:
   – И?.. – спросил он.
   Стайн подняла руку, рассердившись, что он перебил ее на середине предложения. Она сказала:
   – Люди просят критики, тогда как на самом деле желают услышать только похвалу. Поэтому я не скажу ничего, мистер Криди, и вы можете воспринимать это, как вам будет угодно. – Пока он так стоял, пытаясь придумать, что бы такое сказать, что поразит ее и толпу подпевал, она обратила свое внимание на другого человека – Ласситера.
   С той встречи прошло много недель. Он успел заполнить насколько блокнотов своей прозой, но слова Стайн продолжали преследовать его.
   Теперь на его блокнот упала тень, освободив его от воспоминаний о Гертруде. Криди поднял голову. Перед ним стоял высокий человек лет пятидесяти, весь в черном. Если судить по покрою костюма – американец.
   Не дожидаясь приглашения сесть, незнакомец выдвинул стул и бросил на его спинку свое черное пальто. Сел сам и закурил сигарету с помощью спички, которой он щелкнул по гладкому ногтю большого пальца. Он сказал:
   – Донован Криди. У меня есть для вас предложение. Большая удача.
   На писателя этот человек не походил. Он также не напоминал многочисленных редакторов мелких журналов, которых развелась прорва на Левом берегу. Другой писатель недавно поведал Криди о некоем «издателе», который берет с авторов гонорар, чтобы напечатать их произведения небольшим тиражом в «тщеславиздате». Возможно, этот человек один из них. Криди повернул голову и спросил:
   – Кто вы такой, черт побери?
   – Давайте скажем так: я был в том кафе несколько дней назад, сидел за вами, когда вы беседовали с вашей хорошенькой подружкой-француженкой. Я слышал, что вы сказали о Хемингуэе. И о Паунде. Полагаю, мы с вами можем помочь друг другу.
   – Кто вы такой?
   – Меня зовут Уильям Куртц. Дома я работаю на особую организацию. Один человек в этой организации, его зовут Гувер, беспокоится насчет того, какое влияние большая часть поэзии, живописи и прозы, производимая здесь американскими эмигрантами и во все больших объемах попадающая домой, может иметь на моральное состояние нашей страны, особенно на нашу молодежь.
   Криди хотелось согласиться, но он осторожно спросил:
   – Этот Гувер, он что, некто вроде проповедника? Ваша организация принадлежит Церкви? – Если так, то Криди не о чем беседовать с этим человеком, и он от него немедленно отделается. Криди отделался от Бога, когда еще был ребенком, до того как его семья переехала в Америку, – такая тьма неуслышанных молитв и миллионы невыполненных пожеланий, столько просьб о мести презираемым конкурентам проигнорированы. Ты сам ловишь свою удачу, сам разделываешься со своими врагами. Мир принадлежит самоуверенным, самодостаточным людям.
   Куртц выпустил дым в лицо Криди и с улыбкой сказал:
   – Это вряд ли. Мистер Гувер ранее возглавлял Сектор регистрации враждебно настроенных инопланетян. Он недавно стал заместителем директора ФБР Мистер Гувер – блестящий, предусмотрительный человек. Он всегда смотрит вперед. И он рьяно взялся за то, чтобы помешать всем этим богемным дегенератам проникнуть назад домой через посредство «искусства», произведенного в этой грязной Гоморре.
   Криди еще раз внимательно присмотрелся к мужчине, чтобы убедиться, что он говорит всерьез. Вдруг Хемингуэй и Ласситер решили над ним подшутить, и это еще один их пьяный розыгрыш.
   – Не уверен, что понимаю, – сказал Криди.
   – Поймете. Мы не ленивые мечтатели, которые заполняют эти кафе, мы не болтаем зря языком. Мы действуем. У нас есть для вас первое задание – нечто вроде теста. Кстати, я думаю, что вам оно придется по душе. Этот Хемингуэй, мы некоторое время следим за ним. Он журналист и печатает романтические статьи насчет всего этого дерьма. – Куртц махнул рукой, как бы охватывая весь Левый берег. – Это делает его еще опаснее.
   Куртц протянул Криди сигарету, судя по виду, сделанную по особому заказу – три четких золотых колечка на одном конце, – и дал ему прикурить, еще раз щелкнув спичкой о ноготь большого пальца. Криди даже кровь в голову бросилась от дорогого экзотического табака.
   – Я тут узнал некоторые секретные вещи, – сказал Куртц. – Эти данные требуют выполнения определенной задачи. Причем для особого человека.
   Незнакомец наклонился поближе.
   – Через несколько часов миссис Хэдли Хемингуэй сядет в ночной поезд на Лионском вокзале. С ней будет чемодан со всеми имеющимися на сегодняшний день рукописями ее мужа. Если бы вы выбрали время, сели в этот поезд и выполнили бы поручение, то, прямо скажем, мистер Гувер был бы очень вам признателен.
   Куртц откинулся на стуле и принялся пускать вверх колечки дыма.
   – Должен сказать, это совсем недурно, когда мистер Гувер тебе признателен.

3. Ученый

Фрэнк Мур Колби[9]
   Ханна подняла глаза от блокнота на довольно убогий ресторан в горах, в котором они обедали. В своем рассказе она писала о Шотландии, деревне Гленко. Хемингуэй всегда говорил, что необходимо находиться подальше от того места, о котором собираешься писать.
   Тогда куда придется Ханне податься, чтобы написать об Айдахо? Может быть, в какое-нибудь кафе в Париже? Ее, безусловно, привлекала та романтическая обстановка для творчества… культурное окружение… хорошие вина. Вино…
   Ханна наблюдала, как Ричард с удовольствием пробует вино.
   Она была одной из лучших студенток Ричарда Полсона, он сам ей об этом говорил, и Ханна не думала, что это всего лишь пустые слова.
   Неважно, по какой причине, но Ричард начал оказывать Ханне знаки внимания. Возможно, сначала его забавлял ее шотландский акцент: все говорили, что эти сочные «р» просто очаровательны. Так или иначе, с этого времени Ханна не только присутствовала на лекциях Ричарда, она стала принимать участие в исследованиях, на которых эти лекции были основаны.
   В качестве лектора Ричард пользовался аудио-и видеосредствами. Сидя в темноте вместе со всеми, будучи всего лишь одним из сорока или пятидесяти невидимых лиц, внимательно смотрящих на экран, Ханна изучала лицо Ричарда, которое освещалось небольшой лампочкой над проектором, когда он читал лекцию, ранее проверенную на Ханне, делал выводы, а изображения Хемингуэя, его жен и различных домов мелькали на экране за его спиной.
   И теперь вот она здесь, в том самом Айдахо Хемингуэя, в его любимом ресторане, возможно, сидит на стуле, на котором много раз сидел Папа. Оживший слайд, так сказать.
   Ребенком Ханна очень много читала и верила, что книги просто существуют… появляются в мире целиком. Когда она узнала, что их пишут мужчины и женщины, они стали представляться маленькой Ханне какими-то экзотическими людьми, принадлежавшими к особой расе рассказчиков.
   Общение с Ричардом и вообще с миром ученых покончило с большей частью мистики; теперь она уже не так удивлялась, даже иногда испытывала легкую горечь.
   Она хорошо помнила ту ночь, когда все началось: это приглашение Ричарда на кофе, которое растянулось до бутылки вина, затем роман и женитьба. И где-то на этом пути она пересекла еще одну линию и потеряла остатки удивления перед писательской жизнью. Во всяком случае, в воплощении Ричарда. Он умудрялся каким-то образом сделать литературный мир менее романтичным.
   Ханна посмотрела на своего мужа, сидящего напротив нее за столом. Он хмурил брови, читая программу конференции по Хемингуэю. Авторучкой он время от времени делал пометки поверх физиономий других ученых, чьи фото были помещены в программе. Писал что-то вроде «говнюк» или «мудак».
   Может быть, в конечном итоге все профессора были только составителями рекламных проспектов. Барышниками. Ты мог у них иногда нахвататься чего-то полезного, но ведь они буквально требовали гонорар за свои уроки, тем временем уродуя слова и произведения писателей своим узким вйдением, низводя их до каталогов курсов или названий монографий. Многие писатели ненавидели критиков и ученых, и теперь Ханна понимала их значительно лучше. Теперь ей представлялось, что критики рассматривают все, кроме страсти, заключенной в хорошей прозе; такие критики лишают произведение жизни.
   Но, несмотря на все эти ученые премудрости, Ханна теперь многое знала о Хемингуэе и его книгах. Папа оставался великим, и, хотя она понимала, что никакое нахождение в той комнате, где он когда-то сидел, не усилит ее талант, не подскажет блестящую первую фразу для рассказа, мысль, что Папа мог черпать вдохновение именно из этого окружения, возбуждала Ханну и внушала надежду, что и на нее оно может подействовать таким же образом.
   Тут она сообразила, что уже некоторое время назад перестала писать. Она закрыла голубой блокнот со своим рассказом, над которым трудилась все утро, и отпила глоток воды со льдом. Она сидела за угловым столиком, откуда хорошо был виден высокий, как в соборе, потолок ресторана. Как и большинство потолков в городе, потолок имел крутой уклон, чтобы на крышах не задерживался снег, который сделал Сан-Вэлли и окружающие горы привлекательными для лыжников еще с середины тридцатых годов, когда Папа принимал участие в открытии Сан-Вэлли-Лодж.
   Ричард долил свой бокал с вином, хотя тот был еще на две трети полным.
   – Больше похоже на церковь, чем на клуб, – заметила Ханна, наблюдая за Ричардом, освежающим свой напиток. – Так именно здесь человек, приговоривший самого себя, в последний раз ел?
   Ханна взглянула на тощего высокого мужчину в синем блейзере, который последний час тайком за ними подглядывал.
   Ричард жевал свой бифштекс, не замечая беспокойства Ханны по поводу незнакомца, сидевшего в другом конце зала, человека, который, как она все более настойчиво утверждала, следит за ними.
   Ричард покачал головой.
   – Приговоривший самого себя? – Он вздохнул. – Я же говорил тебе, что думаю по этому поводу. – Он налил себе еще красного каберне из графина, стоявшего у локтя. – Но верно, он ел здесь вместе с Мэри за тем маленьким столиком в юго-западном углу, его любимом, первого июля. За ночь до выстрела.
   – Что Папа ел?
   Его вилка повисла в воздухе. Ричард нахмурился и откинулся на спинку стула, сдвинув брови.
   – Милостивый боже! А знаешь, я понятия не имею. Насколько мне известно, до сих пор еще никто об этом не упоминал.
   Ну наконец! Она нашла что-то в биографии Хема, ускользнувшее от ученых, несмотря на их копание и самодеятельный психоанализ. Ханна никогда бы не посмела сравнивать себя с Хемингуэем, но почему потребовалась писательница, чтобы это выяснить?
   Ричард оставил в покое графин и почесал затылок:
   – Полагаю, один из нас обязательно должен был этим заинтересоваться. Ведь то, что я чего-то не знаю, вовсе не означает, что этого не знает никто.
   Это было поразительное заявление для Ричарда Полсона – ученого, занимающегося Хемингуэем и имеющего за это две награды.
   Ханна потрогала еду вилкой. Она опасалась, что редкий случай самокритики со стороны Ричарда вызван злоупотреблением вином.
   – Ну конечно, воруй у меня мое открытие.
   Она покачала головой:
   – Нет, я первая об этом подумала, Ричард. Это ведь слишком очевидный вопрос, чтобы прийти в голову ученым.
   Ричард пожал плечами и улыбнулся.
   Ханна улыбнулась в ответ и сжала его руку:
   – Из этого можно сделать хорошую докторскую диссертацию: «От аперитива до виски после ужина – последний ужин Папы в качестве парадигмы для Une Generation Perdue»[10]. Как ты думаешь, сойдет для предварительного названия? – Она понизила голос. – Приговоренный человек плотно поужинал…
   Ричард слегка улыбнулся, поднял бокал и попытался вернуть разговор в интересующее его русло:
   – Может быть, тут что-то есть. Трансформируй Папин заказ на последний ужин в некую хитрую марксистскую диатрибу, подмешай туда зрительных образов, и мы сможем запродать это Барбаре или другой сучке климактерического возраста.
   Он подмигнул и кивнул кому-то, кто прошел за спиной Ханны. Она обернулась, но смогла увидеть только спину: коротенькая толстая фигура в слишком тесном черном костюме. Липкие волосы почти касаются сутулых, обсыпанных перхотью плеч. Ричард уже успел повернуться к незнакомцу спиной.
   – Кто она такая? – спросила Ханна.
   – Он, – поправил Ричард, – еще один ученый. – И пожал плечами. – Но ученее многих. На самом деле, жалкая личность – никогда не сделал ничего, стоящего стипендии Хемингуэя. – Он поднял почти пустой графин, слегка наклонив его над бокалом Ханны. – Ты уверена, что не выпьешь хоть несколько глотков, милая? Давай допивай.
   – Я уверена, Ричард. – Ханна закусила губу. Господи, как он может задавать ей этот вопрос, когда уже так бросается в глаза, что она беременна? Затем она вспомнила, и ее передернуло: это далеко не первый раз, когда он пытается уговорить ее выпить, не обращая внимания на ее состояние.
   Ричард, под предлогом, что ему «скучно», даже «опасно» пить одному, пытался заставить Ханну выпить с ним, чтобы отпраздновать тот день, когда она сообщила ему, что беременна. Он даже сказал что-то насчет того, что алкоголь помогает сдержать рост ребенка на случай, если «у нее там, внизу, все не слишком большое».
   Она тогда пошутила насчет этого предположения, напомнившего ей о его герое. У Папы была странная манера – записывать месячные циклы своих жен в журнал; он даже прибегал к переписке, чтобы вынудить своего издателя улаживать его, Хема, неурядицы с третьей женой, вызванные ее тайными гинекологическими проблемами, – и, в результате, ее бесплодием, в чем она сначала призналась издателю, а потом уже мужу.
   Когда Ричард не убрал вино, шутка превратилась в намек, что он обезьянничает у Хемингуэя – даже в таком обыденном деле, и она очень скоро поняла, что Ричард не нашел ничего смешного в ее мягком замечании.
   Ханна уставилась в тарелку, копаясь в еде. Есть ей не хотелось.
   Интересно, подумала она, возможно, он на этот раз шутит, но графин все еще был там, он держал его в руке над ее пустым бокалом.
   – Я серьезно, – сказала она. – Я не хочу вина. Может быть, и тебе стоит попридержать лошадей.
   В ранний период их романа Ричард был вежлив, очарователен… вполне подтянут. За последние же несколько месяцев он набрал почти столько же фунтов, сколько и Ханна. Его фигура уже напоминала комплекцию Хемингуэя в середине пятидесятых – внушительное брюшко пьяницы, на котором с трудом застегивались пуговицы рубашки.
   И где только Ричард отыскал эту пеструю, в стиле Хемингуэя, рубашку, которая сейчас была на нем? Не говоря уже о том, что она совершенно не годилась для этого района и ресторана, она уже давно была не по сезону. Раньше Ричард предпочитал твидовую академическую моду – английские пиджаки в елочку с кожаными заплатами на локтях и галстук. Теперь он носил бесформенные одеяния в подражание Хемингуэю – те самые, за которые он когда-то дразнил других ученых, занимавшихся Хемингуэем.
   Отведя взгляд от графина в руке Ричарда, Ханна принялась возить еду по тарелке вилкой. Ко всему прочему Ричард стал непривычно мрачным. Если на него надавить, он мог кивать на Хемингуэя, но было здесь что-то еще, вызванное глубокими собственными проблемами Ричарда. И становилось все хуже, не так ли? Ханна вспомнила, что началось это практически в тот вечер, когда он узнал, что снова станет отцом. Но ситуация ухудшалась, чем ближе они находились к Айдахо и к давно запланированному свиданию с Мэри Хемингуэй.
   Ричард улыбнулся и вылил остатки вина в свой бокал:
   – Каждый человек должен есть, пить и получать удовольствие от результатов своего труда.
   Ханна спросила:
   – Это тоже Папа сказал?
   – Библия. Во всяком случае, я так думаю. – Ричард посмотрел на потолок. – Любопытно, что Хем заказал в тот последний вечер? – Говоря это, Ричард поймал себя на том, что пытается выпить из пустого бокала.
   Ханна слегка улыбнулась и без особой охоты поддержала тему:
   – Не мешало бы разузнать, да? Пригодилось бы для осеннего семестра, чтобы произвести впечатление на следующую аспирантку, которую ты совратишь, обрюхатишь, женишься на ней и перестанешь обращать на нее внимание?
   На другом конце зала компания, сидевшая за столиком Хемингуэя, поднялась, собираясь уходить. Ханна заметила, что Ричард перестал обращать на нее внимание, вместо этого он не отводит взора от освободившихся мест. И машет обеими руками, подзывая официантку. Когда женщина подошла, он показал на любимый столик Папы и сказал:
   – Здесь дует. Не могли бы мы пересесть вон туда?
   Ричард прижал ладони к столу, и вид у него был такой, будто он считал, что может вызвать задержавшийся здесь дух Папы через фанеру. В тусклом свете поблескивало его обручальное кольцо. Ханна помнила ту ночь, когда Ричард в первый раз попытался углубить их отношения – сменить отношения преподавателя и студентки на любовные. Ханна показала на кольцо на его пальце и просто спросила:
   – Но ведь ты же женат.
   Ричард поднял руку, разглядывая кольцо на пальце:
   – У меня оно третье. У Хема было четыре жены. Возможно, мне тоже не стоит останавливаться на достигнутом.
   Теперь Ханне оставалось только покачать головой: она угодила на роль последней жены. Она снова огляделась и заметила, что незнакомец с большой лысиной тайком поглядывает на них.
   – Вон тот мужчина в спортивной куртке… нет, не смотри, – сказала Ханна. – Он последний час постоянно наблюдает за нами. И не просто от нечего делать.
   Ричард сначала прищурился, потом закатил глаза.
   – Я видел, как этот парень вошел, – сказал он, небрежно махнув рукой. – Наверное, еще один ученый, достаточно взглянуть на его дешевую куртку и засаленные брюки. Какой-нибудь профессор из занюханного колледжа где-нибудь на Среднем Западе. Наверное, решил, что если будет таскаться за мной, то может случайно что-то подслушать, подобрать какие-то крохи, которые помогут ему слегка оживить свою так называемую эрудицию. Наверняка прислушивается к каждому слову, бедолага. Надеется, что мои крохи позволят ему сохранить свою должность… – Ричард покрутил в пальцах пустой бокал. – Ты попробуй поставить себя на его место, Ханна. Вот он сидит настолько близко, что может слышать каждое слово, с человеком, который, по общему мнению, написал лучшую работу о парижском ученичестве Хема, к тому же он здесь вместе со мной, в том месте, где оборвалась жизнь величайшего писателя. Вполне может быть, что он не один здесь такой, кто ходит за мной по пятам и надеется поживиться.
   Ханна потерла виски: человек был плохо одет, несколько неряшлив, но это был не тот эксцентричный вариант, который обычно характерен для ученых. Он просто выглядел, как бы это сказать, скользким. Опасным.
   Она взглянула на Ричарда и заметила, как внимательно он за ней наблюдает. Она напряглась.
   Ричард сказал:
   – С другой стороны, тебе вполне могло просто показаться. Может быть, нам стоит у кого-нибудь еще проконсультироваться. Возможно, тебе полезно было бы принимать что-то до рождения ребенка.
   Ханна закусила губу. Она хорошо знала – Ричард считает, что ей многое кажется. Но тот человек наблюдал за ними, причем у него была цель. То, что она страдала от постоянного ожидания предательства или недоверия, не означает, что она не в состоянии почувствовать реальную угрозу.
   – Он не из этих.
   Она тайком взглянула на мужчину в темной куртке. Избитое ветром лицо, высокий лоб. Редеющие гладкие волосы зачесаны от лысины назад. На нем были бифокальные очки. Он вполне мог быть ученым. Но что-то мешало так думать. Возможно, дело в том, что он ничего не писал в блокноте, одновременно жуя, как другие ученые в фойе гостиницы. Возможно, дело в том, что он не углубился в роман Хемингуэя или ученый трактат, посвященный Папе, с жадностью поглощая еду.
   С точки зрения Ханны, этот тип также никак не годился в типичные местные жители. Во всяком случае, не в этих дешевых, поношенных штанах и старых немодных туфлях.
   Опять же он не спортсмен.
   Не торговец.
   Все совсем не так, подумала Ханна, но ничего не сказала. Ей вовсе не хотелось услышать цитату от профессора философии. Даже у параноиков имеются свои враги.

4. Затяжная игра

– Кэтрин Дринкер Боуэн[11]
   Гектор повесил трубку и вышел из телефонной будки. Мэри Хемингуэй пригласила его в дом на коктейль вместе с одним-единственным ученым, с которым согласилась встретиться, – он якобы заинтересован в том, чтобы написать биографию Мэри.
   Усаживаясь на свой стул у стойки, Гектор покачал головой. Не прошло еще и пяти лет после смерти Хема, а они уже пишут книги о его неудачно выбранных женах.
   Дома Хема на Кубе и в Ки-Уэсте уже превращены в музеи.
   Гектор посмотрел в зеркало за стойкой, отпил глоток виски и снова покачал головой.
   Как бы Хем все это ненавидел. Он всегда заботился о своей карьере, о своем наследии. Всегда говорил, что пишет для «затяжной игры» – пути, который продолжится дольше его земной жизни. Но все это внимание должно было быть посвящено его творчеству, рассказам и романам.
   А мысль о том, что потные туристы станут пялиться на кровать, где он изредка и кое-как занимался любовью со своей второй женой, или на бассейн, где он редко или вообще не плавал, или на письменный стол, за которым он в обычное жаркое лето Ки-Уэста сидел и писал? Все это вывело бы Хемингуэя из себя, если бы он когда-нибудь мог себе такое представить.
   Гектор понимал, что пройдет какое-то время – и Дозорный дом будет, как и его предшественники, открыт для публики, гиды начнут водить людей туда, где умер Хем. Зеваки будут останавливаться на том месте, где он упал, превратив свою голову в месиво.
   Возможно, что такого не произойдет.
   Может быть, Мэри удивит Гектора, как один-два раза раньше.
   Как сказала Ребекка, изучавшая Хемингуэя, отношения между Хемом и автором детективов завязались очень давно, когда еще оба водили санитарные машины в Италии. Гектор знал (по крайней мере, встречал) всех четырех жен Хема. В Париже и Испании он поддерживал Хэдли Хемингуэй, когда Паулина пыталась увести у нее мужа.
   Позднее, когда Хем обосновался в Ки-Уэсте, что произошло частично по настоянию Гектора, он познакомился и с Паулиной, второй миссис Хемингуэй, хотя ей так и не удалось ему понравиться.
   Затем, в разгар Гражданской войны в Испании, Хемингуэй встретил свою будущую третью жену, Марту Геллхорн, единственную из его женщин, которую Гектор люто ненавидел.
   В 1959 году, после двадцати двух лет разрыва, Гектор отправился на Кубу, надеясь помириться с Хемом. Там он познакомился с последней женой Папы, Мэри Уэлш, журналисткой, которая превратилась в домашнюю хозяйку и профессиональную миссис Хемингуэй.
   В то время физическое и психическое здоровье Хема уже стремительно ухудшалось.
   За несколько дней в Финке Гектор прочитал несколько произведений Хема, над которыми тот работал тогда: два романа и парижские воспоминания писателя, недавно опубликованные под названием «Праздник, который всегда с тобой». Гектор также попытался поближе познакомиться с Мэри. Уже в 1959 году Мэри готовилась к вдовству и разрабатывала стратегию своего поведения после смерти Папы. Это вызывало у Гектора неприязнь.
   В то утро, когда умер Хем, Мэри позвонила Гектору. Она решила, что его самый старый друг заслуживает того, чтобы о гибели Хема сообщила ему вдова.
   Это был очень странный телефонный звонок.
   Разумеется, Мэри была в шоке, но корни его были глубже, чем Гектор мог определить или описать. Звонок заставил его сомневаться в действительных обстоятельствах гибели Хема. Иногда, когда память о Хеме неожиданно наваливалась на Гектора, он задумывался: действительно ли Хем покончил с собой или здесь таилось что-то зловещее? Особенно если учесть, что уже в 1959 году на Кубе Мэри мечтала о том, чтобы стать душеприказчицей Хема.
   Гектор, терзаемый этими подозрениями, предпочел четыре года после смерти Хема не терять Мэри из вида. Затем неожиданно, несколько недель назад, примерно в то же время, когда торговец редкими книгами поведал Гектору о внезапном появлении его собственной, давно утерянной рукописи, Мэри пригласила его в Айдахо и попросила помочь или, по крайней мере, внести какую-то лепту в редактирование еще одного неизданного произведения Хема – длинного романа, который Мэри собиралась назвать «Острова в океане». Она намекнула также на свои собственные мемуары.
   Гектор обрадовался этой возможности. Он не особенно заинтересовался «Островами», он читал рукопись на Кубе и нашел роман раздутым, несобранным и слишком напоминающим «Иметь и не иметь». К тому же он не любил возиться с чужими произведениями, а тем более с работами Хема.
   Но вокруг всего, касающегося Хемингуэя, сейчас, похоже, сгущалась какая-то зловещая атмосфера.
   Помимо неожиданно возникшего рассказа, до него дошли слухи, что поговаривают о появлении других посмертных произведений Хема, связанных с Гектором, включая «утерянную» или сокращенную главу из «Праздника, который всегда с тобой» – романа, который в действительности был о Гекторе.
   С точки зрения «затяжной игры» самого Гектора – его собственной приближающейся посмертной карьеры – еще более пугающей была возможность, о которой говорилось в сноске к машинописной копии утраченной главы «Праздника». Якобы может существовать рукопись романа, основанного на жизни Гектора.
   Если верить дружественно настроенным ученым, которые об этом слышали и затем поделились с Гектором, роман был написан в последние безумные месяцы, приведшие к его трагическому лечению в больнице Мэйо.
   Хем отлично знал, где закопаны «многочисленные трупы» Гектора, если можно так выразиться. Хем слишком близко был знаком со «скелетами» в шкафу Гектора – еще одно клише, смысл тот же.
   И в последние годы своей жизни Хем часто вводил читателей в заблуждение, поскольку мембрана между вымыслом и реальностью у него почти исчезла.
   Гектору даже думать было страшно, что могло содержаться в такой рукописи и как это могло сказаться на его собственной «затяжной игре» – его собственном наследии, каким бы скромным оно ни было. То есть если вообще ему есть что оставлять.
   Поэтому Гектор принял приглашение Мэри.
   Пообещал сделать все возможное, чтобы почистить «Острова».
   Он попытается побольше узнать о последних днях Хема. Может быть, попробует понять, что же на самом деле произошло в то ужасное утро в июле 1961 года… успокоится, убедившись, что смерть Хема все же была самоубийством.
   Гектор попытается догадаться, каким образом всплыл тот его давно потерянный рассказ и имеет ли к этому какое-то отношение Мэри.
   И он поищет ту утерянную главу из «Праздника, который всегда с тобой», а также посмертную рукопись, в которой он – центральная фигура.
   И если он их найдет, он все уничтожит.
   Гектор считал, что это будет справедливо, потому что его жизнь (какой бы убогой она ни была) принадлежит только ему, и больше никому.
   Он посмотрел на свой бокал, затем поднял глаза на зеркало. На другом конце зала сидел молодой темноволосый человек с блокнотом и ручкой. На нем обычный костюм и галстук. Гектор скорчил кислую мину. Он подписал чек, приписал внизу номер своей комнаты и поднялся.
   Он немного поколебался, затем направился к молодому человеку:
   – Пора закругляться, Энди. Тебе тоже пора спать. Я, возможно, завтра поднимусь пораньше… сейчас трудно сказать. Что скажешь, сынок? Не желаешь ли немного порыбачить?
   Молодой человек не поднял головы. Он продолжал сидеть, вроде бы полностью погруженный в свои записи в блокноте. Его щеки и уши начали медленно краснеть.
   Примерно семь месяцев Гектор и его постоянная моложавая тень, Энди Лэнгли, вели подобные односторонние разговоры. Гектор тихо фыркнул и покачал головой. Черт бы побрал это ФБР… Вместе с проклятым Эдгаром. Он сказал:
   – Спокойной ночи, сынок. Не забудь написать Директору, что я сотворил нечто интересное, чтобы он считал, что ты отрабатываешь свои деньги.
   Гектор уже повернулся, чтобы уйти, когда ему в глаза бросилось имя, написанное крупными буквами в блокноте Энди, и сердце его забилось чаще.
   Донован Криди.

Криди Гринвич-Виллидж, 1934

Дж. Эдгар Гувер
   Куда ни глянь, везде лохматые художники и левые писатели нагружали свои полотна и книги догмами и пропагандой… писали в кафе и выглядели такими же запущенными и неряшливыми, как те эмигранты в Париже за десятилетие до них.
   Криди считал писательство ремеслом и призванием. Он писал в пиджаке и при галстуке, сидел на стуле с жесткой спинкой и считал, что обязан написать никак не меньше трех тысяч слов за один присест.
   Писательство было профессией для тех, у кого есть страсть, преданность и прежде всего дисциплина. Так оно и должно быть. Меритократия.
   Он снова сверился с адресом, записанным в блокнот, и посмотрел на номера над коричневыми дверями домов. Нашел нужный номер и, прищурившись, посмотрел на почтовый ящик, мокнущий под легким летним дождем. «Блэк Рук Пресс». Гммм…
   Он нажал на кнопку звонка. Дверь открыла унылая женщина с волосами мышиного цвета и бледным лицом. Одета она была в бесформенный свитер, поношенное платье и туфли, которые вышли из моды в незапамятные времена. Она сказала, что ее зовут Эстер.
   Он уселся в приемной, разглядывая публикации «Блэк Рук Пресс». Криди вдруг осознал, что никогда не слышал ни об одном из этих романов. Он перевернул книгу и посмотрел на корешок. Логотип этого издательства был ему незнаком. Самодеятельность. Он был практически уверен, что не видел книг этого независимого издателя ни в одном магазине, даже в общественной библиотеке.
   Криди вздохнул и подумал, что лучше уйти. Но в этот момент женщина отложила книгу, которую читала – «Победитель не получает ничего», – взглянула на часы и сказала:
   – Мистер Сапперштейн сейчас вас примет.
   Она провела его чередой запущенных офисов и коридоров. Криди даже показалось, что он ощущает запах тлена; затем он увидел распухшую, гниющую мышь в мышеловке, с раздробленным железной перекладиной черепом.
   Эстер провела его в конец коридора, открыла дверь и сказала:
   – Мистер Донован Криди, мистер Сапперштейн.
   Толстый лысый коротышка, раскинув руки, обошел истерзанный письменный стол. Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны. Окно в офисе было открыто, и проникающий в него ветер гонял бумаги на столе взад-вперед, поэтому некоторые были прижаты степлерами, грязными кофейными чашками и другой ерундой, чтобы не улетели.
   Криди, нахмурившись при виде темных пятен под мышками издателя, быстро протянул руку и пожал потную длань хозяина офиса. Вытер влажную руку об обивку кресла, в которое ему предложили сесть, и устроился напротив своего возможного будущего издателя. Хотя ему уже хотелось повернуться и уйти подальше от этого «шанса» на публикацию.
   Он уже понял, что «Блэк Рур Пресс» не приведет его к известности в качестве автора романов, что это не та лошадь, которая принесет ему финансовый успех и позволит наконец освободиться от разведывательной работы.
   – Позвольте мне сказать прямо, Донни… Я могу называть вас Донни, верно? – Не дожидаясь ответа, мистер Морис Сапперштейн продолжил: – Я в диком восторге от «Холодного черного дождя». Все, что там связано с разведкой, показалось мне очень убедительным. Роман практически идеален. Только мелкие замечания то тут, то там. Например, вся эта антисемитская направленность. Это придется убрать. Еще нам потребуется немного романтики для баб, которые сейчас как раз и покупают книги. Вот у меня и возникла идея: этот партнер вашего героя… ну, Билл Фостер, напарник Артемия Страйкера… лучше, если он у нас окажется дамой. Я просто рассуждаю вслух. Я даже ей имя придумал. Мы назовем ее Констанс Фейт, прекрасная еврейка, которая…

   Криди сидел в своей квартире перед пишущей машинкой. Ноги болели от ходьбы по Виллидж, ему хотелось сбросить туфли, скинуть пиджак и ослабить галстук. Вместо этого он вздохнул, положил рядом с машинкой написанные от руки замечания, которые дал ему Сапперштейн, затем вставил в машинку лист бумаги. Глядя на замечания – каракули, которые являли собой комментарий издателя, – Криди вспомнил о связнике, что был у него когда-то в Берлине, – подобострастном коротышке, о котором потом поговаривали, будто он «крот», и который так внезапно «исчез». Криди покачал головой и принялся разбирать плохой почерк.
   Ему была омерзительна сама мысль учитывать замечания Сапперштейна и уродовать свой роман согласно сомнительным предложениям издателя. Но таков был литературный мир: отношения между автором и издателем – святое дело. И в жизни Криди случались такие отношения. Сейчас же, с контрактом в руках, Криди стал официально весомой частью этой священной литературной традиции. Он будет публикуемым автором, а профессиональные авторы допускали редактирование.
   Криди умел приспосабливаться. Его родители рассказывали ему о людях там, дома, которые были слишком слабыми или слишком гордыми, чтобы сопротивляться судьбе. Они погибли в огне, от пули… или хуже того. Его родители напоминали ему о людях, которые умирали с голоду при Романовых, которые не опустились до каннибализма, когда их деревня голодала в последнюю суровую зиму перед тем, как они сбежали в Америку.
   Криди сразу же возмутило, что его посчитали слишком юным, чтобы спрашивать его мнение по этому поводу. За него решили родители, и только позднее он узнал, что таким образом они спасли жизнь его и свою собственную.
   Он смутно помнил, как они рыдали над телом кузена, который принял другое решение. Но он не видел, что они сделали с полузамерзшим трупом.
   Криди поколебался, поднял глаза на полки над его письменным столом, на которых лежали стопки неопубликованных романов. Снова глубоко вздохнув, Криди склонился над машинкой и принялся барабанить по клавишам.
   Много позже он поднялся и прижал ладони к пояснице, поморщившись от боли. Достал из стенного шкафа старый чемодан и снова принялся перекладывать рукописи. И, как обычно, Криди вернулся к тому старому короткому скетчу, который написал давным-давно о двух друзьях, выпивающих на Рождество.
   Скетч был написан на пожелтевших листках, вырванных из блокнота.
   Сколько раз он хотел уничтожить эти листки. Но каждый раз спасал их от огня или мусорной корзины, ненавидя себя за слабость… за зависть, которую испытывал.
   Господи, если бы хоть раз ему удалось поймать этот голос…
   Холодный, белый простор чистой бумаги привел его в чувство.
   Криди еще подумал о Париже и о своей прекрасной, обреченной Виктории, затем закусил губу, охваченный идеей.
   Вдруг он сможет сделать написанные там слова более или менее своими собственными? И черт побери, неужели он не сможет что-то улучшить? Он уже придумал, с какой фразы начнет.
   Он выдернул лист бумаги из машинки, вложил новый и начал перепечатывать написанные каракулями слова со старых листков бумаги.

5. Улики

– Амброз Бирс[12]
   Вскоре после ленча, к которому Ханна почти не притронулась, она вдруг почувствовала сильный голод. С ней теперь часто так бывало – то умирает от голода, то не в состоянии прикоснуться к еде. Вместо того чтобы сбегать и что-нибудь ей купить, Ричард настоял на том, чтобы они вместе пошли на рынок Аткинсона – единственное продуктовое заведение в городе и, соответственно, место, которое часто посещали Хемингуэи. Местный колорит для книги, так он объяснил свое желание Ханне.
   – Еще далеко до этого места? – спросила Ханна. – Надо было взять такси.
   Не обращая внимания на ее протесты, Ричард наблюдал за Ханной, смотрел, во что он ее превратил. Женщины могут быть такими настырными. Но обрюхать одну – и она в полной от тебя зависимости. Ричард удовлетворенно и со злорадством смотрел на то, что сделал с ней его член…
   И все же…
   И все же…
   Ричард дивился, что она все еще может идти так резво, до сих пор держится. Но Ханна всегда это умела. Все дело в ее крестьянских кельтских генах, во всяком случае, он так думал. Но все эти месяцы без таблеток… Что же, Ричард был удивлен, какой характер она проявила. Она обратилась к психиатру по его настоянию. В тот ранний период, когда она еще могла пить таблетки, она вечно жаловалась, ныла, и ее значительно легче было подчинить своей воле. Тут она забеременела, все лекарства пришлось отменить. Ее личность начала меняться, но Ричард предпочитал покорную Ханну.
   Поэтому он настоял на том, чтобы она обратилась к другому доктору, который согласился прописать Ханне лекарства во время беременности. Ханна отказалась эти лекарства принимать и осталась со своим первым доктором, который наложил запрет на все лекарства.
   Теперь, когда она ничего не принимала, она стала более упрямой и своенравной.
   Он изначально видел в Ханне свою собственную Кэтрин Баркли – аппетитную шотландку с подмоченной репутацией, годящуюся для койки, возможно, обреченную романтическую фигуру. Любовницу прямиком из «Прощай, оружие». Но в последнее время Ханна все больше напоминала Ричарду Гарри Моргана в женском обличье: всегда задран подбородок и кулаки наготове.
   Было в Ханне что-то неукротимое, динамичный драйв, который все больше беспокоил Ричарда и понуждал заходить все дальше и дальше в попытках ее спровоцировать – найти такой момент, когда она будет полностью соответствовать его представлению о ней как квинтэссенции героинь Хемингуэя: артистичной, хрупкой, хорошенькой и покорной в постели.
   Именно так он задумывал, когда женился на ней, но ее беременность все изменила.
   Была еще одна мысль – желание вырастить писательницу.
   Он видел в Ханне если не бесспорный талант, то, по крайней мере, энтузиазм художника, который верил, что находится на пороге большой работы. Почти как Папа в двадцатые годы в Городе Света.
   Для Ричарда руководить Ханной, формировать из нее писательницу стало интересным экспериментом. Он некоторым образом стал ее надзирателем.
   Чтобы стать писателем, недостаточно найти голос и рассказать историю. Также крайне важно соответствовать некоторым шаблонам и конструкциям, которые облегчат категоризацию и, соответственно, анализ для сообщества критиков.
   Именно таким путем писателю следует найти свое место в Каноне – через молчаливое сотрудничество с эрудитами.
   – Еще далеко, Ричард?
   – Не очень, я думаю.
   Пока она не снижала темпа.
   – Ты вообще знаешь, где этот магазин?
   – Имею представление, – ответил он.
   – Эта история с Мэри, – сказала она, – весьма занимательна. Но похоже на правду.
   – Ты согласна с моей теорией?
   – Я отношусь скептически, но поддерживаю. Учитывая славу Папы и его трагический уход, обязательно должно было быть расследование.
   Ричард кивнул. Он ожидал этого замечания, он в голове уже подготовил почву… знал, насколько сильно можно давить, учитывая скептицизм Ханны.
   – Ты только оглянись вокруг, – сказал он. – Это все еще захолустье. Некоторые улицы даже не заасфальтированы. И во многих местах нет тротуаров. В Айдахо по закону проводится расследование, если есть подозрение в убийстве. Вскрытие производил патологоанатом округа Блейн, но он не поставил конкретного диагноза – самоубийство. Мэри уверяла, что Папа выстрелил себе в голову случайно, когда чистил винтовку, но патологоанатом сообщил прессе, что рядом с телом не было найдено никаких предметов, необходимых для чистки ружья. Разве вранье Мэри не должно было вызвать подозрения?
   – Не обязательно, – сказала Ханна. – Мэри была расстроена. Папа убил себя, когда она должна была за ним присматривать. Патологоанатом мог дать Мэри возможность попытаться спасти лицо. Думаю, в качестве одолжения знаменитой местной вдове.
   Ханна обязательно попытается выбрать этот наиболее легкий путь. Его же ровесники, эти придурки, из которых будет состоять аудитория и которые попытаются разгромить его утверждения, наверняка окажутся умнее и будут копать глубже. Они будут ставить трудные вопросы, возникшие в результате многолетнего изучения. Размышляя, что он может ответить на нападки своих соратников-ученых, он сказал:
   – Патологоанатом тогда встречался с местным прокурором, шерифом округа, старшим сыном Папы, Джеком… и Мэри. – Помедлив, он добавил: – Немного странный состав людей, чтобы решить, было ли преступление, верно? Особенно если вспомнить, что Мэри в то утро, когда прозвучал выстрел, была одна в доме с Хемом. Ее вовсе не должно было интересовать, будет расследование или нет. Есть ли доказательства чего-то иного, кроме самострела.
   – Почему ты вдруг начал этим интересоваться, Ричард? Что навело тебя на мысль, что Мэри убила Эрнеста? И сколько еще идти до этого клятого рынка?
   – Уже близко. Что касается других вопросов… Это ведь у тебя степень по журналистике, Ханна. Вспомни основное правило репортера.
   Она подавила вздох. Все сначала. Снова… Очередной урок в стиле Ричарда. Допрос а-ля Сократ, который все чаще заменяет им обычные разговоры. В последнее время Ханна заметила, что даже их разговоры в постели приобрели такой оттенок. Когда-то это было в порядке вещей: Ричард должен был многому ее научить. Но она все запомнила, причем очень быстро…
   Ей хотелось сказать: «Каково главное правило хорошего писателя, Ричард? Покажи, не рассказывай». Если же он настаивает на журналистских правилах, она знает одно, которое подходит хорошему репортеру: «Не говори, слушай».
   Вообще-то ей совсем не хотелось с ним спорить, но, если не обращать внимания, потворствовать ему, Ричард, похоже, делается более смелым и настырным. Кроме того, самоубийство казалось Ханне вполне возможным, если вспомнить книги Хема и его одержимость саморазрушением. Оно завершило трагический путь. Точке зрения, что смерть Папы всего лишь последний кровавый залп в длительном семейном конфликте, не доставало романтики.
   Ханна, голодная и сердитая, пожала плечами и сказала:
   – Ищи деньги.
   – Вот именно, – согласился Ричард. – Будучи основной наследницей Хемингуэя по его завещанию, Мэри будет получать, получать и снова получать. Старая злая ведьма со смертью Хема приобрела печатный станок. Но что еще важнее: она, чтобы ей было пусто, весьма эффективно подмяла под себя его индивидуальность.
   Ханна подняла брови:
   – Что?
   – После смерти Хэма Мэри стала разрабатывать планы издать кучу романов, антологий, сборников и даже писем, против чего Хем решительно возражал. И она собирается всем этим руководить!
   Из-за угла вывернул черный седан, его водитель-священник опустил стекло и выглянул наружу. Улыбнулся и сказал:
   – Вы наверняка падаете с ног от усталости, мэм. Давайте я вас подвезу, куда бы вы ни направлялись. Я готов ради этого даже ехать в противоположную сторону.
   – Вы так добры, – обрадовалась Ханна. – Мы…
   Ричард отрицательно покачал головой и отмахнулся:
   – Большое спасибо, святой отец. Мы уже почти пришли. – Он обнял Ханну за плечи. – К тому же она постоянно настаивает на том, чтобы я больше двигался. – Ричард похлопал себя по животу.
   Священник неуверенно кивнул, поднял стекло и поехал дальше.
   Ханна посмотрела, как машина священника остановилась у светофора на перекрестке. Именно тогда она заметила, что за ними идет мужчина, тот самый, из ресторана, в дешевом костюме и с лысиной. Он опустил глаза, заметив изумление Ханны. Но продолжил идти вверх по холму за ними, опустив голову и сунув руки в карманы.
   Она взяла Ричарда за руку, намереваясь сообщить ему о слежке, но заколебалась. «Разумеется, он идет за нами, Ханна, – наверняка скажет Ричард. – Я уже узнал, что он тоже занимается Хемингуэем. Вполне естественно, что он постоянно где-то поблизости».
   Ханна знала, что именно так он скажет. Она еще раз оглянулась через плечо, и человек снова опустил голову. Из его ноздрей и костлявого кулака струился сигаретный дым.
   Тут Ханна снова воспрянула духом: у тротуара остановилась бирюзовая с белым машина. Ханне плохо было видно лицо водителя, но он показался ей прилично одетым пожилым человеком.
   Он даже не успел опустить стекло, как Ричард отмахнулся от него. Ханна смотрела, как он уезжает, качая головой.
   Смирившись, что ей придется пройти весь путь в сопровождении незнакомого мужчины, Ханна, чтобы отвлечься, мысленно представила себя в роли «адвоката дьявола». Что особенного, если Мэри опубликует все, что еще осталось от Папы? Книги будут пользоваться сумасшедшим спросом.
   Часть этого материала наверняка будет отменным, а нет сомнения, что люди страстно желают получить еще что-то от этого великого человека. Выиграют все, почему бы и нет? Что в этом плохого? То же самое насчет писем, над которыми все ученые начнут пускать слюни, когда они будут опубликованы.
   Если бы Хем и в самом деле хотел, чтобы никто не мог прочитать его переписку, он бы в течение всех этих лет уничтожил бы все письма, а не стал бы аккуратно все хранить, даже копии под копирку.
   Ханне показалось неестественным требование Папы скрыть или сжечь всю его корреспонденцию. Ведь он прекрасно понимал, что публикация этих писем всколыхнет интерес к нему, когда его уже не будет.
   К тому же письма, равно как и посмертные издания, давали работу таким людям, как Ричард. И Ричард наверняка это прекрасно понимал.
   Ричард же тем временем продолжал изображать из себя лектора.
   – Мэри лжет. Выстрел из ружья, и Мэри получает возможность украсть работы Хемы и его личность. Два бесценных сокровища, и это еще слабо сказано. – Профессор криво улыбнулся. – В конечном итоге можно сказать, что он принял смерть от нее.
   Ханна закатила глаза. Эта фраза наверняка была центральной в рукописи Ричарда. Возможно даже, что так называлась одна из основных глав. Он замолчал. Ханна понимала, что он ждет реакции, причем положительной. Но она не без дерзости остановилась на золотой середине, чтобы осторожно проверить свою теорию.
   – Полагаю, это цитата из твоей рукописи.
   Ханна покрутила обручальное кольцо на пальце, удивляясь, насколько тугим оно стало.
   – Но, дорогой, если Мэри в состоянии так убедительно подражать стилю Папы, почему она не пишет свои собственные рассказы и романы?
   – Отнеси это на счет ценности оригинального материала, – сказал Ричард. – К тому же нет необходимости проводить анализ незаконнорожденных работ Хема строчка за строчкой – ведь мне известен стиль поведения. Подумай вот о чем. Доктор Хосе Луис Геррера Сотолонго однажды видел в Финке, как Хем и Мэри целятся друг в друга из охотничьих ружей.
   Ханна кивнула:
   – Ну и что?
   – Господи, Ханна, ты что, не слышишь, что я говорю? Хем и Мэри целились друг в друга из ружей. По крайней мере, со стороны Хема это самооборона. – Ричард поднял одну бровь. – Скажи мне, что я неправ, Ханна.
   Ханна снова взглянула на человека, который шел за ними. Ричард упорно продолжал его не замечать. Ханна ускорила шаг и сказала:
   – Господи, у меня такое впечатление, что я снова в твоем классе, Ричард.
   – Тогда ответь на поставленный вопрос. – Ричард уже запыхался и, скорее всего, жалел, что отмахнулся от предложений этих двух добрых самаритян.
   Ханна решила, что самое время начать сомневаться.
   Он так обожал метод Сократа, но у нее тоже есть что возразить. Она родом из воинственного народа, быстро реагирующего на провокацию, памятливого и скорого на расправу. Кельты не были излишне щепетильны насчет смерти. Ее родственники считали, что можно вылечить эпилепсию, если выпьешь воды из черепа самоубийцы.
   Она сказала:
   – Там, откуда я родом, считают, что тело убитого кровоточит, если его касается убийца.
   Ричард фыркнул:
   – Что? Значит, нам надо выкопать Хема и потереть то, что от него осталось о Мэри, чтобы проверить, так ли это?
   Ханна закусила губу, снова посмотрела через плечо. Ричард уже сильно потел, тяжело дышал ртом. Возможно, она об этом пожалеет, ведь знает же, что снова вызовет язвительную диатрибу или нападки на ее рассудок, но, черт побери, попытаться стоило.
   Замедлив шаг, чтобы дать Ричарду отдышаться, она повернулась к нему и сказала:
   – Человек, который, как ты считаешь, не следит за нами, уже совсем близко, Ричард.

Криди Испания,1937

Дж. Эдгар Гувер
   Криди считал Испанию выгребной ямой – лучше всего, полагал он, постоять в сторонке и позволить этим ублюдкам уничтожить друг друга. И черт побери, любой успех в обуздании фашизма в Испании угрожает ускорить многообещающие события в Германии. Хемингуэй и Ласситер сидели рядком у стойки, наблюдая за всем, происходящим за их спиной, в пыльном зеркале. Криди осмелился усесться на стул у правого локтя Гектора Ласситера, так как это была единственная возможность в общем гвалте расслышать, о чем беседуют два писателя.
   Хемингуэй сказал:
   – Если Вебстер когда-нибудь вставит фразу «групповой трах» в свой словарь, гравюра этого заведения будет служить достойной иллюстрацией. – Хемингуэй взял зажигалку «Зиппо», лежащую у локтя Ласситера, прочитал гравировку и сказал: – Лассо, одно стоящее предложение…
   Это была старая игра, которая брала свое начало в Париже, придуманная Хемингуэем и Ласситером: один произносил невероятное предложение, которое невозможно продолжить, а второй пытался совершить это невозможное.
   Поддатый Хемингуэй повторил:
   – Одно стоящее предложение, Лассо. – Затем: – Только потому, что ты багги…
   – …это вовсе не означает, что тараканы тебя не достанут, – закончил за него Ласситер.
   Криди скрипнул зубами от огорчения, что ему в голову не пришел быстрый ответ.
   – Мать твою за ногу, – сказал Хемингуэй. Он дважды стукнул по стойке и показал на их пустые стаканы. – Повторить, Рамон, причем наливай так, будто это не твое пойло.
   Официант, на удивление элегантный и чисто одетый для такого сборища, кивнул и сказал:
   – Si, Папа.
   – Кстати о хвостах, – внезапно сказал Хемингуэй. Он показал на Криди и обидно усмехнулся: – Как поживаешь, Донован?
   Ласситер бегло взглянул на Криди. Криди никогда не приходилось находиться так близко от Ласситера, никогда не попадал он под взгляд на редкость бледных голубых глаз автора детективов. Ласситер неуверенно улыбнулся и протянул руку:
   – Привет, Донован. Мы не знакомы? – Ласситер поколебался, затем добавил: – Я фамилию не расслышал…
   – Это дерьмо зовут Донован Криди. Один из мальчиков Эдгара Гувера. И возможно, что-то еще и сверх этого. Я заметил этого Донни в клубе «Аист» перед отъездом из Нью-Йорка. Этот гребаный Гувер, уж лучше бы он выдавал вам пиджаки с эмблемой Бюро, чем вот так одевать вас, стричь и употреблять. Ничего удивительного, что итальянские бандиты презирают ФБР. Вас ведь за километр видно. Напиши это все в своем следующем отчете обо мне, ладно, Донсо? – Хемингуэй отпил глоток из своего стакана и покачал головой: – Лассо, ты не поверишь, Криди мечтает стать писателем. Нет, это же, мать твою, уму непостижимо, верно?
   Ласситер только улыбнулся и предпочел не отвечать на многозначительный вопрос Хемингуэя.
   – Итальянцы? Ты о мафии, Хем? Разве ты не слышал? Организованная преступность – миф. Мистер Гувер сам в этом поклялся.
   Хемингуэй только фыркнул и допил остатки из стакана. Жестом велел бармену снова налить.
   Присмотревшись к Криди, Ласситер заметил:
   – Вы мне кого-то напоминаете, Дон.
   Криди сжал зубы. Он ненавидел, когда его называли как-то иначе, не Донован.
   – Да ты уже знаешь этого мудака, Лассо, – сказал Хемингуэй, размахивая рукой с толстыми пальцами. – Во всяком случае, насколько мне известно, вы двое уже пару раз встречались. Криди был вместе с нами в Париже в те далекие дни. Ну, не то чтобы с нами, верно, Донни? Ты постоянно болтался где-то рядом, по вони можно было определить. Однажды вечером Гертруда хорошо его повозила мордой по столу. Думается, ты тоже там тогда был, Лассо.
   – Начинаю припоминать, – сказал Ласситер. Он неловко улыбнулся и хлопнул Криди по плечу. Криди весь кипел… и завидовал ямочкам на щеках Ласситера. Ласситер сказал: – Ну, приятель, каждому из нас, кто рисковал забрести в это логово льва, каким был салон Гертруды, хоть раз отгрызали задницу. Даже не стану перечислять, сколько раз Герт в первое время поносила меня. Давайте я угощу вас выпивкой…
   Тут воинственно вмешался Хемингуэй:
   – Пошла она, эта Стайн. И пошел на хер Криди. – Затем наклонился к нему и таинственно произнес: – Эй, Дон! Между нами, поведай нам, что там говорят о Директоре и Клайде Толсоне.
   Ласситер поморщился и сказал:
   – Лучше отвяжись от него, Хем. Какой смысл швырять камнями в Бюро? Прекрати.
   Хемингуэй только отмахнулся. Ему явно все еще хотелось проявить себя.
   – Эй, Криди, – заявил он, – у меня есть свои собственные шпионы. Что это за треп, что в деле Дж. Эдгара нет свидетельства о рождении? Что скрывает этот мудак? Он вообще-то американец? Что скрывает Гувер?
   Теперь уже начали прислушиваться и другие выпивохи. Ничего хорошего. В тревожной обстановке Мадрида Криди не мог позволить скомпрометировать свое прикрытие.
   Криди встал, неохотно пожал еще раз протянутую руку Ласситера и тихо сказал ему:
   – Вам стоит утихомирить вашего пьяного приятеля, Ласситер. Пусть научится сдерживаться. У мистера Гувера хорошая память и длинные руки. Этот засранец уже в его списке неблагонадежных. Трудно представить, как еще больше навредить своему положению, но от Хемингуэя всего можно ожидать.

6. Кольцо

Эрнест Хемингуэй
   Когда родится ребенок, проблема сна станет еще острее. Она сомневалась, что после родов найдет время и силы, чтобы писать. Сомневалась, что Ричард будет помогать ей с ребенком, чтобы она смогла хоть немного продвинуть свою писательскую карьеру.
   В эти утренние часы нельзя было догадаться, как сложится жизнь.
   И еще у нее болела рука. Пальцы распухли, обручальное кольцо и кольцо, подаренное в честь помолвки, болезненно врезались в палец, настолько болезненно, что она начала беспокоиться.
   Пока она сопротивлялась желанию разбудить Ричарда и попросить о помощи.
   Разумеется, он рассердится, если она его разбудит, и вполне вероятно, что дело простым раздражением не ограничится.
   Проблема довольно необычная, так что он, скорее всего, ухватится за нее, попытается изобразить все в стиле Хемингуэя и насладится этим. Это позволит Ричарду проявить собственную «вежливость под давлением обстоятельств» и громко заявить о себе. Для этого у него были довольно грубые боевые средства: потребовать в свое распоряжение фургон, имеющийся при гостинице, раздавать приказы коридорным, регистраторам и санитарам так, как будто он возродившийся Папа собственной персоной.
   Ханна думала об этом с ужасом, Ричард же наверняка получит огромное удовольствие.
   К тому моменту, когда пора будет закруглиться, Ричард раздует ситуацию до масштаба умирающего писателя с гангреной на ноге в «Снегах Килиманджаро» – будет о чем поговорить в гостиной факультета английского языка, и все за счет Ханны.
   И все же с пальцем явная беда. Она поднесла палец ближе к лицу и нахмурилась. В неясном свете палец казался черным, кольца врезались как жгуты.
   Теперь Ханне представился сценарий похуже: ее отвезут в больницу, где придется резать кольца, чтобы снять их с пальца. Их распилят на две части и только тогда смогут стащить их с внезапно растолстевшего пальца. Ричард наверняка впадет в ярость, может быть, отвлечет внимание врача, и тогда палец Ханны порежут на ленты вместе с кольцами.
   Она взглянула на кольца при лунном свете, струившемся из окна: вовсе не материнское кольцо Кладда, которое бы ей так хотелось носить, а другие кольца, довольно простые, ничего привлекательного, которые Ричард нашел в скупке, после того как выяснил, что такие же кольца Папа подарил Марте Геллхорн.
   Она выругала себя: во время последнего визита к гинекологу врач обратил внимание на ее кольца, нахмурился и сказал:
   – Вообще-то пора их снять и не носить до родов, в последние месяцы довольно часто наблюдаются сильные отеки. Вы ведь не хотели бы потерять палец, не так ли?
   Возможно, врач шутил, но сейчас шутка уже не казалась ей смешной. Потому что потеря пальца стала представляться вполне вероятной.
   Когда Ханна повторила Ричарду слова доктора, он помрачнел:
   – Только подумай, какие тебя могут ожидать напасти, если ты его послушаешь, Ханна. Это же символ нашего союза, твоей преданности мне. Разве можно из-за небольшого неудобства этим пренебрегать? Как ты можешь так халатно относиться к чему-то столь для нас важному?
   Вспоминая слова врача насчет потери пальца, Ханна почувствовала, что вся покрылась холодным потом. Она попробовала покрутить кольца, но они не двигались. Палец пульсировал, кончик болел, в нем отзывался учащенный пульс.
   Она осторожно села, не желая будить Ричарда.
   Ей нужно найти ведерко и набрать внизу, в холодильнике, льда. Но дверь запиралась автоматически, а пьяный Ричард свалился на постель в одежде вместе с ключом от комнаты в заднем кармане брюк. Матрас слегка продавился, и он лежал на спине, так что добраться до проклятого ключа было совсем не просто.
   Ханна с трудом, одной рукой умудрилась достать ключ и, держа распухший палец прямо вверх, в надежде, что сила тяжести оттянет часть крови от пальца и ослабит давление колец, схватила ведерко и экземпляр «Хемингуэй Ревю», чтобы помешать двери снова закрыться.
   Она босиком по холодному бетону прошла к генератору льда, который находился в общей комнате, выходящей на парковку. Наполнила ведерко льдом и сунула туда руку, вздрогнув от боли, которая разлилась по всему организму. Чертыхаясь по-гэльски, она направилась назад, в свою комнату. Палец онемел, но даже во льду она чувствовала, как он горит.
   Ханна споткнулась.
   Напротив двери в их комнату стояла машина. Торопясь добраться до льда, она в первый раз, когда проходила мимо, не обратила на нее внимания. Подумаешь, какая-то машина.
   Но человек, сидящий в этой машине в этот ранний утренний час, испугал ее.
   В темном салоне потрепанной зеленой «импалы» она увидела горящий оранжевый огонек сигареты, который поднялся от пепельницы к губам.
   Вот что разглядела Ханна в смутном оранжевом свете: очки в темной оправе, обветренные щеки, высокий лоб и большая лысина в черных волосах.
   Она быстро скользнула в свою комнату, стараясь сделать вид, что она его не заметила, что она вовсе не бежит, хотя именно это ей больше всего хотелось сделать.
   Ханна пинком отшвырнула «Хемингуэй Ревю» и быстро закрыла дверь, локтем задвинув щеколду.
   Ричард все еще спал, легонько похрапывая. Этот человек там, у дверей? Какого черта ему нужно?
   Все еще думая о нем, Ханна прокралась в ванную комнату и закрыла дверь.
   Она зажгла свет, глубоко вздохнула, затем вытащила палец из ведра со льдом. Он показался ей немного меньше, но все равно черным.
   Она намылила палец и начала тянуть и поворачивать кольцо. Оно немного подалось, но никак не хотело пролезать через сустав. Она открыла баночку с вазелином и щедро смазала палец.
   Медленно и болезненно она стащила первое кольцо.
   На второе кольцо понадобилась еще минута усилий и боли, но наконец слезло и оно.
   Слава богу!
   Она взглянула на палец, который из черного становился красным. Кожа у основания была оливковой, уже образовывался кровоподтек. Но боль была уже не такой сильной. Она посидела несколько минут на краю ванны, сунув палец в ведерко со льдом, чтобы опухоль спала побыстрее.
   Вспомнила о мужчине около их двери. Что он мог надеяться увидеть в такой час? Ну, никакой он не ученый, это уж наверняка. Тут она не ошибалась.
   Ханна встала и поставила ведерко в раковину.
   Ей очень хотелось разбудить Ричарда и заставить выйти наружу, чтобы он сам убедился, что его «коллега-ученый» сидит в два часа ночи у их дверей.
   Вместо этого она взяла свои кольца, стерла с них вазелин и положила в свою косметичку. Возможно, утром, когда Ричард заметит, что на ее руке нет колец, ей здорово достанется.
   Но, с другой стороны, он может и не заметить. Она уже давно уловила, что порой Ричард смотрит сквозь нее, а не на нее.
   Ханна выключила свет в ванной комнате и проскользнула назад в комнату. Она подкралась к окну и слегка отодвинула штору. Мужчина все еще сидел там же, в машине, и смотрел на двери, как будто ждал, что что-то случится.
   Страшно…
   Вдруг за ее спиной зажегся свет, и ее силуэт четко вырисовался в окне.
   Человек в машине выпрямился и загасил сигарету. Ханна быстро опустила штору.
   – Ханна? В чем дело? Господи, перестань бродить по комнате, мне надо выспаться.
   – Все в порядке, – сказала она, убедившись, что штора плотно закрывает окно. – Выключи свет. Ничего не случилось. Просто я не могла заснуть. Вот и все.

7. Муза, мучимая жаждой

Уильям Фолкнер
   Он ездил по центру Кетчума, колесил по боковым улочкам и не уставал дивиться, что Хем сподобился поселиться в этом Богом забытом горном городишке после всех бурных событий в Чикаго, после Парижа, после всех испанских городов, после Венеции, Ки-Уэста и Кубы. Папа всегда стремился жить поближе к воде, но здесь поблизости не было даже приличного озера. И домов выше трех этажей. Никакого культурного центра, ни одного приличного книжного магазина.
   Но тут Гектор вспомнил о своем собственном доме в Нью-Мексико. Его большая оштукатуренная гасиенда располагалась на иногда грязных, иногда пыльных берегах Рио-Гранде, рядом с мексиканской границей.
   Ла Мессилу вряд ли можно было назвать Парижем американского юго-запада.
   Гектор взглянул в зеркало заднего вида. Черный седан все еще следовал за ним. Наверное, Энди, но силуэт не похож. Слишком высокий, слишком худой. В профиль нос с горбинкой – вероятнее всего, это Криди. Уже много лет он не видел эту сволочь. Если Криди и в самом деле болтается где-то рядом, то, вполне возможно, так сильно изменился, что Гектор может его не узнать. Еще одна необнадеживающая перспектива…
   Его слегка пробрала дрожь, но, справившись с ней, он начал подниматься по крутой дороге к дому. Посмотрел на светящиеся стрелки «Таймекса»: поздно. Гектор уже давно не юноша, ему следовало бы в это время лежать в постели. Ему следовало бы хорошо отдохнуть перед визитом в Дозорный дом и встречей с Мэри.
   Он запер машину и снова поднял воротник, съежился под дождем и направился через парковочную стоянку к манящему теплу закрытого вестибюля гостиницы.
   По пути он открыл дверцу такси выходящей из него паре. Женщина была хорошенькой и на сносях.
   За ней из машины выскользнул мужчина. Он был значительно старше… живот выпивохи, редеющие и седеющие волосы. Мужчина взял женщину за руку, другую положил по-хозяйски ей на спину. Гектор удивленно поднял брови: выходит, это пара. И в мужчине было что-то богемное, немного беспечное. Гектор сразу унюхал: «ученый». Он подержал для них дверь и улыбнулся будущей мамаше, которая ответила ему немного неуверенной, немного рассеянной улыбкой. Но очень милой.
   Тут Гектор ее узнал: накануне вечером он останавливался около них, предлагал подвезти, но ее спутник от него отмахнулся. Глупо заставлять жену так много ходить на таком позднем сроке беременности. Мерзкий сукин сын.
   Гектор вошел за женщиной и мужчиной в гостиницу и увидел, что они садятся в лифт. Он услышал, как мужчина сказал женщине, вероятно, в ответ на ее вопрос:
   – Это был Гектор Ласситер, главный оратор. Он пишет детективы. Некоторые из них, как ни удивительно, очень хороши. В смысле для детективов.
   Детективы? Гектор покачал головой, пригладил седеющие темные волосы и направился в бар.
   В гостиной было уютно, мягкий свет, дрова потрескивают в большом камине. Тихая музыка – «Где или когда». И самое лучшее – никаких тупоголовых ученых и иже с ними. Бармен узнал Гектора, сказал:
   – Привет, мистер Ласситер. Что будете пить?
   Гектор работал над книгой, действие которой происходит частично в Ки-Уэсте, частично на Кубе.
   – У меня сегодня ностальгия, Дейв, – сказал Гектор. – Ты умеешь делать мохито?
   – Это же край лыжников, – улыбнулся Дейв. – А мохито – напиток тропиков. Но я стараюсь не терять навыков. Да, могу сделать один. Только, имейте в виду, мы скоро закрываемся.
   – Тогда сделай три, ладно? Надо сегодня еще пописать. Не добрал сегодня слов из-за всех этих долбаных ученых и их бесконечных вопросов. А не вырабатывать дневную норму слов – плохая примета. К тому же я запаздываю к сроку сдачи.
   Дейв подмигнул. Он был поклонником Гектора – они обнаружили это почти сразу после начала их отношений из разряда «бармен – клиент».
   Бармен предложил:
   – Вы садитесь вон в тот уголок, мистер Ласситер, там вас не будет видно из вестибюля. Дверь здесь закрывается автоматически. Просто выйдите, когда закончите. Если вам потребуется больше, чем три мохито, оставьте мне записку рядом с кассой, и я пришлю вам счет в номер.
   Гектор подмигнул:
   – Дейв, заявляю официально, ты мой самый любимый читатель.

8. Угроза

Герберт Уэллс
   Он закруглился, прослушав запись передачи Би-би-си, посвященной биографии Хема, под названием «Жизнь». Один из белых охотников, который выжил во время последнего, неудачного африканского сафари, сказал о самоубийстве Хемингуэя: «Он катился вниз по пути, по которому ни один человек не может пройти, пока не придет конец его жизни. Он умирал внутри – я не думаю, что в этом кто-нибудь сомневается. Он внезапно стал печальным человеком. Очень, очень печальным».
   Ричард выключил магнитофон. Увидел голубой блокнот жены. Открыл его и прочел небольшой рассказ, который она сочинила накануне, одновременно прислушиваясь, течет ли еще вода в ванной комнате.
   Как обычно, он не знал наверняка, что об этом думать, Написан рассказ был превосходно. Он мог отличить хорошую прозу, когда она ему попадалась. Написано было поразительно гладко. По-видимому, Ханна написала его за один присест, страницу за страницей, без поправок, дополнений и выбросов. Ни одного вопросительного знака около якобы неудачного или корявого предложения.
   Он был вполне в состоянии оценить работы Хемингуэя с той поры, как ему на их достоинства указали, когда он еще был аспирантом, но, если бы его допросили всерьез, Ричарду пришлось бы признаться, что за все эти годы он практически ничего не читал, кроме Хемингуэя.
   И его удивляли простые, а иногда и цветистые абзацы Ханны, когда он сравнивал их с мужской, эгоцентричной и лаконичной прозой Папы.
   Он закончил читать и положил блокнот на место. Ханна как раз вышла из душа.
   Ричард снова полез в карман и вытащил оттуда склянку, посмотрел на нее при свете от окна. Во время короткой встречи – всего несколько слов шепотом на парковке за аптекой – человек сказал, что ему только нужно положить снадобье в напиток вдовы Хемингуэя. И, выпив это зелье, Мэри станет легко отвечать на все заданные ей вопросы, сказал этот человек.
   Ричард взял протянутую склянку из руки человека так, будто она радиоактивна. Неуверенно. И спросил:
   – А что это такое?
   – Мы это пока не назвали, – улыбаясь, ответил человек. – Можете называть это «сыворотка правды», но на самом деле это не вполне соответствует действительности. Однако вы ведь ждете конкретного ответа? Вы его получите. Вы хотите знать, не застрелила ли Мэри Папу? Подсыпьте этой суке зелья и задавайте вопрос.
   Затем человек протянул Ричарду пачку стодолларовых купюр.
   Ханна приоткрыла дверь ванной комнаты, чтобы выпустить пар. Ричард поспешно спрятал склянку.
   Стоя спиной к двери, Ханна осторожно надела кольца. Палец уже принял нормальный вид, и она решила, что впредь будет следить за ним, примет меры при намеке на отек и таким образом предотвратит катастрофу, которая едва не произошла накануне. Она хотела поговорить о человеке, который прячется недалеко от их комнаты, заставить Ричарда понять, что вокруг них происходит что-то странное. Но сегодня у него большой день – его первая встреча с Мэри, к которой он готовился много лет.
   Ханна потрогала его подбородок:
   – Ты опять колючий. Не хочешь еще раз побриться?
   Ричард покачал головой:
   – Это специально. Решил немного отрастить. Побреюсь, когда закончу свой первый вариант. На удачу, понимаешь?
   Ханна явно сомневалась. Еще раз провела тыльной стороной ладони по щетине своего мужа:
   – Тут порядком седых волос, милый. Будешь выглядеть старше своих лет.
   Ричард пожал плечами.
   – Ну… – пробормотал он.
   Он опять надел кубинскую рубашку навыпуск. Брюки хаки и коричневые туфли. Волосы зачесал назад. Они почти касались воротничка. Как у Папы.
   Она увидела стакан и бутылку на ночном столике. Он проследил за ее взглядом и заметил:
   – Я готовлюсь к сражению со старой сукой и вовсе не хочу, чтобы ты открывала рот по этому поводу, поняла? Хем редко общался с Мэри до первого утреннего стакана и работы над рукописью, так почему я должен поступать иначе? Только тогда можно было иметь дело со старой ведьмой. Если слухи о ее запоях соответствуют действительности, мне еще до нее далеко.
   Черт, он собирается прибыть в Дозорный дом под градусом и сразу же задать тон встрече. Показать этой мерзкой и, возможно, преступной старой суке, кто хозяин. К тому же сунуть старой женщине зелье, которое ему дал тот человек, Ричард сможет только в подпитии.
   Ханна сжала зубы. Она закусила губу, придумывая аргументы, которые следует выдвинуть, чтобы доказать Ричарду, что нельзя появляться на этой первой встрече забулдыгой.
   Ричард поднялся, налил себе еще виски, выпил и облизал губы.
   – Хорошая вещь, – заявил он. – Хотя не уверен, что в мире достаточно «Джаинт Киллер», чтобы подготовить меня к встрече с этой чертовой женщиной. – Он наблюдал за реакцией Ханны, явно ожидая гневного возражения.
   Ханна только посмотрела на него, но тут у нее едва не отвисла челюсть – он начал боксировать со своей тенью на стене. Затем упал на пол и принялся отжиматься. После четырех раз и неудавшейся пятой попытки он с трудом поднялся и приложил руку к закружившейся голове. Налил себе еще виски и снова уставился на Ханну: теперь их было двое.
   – Будешь читать мне лекцию?
   Ханна отрицательно покачала головой, вернулась в ванную комнату и закончила расчесывать волосы. В зеркало ей была виден блокнот Ричарда, лежащий на кровати за ее спиной. Может быть, секрет того, что привело к разладу между ними, скрыт между строк в его записях о Хемингуэе. Может быть, там остался след их разрушающихся отношений.
   Она присмотрелась к своему лицу в зеркале. Она не очень себя узнавала: лицо стало полнее из-за беременности… щеки постоянно горят. Она снова посмотрела на блокнот на кровати.
   Ричард сказал:
   – Пойду немного погуляю. Постараюсь побольше проникнуться этим местом. Посмотрю, может быть, отыщу еще пару водопоев Папы, которые туристам пока не удалось обнаружить.
   Ханна глубоко вздохнула и кивнула. Даже если он завалится в какой-нибудь бар, все равно хорошо, что он сейчас уйдет. Ханна поняла, что начинает все больше его анализировать, систематически рассматривать, разбирать на части, как они сами делали с героями ее рассказов в годы ее занятий в аспирантуре. Все садились в кружок и умышленно разбирали по косточкам человека, описываемого на странице.
   Но этот человек был ее мужем, не героем одного из ее рассказов.
   И самое печальное, Ханна совсем не была уверена, что Ричард выдержит такое глубокое разбирательство характера.
   Ханна сидела в кресле, покусывала губу и листала блокнот Ричарда.
   Глубоко в душе она понимала, что ей следует уносить ноги, пока она может это сделать без особых травм. Прежде чем она станет жертвой плохого обращения и свидетелем неизбежного саморазрушения Ричарда.
   Но куда бежать? К чему? Ее нынешняя ситуация была далеко не идеальной, даже порой удушающей, но, по крайней мере, она была частью литературной жизни. Ричард все же полагал, что слова на странице и человек, который их написал, могут быть самым важным в мире. Разумеется, Ричард никогда так не скажет, он даже так не думает, но это заложено в его профессии.
   И ей так без него одиноко.
   Далеко от дома. Далеко от семьи. Она мечтала уехать из шотландской деревни, стать другой, попробовала начать писать. Она нашла себе мужчину, который с помощью слов зарабатывал себе на жизнь, человека, который изучал одного из самых великих мастеров пера, но оказалось, что глубоко внутри человек, за которого она вышла замуж, был еще одним образчиком ее отца – властным алкоголиком, возможно, даже способным на насилие.
   Она открыла блокнот Ричарда и перечитала отдельные абзацы то здесь, то там. Задумалась над утверждением Ричарда, что степень необходима для творчества; настоящие художники в долгу у своих лучших критиков. Более того, он утверждал, что писатели и критики на самом деле существуют в симбиозе, что они переписываются, реагируя на точку зрения друг друга. В некотором смысле, разные стороны одной и той же монеты.
   Она задержалась на длинном замечании, которое Ричард оставил сам для себя на полях. Оно ее встревожило.
   Он, похоже, боролся с мыслью отказаться от биографической формы и написать исторический роман о Папе.
   Ричард в молодости пытался писать художественные произведения, но эти напряженные, странные романы не нашли читателя. Может быть, он переживал кризис среднего возраста? Это было удивительно, ведь Ричард завоевывал премии за свои работы по Хемингуэю. Попытка написать роман о жизни Хема только навредит его реноме ученого.
   Кроме того, Ричард глубоко ушел в исследования, какие вряд ли понадобились бы для написания романа. Даже сейчас Ричард ездил на кладбище в Кетчуме, пытаясь узнать имя человека или нескольких человек, которые копали могилу Хемингуэю.
   – Мы ведь знаем имя человека, который выкопал яму для Фолкнера, – как-то сказал Ричард, – но кто выкопал могилу Хемингуэю?
   – Но наверняка Папа сделал это сам? – прочирикала Ханна, улыбаясь и пожимая плечами.
   Но Ричард не улыбнулся. Профессор Полсон ушел, не попрощавшись.
   Зазвонил телефон, испугав ее.
   – Алло?
   Голос был хриплым, скорее женским.
   – Скажи своему мужу, чтобы отступился. Слышишь? Скажи Ричарду, чтобы все бросил и отправлялся к чертовой матери домой.
   Она нахмурилась, прислушиваясь к тяжелому дыханию в трубке. Сердце бешено колотилось.
   Что это может означать, милостивый боже?
   Ханна вспомнила незнакомца, который наблюдал за ними в ресторане, ехал за ними до гостиницы, ждал на парковке напротив их двери.
   Но ей не удавалось соединить голос и лицо.
   На другом конце была женщина, Ханна почти была в этом уверена, и эта женщина была выпивохой и курила по три пачки в день. Пока Ханна решала, повесить трубку или пригрозить пожаловаться оператору, голос сказал:
   – Отправляйтесь домой, или вас отправят туда в ящике.

9. Утерянная глава

– Дороти Паркер[13]
   Зто страшная дыра, я знаю, но спасибо, что встретились со мной здесь, – сказал Гектор. – Гостиница кишмя кишит вашими будущими коллегами.
   – Вам, наверное, кажется, что вы в аду, Гектор. – Декстер Иванс был специалист по Хемингуэю из СевероЗападного университета. Он отпил глоток пива и оглядел мрачный интерьер занюханного кетчумского кабака. – Никто из моих коллег здесь не бывал, – заметил профессор.
   – Вот именно, – сказал Гектор. – Никаких ученых, жующих лепешки и рассуждающих о смерти романа или смерти писателя… или еще о какой-то ерунде вроде «случайного повествования», что бы это ни означало. Они так много говорят, что удивительно, как у них остается время что-нибудь писать. Я не большой поклонник старины Фроста[14], но Боб кое-что сказал, показавшееся мне занимательным для поэта. Он сказал: «Разговоры – это шланг во дворе, а писательство – вентиль наверху в доме. Откроешь первый – снимешь напряжение со второго». Он был прав, старина Боб. Но этот притон – место, где я могу писать, и никто из ваших приятелей не будет спрашивать меня про Ки-Уэст или о Геллхорн и Мадриде.
   – Так тяжко?
   – Этому конца-края нет, – уныло признался Гектор. – Ужасно. Но как я вам обещал, Декс, вы услышите мои воспоминания о Хемингуэе, и только вы получите разрешение на их публикацию. Я имею в виду, помимо того, что я наговорю в своей так называемой основной речи.
   – Вы уже написали эту речь, Гек?
   – У меня еще есть пара дней, могу потянуть. Работаю.
   – Не терпится услышать, что вы собираетесь сказать.
   – Мне тоже не терпится.
   – Вы хорошо выглядите, Гек. Лучше, чем в последние годы.
   Гектор улыбнулся:
   – Говорят, звезды светят ярче, перед тем как потухнуть. И когда это мы с вами в последний раз пересекались?
   – В ноябре тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.
   – Ну, пятьдесят девятый был для меня очень плохим годом. Пятьдесят восьмой тоже. Черт, а пятьдесят седьмой был просто ужасным.
   Декстер сжал руку Гектора:
   – Ладно, забудьте то, что я вам сказал несколько секунд назад. Вон тот моложавый парень в костюме. Он здесь как белая ворона. Вполне может быть из ученых.
   – Только не с такой стрижкой и покроем костюма, – возразил Гектор. – Я его знаю. Он мой собственный хвост от ФБР. Называется Эндрю Лэнгли. Мы иногда болтаем. Вернее, я с ним разговариваю. Он делает вид, что не слышит меня. У него, у этого Энди, совсем нет чувства юмора.
   Декстер с трудом сглотнул:
   – ФБР? В самом деле?
   – Угу.
   – Вы же никогда не лезли в политику, Гек. Более того, вы скорее считались консерватором. Зачем ФБР за вами следить?
   – Черт, а почему они за всеми нами следят? Но именно так они и поступают… следят за Стейнбеком, Томасом Манном и десятками других. Затем была эта история в пятьдесят восьмом, которая привлекла ко мне официальное и пристальное внимание. Кое-что произошло в Нашвилле, затем широко распространилось. Но об этом в другой раз. – Гектор отпил глоток из своего стакана и сказал: – Слушайте, Декс, я хотел с вами встретиться из-за…
   – Якобы существующих рукописей, – перебил Декстер. – Si?
   – Si. В чем дело? В чем суть, как говорил Хем?
   – Не ясно. Карлоса называют официальным биографом.
   – Я слышал, – сказал Гектор. – Все будет компетентно, но невыразительно. Полагаю, именно поэтому Мэри его и выбрала – никаких сюрпризов.
   – Точно. Карлос как раз получает доступ к тому, что осталось после смерти. Цитировать оттуда он не может, но имеет право высказать общее впечатление, слегка суммировать.
   – Хем действительно написал книгу обо мне?
   – Он действительно собирался написать книгу о вас. Насколько я могу судить по тому, чем он со мной поделился, рукопись, если таковая существует, пока не всплыла. Рабочее название «Все вещи в труде».
   Гектор нахмурился:
   – Не соблазнительно. И что-то напоминает. Откуда это?
   – Библия, – ответил Декстер. – Екклесиаст. Тот же абзац, откуда Хем взял свое «И восходит солнце».
   – Звучит хреново.
   Декстер поднял свой стакан с пивом:
   – Менкен[15] сказал: «Разлагающийся герой – почва для огромной массы гениальной художественной литературы».
   Гектор фыркнул:
   – Интересно, как бы этот мудила Менк прореагировал, если бы кто-нибудь написал роман о Менкене в стадии разложения. Господи!
   – Да не волнуйтесь, Гектор. Рукопись ведь не всплыла. Мы знаем о намерении Хема только по заметкам на рукописи главы о вас, которую он написал для книги «Праздник, который всегда с тобой».
   Гектор едва не подавился глотком виски:
   – Что? Когда мы с вами в прошлый раз разговаривали, эта глава была лишь пустым слухом. Она действительно существует?
   – Я ее видел. И читал.
   – Бог мой, Декс, мне необходимо ее видеть. Прочитать. Что в ней?
   – Ничего ругательного… скорее зловещая. Затравка для романа, так можно сказать. Ничего порочащего вашу репутацию. Ничего такого, из-за чего вы могли бы подать в суд. Как вы знаете, всем героям «Праздника, который всегда с тобой» досталось, но этот скетч скорее доброжелательный. Если он попадет в печать, вы будете выглядеть вполне положительно.
   Гектор покачал головой:
   – «Вполне положительно». Он «вполне положительно» пырнул ножом Скотта… Доса… беднягу Форда. Мне необходимо видеть эту главу обо мне. Черт, я имею на это право.
   – Не уверен, что миссис Хемингуэй согласится. Мэри твердит, что у нее еще на антологию всего ненапечатанного. Неоконченного, не вошедшего в сборники. Отрывки и все такое. Как раз подойдет.
   – Как мне связаться с Карлосом?
   Декстер покачал головой:
   – Он никогда вам ее не покажет, Гектор. Он связан столькими ограничениями и запрещениями, а также юридическими запретами касательно официальной биографии, он не станет рисковать и показывать вам экземпляр. И он не сделает этого ни при каких обстоятельствах. Слишком мнит о себе.
   – Блеск.
   – Но, к счастью, у меня имеется фотокопия. Я дам ее вам при условии, что вы никогда не признаетесь, что она у вас побывала, и немедленно уничтожите после прочтения.
   Гектор зло усмехнулся:
   – Последнее я могу гарантировать.
   Декстер подмигнул и подвинул к нему сложенный вдвое конверт, который достал из кармана своего пиджака:
   – Получайте.
   Гектор схватил конверт.
   – Вы настоящий принц среди ученых, – сказал Гектор.
   – Кто же теперь так скуп на похвалу? – Декстер снова приложился к пиву. – Прочитаете потом, хорошо? Где-нибудь, где потом сможете ее сжечь. А то еще перепьете и забудете здесь.
   – Не дождетесь.
   – Материал довольно лаконичный, как большинство скетчей к книге «Праздник, который всегда с тобой», но не лишен интереса, – сказал Декстер, облизывая с губ пивную пену. – Самое интересное на полях. Там как раз заметки для романа о вас, который Хем собирался написать. Безумные вещи. Наверное, у Хемингуэя в конце действительно было с головкой плохо.
   – Да? И в чем суть?
   Декстер криво улыбнулся и с сомнением покачал головой:
   – Кое-что о вас, Хеме и тех убийствах, связанных с сюрреалистской живописью и фотографией.
   Гектор почувствовал, как похолодела спина. Гектор писал именно эту книгу, только он называл ее «Торос и Торсос». И писал Гектор этот «роман», чтобы защитить себя и отомстить.
   – Вы можете в это поверить? – сказал Декстер. – Я хочу сказать, что с точки зрения концепции это выглядит полным безумием.
   Гектор пожевал губу и с трудом улыбнулся:
   – Точно, черт побери.
   Вернувшись в Сан-Вэлли-Лодж, Гектор пошел в гостиную, собираясь выпить и прочитать главу, которую Хем написал о нем.
   Внезапно он затормозил. За угловым столиком сидели двое мужчин, погруженные в разговор. Один был ученый, которого Гектор видел накануне, тот самый, которому он придержал дверь, когда тот входил с хорошенькой беременной женой-блондинкой.
   Вторым мужчиной был Донован Криди. Хотя прошло много лет, но Гектор его все равно сразу узнал.
   Агент ФБР пока еще не заметил Гектора. Гектор прикрыл лицо сложенной вдвое рукописью и вернулся в вестибюль.

10. По команде

Уинстон Черчилль
   Ричард чертыхаясь начал ощупывать карманы. Он очень надеялся, что бумажка с номером телефона при нем. Он не хотел звонить в присутствии Ханны, не хотел, чтобы кто-то услышал, что будет говорить Мэри.
   Даже в телефонных разговорах эта старая сука была грубой и требовательной. Материлась и командовала. Она вела себя с Ричардом так, будто время, которое она собиралась уделить ему, чтобы поговорить о своей биографии, было одолжением, которое она неохотно делала… как будто он был у нее на посылках. Мэри всячески выражала недовольство, что приходится тратить это время, хотя, черт бы ее побрал, именно она была инициатором этой встречи.
   Ну, более или менее.
   Ричард начал прощупывать почву насчет интервью со вдовой для большой книги о Хемингуэе, но тут Мэри выступила со встречным предложением:
   – Вы можете получить всю мою историю, Дик. Причем вы один. Но это будет моя история. Моя жизнь.
   Они едва подписали бумаги на авторизованную биографию, когда эта проспиртованная старая стерва заявила, что одновременно работает над своими мемуарами. Двуличная старая шлюха.
   Ричард развернул грязную бумажную салфетку, на которой записал номер ее телефона, и набрал его. Он ожидал, что трубку снимет какой-нибудь помощник, но ответила сама вдова, которая даже в это утреннее время уже плохо выговаривала слова. Уже приложилась к «Кровавой Мэри», потаскуха.
   Мысль о том, чтобы принять с утра, заставила Ричарда облизнуться. Он бы с удовольствием употребил «отвертку» и снабдил организм витамином С.
   Мэри сказала:
   – Сегодня, когда придете, я хочу, чтобы вы привели с собой вашу подругу. В смысле, жену. Хорошенькую маленькую блондинку.
   Ричард оскалился. Зачем Ханна понадобилась Мэри? Он попытался вспомнить, что говорил Мэри о Ханне. Разве он когда-нибудь ее описывал? Они разговаривали несколько раз, причем оба были здорово поддатыми, так что вполне вероятно, что он сболтнул что-то о внешности Ханны. Черт, наверняка.
   Он покачал головой и сказал:
   – Она беременна. На очень позднем сроке, так что я не уверен, что у нее хватит сил…
   – Ерунда, – перебила его Мэри. – Она спокойно сможет посидеть в кресле. Более того, Ханна сама немного пишет, вот я и думаю, что будет неплохо, если женщина поможет вам с моей историей. Есть вещи, которые только женщина в состоянии понять. Я не верю, что мужчина, работающий один, сможет воздать мне должное. Так что я надеюсь на партнерство между вами и вашей женой, Ричард. Ханна представляется мне своего рода переводчиком, мостом между вами и мной. Гидом для вас, когда речь пойдет о моих наиболее сложных сторонах. Я знаю, как вы, ученые, себя ведете, у вас всегда и везде один только Папа, Папа, Папа. Я не хочу потеряться в своей собственной книге.
   Ричард с трудом удержался, чтобы оскорбительно не расхохотаться. Сложные стороны? Старая стерва – открытая книга, во всяком случае, с точки зрения Ричарда. Мэри была посредственной журналисткой и таскалась за войсками во время Второй мировой войны, добывая материалы при помощи своего тела. У нее была второсортная манера писать, второсортный интеллект и второсортное образование. Черт, да она сама появилась из какого-то второсортного местечка.
   – Мне думается, что сейчас Ханне стоит полежать в постели, – сказал Ричард. – Для нее сейчас самое главное – ребенок. Для нас обоих в мире нет ничего важнее.
   Стандартное клише. Ему показалось, что он произнес эти слова с неподдельной страстью.
   – Ханна в порядке, Дик. Крепче, чем вы думаете. – Мэри помолчала, потом добавила: – Я смотрю на эту сделку только так, с вашим совместным участием. Сами знаете, в городе есть другие ученые с женами. Я могу обратиться к одной из этих пишущих пар, если вы считаете, что Ханна не согласится.
   – Откуда вы узнали, что Ханна пишет? Как вы вообще что-то о ней узнали?
   Он по голосу почувствовал, что Мэри улыбается.
   – Это мой город, Дик. Я все слышу.
   Ричард пнул ножку конторки, испугав дежурного. Сквозь сжатые зубы сказал:
   – Да нет, все в порядке. Я возьму с собой Ханну. Я только хочу подчеркнуть главное: это будет моя книга. Я не работаю в сотрудничестве с кем-либо.
   Мэри сказала:
   – Я с удовольствием познакомлюсь сегодня с Ханной. Пожалуйста, передайте ей это от меня.

11. Эхо

Габриель Гарсиа Маркес

Книга вторая
Праздник, который всегда с тобой
(утерянная глава)

Канун Рождества в кафе «Селект», Монпарнас

   Была зима, первая после нашего возвращения из Торонто, и с деньгами было еще более туго, чем год назад; наступил канун Рождества, а я так и не нашел подарка для своей жены и ребенка. Все наши деньги уходили в основном на маленькие кусочки угля и иногда на какие-никакие дрова, а также на еду для нашего малыша. Я ел раз в день, чтобы жена могла поесть дважды. Мы были такими нищими, что я перестал писать в кафе, чтобы сберечь деньги, и иногда несколько дней, а то и пару недель не имел возможности по-настоящему выпить.
   Гектора я нашел в «Селекте», как мы накануне договаривались. Шел одиннадцатый час, и мы оба закончили свое утреннее писательство. Был канун Рождества, а для нас, приезжих из Штатов, Рождество – важный праздник. Гектор был единственным ребенком в семье из прибрежного Техаса, так что, возможно, Рождество было для него немного менее важным, чем для меня. Но только немного.
   Я вырос на Среднем Западе. Там у нас жизнь распределялась по сезонам, и Рождество означало снег, семью и елку в гостиной. Рождество означало обмен подарками, и церковную службу, и женщин, собравшихся вокруг пианино, и хороший огонь в камине, и праздничную еду, после который каждый чувствовал себя таким переполненным, что даже немного подташнивало и даже, пожалуй, было немного стыдно, что так много съел.
   Я вспоминал о прошлом Рождестве в то утро с Гектором – и думал, что мне вовсе не было бы стыдно, по крайней мере в то утро, за переедание или хотя бы за полный желудок.
   «Лассо» был высоким и стройным, одним из тех, кому Гертруда, чей авторитет в таких делах не подвергался сомнению, настойчиво предсказывала карьеру в кино, благодаря его «приятной внешности и глубокому баритону», а также «атлетическому сложению». У него были приятная улыбка и ямочки на щеках, а также голубые глаза, которым самое место на лице женщины или актера. Но Гектор не был ни женщиной, ни звездой кино (некоторые даже скажут, что он не был настоящим, по крайней мере, честным писателем, хотя позднее многие могли отозваться о нем, как о приличном актере).
   Но тогда он был хорошим и верным другом и праздновал подписание контракта на книгу, и я мог убедить себя, что он в то утро платил за выпивку в честь этого контракта, а не просто платил за меня. Дома Гектор писал для дешевых детективных журналов и хорошо зарабатывал. Все называли его автором детективов, но на самом деле он был писателем, который писал рассказы с сюжетами о преступлениях, и лучший его рассказ можно вполне было включить в сборник таких рассказов, как «Убийцы», если бы я этот рассказ сподобился написать. Или напечатать вместе со многими рассказами Фолкнера, где есть преступления или скорее элементы преступлений.
   Но Гектор тогда публиковал рассказы с завидной регулярностью и недавно продал первый из своих приличных детективов. У него завелись деньги, и он подумывал о переезде из Квартала и, возможно, даже из Парижа. Он поговаривал о возвращении домой и на Киз во Флориду, где, как он настаивал, жизнь значительно дешевле, чем в Париже, и где постоянно так тепло, что в домах даже нет каминов или радиаторов.
   В те дни казалось, что Гектор умел попадать в хорошие и интересные места раньше меня или хотя бы убедительно врал по этому поводу. Но Гектор был убежденным холостяком, и я уверял себя, что это дает ему определенные критические преимущества как исследователю. Я в первый раз встретил Гектора в Италии. Он водил санитарные машины, а после того, как был ранен и списан, обучал меня и показал, как надо водить старые развалюхи почти без тормозов по горным дорогам. Позднее он почти год торчал в Париже, даже, возможно, два года, до того как я там появился, – и еще в одном случае он меня опередил: появившись раньше меня в Ки-Уэсте, хотя, очень может быть, лучше было бы для нас обоих, если бы он там вообще не появлялся.
   Но до этого оставалось еще много лет, а именно в то утро мы были лучшими друзьями, был канун Рождества, мы сидели у огня и пили греющий живот и развязывающий язык ром «Сен-Джеймс». Мы сидели на террасе пивной, тут было теплее, но все равно утро выдалось очень холодным, несмотря на солнце, и мы видели пар нашего дыхания, когда разговаривали и даже когда просто дышали.
   Мы немного поговорили о нашей утренней работе, и Гектор поведал мне, что собирается отдохнуть со шлюхой, с которой познакомился несколькими днями раньше и которую хочет наставить на путь истинный.
   Имя у девушки было оригинальное – Виктория. Она приехала из Сент-Луиса в Париж, чтобы стать певицей или танцовщицей. Но она прошла через круги bal musettes[16], затем попала в revues поменьше, затем в «Фоли Бержер», а потом скатилась в самый низ, и теперь ее трудовое имя было Соланж.
   Я встречался с ней раз или два, она была вполне хорошенькой: блестящие черные волосы, не по моде длинные и прямые. А глаза синие, не голубые, как у Гектора, и у нее была милая улыбка, но не было ямочек Гектора. И все же она была вполне привлекательной, и, глядя на нее, становилось грустно, что вот приехала она в Париж юной, были у нее мечты, но эти мечты не осуществились, даже близко ничего похожего не произошло, и превратилась она в обычную девушку с панели.
   Когда Гектор получил деньги, он снял ей квартиру, что вызвало небольшой скандал с его вздорной и вдруг впавшей в религию femme de menage[17] и вынудило его искать жилье.
   – Мы с Вики сегодня утром сделали немного попкорна, – сказал мне Гектор. – Все утро мы нанизывали попкорн, а после ленча собираемся пойти в Люксембургский сад. Я там нашел прекрасную сосну, совсем как новогодняя елка дома, мы повесим на нее попкорн и будем следить, как его клюют птицы, потом выпьем немного кирша и споем пару рождественских песен. Ты с семьей должен встретить нас там, Хем.
   Как будто что-то вспомнив, Гектор сунул руку под стол и порылся в кармане лежащего на стуле пальто. Потом протянул мне небольшой бумажный сверток и сказал:
   – Счастливого Рождества, Хем.
   Это была металлическая фляжка, и я чувствовал, что в ней что-то булькает. Я уже собрался отвинтить пробку и понюхать, как он сказал:
   – Перно. – Он поднял свой стакан с ромом. – Alla tue salute/
   – Salute, – сказал я. Мы чокнулись, и он протянул мне еще два небольших свертка.
   – Тот, что в красной бумаге, для Бамби, – сказал он. – Эту вещицу я на днях увидел.
   Второй сверток, сказал он, предназначался моей жене. Гектор был чуть моложе меня, и моя жена относилась к нему по большей части как к младшему брату. Но иногда они начинали флиртовать друг с другом, и я понимал, что они относятся друг к другу очень хорошо, а Гектор, возможно, даже немного влюблен в мою жену. Разумеется, если такие люди, как Гектор, способны влюбляться. Но в то время все это было совсем невинно, так что, когда я, работая журналистом, вынужден был уезжать по заданию, я знал, что Гектор будет за ней присматривать, и за нашим сыном тоже, что они будут в безопасности и ничего непотребного не произойдет.
   Но я ощущал через бумагу контуры подарка и чувствовал, что начинаю закипать. Рыжие волосы моей жены совсем отбились от рук после рождения ребенка, стали густыми и непослушными, а она умудрилась потерять одну из своих любимых щеток для волос, когда мы переезжали из Торонто. Только сегодня, когда я уходил, она чертыхалась, не в состоянии расчесать густые рыжие волосы.
   Несколько дней назад мы с женой и Гектор со своей шлюхой, вставшей на путь праведный, гуляли по городу, жена увидела в витрине антикварной лавки серебряную щетку и что-то сказала по этому поводу. Я понял, что подарок – та самая щетка, которая ей понравилась.
   – Я не могу это принять, Лассо, – сказал я.
   – Это же не тебе, Хем, – осторожно заметил Гектор. – Скажи ей, что это от тебя. Тебе бы все равно пришлось так сказать, потому что все остальное было бы… неприлично. – Он тогда мне улыбнулся своей лучшей улыбкой, во всяком случае, я знал, что он считает ее своей лучшей улыбкой: мальчишеская улыбка с ямочками на щеках, которая должна стереть мою обиду – по крайней мере, он так считал. И довольно часто не ошибался. Тем более что моя первая настоящая выпивка за несколько недель сделала меня расслабленным и покладистым.
   Но все же справиться с моей обидой до конца ему не удалось, и Гектор это почувствовал. Он сказал:
   – Вы двое – единственная семья, которая у меня есть, Хем, и сейчас Рождество, так что принято дарить. Тебе просто надо смириться с необходимостью принимать подарки, перестать быть таким праведным сукиным сыном. – Он показал на подарок для моего сынишки. – У меня нет ни братьев, ни сестер, так что никогда не будет племянников или племянниц. Боюсь, что потребность в детях для меня исчерпывается Бамби. Черт, Хем, позволь мне устроить себе Рождество. Без этого мне останется только украшать деревья в парке вместе с падшими женщинами. Что это будут за Святки? Ты не можешь по-настоящему оценить семью, потому что она у тебя есть. Когда ее у тебя нет, ты только об этом и думаешь.
   Я все еще не мог успокоиться, но тогда я был ужасно привязан к Гектору. Я еще не знал, что стану делать с подарками, и, если понесу домой, как объясню их появление, но его улыбка и честный голубой взгляд сломали мое последнее сопротивление и ревность и сняли с меня вину за то, что у меня нет денег.
   Мы снова подняли тост, и я принялся думать о чем-нибудь, имеющемся в нашей крошечной квартире, что я бы мог подарить Гектору.
   Гектор заказал гренки с сыром, мы продолжали тянуть ром. Потом я спросил:
   – А что ты подарил на Рождество Викки?
   Гектор покачал головой, вытряс из пачки сигарету, зажег спичку, щелкнув ею по ногтю большого пальца, и прикурил.
   Некоторое время он смотрел на огонь в жаровне.
   Наконец, вздохнул и сказал:
   – Аборт.
* * *
   Гектор вздохнул, закусил губу и отпил глоток вина. Скетч Хема по поводу давнего кануна Рождества одновременно был точным и не был.
   Большинство искажений – возможно, намеренных, скорее всего, намеренных – заключалось в опущениях. Заключалось между строчками. Вопреки тому, что написал Хем, Гектор всегда попадал в хорошие места первым. Ранение Гектора на войне помешало ему участвовать в боевых действиях и вынудило поехать в Италию за полгода до Хемингуэя.
   Гектор сманил Хема в Париж, а позднее в Ки-Уэст. И он познакомил Хема с Кубой.
   Антикварная щетка была подарена Хэдли на Рождество. Из более поздних разговоров Гектор узнал, что Хем подарил эту щетку от себя.
   Это нормально.
   Ничего страшного, Гектор сам это предложил.
   Из себя вывел Гектора последний абзац.
   Он прозвучал так, будто ребенок был от Гектора.
   С художественной точки зрения Гектор был способен оценить этот ход: Гектор признал, что сравнение его жизни с тогда счастливой семейной жизнью Хема было удачным писательским приемом.
   Но по самым разным причинам этот было абсолютно нечестным.
   Виктория утверждала, что не знала, кто отец ребенка. Им мог быть один из дюжины ее «клиентов». Но Вики никакого ребенка не хотела и умоляла Гектора помочь ей от него избавиться до того, как они вернутся в Штаты и до ее встречи с родителями. Он неохотно согласился.
   Операция прошла очень неудачно, хотя изначально это не проявилось. Но в результате Вики оказалась бесплодной.
   Много лет спустя Гектор узнал, что ее неспособность родить ребенка разрушила ее довольно удачный брак с мужчиной, который во всех других отношениях был вполне приятным человеком.
   Вики умерла вскоре после развода.
   Гектор потер виски, вспоминая те далекие дни с Вики в Париже. Кто же все-таки был отцом того ребенка? В ее жизни было много мужчин. Она иногда о них рассказывала: обреченные солдаты, богатые, но несчастные в браке супруги.
   Но был один мужчина.
   Виктория никогда о нем не рассказывала, никогда не называла по имени, а когда Гектор настаивал, пожимала плечами и говорила:
   – Все глупости, Гек. Никого не было.
   Но кто-то был. Гектор знал это – какой-то мужчина, который заполнил пустоты в биографии Вики… память о котором всегда возникала в ее нечастых разговорах по пьянке. Не обязательно любовник, во всяком случае, отношения прервались, даже не наверняка отец ребенка, которого она извела.
   Но кто-то – какой-то мужчина – отбросил длинную и, возможно, зловещую тень на жизнь Вики.
   Когда Гектор давил очень настойчиво, Вики пряталась за бутылкой или искала прибежище в одиночестве – выставляла его из дому.
   Однажды вечером, сильнее перепив и разозлившись на бесконечные приставания Гектора, она попросила его уйти. Разозленный Гектор выскочил за дверь и встретил в кафе внизу Хема. Подстегнутые выпивкой, два пьяных писателя решили проследить за не менее пьяной Вики – вдруг она приведет их к тому таинственному мужчине, который быстро становился bete noire для Гектора?
   Но ничего не вышло из этих ночных преследований. Во всяком случае, не помогло вывести из тени загадочного мужчину.
   Но позднее, еще основательно подвыпив, Гектор и Хем пришли к одному выводу: пока они следили за Вики, она следила за ними.
   Из попыток Гектора сделать из Вики честную женщину ничего путного не вышло, и много лет спустя он услышал по своим каналам, что ее нашли мертвой в собственной квартире.
   Ее тело на кухне нашел смотритель, взломав замок в квартире после того, как соседи начали жаловаться на сильный запах газа в общем вестибюле. Виктория лежала, сунув голову в духовку.
   Гектора не слишком удивило ее самоубийство. У Виктории часто бывало плохое настроение. Ей так и не удалось справиться с виной за то, что пришлось заниматься таким порочным делом.
   Но некоторые газетные отчеты, которые прислал Гектору давнишний общий друг, беспокоили Гектора.
   Какой-то любопытный сосед утверждал, что видел незнакомого мужчину, ошивающегося у квартиры Виктории. Он даже пару раз видел этого мужчину, когда тот выходил из квартиры Виктории за день или два до ее смерти.
   Гектор прочитал утерянную главу еще раз, потом в третий раз.
   Что-то непонятное его беспокоило, вот только он не мог определить, что именно.
   Что-то….
   Черт бы все побрал. Это было так давно. И тогда, и потом было слишком много выпивки. Сотни тысяч слов были написаны между тем временем и сегодняшним днем.
   Гектор пригляделся к страничкам, к полям, интервалам – все это и в самом деле напоминало машинку Хема. И все эти записи на полях насчет сюрреалистических убийств были сделаны точно почерком Хема.
   Это было для Гектора загадкой: кто, кроме Хема, мог участвовать в этом странном документе, который не должен был существовать?
   Эта глава… Давно утерянная и вдруг всплывшая глава о Гекторе… И Криди здесь, в Айдахо, болтает с собравшимися учеными?
   Что-то зловещее происходило в этом отдаленном горном городке, можно было не сомневаться. Что-то, назначенное испортить репутацию Хема и, возможно, репутацию Гектора.
   Что-то, от чего у Гектора стыла кровь в жилах.

12. Приглашение

Сильвия Плат[18]
   Одевайся, – велел Ричард, включил свет и раздвинул шторы, впустив в комнату яркий свет. – Она хочет, чтобы ты тоже пришла.
   Ханна села на кровати и провела ладонью по спутанным волосам.
   – А? – сонно спросила она. – Кто? Кто хочет, куда пришла?
   – Мэри. Прежде чем мы с ней займемся конкретным делом, она хочет, чтобы мы встретились в компании. Только сегодня. Я никак не мог отвертеться. Кстати, при тебе она, возможно, будет помягче. Ты Мэри понравишься. Черт, ты всегда всем нравишься.
   – Я ужасно себя чувствую. Кроме того, сегодня день, когда я должна писать. – Ханна потерла глаза кулаками. – Ты ведь обещал.
   Ричард действительно обещал. Но с другой стороны, она втайне пришла в восторг от возможности увидеть дом Папы, познакомиться с его вдовой и услышать ее вариант легендарного события.
   – Ты будешь чувствовать себя лучше, а рассказ закончишь завтра. Он же небольшой. Сколько времени это может занять?
   Ханна нахмурилась:
   – Будучи профессором литературы, ты должен был бы знать ответ на этот вопрос. Или хотя бы предположить.
   Он подумал, потом ответил:
   – Вообще-то, тебе стоит поднять этот вопрос при Мэри – сколько времени занимает у тебя писательская работа: сразу станет ясно, что это для тебя главное. Ну, разумеется, после родов. И уж раз ты об этом заговорила, тебе стоит все немного расширить. Как насчет чего-нибудь, что непосредственно не связано с тем, что произошло между тобой и твоим стариком?
   Щеки и шея Ханны покраснели.
   – Ты опять шпионишь.
   – Я профессионал, не шпион.
   – Ну да, только Папа не разрешал Эдмонду Уилсону критиковать свои работы в процессе написания, – сказала Ханна. – Писатели не нуждаются в услугах ученых, чтобы они подтирали им сопли до последнего черновика. Как бы сказать это помягче? Отваливай. – Она покачала головой и вздохнула: – Я говорю это вполне серьезно, Ричард. Никогда больше этого не делай. Это как… осквернение.
   – Извини. – Ричард поколебался, затем махнул рукой. – Лапочка, у тебя необработанный талант, но тебе давно пора отойти от своей приверженности одной теме. Ведь до сих пор все, что ты пишешь, так или иначе связано с твоим отцом. Черт, тебе надо забыть про это дерьмо, взять себя в руки и обрести свой настоящий голос. Забудь об этом, пусть это больше не служит кормом для твоих рассказов. Тут тебе не дождаться отклика. Это только раздевание и исповедь, не литература. Читать это больно и неловко.
   Ханна сдула светлые пряди со лба:
   – Ага. Да, возможно. Кстати, чадо использует мой копчик вместо футбольного мяча, так что я чувствую себя не лучшим образом. – Ханна прижала ладони к животу. – Знаешь, когда я голая, а он там передвигается, можно видеть под кожей его ножки и ручки. Иногда видны даже контуры всей руки или ноги. Хочешь пощупать?
   Ричард подумал о все более четко обозначавшихся контурах его печени, напоминающей раздутую подкожную пиявку, решившую уничтожить своего хозяина.
   – Нет, у меня от этого мурашки.
   – Тогда я первая иду в душ.
   – У тебя двадцать минут.
   – Это мало.
   – Двадцать минут.

   Они ехали в новой машине, взятой напрокат, из гостиницы в Дозорный дом. Ханна смотрела в окно на пробегающие мимо пейзажи, на далекое кладбище. И снова возвращалась к странному телефонному звонку. Она все еще не придумала, как сказать об этом Ричарду. Кстати, сейчас был самый неподходящий момент, чтобы об этом заговорить. Ричард наконец-то дождался исполнения своей мечты, он ехал на встречу с Мэри Хемингуэй. И, черт бы все побрал, Ханна тоже туда ехала. От такого интригующего поворота у Ханны даже немного кружилась голова.
   Она на самом деле познакомится с последней женой Папы и будет с ней разговаривать. Ханна расчесала влажные волосы и принялась приставать к Ричарду с вопросами насчет вдовы:
   – Какая она сейчас? Я смотрела альбом со сделанными здесь фотографиями, на них она выглядит как подросток. Слишком загорелая. Блондинка, но скорее крашеная. Очень резкие черты.
   – Начиная с ее мелких хищных зубов, – сказал Ричард. – У нее зубы терьера, хотя мало кто это замечал. Она почти не улыбается на фотографиях или при встречах, как мне рассказывали.
   Ханна пожала плечами. Ей не хотелось выслушать еще одну лекцию-экспромт, спорить ей тоже не хотелось. Она решила пошутить:
   – Возможно, никто в присутствии Мэри не сказал ничего забавного.
   Ричард закусил губу, раздумывая над ответом. Еще больше нахмурившись, он сказал:
   – Хем был первым, кто посчитал ее обозной шлюхой и стервятником. Она дымит, как печная труба, и матерится, как моряк. Знающие люди говорят, что она быстро спивается.
   Ханне хотелось сказать: «Здесь у вас много общего», – но вместо этого она заметила:
   – Папа ставил ее достаточно высоко, чтобы на ней жениться. Называл ее «карманным Рубенсом», так ведь?
   Ричард кивнул:
   – Все так. Но в другом настроении он также говорил, что у нее лицо Торквемады – паука.
   – Резко. – Ханна улыбнулась. – Это ведь паук «черная вдова»?
   – В первый раз Бамби увидел свою новоиспеченную мачеху, когда она вышла голой из бассейна.
   – Готова поспорить, что тогда взошло не только солнце.
   – Это смешно, Ханна. В своей шутке ты затронула интересную тему. Распространяется все больше слухов о лесбиянстве. В последнее время поговаривали даже о романе между Мэри, четвертой женой, и Паулиной, женой номер два.
   – Гм… Кажется, я читала, что между Паулиной и Хэдли было что-то до того, как Паулина украла Папу, что у них была любовь втроем.
   – Сомнительно. – Ричард сжал руку жены. – Какой его женой ты бы хотела быть? Кто тебе больше по душе?
   Ханна закусила губу. Наиболее симпатичной, наверное, была Хэдли, самая приземленная из всех жен Хема. Остальные были в разной степени сумасбродками. Марта, единственная писательница из четырех миссис Хемингуэй, как человек меньше всего импонировала Ханне.
   – Ни одна, – сказала она. – Если бы мне пришлось выбирать, я бы хотела стать долгожданной, но так и не родившейся дочерью Папы. Дочерью, которая бы впитала от гениального папочки все, что она знала о профессии писателя.
   Когда они снизили скорость, чтобы свернуть на подъездную дорожку, ведущую к Дозорному дому, их обогнала зеленая «импала» и продолжила путь вверх, на холм. Ханна мельком увидела водителя: худой мужчина в очках. Темные волосы зачесаны назад от лысины. Впалые щеки обветрены.
   Ханна потянулась было к руке Ричарда, но заколебалась. Машина уже исчезла из вида.
   Точно как в случае со звонком с угрозами, который она получила рано утром в полном одиночестве. Только ее слово, на которое можно опираться. Только она могла поклясться, что этот звонок был, и только она видела «импалу», которая их преследовала.
   Слово Ханны казалось малоубедительным в сравнении с навязчивым воспоминанием Ричарда о ее душевной болезни. Пытаясь выбросить из головы телефонный звонок и их преследователя, она вздохнула и пошла вверх по дорожке за мужем к дому, в котором умер Хемингуэй. Вверх по холму к последней жене Папы.

Книга третья
Смерть после полудня

13. Мэри

– Хелен Роуленд[19]
   Вдова, прячась в коридоре за гостиной, следила за ученым и его женой в стратегически повешенное зеркало.
   Мэри заставила их подождать: разглядывала профессора, который стоял там и красными глазами рассматривал место, куда упал мертвый Папа. Ричард напряженно, сжав зубы, смотрел на пол и на стены. Он стоял там одетый под Папу, со слегка отросшей щетиной, с непонятным выражением на лице.
   Ханна Полсон не сводила глаз с Ричарда. Казалось, она не могла или ей не хотелось осматривать этот печально известный холл. Мэри даже прониклась к молодой женщине симпатией за это.
   Он ничего из себя не представлял, этот гребаный ученый. Но Мэри никогда и не хотелось, чтобы мужчина что-то представлял из себя, она не могла позволить мужчине быть слишком значительным. Он завоевал какие-то награды, если вообще стоит обращать внимание на такую чушь. Написал вполне приличную книгу об ученичестве Эрнеста в Париже. И все.
   Это было идеальным для целей Мэри.
   Переговоры с большими издательствами в Нью-Йорке по поводу ее автобиографии, которая предположительно должна была бы вызвать ажиотаж среди синдикатов и привлечь кинематографистов, все тянулись, и конца не было видно.
   Мэри решила, что книга поменьше, рассчитанная на спрос среди ученых, сможет подтолкнуть серьезных игроков вступить в игру, принять ее представление о ее собственной знаменательной биографии. Серьезные игроки хотели, чтобы она кого-нибудь использовала, как будто такой автор, как она сама – бывшая журналистка, опытный редактор, еще и «Праздник» опубликовавшая, – может на эту сумасшедшую идею согласиться.
   Ну что же, она покажет, на что способна, этому увенчанному премиями ученому – биографу Хемингуэя. Пусть его маленькая книга удовлетворит аппетиты больших игроков – ее жизнь предстанет со всеми трудностями и во всем блеске. Настоящую книгу сможет написать только она сама, своими собственными словами.

Ханна

   Низкая, обитая зеленой тканью мебель. Дубовые панели на стенах.
   Дом казался слегка забальзамированным, но еще не превратился в самодовольный, застрявший во времени храм, какими стали дома Хемингуэя в Ки-Уэсте или на Кубе.
   Ханна заметила, что нигде не висело ни одного портрета Папы. Пока Ричард и Мэри разговаривали, Ханна следила за вдовой, стараясь понять, что привлекло Эрнеста в этой крошечной, довольно хрупкой женщине, которая сидела напротив нее.
   Казалось фантастикой вот так сидеть напротив Мэри Хемингуэй после того, как столько прочитала о ней и вынуждена была в последние месяцы слушать всякую чушь насчет вдовы от Ричарда. Но, по крайней мере, пока она видела такую пропасть между легендой и реальной Мэри, что поймала себя на мысли, что ищет в этой женщине то, что привязывало к ней Хемингуэя в течение стольких лет.
   Что удерживало Папу около Мэри, несмотря на бесчисленные ссоры? Ханна не могла найти причину.
   Они угостились небольшими пирожными, которые Мэри заказала в городе. Ханна пила жидкий чай со льдом из стакана, поглядывая в окно на окружавшие дом горы, сидя за тем же письменным столом, где когда-то сидел Папа и где до сих пор стояла его последняя пишущая машинка. Наверное, по мнению людей, за ним надзиравших, этот вид должен был отвлекать угасающего писателя.
   Мэри Хемингуэй уселась поудобнее в своем кресле с очередным коктейлем, смешанным для нее горничной. Закурила сигарету. Кресло, в котором она сидела, было слишком для нее большим и обтянуто тканью с рисунками цветов, фруктов и виноградных листьев. Кресло было поставлено так, чтобы довлеть над всем пространством гостиной, что напомнило Ханне о куда более крупной Гертруде Стайн, гордо восседавшей на своем троне в салоне в 1927 году на улице Флерюс.
   Нет, пожалуй, ничего общего, сообразила Ханна, потому что Мэри, почти затерявшись в просторах своего огромного кресла, больше напоминала карлика.
   И у Мэри не было кучи подхалимов.
   Мэри была явно одинока в самом печальном смысле этого слова. Чем дольше вдова говорила, тем яснее становилось, что в представлении Мэри она и призрак Папы противостояли всему миру. Вдова посвятила первые двадцать минут их визита поношению первой жены Хема Хэдли, затем Паулины, а затем и Марты Геллхорн, обвиняя каждую из них в самых разных слабостях, плохом характере или личных странностях, что делало их всех – в глазах Мэри – хуже в сравнении с ней самой, а себя она считала идеальной женой Эрнеста Хемингуэя. («Выпьем за меня», – предложила Мэри, поднимая свой бокал.)
   Ханна подумала, что маленькая, грудастая фигура Мэри, которая так поразила Джека, старшего сына Хемингуэя, когда она вышла в чем мать родила из кубинского бассейна его отца, претерпела ранние возрастные изменения в связи с бесконечными падениями и неудачно сросшимися костями. Жизнь также исчезла из ее когда-то темных волос, вынужденных пережить многочисленные окрашивания и многоцветное полоскание по требованию помешанного на волосах, капризного, лысеющего Папы. Кубинское солнце и бог знает сколько цистерн алкоголя покрыли лицо Мэри морщинами так, что она стала напоминать видавший виды кожаный диван.
   Когда Ханна просматривала фотоальбомы, сделанные во время совместной жизни Мэри и Эрнеста, она подивилась, насколько быстро Мэри и ее супруг вместе старели. Или старили друг друга.
   Пятнадцать лет на слишком высокой скорости.
   – У Папы были темные периоды к концу жизни, – сказала Мэри. – Другим женам не пришлось так тяжко, как пришлось мне. Наверное, самое тяжелое время было осенью пятьдесят восьмого, после того как я упала и сильно разбила локоть. Я не могла сдержать жалобных стонов, а Эрнест всю дорогу до больницы учил меня, что «солдаты не должны плакать».
   Мэри покачала головой и уставилась в свой стакан.
   – И все же я не могу пожаловаться, – сказала она. – Разве можно определить, кому приходилось хуже в его хорошие дни? Мне? Марте или Паулине? Может быть, Хэдли? Я иногда стараюсь поставить себя на ее место в то ужасное утро в двадцатые годы, когда ей пришлось признаться Папе, что она потеряла все его рукописи на том вокзале? Это был сразу конец их отношениям, хотя сами они это поняли много позже. Сказать своему мужу-писателю, что ты потеряла его работу? Господи, как, наверное, это было для нее ужасно. Если бы я ушла и оставила какую-нибудь Папину рукопись без присмотра, не говоря уже о том, что допустила, чтобы ее украли, я бы не удивилась, если бы этот громила вышиб мне мозги. И я бы этого вполне заслуживала. – Слабая, невнятная усмешка. – Черт, да я сама бы зарядила для него ружье.
   Ханна закусила губу. Если бы ей довелось быть одной из женщин Хема, что бы она сделала по-другому? Сумела бы она сохранить любовь Хема, чего ни Хэдли, ни Марте, ни Паулине, ни Мэри по разным причинам сделать не удалось? Может быть, как коллега-писатель, не претендующий на сравнение, как делала Марта, а только в качестве помощника она смогла бы разбудить художника и любовника в Хеме. Возможно, благодаря своей собственной страсти, таланту и увлечению спортом она бы помогла Папе оживить разные стороны его личности, которые порой так разрушающе противоречили друг другу. Было очень приятно об этом думать.
   – Наверное, это было очень интересно, – смущенно заметила Ханна, – жить со знаменитым писателем такого масштаба. – При этих словах она едва не поморщилась: такими наигранными они прозвучали.
   Мэри только покачала головой:
   – Конечно. Я пришла к выводу, что существуют два типа людей. Есть люди, которые восхищаются Папой как личностью, тем как романтично и экзотично он прожил свою жизнь, сколько энергии в нее вложил. И есть еще другие, вроде Ричарда, которые сидят в помещении и пишут обо всей этой прозе, написанной Папой. Есть люди, которые наслаждаются словами, другие впадают в одержимость. – Она закурила сигарету и продолжила: – Я скажу вам, что означает жить с таким писателем: это во многом проясняет для тебя написанное. – Мэри улыбнулась Ричарду. Ханна наблюдала, пытаясь охарактеризовать выражение ее лица – скорее, расчетливое.
   Ханна неуверенно улыбнулась. Она определенно понимала, что брак с Ричардом во многом изменил ее собственное отношение к писательству, причем не всегда в лучшую сторону. Хотела ли Мэри сказать, что жизнь с Хемом сделало ремесло писателя вроде как меньше? Подобное влияние на беллетриста постоянного общения с ученым – одно дело; но что, если близость с Хемингуэем могла повлиять на отношение человека к художественной литературе? Ну, это просто ужасная мысль. Ханна сказала:
   – Что вы имеете в виду?
   – Папа любил как художник, – объяснила Мэри. – Все – малейшая деталь и поступок – были направлены на творчество. Если вы живете как художник, само искусство является отростком прожитой жизни. Оно рождается легко, как все, что делает человек, как простое ремесло. Если бы Папа был здесь сейчас, он потратил бы несколько минут на то, чтобы послушать вас и присмотреться к вам, и получил бы все, что нужно, чтобы написать скетч, уловив все ваши особенности. Я это знаю, видела не раз. Черт, я влияла на его работу в этом смысле, причем довольно часто. Скармливала Эрнесту материал, устраивая нашу совместную жизнь так, чтобы он потом смог использовать это в своих книгах. Сейчас я вам покажу, как это можно было сделать.
   Подмигнув, Мэри взяла со стола блокнот и ручку и принялась писать.
   Ханна внимательно следила за вдовой. Мэри писала в манере, напомнившей Ханне ее собственный стиль сочинительства – быстро и решительно, без фальстартов или неуверенности. Мэри атаковала страницу. Интересно, подумала Ханна, что, черт побери, эта женщина может писать с такой скоростью и уверенностью.
   Ханна взглянула на Ричарда. У него был неуверенный и обеспокоенный вид. То, что сейчас происходило, явно не совпадало с мнением о Мэри, которого придерживался Ричард. Это, вне сомнений, было чем-то новым и эзотерическим для Ричарда и не вписывалось в его представление о вдове. Мэри же продолжала быстро писать, иногда посмеиваясь над чем-то в ее собственном сочинении.
   Раздался дверной звонок. Мэри, сияя, но не улыбнувшись, подмигнула и сказала:
   – Это наверняка Гектор.
   Она внезапно смяла свой экспромт и швырнула бумажный шар в корзину. В корзину он не попал и остался лежать на полу, подвергая Ханну танталовым мукам. Но как беременной женщине наклониться и незаметно поднять комок бумаги? Ханна смотрела на бумагу, лежащую у кресла Мэри, и покусывала губу.
   Что, черт возьми, было накарябано на этих листках?
   – Гектор? Ласситер? Детективщик? – изумился Ричард.
   – Только, ради бога, не называйте так Лассо в лицо, – попросила Мэри. – Автор криминальных романов, так ему больше понравится. На самом деле он все больше и больше становится просто беллетристом, у которого в романах случаются преступления. У него болезнь Папы, но не вздумайте сказать ему, что это мои слова. – Она подмигнула профессору и добавила: – Итак, вечеринка начинается! Лучше начать смешивать напитки, Ричард.
   – Что вы подразумевали под «болезнью»?
   Она догадывалась, что Мэри хочет сказать, будто этот Ласситер постепенно выживает из ума, но Мэри сказала:
   – Когда Гектор пишет, он не оставляет расстояния между собой и его произведением. Теперь между ним и его героями практически нет дистанции. Как у Папы в конце. Гектор пишет о писателях. Это постмодернистское дерьмо, как у Папы в «Райском саду». Но Гектор в порядке. К тому же этот сукин сын большой и красивый.
   Ханна попробовала вспомнить мужчину, которого она видела накануне в гостинице, но встреча была мимолетной, и Ричард объяснил, кто он такой, только когда он исчез из вида.
   Когда Ричард поднялся, чтобы выполнить распоряжение Мэри насчет напитков, Мэри наклонилась ближе к Ханне и тихо сказала:
   – Дикки известил вас о том, что я хочу, чтобы вы помогали ему с книгой обо мне?
   Ханна удивилась. Какого черта?
   – Гм… нет, не говорил.
   – Тогда помалкивайте, – сказала Мэри. – Я с ним сама справлюсь. Я хочу, чтобы вы работали над этой книгой вместе. Эти мужики-ученые способны думать только о Папе. Но вы? Вы будете меня защищать, я уверена. Вы будете действовать в моих интересах и проследите, чтобы ваш муж-ученый обошелся со мной справедливо.
   Ханна не знала, что и сказать. Даже если бы ей и хотелось попытаться, Ричард никогда этого не допустит. Ханна улыбнулась, пожала плечами и сказала:
   – Я занимаюсь только художественной литературой.
   Мэри улыбнулась:
   – Я так хочу. А сейчас, в моем положении, я могу получить все, что хочу.

Ричард

   Гектор Ласситер был чисто выбрит, седеющие волосы зачесаны назад. На нем были черные брюки и туфли, а также свободная спортивная куртка в мелкую косую клетку поверх кремовой рубашки, расстегнутой у ворота, – харизмы хоть отбавляй. Ричард смотрел, как на Ласситера смотрит Ханна. И подумал – ублюдок…
   Профессор потряс головой, сейчас он действительно в этом нуждался. Черт… Ричард очень пожалел, что стоял. Ласситер был по меньшей мере на пару дюймов его выше, рядом с ним Ричард казался карликом.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →