Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Концертный рояль состоит примерно из 12 000 деталей.

Еще   [X]

 0 

Сексуальная жизнь в Древней Греции (Ганс)

В книге исследуется мораль, нравственные принципы и взаимоотношения полов в Древней Греции. На основе сведений многочисленных авторов воссоздается общая картина жизни древних греков – философия и искусство, брачные обряды и семейные устои, участие в атлетических состязаниях, праздниках, театральных представлениях, конкурсах красоты. Подробно описываются религиозные обряды, суеверия, магические заклинания и другие проявления культуры эллинов.

Год издания: 2003

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Сексуальная жизнь в Древней Греции» также читают:

Предпросмотр книги «Сексуальная жизнь в Древней Греции»

Сексуальная жизнь в Древней Греции

   В книге исследуется мораль, нравственные принципы и взаимоотношения полов в Древней Греции. На основе сведений многочисленных авторов воссоздается общая картина жизни древних греков – философия и искусство, брачные обряды и семейные устои, участие в атлетических состязаниях, праздниках, театральных представлениях, конкурсах красоты. Подробно описываются религиозные обряды, суеверия, магические заклинания и другие проявления культуры эллинов.


Ганс Лихт Сексуальная жизнь в Древней Греции

Принятые в тексте сокращения

   Аф. – Афиней из Навкратиса, «Пирующие софисты», XV книг
   Брандт – Аморес: Комментарий к «Любовным элегиям» Овидия
   Брандт– Арс.: Комментарий к «Наукам любви» Овидия
   ФАК – Фрагменты античной комедии
   КАН – Корпус аттических надписей
   КГрН – Корпус греческих надписей
   КЛН – Корпус латинских надписей
   ФГИ – Фрагменты греческих историков
   ПЛГ – Греческие лирические поэты
   ФГТ – Фрагменты греческих трагиков

Введение

Жизненные идеалы греков

   Можно сказать, что в этих словах отражаются нравственные идеалы греков. Упоминание о детях и жене свидетельствует о том, что для грека жизнь состоит не только из войны и мира, участия в атлетических состязаниях, – большую ее часть занимает семья.
   Как говорит Пиндар, первое, к чему следует стремиться, – это счастье, второе – безупречная репутация; человек, соединивший в себе оба эти качества, достоин высочайшей похвалы.
   Естественно, наряду с нравственными устоями греку надлежало стремиться и к материальному благосостоянию, о котором он также просит богов. Насколько мне известно, Феогнид отдал предпочтение здоровью, а затем – обладанию тем, что каждый любит. Это самый заветный идеал греков, и, как передает Аристотель, такое пожелание было даже начертано у входа в святилище Лето в Дельфах.
   Намеренная неопределенность слов Феогнида – «получить то, что любишь», – заставила человека, так хорошо знавшего историю греческой культуры, И. Буркхарда в труде «История культуры Древней Греции» высказать сомнение: «Не совсем ясно, что здесь имеет в виду поэт: любовные отношения или просто пожелание достижения какой-либо цели». Такой известный ученый, посвятивший целые тома греческой культуре, как Буркхард, не мог не знать, что греки наряду с любовными отношениями между мужчиной и женщиной практиковали и однополую любовь (гомосексуальную). Поэтому Феогнид выражается столь расплывчато, но вполне понятно для посвященных и знатоков греческой культуры, когда желает каждому из своих читателей то, что для него приятно и к чему он стремится сам. Из главы о гомосексуальных отношениях в древнегреческой литературе будет понятно, что в этих словах Феогнида выражен его юношеский идеал и всю жизнь его влекло к мальчикам.
   Истинность объяснения этого отрывка из Феогнида можно подтвердить, сравнивая его со стихотворением знаменитой Сапфо:

   АНАКТОРИИ
На земле на черной всего прекрасней
Те считают конницу, те пехоту,
Те – суда. По-моему ж, то прекрасно,
Что кому любо.
Это все для каждого сделать ясным
Очень просто. Вот, например, Елена:
Мало ль видеть ей довелось красавцев?
Всех же милее
Стал ей муж, позором покрывший Трою.
И отца, и мать, и дитя родное —
Всех она забыла, подпавши сердцем
Чарам Киприды,
…согнуть нетрудно…
…приходит
Нынче все далекая мне на память Анактория.
Девы поступь милая, блеском взоров
Озаренный лик мне дороже всяких
Колесниц лидийских и конеборцев,
В бронях блестящих.
Знаю я – случиться того не может
Средь людей, но все же с молитвой жаркой…
[1]

   Анактория, очевидно, пребывала в Лидии. Можно заметить (в четвертой строке оригинала), что выражение также намеренно затемнено, однако означает следующее: то ли женщина страстно желает женщину, то ли мужчина – женщину, то ли мужчина – мальчика.
   Однако несомненно, что красота и любовь воплощают те радости жизни, к которым стремится грек, и представляют идеал для поэтов. Эта мысль присутствует на каждой странице произведения древнегреческого автора, однако, может быть, достаточно процитировать короткую песенку, которую греки, несомненно, распевали под воздействием вина, еще более усиливавшего радостное восприятие жизни: «Самое ценное для смертного – здоровье; затем – красота; еще – достойное богатство; и молодость среди друзей».
   Светлая радость жизни была определена уже Солоном, знаменитым мудрецом, государственным деятелем и поэтом, как то, к чему следует стремиться, и другие великие умы (такие, как Пиндар, Бакхилид и Симонид) с ним в этом целиком согласны. И в самом деле, греческая культура – это всецело и исключительно – прославление Гедоне (hedone – наслаждение (греч.), то есть веселья и радости жизни, и в первую очередь любовных утех. Сокровенная природа греков – обнаженная чувственность, которая редко становится злодейством – как в случае с римлянами, но бросает отсвет на всю их общественную жизнь, поскольку признание этой чувственности или ее выражение не скованы строгими государственными нормами или не осуждаются общественным мнением. То, что это – не преувеличение, будет ясно из данной книги, в которой говорится, что вся жизнь греков (а не только их частная жизнь) проходит под знаком торжествующей чувственности. Поэтому, за некоторыми редкими исключениями, великие мыслители Древней Греции также признавали право чувственных удовольствий; более того, объявляли их непременным условием человеческого счастья. Лишь в преклонном возрасте Софокл (Платон. Государство, i, 329с) утверждал ставшую известной истину, что старость уже тем хороша, что освобождает от рабства чувственных удовольствий; как мы увидим позже, в молодости представления великого поэта об этом предмете существенно отличались.
   Афиней, который приводит это изречение старого Софокла, затем подкрепляет его мнением Эмпедокла, в соответствии с которым человечество когда-то не знало никакой богини, кроме богини любви, в честь которой устраивались празднества.

Всемогущая роль чувственности в жизни греков

   Сами боги, по представлениям гомеровского эпоса, подвержены желаниям чувственных удовольствий. Чтобы помочь грекам в их отчаянной борьбе, Гера решает, очаровав своего мужа Зевса, обольстить его. Она тщательно наряжается и украшает себя, и Гомер подробно, в деталях, описывает это (Илиада, xiv, 153), однако, не довольная результатом, она обращается к Афродите, «коварствуя сердцем»: «Дай мне любви, Афродита, дай мне сладких желаний / Коими ты покоряешь сердца и бессмертных и смертных». Афродита подчиняется царице небес и отдает ей узорчатый пояс, в котором заключались и любовь, и желания, шепот любви, изъяснения и льстивые речи, «не раз уловлявшие ум и разумных». Затем царственная богиня обращается к богу сна Гипнозу, которого уговаривает укачать Зевса и ввергнуть его в сладкий сон после любовных утех, чтобы она без помех смогла помочь грекам в их сражении с троянцами. Гипноз, опасаясь последствий задуманного, поначалу отказывается, пока богиня клятвенно не обещает ему в награду любовь одной из граций. Он сопровождает Геру на гору Ида, с вершины которой Зевс наблюдает за сражением между греками и троянцами. Гипноз превращается в птичку, поющую на ветках ели, и дожидается конца любовной сцены между Зевсом и Герой, описанию которой Гомер посвящает более шестидесяти строк.
   Гера придумывает различные объяснения, почему она так себя украсила, и притворно оправдывается предстоящим ей важным путешествием, тем самым распаляя желания бога, который не может устоять перед ее красотой. Зевс сознается, что никогда еще не был так взволнован ни одной женщиной, как сейчас при взгляде на нее, и для удовольствия своей супруги (!) подробно перечисляет всех женщин, которые наслаждались в его объятиях, – вещь немыслимая ни в одной литературе.
   На его предложение доказать ей свою любовь тут же на месте Гера возражает, что их могут увидеть другие боги, и предлагает перенестись в их опочивальню на Олимпе, где она исполнит все его желания.
   Зевс отвечает: «Гера, супруга, ни бог, на меня положися, ни смертный нас не увидит: такое облако я над тобой подвешу златое, сквозь него никто не проглянет, даже и самое солнце». Сын Кроноса заключил супругу в объятия, тотчас под ними проросли весенние травы, росистый лотос, шафран, крокус и душистые цветы гиацинта и подняли их высоко над землей.
Рек – и в объятия сильные Зевс заключает супругу.
Там опочили они, и одел почивающих облак
Пышный златой, из которого капала светлая влага.
Так беззаботно, любовью и сном побежденный Кронион
Спал на вершине Идейской в объятьях Геры супруги
[2].

   Эта сцена в четырнадцатой книге «Илиады» – гимн всепобеждающей чувственности, которую невозможно обнаружить ни в какой другой литературе в смысле поэтической выразительности и очевидной наивности, хотя, пожалуй, еще «Одиссея» знает уникальный пример прославления этой неодолимой силы красоты. Я имею в виду сцену из восьмой книги «Одиссеи», в которой Афродита наставляет рога мужу, хромому уродливому Гефесту, соединяясь с красавцем Аресом, богом войны, в самом расцвете его молодости, ради запретной, но от этого только еще более сладостной любви. Однако обманутый супруг, вместо того чтобы болезненно переживать поражение, призывает всех богов в свидетели пикантного зрелища: обнаженные любовники сплелись в объятиях перед взорами довольных зрителей. Описание этой любовной сцены Гомер заключает следующими словами: «К Эрмию тут обратившись, сказал Аполлон, сын Зевеса:
«Эрмий, Кронионов сын, благодатный богов вестоносец.
Искренне мне отвечай, согласился бы ты под такою
Сетью лежать на постели одной с золотою Кипридой?»

   и тот отвечает:
«Если б могло то случиться, сетью тройной бы себя
я охотно опутать дозволил,
Пусть на меня бы, собравшись, богини и боги смотрели,
Только б лежать на постели одной с золотою Кипридой».
Так отвечал он; бессмертные подняли смех несказанный».

   Как видим, здесь нет ни слова обвинения или нравственного осуждения; только шутки и веселье вызывает у бессмертных богов эта пародийная сцена супружеской неверности богини любви. Вся эта любовная сцена – прославление открытой незамаскированной чувственности и безжалостный приговор тому, что называется «грехом» с точки зрения торжествующей ложной морали.
   Афиней обращает внимание на то обстоятельство, что в соответствии с замечанием Теофраста никто не называет счастливым доблестного Аристида, но называют счастливыми жителя Сибариса Сминдурида и Сарданапала[3].
   Гераклид Понтийский, ученик Платона и сам знаменитый философ, написал произведение «Об удовольствиях», многие отрывки из которого сохранились до наших дней. Там, например, он утверждает, что роскошь, и особенно сладострастие, – это право, признаваемое за правящим классом, в то время как тяжкий труд выпадает на долю рабов и бедняков; и что те, кто прославляет роскошь и праздность, – люди широкого ума и, следовательно, достойны большего уважения, чем остальные. Это можно видеть и на примере жителей Афин, которые, вопреки – или скорее благодаря – своей приверженности к чувственным удовольствиям, стали героями, победившими при Марафоне.
   Под такими утверждениями нельзя подписаться безоговорочно; важно только в этой связи отметить эти высказывания на право проявления чувственности как очень значимые в общественном мнении. Великий поэт Симонид открыто вопрошал: «Может ли жизнь людей быть счастливой без чувственных наслаждений? Разве даже блаженные боги могут без них обходиться?» И действительно, историк Мегаклеид обвиняет поэтов в том, что они слишком много внимания уделяют трудностям и лишениям, описывая земные подвиги греческого национального героя Геракла. Он бы охотнее указал на то, что Геракл, живя среди людей, находил огромное удовольствие в чувственных наслаждениях, был женат на многих женщинах и многие девушки забеременели от него. Не упомянуты его отношения с юношами – Иолаем, Гилаем, Адметом и другими[4]. Далее Гераклид напоминает нам, что в земной своей жизни Геракл предавался наслаждениям чревоугодия; что теплые источники по всей Греции назывались Геракловыми банями, что особенно мягкие и роскошные ложа называют Геракловыми. Что же, спрашивает он, послужило этому основанием, если Геракл в жизни пренебрегал негой и сладострастием? Дурной вкус у некоторых поэтов, следующих Гомеру и Гесиоду, представлять Геракла – этого гурмана и любителя наслаждений – так, будто всю свою жизнь он только и делал, что носил стрелы, палицу и львиную шкуру[5].
   В двенадцатой книге «Пирующих софистов» Афиней приводит подробное описание роскоши и чувственных удовольствий в античности. После некоторых теоретических рассуждений о праздности и разврате разных народов, начиная с персов, он обсуждает отдельных личностей древности, знакомя нас с тем, как каждый из них заполнял жизнь роскошью и удовольствиями; затем он приводит впечатляющий список персонажей греческой истории, которые отмечены особенным сладострастием. Интересно, что среди них немало тех, кого мы знаем как военных полководцев, государственных мужей и героев Греции. Подробнее мы остановимся на этом позднее; здесь мы можем упомянуть некоторые вещи, особенно характерные для греческого восприятия чувственности.
   Как повествует Гераклид, у персидского царя был гарем из трехсот наложниц. «Днем они спали, а ночью могли быть разбужены огнями, пением и музыкой и проводили время с царем. Эти наложницы также сопровождали его на охоте».
   О лидийцах Ксанф рассказывает, что у них в обычае было кастрировать не только юношей, но и девушек, чтобы использовать их в качестве евнухов во дворцах знати.
   Как утверждает Тимей, среди тирренцев был обычай, когда служанки должны были дожидаться, пока мужчины разденутся догола. Это подтверждает и Феопомп (Аф., xii, 517д; ФГИ, i, 315), который добавляет: «Среди тирренцев существовал закон, по которому женщины являются общей собственностью. Они тщательно ухаживали за своим телом и часто соревновались в гимнасиях с мужчинами и между собой; они не считали за стыд показываться обнаженными. Они не участвовали в трапезе вместе с мужьями, но садились за стол с любым мужчиной, кто оказывался рядом, и пили с теми, кто им нравился; они были весьма пристрастны к вину и очень красивы. Тирренцы сообща воспитывали родившихся детей, зачастую не зная, кто их отец. Когда те подрастали, они вели тот же образ жизни, как и их воспитатели, часто устраивая попойки и имея связи со всеми женщинами, которых они встречали. У тирренцев не считалось запретным иметь дело с мальчиками открыто, будучи активной или пассивной стороной, поскольку педерастия была в обычае этой страны. Отношения полов столь мало стесняли их, что, когда хозяин дома наслаждался обществом своей жены, а в это время кто-либо его спрашивал, они очень спокойно отвечали, что он сейчас занят тем-то и тем-то, называя каждую непристойность своим именем.
   Находясь в компании друзей или родственников, они обычно ведут себя следующим образом. Покончив с напитками, они отправляются в постель, а слуги приводят им куртизанок, или красивых мальчиков, или женщин, оставляя светильники непогашенными. Когда они пресыщаются наслаждениями, они призывают молодых мужчин в самом расцвете лет и также заставляют их испытывать удовольствие с этими куртизанками, мальчиками или женщинами. Иногда они наблюдают друг за другом, отдавая дань уважения любви и соитию, но чаще опускают занавес, прикрепленный к ложу. Они очень любят общество женщин, но большее удовольствие испытывают в компании мальчиков и юношей. Они очень красивы, поскольку тщательно следят за собой и удаляют все лишние волосы на своем теле. У тирренцев много лавок, где удаляют волосы, и хорошо обученный персонал, как в наших цирюльнях. Люди заходят в эти лавки и позволяют удалять волосы с любой части тела, совсем не заботясь о том, что они открыты взорам прохожих»[6]. Афиней утверждает, что жители Сибариса первыми ввели горячие бани. На попойках они использовали ночные горшки, неприглядное новшество, которое, в соответствии с Евполидом, Алкивиад перенес в Афины.
   О роскоши жителей знаменитого Тарента на юге Италии Клеарх сообщает, что «они удаляли все волосы на своем теле и выходили в прозрачных, окаймленных пурпуром накидках. После того как они разрушили город Карбину в Апулии, они сволокли всех мальчиков, девочек и молодых женщин в храмы и выставили их обнаженными на взоры посетителей. Все желающие могли наброситься на эту несчастную толпу и удовлетворить свою похоть, употребив эту красоту на глазах у всех и конечно же перед взорами богов, чего те менее всего ожидали. Однако боги послали наказание за это преступление, поскольку вскоре все эти развратники были убиты ударом молнии. И по сей день каждый дом в Таренте имеет столько мемориальных камней перед входом, сколько умерших сюда приходило, и, когда наступает очередная дата их кончины, люди не оплакивают мертвых, не воздают им обычных почестей, но приносят жертву Зевсу Катайбату (Зевс, который нисходит на землю с громом и молнией)».
   Город Массалия (то есть Марсель), в соответствии со свидетельством нескольких очевидцев, был одним из главных оплотов гомосексуализма, откуда и пошло выражение «Корабль в Марсель!».
   То, о чем нам рассказывает Афиней относительно жителей Колофона в Малой Азии, интересно, хотя, возможно, и не следует понимать это буквально: будто многие из них никогда не наблюдали восхода или заката, поскольку на восходе они все еще пьяны, а на закате пьянствуют снова. Согласно закону, который существует и в его время, передает тот же автор, флейтисткам, танцовщицам и другим дамам полусвета следует платить с утра до полудня, а после этого – «пока горят светильники», поскольку в остальное время суток все пьяны.
   Мы также приведем несколько примеров роскоши некоторых заметных персон в античной истории. Первая – эпитафия, написанная гекзаметром самому себе ассирийским царем Сарданапалом, если можно положиться на свидетельство Аминтата: «Я был царем с тех пор, как увидел свет; я ел, пил и отдавал должное радостям любви, зная, что жизнь человеческая коротка и может измениться и стать несчастной, и другие воспользуются тем, что я оставляю после себя. Поэтому я каждый день жил как жил».
   Аристобулу также известен памятник Сарданапалу в Анхиале, одном из завоеванных им городов; правой рукой царь как будто хочет схватить что-то бесценное. Ассирийская надпись гласила: «Сарданапал, сын Анасиндаракса, который завоевал Анхиале и Тарс в один день. Ешь! Пей! Люби! Все остальное – ничто». Такой смысл, кажется, имеет этот жест.
   Клеарх рассказал несколько замечательных историй о Сагариде, изнеженном жителе вифинского народа мари-андинов: из-за своей изнеженности он ничего не ел до старости, пока его нянька не разжует ему пищу, так чтобы самому не утруждаться. Он был настолько ленив, что мог дотянуться только до своего пупка. Поэтому Аристотель, издеваясь над тем, что, обмываясь, тот не мог дотянуться до своего члена, цитировал стих Еврипида: «Рука чиста, но мысль грязна».
   Оратор Лисий рассказывает такую историю об Алкивиаде. Однажды тот путешествовал со своим другом Аксиохом по Геллеспонту.
   В Абидосе они взяли в сожительницы девицу по имени Медонита и жили с ней по очереди. После этого она родила дочь, о которой они сказали, что ее отец неизвестен. Когда дочь подросла, они стали жить и с нею. Когда она была в постели с Алкивиадом, он говорил, что ее отец Аксиох, а когда она была с Аксиохом, тот говорил, что она – дочь Алкивиада.
   В комедии Алкивиада часто подвергали насмешкам за его многочисленные любовные похождения, о которых говорили афиняне. Не без причины этот юноша, красота которого восхищала всех, носил на руке изображение молнии. Диоген Лаэрций сказал об Алкивиаде, что, «будучи юношей, он разлучал мужей с женами, а позже – жен с мужьями», также и комедиограф Ферекрат говорит: «Алкивиад, который раньше не был мужем, теперь муж всех женщин»[7].
   В Спарте он вступил в связь с Тимеей, женой царя Агида, что сам, если верить Афинею, объяснял не похотью, но политическими соображениями. Тот же автор утверждает, что во всех походах его сопровождали две самые известные куртизанки того времени.
   Историк Клеарх в его «Биографиях» писал о тиране Сицилии Дионисии Младшем: «Когда Дионисий прибыл в свой родной город Локры, он построил самый большой дом в городе, заполнил его диким тимьяном и розами, велел привести одну за другой всех молодых женщин Локр, сорвал одежды с них и с себя и катался с ними по ложу, совершая любые непотребства, которые можно было вообразить. После этого, когда оскорбленные отцы и мужья захватили жену и детей Дионисия, они заставили их совершать непристойности на глазах у всех и предались всем мыслимым видам разврата. После того как они удовлетворили свои желания, они загоняли им иглы под ногти, пока те не умерли». Страбон с некоторыми изменениями рассказывает ту же историю, добавляя, что Дионисий пустил голубей, соединив им крылья, по трапезной, где их должны были ловить обнаженные девушки, коих он обул в непарные сандалии на одну ногу. Дурид поведал о развратности Деметрия Фалернского, бывшего правителем Афин долгие годы, упомянув о роскоши и попойках, которые тот устраивал: «О его тайных оргиях с женщинами и ночных свиданиях с юношами; человек, который давал людям законы и действовал как гарант их жизней, дал себе полную волю. Он также очень гордился своей внешностью, красил волосы, чтобы стать блондином, и белил лицо. Он желал быть красивым и привлекательным для каждого встречного».
   Удовольствия как смысл истинной жизни, которые единственно составляют счастье, стали девизом целой философской школы. Она была основана Аристиппом, который, по свидетельству Афинея, украшал свою жизнь «роскошными одеждами и любовными утехами». Его любовницей была знаменитая куртизанка Лаида.
   Особой важности идеи о восприятии греками чувственных удовольствий были вложены в уста Полиарха, в произведении мудреца и музыканта Аристоксена «Жизнь Архита». Этот Архит был известен своим пристрастием к роскоши и был одним из послов Дионисия Младшего в Таренте. В разговоре с Архитом и его учениками была затронута тема чувственных радостей в широком смысле слова. Полиарх произнес большую речь, в которой хотел доказать, что все учение этической философии о доблести противоречит человеческой природе; что сама Природа требует, чтобы мы сделали удовольствие максимой жизни. Чувственное удовольствие является целью всякого разумного человека, и подавлять желания – неразумно и не приносит счастья, но лишь показывает, что человек, действующий таким образом, не знает человеческой природы и ее потребностей. Поэтому очень мудро поступают персы, которые награждают всякого придумавшего новый вид удовольствий. Единственной причиной, по которой персы завоевали у мидян их государство, было то, что, обладая могуществом и огромными богатствами, те не могли уже делать ничего другого, как все больше погружаться в мир чувственных удовольствий.
   Хотя причина, приведенная Полиархом, естественно, преувеличена, следует допустить, что она содержит зерно истины, как это видно из наших вводных замечаний. Во всяком случае, теперь читатель в достаточной мере познакомится с греческим поклонением Гедоне (чувственному удовольствию), чтобы оценить в последующих главах наиболее важные особенности греческой культуры с этой точки зрения. Он познакомится с людьми, которые, как никто другой, сделали чувственность основой жизни, но которые в то же время знали, как соединить чувственность с высокой этикой и, следовательно, создать культуру, которой человечество будет восхищаться до конца своего существования.

Часть первая

Глава I
Замужество и жизнь женщин

1. Греческая женщина

   Сегодня едва ли можно согласиться с часто высказываемым утверждением, будто положение замужней женщины в Древней Греции было недостойным. Это совершенно неверно. Ошибочность этого суждения заключается в извращенной оценке женщин. Греки были плохими политиками в своей короткой истории, но восхитительными творцами жизни. Поэтому женщине они предписывали ограничения, которые отвела ей природа. Утверждение о том, что существуют два типа женщин – мать и любовница, – было усвоено греками на заре их цивилизации, в соответствии с ним они и действовали. О последнем типе мы поговорим позже, но не меньшую дань уважения следует отдать и женщине-матери. Когда греческая женщина становилась матерью, она обретала смысл жизни. Перед ней стояли две задачи, которые она считала первостепенными, – вести домашнее хозяйство и воспитывать детей, девочек – до замужества, а мальчиков – до той поры, пока они не начинали осознавать духовные потребности личности. Таким образом, брак означал для грека начало восхождения к итогу жизни, возможность познакомиться с новым поколением, а также способ организовать свою жизнь и свое хозяйство. Царство женщин включало полный контроль над домашними делами, в которых она была полновластной хозяйкой. Если угодно, назовите такое замужество скучным; в самом деле, так оно и было, если судить по той роли, какую играет современная женщина в общественной жизни. С другой стороны – оно было свободно от фальши и неестественности, присущих современному обществу. Не случайно в греческом языке нет эквивалентов таким нашим понятиям, как «флирт» и «кокетство».
   Современный мужчина, возможно, спросит, не охватывало ли греческих женщин чувство отчаяния и обреченности при таком положении дел. Ответ будет отрицательным. Не следует забывать, что нельзя тосковать по тому, чего у тебя никогда не было; следовательно, хотя жизнь греческих женщин была ограничена строгими рамками (но от этого не ставшая менее благородной), они относились к своим обязанностям по дому настолько серьезно, что у них попросту не было времени предаваться посторонним мыслям.
   Нелепость утверждений о недостаточно высоком положении греческой женщины убедительно подтверждается тем фактом, что в самых древних литературных сценах супружеской жизни женщина описывается в столь очаровательной манере и с такой нежностью, какую трудно себе вообразить. Где еще во всей мировой литературе расставание мужа и жены описано с таким пронзительным чувством, как в «Илиаде», в сцене прощания Гектора с Андромахой:
Он приближался уже, протекая обширную Трою,
К Скейским воротам (через них был выход из города
в поле);
Там Андромаха супруга, бегущая, встречу предстала,
Отросль богатого дома, прекрасная дочь Этиона;
Сей Этион обитал при подошвах лесистого Плака,
В Фивах Плакийских, мужей киликиян властитель
державный;
Оного дочь сочеталася с Гектором меднодоспешным.
Там предстала супруга: за нею одна из прислужниц
Сына у персей держала, бессловесного вовсе, младенца,
Плод их единый, прелестный, подобный звезде
лучезарной.
Гектор его называл Скамандрием; граждане Трои —
Астианаксом: единый бо Гектор защитой был Трои.
Тихо отец улыбнулся, безмолвно взирая на сына.
Подле него Андромаха стояла, лиющая слезы;
Руку пожала ему и такие слова говорила:
 «Муж удивительный, губит тебя твоя храбрость! Ни сына
Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро
Буду вдовой я, несчастная! Скоро тебя аргивяне,
Вместе напавши, убьют! А тобою покинутой, Гектор,
Лучше мне в землю сойти: никакой мне не будет отрады,
Если, постигнутый роком, меня ты оставишь: удел мой —
Горести! Нет у меня ни отца, ни матери нежной!
Старца отца моего умертвил Ахиллес быстроногий
В день, как и град разорил киликийских народов
цветущий,
Фивы высоковоротные. Сам он убил Этиона,
Но не смел обнажить: устрашался нечестия сердцем;
Старца он предал сожжению вместе с оружием пышным.
Создал над прахом могилу; и окрест могилы той ульмы
Нимфы холмов насадили, Зевеса великого дщери.
Братья мои однокровные – семь оставалось их в доме —
Все и в единый день преселились в обитель Аида:
Всех злополучных избил Ахиллес, быстроногий
ристатель,
В стаде застигнув тяжелых тельцов и овец белорунных.
Матерь мою, при долинах дубравного Плака царицу,
Пленницей в стан свой привлек он с другими добычами
брани,
Но даровал ей свободу, приняв неисчислимый выкуп;
Феба ж и матерь мою поразила в отеческом доме!
Гектор, ты все мне теперь – и отец, и любезная матерь,
Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой
прекрасный!
Сжалься же ты надо мною и с нами останься на башне,
Сына не сделай ты сирым, супруги не сделай вдовою;
Воинство наше поставь у смоковницы: там наипаче
Город приступен врагам и восход на твердыню удобен:
Трижды туда приступая, наград покушались герои,
Оба Аякса могучие, Идоменей знаменитый,
Оба Атрея сыны и Тидит, дерзновеннейший воин.
Верно о том им сказал прорицатель какой-либо мудрый
Или, быть может, самих устремляла их вещее сердце».
Ей отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор:
«Все и меня то, супруга, не меньше тревожит;
но страшный
Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной
троянкой,
Если, как робкий, останусь я здесь, удаляясь от боя.
Сердце мне то запретит; научился быть я бесстрашным,
Храбро всегда меж троянами первыми биться на битвах,
Славы доброй отцу и себе самому добывая!
Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем,
Будет некогда день, и погибнет священная Троя,
С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.
Но не столько меня сокрушает грядущее горе
Трои, Приама родителя, матери дряхлой Гекубы,
Горе тех братьев возлюбленных, юношей многих и
храбрых,
Кои полягут во прах под руками врагов разъяренных,

Сколько твое, о супруга! Тебя меднолатный ахеец,
Слезы лиющую, в плен повлечет и похитит свободу!
И, невольница, в Аргосе будешь ты ткать чужеземке,
Воду носить от ключей Мессеиса или Гиперея,
С ропотом горьким в душе; но заставит великая нужда!
Льющую слезы, тебя кто-нибудь там увидит и скажет:
Гектора это жена, превышавшего храбростью в битвах
Всех конеборцев Троян, как сражалися вкруг Илиона!
Скажет – и в сердце твоем возбудит он новую горечь:
Вспомнишь ты мужа, который тебя защитил бы
от рабства!
Но да погибну и буду засыпан я перстью земною
Прежде, чем тлен твой увижу и жалобный вопль твой
услышу!»
Рек – и сына обнять устремился блистательный Гектор;
Но младенец назад, пышноризой кормилицы к лону
С криком припал, устрашася любезного отчего вида,
Яркой медью испуган и гребнем косматовласатым,
Видя ужасный его закачавшийся сверху шелома.
Сладко любезный родитель и нежная мать улыбнулись.
Шлем с головы немедля снимает божественный Гектор,
На земь кладет его, пышноблестящий, и, на руки взявши
Милого сына, целует, качает его и, поднявши,
Так говорит, умоляя и Зевса, и прочих бессмертных:
«Зевс и бессмертные боги! О, сотворите, да будет
Сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди
граждан;
Так же и силою крепок, и в Трое да царствует мощно.
Пусть о нем некогда скажут, из боя идущего видя:
Он и отца превосходит! И пусть он с кровавой корыстью
Входит, врагов сокрушитель, и радует матери сердце!»
Рек – и супруге возлюбленной на руки он полагает
Милого сына; дитя к благовонному лону прижала
Мать, улыбаясь сквозь слезы. Супруг умилился душевно,
Обнял ее и, рукою ласкающий, так говорил ей:
«Добрая! Сердце себе не круши неумеренной скорбью.
Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу;
Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный
Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет
он родится.
Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами;
Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним
Дело свое исправлять; а война – мужей озаботит
Всех, – наиболе ж меня, – в Илионе священном
рожденных».
Речи окончивши, поднял с земли бронеблещущий Гектор
Гривистый шлем; и пошла Андромаха безмолвная к дому
Часто назад озираясь, слезы ручьем проливая
[8].

   Разве можно подумать о женщине, которую столь трогательно изобразил Гомер в сцене расставания, как о существе несчастном и прозябающем? Если кому-то недостаточно этого примера, пусть еще раз перечтет в «Одиссее» отрывки, посвященные его жене Пенелопе. Как верно ждала она его, отсутствующего столько томительных лет! Как огорчена она, обнаружив свою беззащитность перед лицом грубых, разнузданных и буйных женихов. Исполненная достоинства, царица с головы до пят, с оскорбленной женской гордостью в результате поведения поклонников, она появляется в их разгульном обществе, ставя их на место речами, которые только может придумать истинная женщина. Как удивлена она переменами в своем сыне Телемахе, который из мальчика превратился в юношу, удивлена и послушна, когда он говорит ей: «Удались, занимайся, как должно, порядком хозяйства, пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе были своей: говорить же – не женское дело, а дело мужа, и ныне мое: у себя я один повелитель»[9].
   Разве мог бы Гомер создать столь очаровательную идиллию, как в сцене с Навсикаей, если бы греческая девушка чувствовала себя несчастной, выполняя обязанности по дому? Можно ограничиться только этими сценами, поскольку читатели этой книги, видимо, знакомы с поэмами Гомера и сами припомнят сцены, описывающие жизнь женщин, с тем чтобы правильно представить себе положение замужней женщины в Древней Греции. Аристотель обращает внимание на то обстоятельство, что в произведениях Гомера мужчина выкупает невесту у ее родителей, а подарки невесте представляют собой натуральные продукты, в основном скот, и этого с точки зрения современного мужчины, возможно, не следовало делать. При этом мы не должны упускать из виду причины возникновения этого обычая: и древние тевтоны, и евреи считали, что незамужняя девушка – ценное подспорье в домашнем хозяйстве, потерю которого надо возместить семье, забирая ее из родительского дома. И кроме того, многие пассажи из Гомера рассказывают о том, как происходила передача невесты, за которой давали приданое. Критически настроенные люди могут посчитать этот обычай, существующий и поныне, в данной ситуации еще более недостойным, поскольку главная забота родителей – найти дочери мужа любой ценой. Замечательно, что даже у Гомера в случае развода приданое возвращается к отцу или ему должна быть уплачена соответствующая пеня. Конечно, уже во времена Гомера неверность жены играла большую роль; ведь и Троянская война предположительно была начата из-за неверности Елены ее мужу Менелаю: Елена последовала за красавцем Парисом, сыном фригийского царя, в чужую страну. И Клитемнестра, супруга Агамемнона, пастыря народов, позволила совратить себя Эгисфу во время многолетней разлуки с мужем и с помощью любовника, после притворно страстного приема возвратившегося Агамемнона, зарезала его в ванне, «как быка в стойле». Поэт или – что в данном случае одно и то же – наивное народное восприятие, конечно, достаточно снисходительны, чтобы снять вину адюльтера с этих двух неудачных замужеств и объяснить их страстью, ниспосланной Афродитой, а еще более – следованием року, который тяготеет над домом Танталидов; но это никоим образом не отменяет того обстоятельства, что оба народных вождя, могущественнейшие воины, о чем есть поэтические подтверждения в поэмах Гомера «Илиаде» и «Одиссее», оказались, по общепринятому мнению, обманутыми мужьями. Теперь легко понять, почему тень Агамемнона, убитого коварной женой, жестоко мстит женскому полу. Этот герой открывает список женоненавистников, столь многочисленных в греческой литературе, о чем мы будем говорить дальше.
…она равнодушно
Взор отвратила и мне, отходящему в область Аида,
Тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела.
Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней
Дерзко-бесстыдной жены, замышляющей хитро такое
Дело, каким навсегда осрамилась она, приготовив
Мужу богами ей данную гибель. В отечество думал
Я возвратиться на радость возлюбленным детям
и ближним —
Злое, напротив, замысля, кровавым убийством злодейка
Стыд на себя навлекла и на все времена посрамила
Пол свой и даже всех жен, поведеньем своим
беспорочных[10].

   Менелай воспринимает измену менее трагично. После падения Трои он помирился со своей сбежавшей женой, и в «Одиссее» мы находим его мирно живущим и высокопо-читаемым в его родовом царстве Спарты вместе с Еленой, которая не чувствует никаких угрызений совести, рассказывая о «несчастье», посланном ей Афродитой.
«…и давно я скорбела, виной Афродиты
Вольно ушедшая в Трою из милого края отчизны,
Где я покинула брачное ложе, и дочь, и супруга,
Столь одаренного светлым умом и лица красотою»[11].

   Не только у Гомера, но и у поэтов так называемого киклического эпоса мы находим рассказ о том, как Менелай, после завоевания Трои, хотел рассчитаться за оскорбленную честь и грозил Елене обнаженным мечом. Тогда она раскрыла перед Менелаем «яблоки своей груди» и настолько его очаровала, что он раскаялся, отбросил меч и заключил прекрасную женщину в объятия в знак примирения – милая история, которую так любили повторять поздние авторы – Эврипид и лирический поэт Ивик и которая стала любимым сюжетом вазовой живописи.
   Следует иметь в виду, что все рассказы о замужних женщинах во времена Гомера относятся к жизни выдающихся людей, царей или знати, и мы мало знаем о положении женщины низших слоев. Но если принять во внимание, что гомеровский эпос дает нам полную картину жизни и менее знатных людей – земледельцев, пастухов, охотников, скотоводов и рыбаков, – тот факт, что мы не находим здесь упоминания о женщинах, только доказывает, что жизнь женщины была ограничена домом и что уже в те времена к женщине можно было применить фразу, позже сказанную о женщине Периклом: «Та женщина наилучшая, о которой в мужском обществе меньше всего говорят – и плохого и хорошего».
   То, о чем повествует беотийский поэт Гесиод в земледельческом календаре, в поэме «Труды и дни» относительно женщин, только подтверждает эту точку зрения. Поэт находит теплые слова для незамужних девушек, которые «все еще остаются в доме на материнской половине и еще неискушенны хитростями украшенной золотом Афродиты». Пока снаружи лютует холодный ветер, ломая высокие дубы и сосны, заставляя страдать от холода стада и пастухов, она в своем жилище, хорошо натопленном, согревает ноги, натирает их маслом, а затем безмятежно засыпает на простынях. Конечно, поэт, будучи сам земледельцем по происхождению, не мог подняться над повседневной действительностью, и его наставление – о том, что сосед может жениться где-то в возрасте тридцати лет, а его избраннице должно быть лет девятнадцать, и она, конечно, должна быть девственницей, – ясно доказывает, что женитьба в то время была делом мало поэтичным. Однако даже такой ограниченный взгляд на женщину в те далекие времена показывает, что и среди людей низшего сословия женитьба не могла восприниматься делом незначительным, иначе Гесиод вряд ли столь эмоционально высказался бы о том, что «умный мужчина пробует все и останавливается на лучшем, чтобы избежать брака, над которым бы злословили его друзья: «Добрая жена – сокровище, а худая – худшая из пыток, которая будет лишь нахлебницей в доме и даже лучшего из мужей разорит и обессилит».
   Очень важно, что уже этот наивный простой земледелец весьма тонко подмечает особенности женской природы. Не столь важно, что он приписывает все зло мира женщине, глупой и завистливой Пандоре, которая, будучи дружелюбно принятой Эпимефеем, открыла сосуд и выпустила оттуда все запечатанные там пороки человечества, поскольку здесь поэт следует мифологической традиции. Однако очень важна и примечательна его склонность к морализаторству, поскольку он считает своим долгом предостеречь женщин от тщеславия, высказываясь против соблазнительниц, которые, крутя задом, делают все, чтобы приманить мужчин этой частью тела, которую греки особенно ценили в молодых мужчинах и которую Лукиан осмелился назвать «частями юности». То, что упоминание такого женского приема соблазнения мужа можно найти у простого и наивного поэта, весьма показательно и говорит о том, что во все времена женщины использовали уловки, которые всегда безотказно действуют на мужчин. Гесиод также отмечает, что время года и температура также оказывают влияние на сексуальную жизнь: «Когда зацветает артишок и начинают трещать цикады, поворачивая год к лету, тогда дети самые крепкие, а вино – самое сладкое, женщины – самые сластолюбивые, но мужчины – хилы, поскольку кожа их сохнет от летнего жара», однако, продолжает он, хорошая пища и вино быстро восстановят их крепость.
   С течением времени в эллинской культуре на первый план все больше выходил мужской пол, о чем свидетельствует то обстоятельство, что реальное образование было уделом лишь мальчиков. Девочек матери учили элементарным навыкам чтения и письма, а также наиболее необходимым вещам в домашнем хозяйстве – шитью и прядению.
   Небольшие познания в области музыки были уже пределом образования девочек; мы ничего не знаем относительно занятий женщин наукой, зато часто слышим о том, что замужней женщине не пристало быть умнее, чем ей полагается, как ясно выразился Ипполит в трагедии Еврипида. Греки были убеждены в том, что место девушек и женщин – на женской половине, где нет нужды быть очень образованной. В те времена общение между мужчинами и женщинами было не принято, однако неверно было бы утверждать, что это было следствием уединенной жизни женщин. Скорее это было убеждение, что разговор с мужчинами, который афинянам был необходим, как хлеб насущный, невозможен для женщин, учитывая их совершенно иные психологические особенности и совершенно другие интересы, – именно это удерживало женщин в пределах женской половины дома. То, что молодые девушки, особенно перед замужеством, вели уединенную и безрадостную жизнь, возможно, было общим правилом, за исключением, быть может, Спарты. Лишь в отдельных случаях, вероятно на театральных представлениях, в праздничных процессиях или на похоронах можно было увидеть девушек вне дома, и тогда, несомненно, происходило некоторое общение между полами. Так, в очаровательной идиллии Феокрита повествуется о том, как во время праздничной процессии в гроте Артемиды, где «среди множества других животных» была даже львица, девушка увидела прекрасного Дафниса и тотчас в него влюбилась.
   Замужество давало женщине гораздо большую свободу передвижения, но дом все так же оставался всецело в ее ведении. Эта максима, которую Еврипид облек в слова «[Уже то] не пристало женщине [чтобы] покидать дом», подтверждается тем фактом, что при печальном известии о поражении афинян при Херонее афинские женщины не отважились покинуть свои дома (Ликург, Леократ, 40), и, стоя на пороге почти без чувств от горя, они справлялись о своих мужьях, отцах и братьях, однако даже это посчиталось недостойным их и их города.
   И в самом деле, из отрывка в «Гиперидах» можно заключить, что женщине не разрешалось покидать дом до той поры, пока встретивший ее мужчина не спрашивал о том [чья она жена, но только] – чья она мать. Поэтому и черепаха, на которой покоилась нога статуи Афродиты Урании Фидия в Элиде, считалась символом удела женщины, проводившей жизнь в тесных границах своего дома. «Незамужние девушки в особенности должны быть охраняемы, а домашнее хозяйство – удел женщин замужних». Во всяком случае, правила приличия предписывали женщине показываться на людях только в сопровождении гюнайконома, которым обычно было доверенное лицо из челяди мужского пола, или в сопровождении рабыни. Особенно трогательно, что даже Солон (Плутарх. Солон, 21) счел необходимым оговорить это обстоятельство в законе, который гласил, что женщина, появляющаяся на похоронах или празднествах, «не может носить более трех видов одежды; не может иметь при себе более одного обола, чтобы купить хлеба и питье», что в ночное время может появляться на улице лишь в носилках с зажженными факелами. Этот обычай сохранялся еще и во времена Плутарха. Однако Солон, еще в древности названный мудрым, конечно же знал, что то, что он имел в виду в столь маловажных законах, – это в сущности лишь утверждение мужского приоритета, который господствовал в культуре античности.
   Было бы нелепо утверждать, что такие и подобные им правила одинаково действовали повсюду на территории Греции; нашей задачей было лишь представить общую картину в широких рамках, поскольку мы рассматриваем Грецию как некое территориальное целое, объединенное общим языком и обычаями, и не занимаемся подробным разбирательством различий в каждом отдельном случае, обусловленном особым временем и местом.
   Когда Еврипид (Андромаха, 925) настоятельно рекомендует, чтобы женатые мужчины не разрешали своим женам встречаться с другими женщинами, поскольку те «учат их всему дурному», он, конечно, не одинок в своем мнении, однако на практике все было иначе. Мы, например, знаем, что женщины без сопровождения своих мужей посещали мастерскую Фидия и двор Пирилампа, друга Перикла (Плутарх. Перикл, 13), чтобы полюбоваться великолепными павлинами. Если женщины приветствовали Перикла после его надгробной речи и осыпали его цветами, из этого следует, что упомянутое уже нарушение приличий, вызванное известием об исходе Херонейского сражения, связано лишь с тем обстоятельством, что они спрашивали у прохожих дорогу поздней ночью, а не с тем, что им запрещалось покидать порог дома.
   Здесь, как верно говорит пословица, противоположности сходятся. Многие держали жен в так называемых гюнайконитах (женских комнатах), которые хорошо охранялись и закрывались, а на пороге женской половины держали молосских псов, и наоборот, в соответствии с Геродотом, в Лидии не считалось зазорным, если девушки расплачивались за одежды своим телом. Если спартанские девушки носили одежды, отвергавшиеся в остальной Греции, с разрезом до бедер, которые обнажались при ходьбе, то в Афинах, согласно Аристофану, даже замужние женщины должны были содержаться во внутренних покоях, чтобы проходящие мимо мужчины не могли их случайно увидеть в окне.
   Как уже утверждалось, затворничество греческих женщин способствовало простоте их характера и узости кругозора, подтверждение чему можно встретить в анекдотах и байках вроде той, в которой речь идет о жене царя Гиерона (Плутарх. О пользе врагов, 7). Когда какой-то недоброжелатель высмеял его за плохой запах изо рта, царь в гневе прибежал домой и спросил жену, почему она не указала на этот его недостаток. Жена, говорят, ответила, как и подобает честной и скромной жене: «Я думала, так пахнут все мужчины». Можно было привести несколько подобных анекдотов, однако вряд ли стоит воспринимать их серьезно, поскольку греки любили анекдоты, и, кроме того, они высоко чтили своих жен и ценили в них не только сексуальную и детородную функции. Одного мы не найдем в греческих мужчинах – того, что называют «галантностью». В Древней Греции не существовало разницы между словами «женщина» и «жена». У них «гюне» означало женщину безотносительно к возрасту, не важно, замужняя она или нет; и не было разницы, когда «гюнай» (женщинами) называли и царицу, и простолюдинку. В то же время в лингвистическом смысле это слово означает «та, которая рожает детей», и сама этимология показывает, что в женщине греки более всего почитали мать своих детей. Только в римский период появляется слово domina (госпожа) как обращение к женщине из правящего дома (отсюда французское слово «дама»). Греки оставили слово despoina (то же значение, что и «госпожа») для обращения к женщинам высокого ранга – женам царей, не применяя его к обычным женщинам, хотя в своем собственном доме женщина царила безраздельно и правила домашним хозяйством, будучи в истинном смысле слова госпожой, как это точно отобразил Платон в известном отрывке из «Законов».
   Греки делили женщин на три категории, и, конечно, тем, кто не занимался флиртом, отдавалось предпочтение, как следует из речи против Неэры: «У нас есть куртизанки для развлечений, любовницы для ежедневного пользования и замужние, чтобы рожать нам детей и вести хозяйство».
   Положение любовниц было разным. Нам известны женщины, являвшиеся полной собственностью хозяина, который мог даже продать их, например, в публичный дом; в законе, о котором говорит Демосфен, мать, жена, сестра, дочь, любовница перечисляются одной строкой, из чего можно сделать вывод, что отношения между мужчиной и его любовницей могли быть похожими на отношения между мужем и женой. Кроме того, только в героический век, описанный Гомером, обладание одной или несколькими наложницами было делом обычным, во всяком случае среди знати. В историческое время допустимость подобных отношений можно оспорить; в самом деле, многие факты говорят об этом, и, возможно, только в критических ситуациях (таких, как сокращение населения вследствие войны или мора) любовница могла занимать такое же место, как и жена, чтобы производить на свет потомство.
   То, что мужчины обзаводились женами в основном, чтобы иметь потомство, следовало из официальной формулы обручения «для получения законнорожденных потомков» и открыто признавалось несколькими греческими авторами (Ксенофонт. Меморабилия, ii, 2, 4; Демосфен. Формион, 30). В Спарте пошли еще дальше: «Муж молодой жены, если был у него на примете порядочный и красивый юноша, мог ввести его в свою опочивальню, а родившегося от его семени ребенка признать своим». Следует согласиться с Плутархом, когда он сравнивает спартанские обычаи использовать для случки сук и кобылиц припускных самцов, главное – получить здоровое и крепкое потомство. В другом месте он рассказывает о некоем Полиагне, который был сводником для своей жены, за что был высмеян в комедии, поскольку держал козла, который принес ему много денег.
   Также был хитрым сводником широко известный, благодаря речи против Неэры, некий Стефан, который заманивал богатых чужестранцев, пользуясь чарами своей молодой жены. Если незнакомец попадался на эту уловку, Стефан знал, как устроить, чтобы застать парочку в компрометирующей ситуации, после чего требовал значительную сумму от молодого человека, который был пойман на месте преступления in flagrante delicto. Таким же образом он сводничал, используя свою дочь: от некоего Эпенета, которого застал с ней в постели, он получил 30 мин. Мы нередко находим подобные ситуации в античной литературе, и таких случаев, о которых не упоминают пишущие авторы, должно быть, было немало. То, что застигнутые врасплох любовники предпочитали дать откупного, объясняется тем, что в подобных случаях закон обязывал их уплатить большой штраф за соблазнение замужней женщины или девушки безукоризненной репутации. Об этих штрафах мы поговорим позже.
   В таком месте, как Афины, да и в остальной Греции, брак, по крайней мере если верить Платону, считался исполнением обязательства перед богами; гражданин должен был оставить после себя детей, которые поклонялись бы тем же богам. Также считалось моральным обязательством способствовать процветанию государства, поставляя для него новое поколение граждан. Вообще-то мы не располагаем подтвержденной информацией о законах, которые бы вменяли брак в обязанность гражданина, как это было в Спарте; Солон, говорят, отказался ввести такие законы со словами, что это не согласуется с его взглядами на отношения полов и что женщина не должна быть мертвым грузом в жизни мужчины. Если Платон поднимает брак на уровень требований закона и хочет, чтобы холостой мужчина расплачивался за безбрачие денежным штрафом и потерей гражданских прав, он принимает, как он это часто делает в «Законах», сторону спартанцев, у которых не только неженатый, но и поздно женившийся должен нести наказание, равно как и те, кто заключил худой брак, в результате которого на свет появились неполноценные дети, или такой брак, который оказался бездетным, – эти должны наказываться особенно сурово. Закон, в соответствии с которым законодатель Ликург вводит наказание для холостяков, предусматривал следующее: «Их не пускали на гимнопедии; зимою, по приказу властей, они должны были нагими обойти вокруг площади, распевая песню, сочиненную им в укор (в песне говорится, что они терпят справедливое возмездие за неповиновение законам), и, наконец, они были лишены тех почестей и уважения, какие молодежь оказывала старшим»[12].
   Когда некий юноша не встал при появлении знаменитого, но холостого спартанского полководца Деркиллида и непочтительно произнес «ты не произвел на свет никого, кто позже уступил бы место мне», то его поведение получило всеобщее одобрение. Подобные наказания и унижения, кажется, не возымели особого действия в Спарте; количество неженатых мужчин в Греции было достаточно велико по разным причинам: многие не желали вступать в брак, то ли стремясь к спокойной жизни, не обремененной заботами о жене и детях, то ли по причине естественного неприятия женщин. В этом смысле характерен разговор Периплектомена с Палестрионом в «Хвастливом воине» Плавта:
П е р и п л е к т о м е н
Милостью богов, принять чем гостя, у меня все есть,
 Ешь и пей со мною вместе, душу весели свою,
Дом свободен, я свободен и хочу свободно жить.
Волею богов богат я, можно б и жену себе
Из хорошего взять роду и с приданым, только вот
Нет охоты в дом пустить свой бабищу сварливую.

П л е в с и к л
Почему не хочешь? Дело милое – детей иметь.

П е р и п л е к т о м е н
А свободным самому быть – это и того милей.

П а л е с т р и о н
Ты – мудрец, и о другом и о себе подумаешь.

П е р и п л е к т о м е н
Хорошо жену ввести бы добрую, коль где-нибудь
Отыскать ее возможно. А к чему такую брать,
Что не скажет: «Друг, купи мне шерсти, плащ сотку тебе.
Мягкий, теплый, для зимы же – тунику хорошую,
Чтоб зимой тебе не мерзнуть!» Никогда не слыхивать
От жены такого слова! Нет! Но прежде чем петух
Закричит, она с постели поднялась уж, скажет так:
«Муж! Для матери подарок подавай мне в Новый год,
Да давай на угощенье, да давай в Минервин день
Для гадалки-обиралки, жрицы и пророчицы».
И беда, коли не дашь им: поведет бровями так!
Без подарка не отпустишь также гофрировщицу;
Ничего не получивши, сердится гладильщица,
Жалоба от повивальной бабки: мало дали ей!
«Как! Кормилице не хочешь вовсе дать, что возится
С рабскими ребятами?» Вот эти и подобные
 Многочисленные траты женские мешают мне
Взять себе жену, чтоб петь мне эту песенку.

П а л е с т р и о н
Милость божия с тобою! Ведь свободу стоит раз
Потерять, не так-то просто возвратить назад ее![13]

   Если очень многие рассуждали примерно так, то, с другой стороны, известное количество молодых девушек в Греции представляло собой определенную группу, которая, благодаря вечной борьбе отдельных полисов между собой, уносившей жизни многих и порою лучших мужчин, оставалась не у дел. Можно себе представить, что женщины, никогда не познавшие брака, старые девы, не были редкостью в Греции, и если наши авторы не входят в детали относительно этого несчастного типа женщин, то только лишь потому, что в греческой литературе женщина вообще играет подчиненную роль, а тем более старая дева. Однако уже у Аристофана мы находим жалобу Лисистраты: «А у женщины бедной пора недолга, и, когда не возьмут ее к сроку, / Уж потом не польстится никто на нее, и старуха сидит и гадает»[14].
   Участь старой девы в некотором роде сходна с участью бездетного холостяка; в обоих случаях природа здесь не находит продолжения. Отсюда вполне естественно, что в Греции прибегали к помощи института усыновления довольно часто, кроме того, в те времена была еще дополнительная причина усыновить ребенка, а именно желание оставить после себя кого-то, кто приносил бы жертвы и дары на родительские могилы.
   Плутарх рассказывает, что по законам Ликурга в Спарте тщедушных и безобразных детей относили к обрыву на Таигете, считая, что их жизнь не нужна ни им самим, ни государству. Даже в Афинах это было делом не таким уж неслыханным, особенно это касалось девочек. Этих детей оставляли в больших глиняных сосудах, обычно так, чтобы беспомощные малютки могли быть обнаружены и подобраны бездетными людьми или теми, кто очень любил детей. Нередки были и случаи продажи детей тем женщинам, которые не могли иметь детей, но не хотели терять мужей. Новая комедия, в которой сюжет о подмене детей присутствует постоянно, может служить подтверждением того, что такие случаи были довольно распространены. В качестве опознавательного знака таким детям обычно оставляли украшение или кольцо, чтобы позднее при соответствующих обстоятельствах они могли быть узнаны. Подобное узнавание сплошь и рядом происходит в комедиях.
   Прежде чем перейти к описанию обряда бракосочетания в Греции, напомним читателю речь Исхмаха у Ксенофонта, обращенную к его молодой жене, в которой он с завидным простодушием объясняет ей ее обязанности. Суть этого наставления в том, что жена должна быть строга и трезвомысляща; она должна уметь изготовить одежду, быть знакома с тем, как правильно подготовить шерсть для прядения, а также отдавать слугам четкие распоряжения. Деньги и собственность, которые нажил муж, она должна беречь и тратить разумно. Главной ее обязанностью будет рожать и воспитывать детей; как пчелиная матка, должна она отдавать распоряжения рабам по их возможностям – мужчинам и женщинам, но и обязана следить за здоровьем и благосостоянием челяди. Она должна научить домашнюю челядь правильно выполнять их обязанности, руководя ими мудро и справедливо. Небольшой трактат Плутарха «Советы молодоженам» посвящен его недавно женившемуся другу и содержит удивительные наставления, которыми можно воспользоваться и в наши дни.

2. Свадебные обряды

   Теперь давайте последуем за молодыми в брачные покои в день обручения. Греки раньше умели, да и теперь не разучились, заботиться о своей выгоде. Поэзия долгого обручения была им чужда; положение семьи и размер приданого были гораздо важнее личных качеств невесты. Однако было бы неверным полагать, что главным было богатое приданое; напротив, гораздо более важным считалось, чтобы семьи, насколько возможно, были относительно равны по положению. Поэтому отец девушки с небольшим приданым далеко не всегда был счастлив, если богатый жених пылал страстью к его бедной дочери, как, например, в комедии Плавта «Клад»:
Э в к л и о н
Вот что мне на ум приходит. Человек богатый ты
И влиятельный, равно как я – из бедняков бедняк.
Дочь вот за тебя я выдам (мне приходит в голову):
Ты – что бык, а я – что ослик. Нас ли запрягать вдвоем?
Груза не снести мне вровень, ослик в грязь упал, лежит:
Бык не обернется, точно ослика на свете нет.
Ты мне станешь недругом, и класс мой засмеет меня,
Стойла нет ни там, ни здесь мне, если так разлад пойдет.
Изорвут ослы зубами, принажмет рогами бык.
От ослов к быкам уйти мне – очень это риск большой
[15].

   Маловероятно, что молодые люди часто видели друг друга до брака, и это следует из того факта, что Платон во избежание взаимного обмана говорит о необходимости более свободного общения между договаривающимися сторонами. В противном случае этого не стоило бы специально оговаривать[16]. Поэтому нетрудно представить, что порою муж скоро начинал воспринимать жену как тяжкие оковы, а молодая жена слишком быстро разочаровывалась в муже, как, например, сказано у Софокла: «Теперь я – ничто и покинута; часто наблюдала, что такова уж женская доля – мы становимся никому не нужными. Когда мы молоды, живя в отеческом доме, тогда мы счастливы и, не зная другой жизни, остаемся счастливыми. Но когда мы подрастаем и больше узнаем, нас отрывают от отчего дома и продают некоторых – чужестранцам, иных – варварам, других – в чужие дома. И все такие разные, после первой ночи мы утихомириваемся и думаем, что так и надо».
   Говорят о законе природы, по которому женщина старится раньше мужчины, поэтому невеста должна быть гораздо моложе жениха. Как говорит Еврипид: «В корне неверно соединять брачными узами молодых людей одного возраста; ведь крепость мужчины длится дольше, а красота женщины столь быстро увядает».
   Поэтому, если отец не сумел вовремя подыскать дочери мужа, он обращался к женщинам, которые занимались поисками подходящего кандидата и которые назывались promnestriae или promnestrides. Упоминания о таких женщинах мы находим у Плавта и Ксенофонта. Главной их задачей было прилюдно расхваливать замечательные качества девушки.
   Из замечаний Плавта следует, что это ремесло имело не самую добрую репутацию и порою оборачивалось сводничеством. В «Колдуньях», прекрасной второй идиллии Феокрита, девушка, воспылавшая любовью, посылает такую женщину привести к ней в дом прекрасного Дельфиса, в которого она влюблена и который, остыв к ней, сделал ее несчастной. «Чести жены мне не дав и девической чести лишивши», – говорит она о возлюбленном[17].
   Если же с посторонней помощью или без оной подходящий молодой человек находился, могла состояться свадьба. Под этим актом гражданского права мы должны понимать лишь публичную договоренность обеих сторон, согласных вступить в брак, – эта церемония подтверждала законность брачного союза. Как правило, в это же время оговаривался и размер приданого. В этих случаях иногда бывало так, что добросердечные люди предоставляли приданое дочерям или сестрам тех, кто не имел средств, или же дочери неимущих, но достойных граждан получали приданое от государства; например, мы знаем, что обе дочери Аристида получили по 3000 драхм каждая. Вряд ли стоит говорить, что приданое помимо денег содержало также белье, одежду, посуду, домашнюю утварь и мебель; сюда же входили и рабы. Закон Солона гласит: «Брак не должен быть каким-то доходным предприятием или куплей-продажей; сожительство мужа с женой должно иметь целью рождение детей, радость, любовь» (Плутарх. Солон, 20)[18]. Этот закон, как и множество других, видимо, существовал, что называется, на бумаге, хотя Платон выдвигает такое же требование. Кроме того, этот закон мог появиться как реакция на истинное положение вещей, поскольку, как верно заметил Плутарх в «Аматории», гораздо лучше носить оковы, чем быть рабом, включенным в приданое жены, а дальше он предостерегал от женитьбы на слишком богатой невесте.
   Когда с формальностями было покончено, собирался праздник на территории свекра, о чем можно прочитать в превосходном отрывке Пиндара (Олимпийские песни, vii, 1): «Как чашу, кипящую виноградной росою, / Из щедрых рук приемлет отец / И, пригубив, /Молодому зятю передает из дома в дом / Чистое золото лучшего своего добра / Во славу пира и во славу сватовства/ На зависть друзьям, / Ревнующим о ложе согласия, – / Так и я / Текучий мой нектар, даренье Муз, /Сладостный плод сердца моего / Шлю к возлиянью / Мужам-победителям, / Венчанным в Олимпии, венчанным у Пифона»[19].
   Впрочем, такое семейное торжество в Греции не было общепринятым.
   У нескольких авторов мы читаем, что зима – наилучшее время года для вступления в брак, хотя при этом не дается никакого объяснения; и в самом деле, первый месяц года носит название Гамелион от слова гамос (свадьба); также существовало поверье, что для свадебного обряда не годится время при слабой луне.
   Перед надлежащим свадебным обрядом соблюдались определенные ритуалы, среди которых, естественно, жертвоприношение богам, охраняющим брачный союз, в особенности Гере и Зевсу; печень никогда не приносили в жертву, поскольку брак должен быть свободен от «желчи и гнева». Перед вступлением в брак также обращались к Афине, Артемиде и другим божествам; как правило, в самый день свадьбы предлагали дары Афродите, а в маленьком городке Феспах в Беотии существовал красивый обряд, когда молодожены вместе шли в храм Эрота, чтобы получить благословение на брак перед величественной статуей Эроса работы Праксителя. Во многих местах невеста приносила на алтарь прядь волос или пояс, а то и оба эти предмета, причем подношение волос было знаком прощания с юностью, а пояса – отказа от девственности.
   Жертвоприношению предшествовало или следовало за ним купание невесты, воду для которого приносил соседский юноша из ключа или реки, причем не из каких попало: в Афинах это был ключ Каллирои, а в Фивах – река Исмен. В так называемом десятом письме Эсхина мы читаем: «В области Троады существует обычай: невесты идут к Скамандру и омываются в нем, по обычаю приговаривая: «Забери, Скамандр, мою девственность». Зная о таком наивном обряде, некий юноша, притворившись богом реки Скамандр, в буквальном смысле исполнил просьбу девушки, лишив ее невинности. Через четыре дня, когда молодые шествовали в свадебной процессии к храму Афродиты, она увидела в толпе этого молодого человека и в чрезвычайном волнении закричала: «Вот бог реки Скамандр, которому я отдала свою девственность!» Чтобы ее успокоить, ей сказали, что такой же случай произошел и на реке Мэандр в Магнесии». Этот факт интересен для истории культуры, поскольку позволяет предположить, что обычай купания невесты в реке накануне свадьбы у всех на глазах существовал во многих местах.
   Мы помним, что в примитивных обществах невесту выкрадывали с помощью обряда, который сохранялся еще и в Спарте. Умыкание невесты проводилось на глазах у всех, поскольку ее отец и мать извещались об этом заранее. Плутарх дает нам полный рассказ: «Невест брали уводом, но не слишком юных, а цветущих и созревших. Похищенную принимала так называемая подружка, коротко стригла ей волосы и, нарядив в мужской плащ и обув на ноги сандалии, укладывала одну на подстилке из листьев в темной комнате. Жених, не пьяный, не размякший, но трезвый и как всегда пообедавший за общим столом, входил, распускал ей пояс и, взявши на руки, переносил на ложе. Пробыв с ней недолгое время, он скромно удалялся, чтобы, по обыкновению, лечь спать с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете. Такая связь была не только упражнением в воздержанности и здравомыслии – тело благодаря ей всегда испытывало готовность к соитию, страсть оставалась новой и свежей, не пресыщенной и не ослабленной беспрепятственными встречами; молодые люди всякий раз оставляли друг в друге какую-то искру вожделения»[20].
   Если обычай, описанный Плутархом, должно рассматривать как специфический дорийский, то свадебное застолье было распространено по всей Греции. Оно, как правило, происходило в доме отца невесты. Хотя женщины не приглашались на мужские застолья, однако они допускались к свадебным пиршествам, разумеется, за отдельными столами. Расходы на праздничное угощение и развлечения были, конечно, различными, в соответствии с временем и местом. Сладости из кунжута, которые, если верить Менандру, способствовали плодовитости, были обычным угощением. Символическое значение имело также и то, что во время пиршества красивый обнаженный мальчик, украшенный листьями боярышника и дуба, обносил гостей блюдами со сладостями, предлагая их каждому и при этом распевая: «Я убежал от зла и нашел нечто лучшее».
   После застолья, на котором, естественно, произносились здравицы и пожелания здоровья, невесту увозили в повозке, запряженной быками, мулами или лошадьми, в дом жениха. Она восседала между женихом и парохом – его лучшим другом или ближайшим родственником. Обычай запрягать в свадебный кортеж быков объясняется в мифе, который передает Павсаний (ix, 3): «Говорят, что Гера, рассердившись за что-то на Зевса, удалилась в Эвбею. Так как Зевс никак не мог убедить ее вернуться, он, говорят, обратился за помощью к Киферону, бывшему тогда царем в Платеях; считалось, что Киферон никому не уступает в мудрости. И вот он велел Зевсу сделать деревянное изображение и, закрыв его одеждой и покрывалом, везти на паре быков и говорить, будто он везет себе в жены Платею, дочь Асопа. Зевс поступил по совету Киферона. Как только Гера услыхала об этом, она немедленно явилась сюда. Когда же она приблизилась к повозке и сорвала со статуи одежду, она обрадовалась этому обману, найдя деревянный обрубок вместо живой невесты, и помирилась с Зевсом»[21].
   После прибытия невесты в дом жениха ось повозки иногда сжигали (например, в Беотии). Это было знаком того, что невеста никогда не покинет дом мужа.
   В том случае, когда женился вдовец, он не участвовал в свадебной процессии, но дома ожидал невесту, которую ему привозил друг, теперь называясь не парохом, а нимфагогом. Свадебные факелы были необходимым элементом в свадебной процессии; их зажигали матери невесты и жениха и несли те, кто пешком сопровождал процессию. Все участники процессии были празднично украшены, о чем мы могли бы только догадываться, учитывая стремление греков к красоте, если бы это не описал Гомер. Одежды новобрачных были, как правило, разноцветными, а жених был не в черном, как в наше время, но в белом одеянии из тончайшей шерсти, как и все сопровождавшие шествие. Невесту и жениха украшали венками и разноцветными лентами (taenieae); невеста была умащена благовониями, а с ее головы ниспадала фата.
   На улице прохожие выкрикивали поздравления и приветствия свадебной процессии, сопровождавшейся звуками флейт, а участники шествия пели свадебную песнь, обращаясь к богу новобрачных Гименею.
   Гименей упоминается уже Гомером; свадебное шествие представлено на щите Ахилла. «Они ведут невесту по улицам города в ярком блеске факелов; громко звучит свадебная песнь, молодежь кружится в танце, и над ними парит музыка лир и флейт; женщины выходят к порогу и наблюдают за шествием».
   Гименеи также распевают в процессии, изображенной на щите Геракла и в деталях описанной Гесиодом. Возможно, Гесиод сам сочинил эпиталаму на свадьбу Пелея и Фетиды, из которой Цец цитирует две строчки, где Пелей обращается к божественной невесте, которая досталась ему по жребию. Но больше мы ничего не знаем о содержании этого гименея. Песни такого рода были художественно обработаны и введены в литературу Алкманом во второй половине VII в. до н. э. Он поднял этот поэтический жанр на высочайший уровень, во всяком случае Леонид Тарентийский называет его «поющим лебедем свадебных песен». Дальнейшее развитие этих песен связано с именем Стесихора (ок. 640–555 гг. до н. э.), которому приписывают авторство эпиталамы Елене. Однако мы не можем утверждать со всей уверенностью, что именно Стесихор был автором этой эпиталамы.
   Таким образом, древнейшая из греческих свадебных песен до нас не дошла, осталось лишь упоминание о ней. У нас нет никакой информации и о ее содержании, – от эпиталамы Сапфо, которая достигла в своей поэзии высочайшего уровня, сохранились лишь отдельные фрагменты. Это тем более печально, что, по свидетельству самих древних, именно в эпиталамах она достигла наивысшего совершенства; очень эмоционально рассказывает об этом стихотворении Сапфо Гимерий: «Она входит в опочивальню готовить ложе для новобрачной, восхваляет красоту девушек, заставляет Афродиту, сидящую вместе с Эротом в колеснице граций, сойти с небес на землю и начать любовную игру; она обвивает волосы невесты цветущим гиацинтом, слегка колеблющимся на висках невесты, – это забава ветров, – а Эрот с золотыми крыльями управляет колесницей, размахивая свадебным факелом».
   Эти сцены относятся к содержанию эпиталамы Сапфо, которую Гимерий характеризует как «лирическую драму, которая в таком виде поделена на несколько сцен и в которой эпизоды, относящиеся к бракосочетанию, представлены в песенных размерах, ритмически подчеркивающих содержание».
   В античности был обычай, когда супруг самостоятельно украшал брачные покои в соответствии с собственной фантазией. Одиссей по возвращении напоминает жене о своих секретах украшения брачных покоев, этим рассеивая ее последние сомнения относительно того, что он – ее муж, которого после столь долгого отсутствия считали мертвым. По тому, какое значение придавали украшению брачных покоев, мы можем предположить, что следующие строки являются началом эпиталамы Сапфо: «Украшайте, слуги, брачные покои! О, Гименей! Жених уже рядом, прекрасный, как Арес! Нет, он выступает величавее величавых, высок и прекрасен».
   Воспользуемся реконструкцией, чтобы поприсутствовать на такой свадьбе.
   После призыва убрать ложе новобрачных цветами юноши и девушки препровождались для участия в празднестве, во славу которого из-за красоты невесты и необычных достоинств жениха сама богиня любви сходила с небес на землю, сияя красотою, в сопровождении очаровательных граций, как мы уже знаем со слов Гимерия. Призыв услышан. Крепкие и стройные друзья жениха и цветущие подружки невесты уже собрались в ее ярко освещенном и празднично украшенном доме, поджидая прибытия невесты на торжество, уже повсюду слышатся сколиа (застольные песни) и звон бокалов. Наступает ночь, уже зажигаются светильники, и, наконец, слышны звуки старинной, но вечной песни «О, Гименей!». Шумная взволнованная толпа, знакомая нам по Гомеру и Гесиоду, сопровождает невесту, восседающую на повозке, в дом жениха, и уже мужчины и женщины разделились на две группы, подзадоривая друг друга исполнением веселых песен, а высоко в небе зажглась звезда любви Веспер. Жених, изнемогая от нетерпения, слегка взволнован при ее появлении. Сначала к нему обращаются девушки с жалобами. Далее следуют стихи Катулла:
Веспер! Жесточе тебя несется ли в небе светило?
Можешь девушку ты из объятий матери вырвать,
Вырвать у матери вдруг ты можешь смущенную дочку,
Чистую деву отдать горящему юноше можешь.
Так ли жестоко и враг ведет себя в граде плененном?
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену![22]

   Но вот уже юноши встали, чтобы ответить. Сейчас запоют. Нужна им победа. Вот уже слышна их песня:
Веспер! Какая звезда возвещает нам большее счастье?
Брачные светом своим ты смертных скрепляешь союзы, —
Что порешили мужи, порешили родители раньше.
Плачутся девушки пусть и притворно тебя упрекают,
В чем упрекают тебя, не жаждут ли девушки тайно?
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

   Продолжается песенное состязание. Теперь спорят о том, чья доля лучше и кто более достоин признания: юные девушки или замужние женщины. Девушки видят во множестве обязанностей по дому лишь труды и заботы:
Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой.
Он неизвестен стадам, не бывал он плугом встревожен;
Нежат его ветерки, и росы питают и солнце,
Юношам многим он люб, он люб и девушкам многим.
Но лишь завянет цветок, подрезанный тоненьким ногтем,
Юношам он уж не люб, и девушкам боле не люб он.
Девушка также: доколь не тронута, все ее любят.
Но лишь невинности цвет оскверненное тело утратит,
Юношей больше она не влечет, не мила и подругам.
К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену.

   Теперь молодые люди описывают преимущества молодой жены перед юной девушкой:
Если на поле пустом родится лоза одиноко,
Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья,
Юное тело свое сгибая под собственным весом,
Так что верхушка ее до самых корней ниспадает,
Ни садовод, ни пастух о лозе не заботится дикой.
Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом,
И садовод, и пастух о лозе заботиться станут.
Девушка также, храня свое девство, стареет бесплодно.
Но если в брак она вступит, когда подойдет ее время,
Мужу дороже она и меньше родителям в тягость[23].

   Примерно таким образом оценивается в песнях положение юной девушки и замужней женщины; кто выходит победителем, ясно. Тем временем прибывает повозка с женихом, который должен увезти невесту в свой дом. Он сопровождает ее в празднично украшенные покои, сияющие светом факелов; со всех сторон раздаются приветственные хоры: «Хвала тебе, невеста! Хвала тебе, жених!» Они садятся рядом, и начинается новое песенное соревнование. Сначала юноши славят невесту: «Она подобна цветущей розе, ее красота сияет ярче золотого блеска, сравнимая лишь с золотой Афродитой, голос ее слаще звуков лиры; лик ее подобен нежному цветку». Эти пять строк сохранились из эпиталамы Сапфо.
   Подобная расцветшей розе невеста до поры оставалась чистой и непорочной; никто не осмеливался коснуться ее даже кончиком пальцев. Но теперь он приближается к ней, он, который сумел ее завоевать. Естественно, он достоин высшей награды. Он не просто молод и прекрасен, он могуч и смел; девушки могут сравнить его с Ахиллом – вечным идеалом цветущей силы героя. Оба достойны друг друга; соревнующиеся заключают мир, скрепленный печатью брака, и теперь уже в доме жениха начинается свадебное застолье. Для благословения брачующихся призывается Афродита: «Приди, о Киприда, смешай и наполни для нас кубки нектаром для пира, приди, наполни наши кубки». Мы уже знаем, что в этих случаях она нисходит на землю в сопровождении прекрасного Эрота и трех граций.
   Остальные боги не сходятся на торжество, но они наполняют кубки за молодых в местах пребывания богов. Именно такой рисует картину веселящихся богов специальный гость, который поет о том, что он видит, как боги на небесах пьют за здоровье молодых: «Кувшин наполнен амброзией; Гермес обносит ею собравшихся на пир, и каждый желает молодым блага и здоровья в совместной жизни».
   Так за песнями и застольем проходит время, ночь становится все темнее и темнее. Долгожданный час настал. Жених встает, обнимает сопротивляющуюся из скромности невесту и по обычаю героического века, схватив ее, несет на руках бесценную ношу, однако игра продолжается: за ним следует статный могучий юноша из близких друзей жениха, который пробивает молодым путь в опочивальню. Вход в нее заслоняет не только толпа подруг невесты, но и разбойного вида молодец, появившийся внезапно и с наигранно устрашающим видом пытающийся вырвать невесту из рук похитившего ее жениха; но они так же бессильны перед ним, как цыплята перед ястребом, схватившим в когти одного из них. Когда обессилевшие жених с невестой проникают в опочивальню, дверь захлопывается; теперь они слышат, как жених закрывает тяжелую дверь и начинает их поддразнивать: «Сюда, сюда, здесь девушек довольно!» – а перед закрытой дверью преданный защитник становится в позу бойца, не намереваясь уступить в шутливой борьбе с «крепкими шлюхами».
   Однако девушки ему не повинуются, зная его слабую сторону и умея его обойти. Вместо того чтобы держать дверь с той стороны, которую он без труда одолеет, они поют шутливую песню примерно следующего содержания: «Нога в семь мер у держащего дверь, пять бычьих шкур пошло на подошву его сандалий и десять сапожников мастерили его обувь».
   Еще продолжаются шутки, остаются последние поздравления, пожелания, прощальные речи, обращенные к невесте, которая, войдя в опочивальню, становится уже «хозяйкой дома». Девушки образуют круг и поют свадебную песнь, собственно эпиталаму, которой завершается вся церемония, даже если на следующий день молодых вновь встретит утренняя песнь, и этим закончатся свадебные развлечения.
   До наших дней дошли несколько эпиталам, хотя и не самых древних, однако блестяще переложенных в стихах Феокрита. Тем более ценно, что в этой идиллии объединяются темы эпиталамы Сапфо и Стесихора, поэтому мы приведем ее здесь как пример свадебной обрядовой песни.
   После нескольких вводных строк начинается собственно эпиталама – песня, исполняемая перед дверью брачных покоев в честь вновь образованной пары молодоженов.

   ЭПИТАЛАМА ЕЛЕНЕ
   (Восемнадцатая идиллия Феокрита)
Некогда в Спарте, придя к белокурому в дом Менелаю,
Девушки, кудри украсив свои гиацинтом цветущим,
Стали, сомкнувши свой круг, перед новой расписанной
спальней
Лучшие девушки края Лаконского, счетом двенадцать.
В день этот в спальню вошел с Тиндареевой дочерью милой
Взявший Елену женой юнейший Атрея наследник.
Девушки в общий напев голоса свои слили, по счету
В пол ударяя, и вторил весь дом этой свадебной песне.
«Что ж ты так рано улегся, любезный наш новобрачный?
Может быть, ты лежебок? Иль, может быть, ты соней
родился?
Может быть, лишнее выпил, когда повалился на ложе?
Коли так рано ты спать захотел, мог бы спать в одиночку.
Девушке с матерью милой и между подруг веселиться
Дал бы до ранней зари – отныне, и завтра, и после,
Из года в год, Менелай, она будет женою твоею.
Счастлив, ты муж молодой! Кто-то добрый чихнул тебе
в пользу
В час, когда в Спарту ты прибыл, как много других,
но удачней.
Тестем один только ты называть будешь Зевса Кронида,
Зевсова дочь возлежит под одним покрывалом с тобою.
Нет меж ахеянок всех, попирающих землю, ей равной.
Чудо родится на свет, если будет дитя ей подобно.
Все мы ровесницы ей; мы в беге с ней состязались,
Возле Эвротских купален, как юноши, маслом натершись,
Нас шестьдесят на четыре – мы юная женская поросль, —
Нет ни одной безупречной меж нас по сравненью с Еленой.
Словно сияющий лик всемогущей владычицы-ночи,

Словно приход лучезарной весны, что зиму прогоняет,
Так же меж всех нас подруг золотая сияла Елена.
Пышный хлебов урожай – украшенье полей плодородных,
Гордость садов – кипарис, колесниц – фессалийские кони;
Слава же Лакедемона – с румяною кожей Елена.
Нет никого, кто б наполнил таким рукодельем корзины.
И не снимает никто из натянутых нитей основы
Ткани плотнее, челнок пропустив по сложным узорам,
Так, как Елена, в очах у которой все чары таятся.
Лучше никто не споет, ударяя искусно по струнам,
Ни Артемиде хвалу, ни Афине с могучею грудью.
Стала, прелестная дева, теперь ты женой и хозяйкой;
Мы на ристалище вновь, в цветущие пышно долины
Вместе пойдем и венки заплетать ароматные будем,
Часто тебя вспоминая, Елена; так крошки-ягнята,
Жалуясь, рвутся к сосцам своей матки, на свет
их родившей.
Первой тебе мы венок из клевера стеблей ползучих
Там заплетем и его на тенистом повесим платане;
Первой тебе мы из фляжки серебряной сладкое масло
Каплю за каплей нальем под тенистою сенью платана.
Врезана будет в коре по-дорийски там надпись, чтоб путник,
Мимо идя, прочитал: Поклонись мне, я древо Елен.
Счастлива будь, молодая! Будь счастлив ты,
муж новобрачный!
Пусть наградит вас Латона, Латона, что час посылает,
В чадах удачней; Киприда, богиня Киприда дарует
Счастье взаимной любви, а Кронид,
наш Кронид-повелитель,
Из роду в род благородный навеки вам даст процветанье.
Спите теперь друг у друга в объятьях, дышите любовью,
Страстью дышите, но все ж на заре не забудьте проснуться.
Мы возвратимся с рассветом, когда пробудится под утро
Первый певец, отряхнув свои пышные перья на шее.
Пусть же, Гимен, Гименей, этот брак тебе будет
на радость!»[24]

   Только представьте себе эту картину: в сопровождении песен подруг невесты и нежных напевов флейт молодая пара наслаждается радостями первой совместной ночи; а теперь подумайте, как деградировал этот обычай, когда брачную ночь зачастую проводят в прозаическом гостиничном номере. Неизвестный античный комментатор Феокрита, которому, видимо, чужды романтические представления, так «объясняет» этот удивительно красивый обычай пения эпиталамы: «Эпиталама исполнялась, чтобы ее звуки могли заглушить крики новобрачной в первую брачную ночь». Истинный поэт Пиндар определил этот обычай как «брачный хор в вечерних запевах девушек-подруг».
   Однако даже сладостная брачная ночь, или, как красиво определяли ее греки, «ночь тайн», подходит к концу, поскольку смертному не дано, как Зевсу, отцу богов и людей, когда он возлежал с Алкменой, приказать солнцу не всходить в течение трех дней, так чтобы ночь длилась 72 часа. В такую ночь Зевс зачал Геракла (Лукиан. Разговоры богов, 10).
   На следующее утро молодые просыпались под радостную песнь и принимали подарки от родственников. Новобрачная снимала свадебную фату, которую она посвящала Гере, покровительнице новобрачных. В этот день застолье продолжалось в доме отца жениха или в его собственном доме, но теперь уже женщины, а следовательно, и молодая жена, не принимали в нем участия, однако по обычаю блюда для этого застолья готовила молодая жена, впервые выказывая свое умение в приготовлении пищи. Смысл этого обычая прост. В брачную ночь муж исполнил супружеские обязанности, теперь же он принадлежал своим друзьям и родственникам, а жена должна была исполнять свои обязанности на кухне. Поскольку и это застолье сопровождалось многочисленными шутками и весельем, оно было завершением брачной церемонии, сюда приглашали как можно больше гостей в качестве участников.

3. Дополнительные сведения

   Можно вкратце описать дальнейшую жизнь пары новобрачных. Теперь жена в основном оставалась в гюнеконитиде (на женской половине), под которой следует понимать все помещения подчиненного ей домашнего хозяйства. Отныне лишь спальня и гостиная были общими помещениями для супругов, при условии, что в доме не было гостей мужского пола. Теперь женщины не присутствовали при приеме пищи, если в доме собирались друзья мужа, и из этого никогда не делалось исключения, если только жена не хотела прослыть куртизанкой или женщиной легкомысленной. При таком подходе, как было принято думать, удовольствие от интеллектуальной застольной беседы стократ возрастало, и это ясно для каждого, кто когда-либо размышлял о характере разговора в присутствии дам и о том, сколько скабрезных историй рассказывают мужчины друг другу, удаляясь в курительную комнату. Да, «галантность» была не знакома мужчине в Древней Греции, но зато он знал, как правильно наладить свое домашнее хозяйство.
   Хотя считалось, что женщина не предназначена для участия в застольных беседах мужчин, приоритетом которых оставались интеллектуальные ценности, однако на женщину возлагались гораздо более важные обязанности, а именно воспитание мальчиков до той поры, пока не наставало время давать им чисто мужское воспитание, и девочек – вплоть до их замужества. Для того чтобы показать, насколько уважительно муж относился к обязанностям своей жены, мы приведем лишь прекрасное высказывание из произведения Стобэя «Цветник» (79, 13): «Божество открывает нам себя в матери более, чем в чем-либо другом».
   В задачу этой книги не входит подробный рассказ о дальнейших обязанностях жены – хозяйки всей движимой и недвижимой собственности в доме, рабов и рабынь, обязанностей по кухне, ухода за больными и всего того, что до сих пор находится в распоряжении жены.
   Мнение о том, что греческая жена всегда оставалась несчастной Золушкой, прикованной к горшкам, а муж – полновластным хозяином в доме, в корне неверно. «Вилой природу гони – она все равно возвратится», – говорит Гораций в известном пассаже. И это в полной мере относится к греческой женщине. Женская природа неизменна во все времена. Было три обстоятельства, которые способствовали тому, что и в те времена некоторые женщины получали физическое и моральное преимущество перед мужчинами: интеллектуальное превосходство, либо врожденное стремление к власти, сопровождаемое женской утонченностью, либо очень богатое приданое. Примером может служить небезызвестная Ксантиппа, жена Сократа, чье имя стало нарицательным – хотя она была прекрасной хозяйкой и никогда не выходила за границы ей положенного; и все-таки сварливость, видимо, не была столь уж редким явлением, как ясно следует из того факта, что в мифологии – истинном отражении людских страстей – мы находим ее прототип в царице Лидии Омфале, которая унизила величайшего и самого славного греческого героя Геракла до того, что низвела его до зависимого положения, так что, одетый в женское платье, выполнял он у ее ног женскую работу, а она, нарядившись в львиную шкуру, размахивала перед ним, съежившимся от страха, палицей, придавив сандалией его могучую шею. Эта сандалия стала символом унижения женатого мужчины, который находится «под каблуком». Обувь идет в ход и когда разъяренная замужняя женщина начинает учить своего мужа манерам, поскольку найти крепкую дубинку в Греции было бы затруднительно – бамбук из тропических стран еще не был туда завезен.
   Понятно, почему замужних женщин часто называли empusae или lamiae: эти слова, как известно, обозначали ведьму и колдунью (одна из них с бронзовой ногой, другая – с вонючим задом), а уродливую старуху называли каргой.
   Общественное мнение греков не видело греха в том, чтобы мужчина, устав от монотонной жизни с женой, искал перемен в объятиях хорошо образованной и любезной куртизанки или в обществе хорошенького мальчика. Супружеская неверность, как мы ее понимаем, никогда не осуждалась древними греками, ибо в те времена мужу это не приходило в голову. О том, что сама идея брака связана с отказом от эстетического удовольствия, еще меньше думала его жена. Греки, следовательно, были не менее, а более нравственны, поскольку признавали за мужчиной полигамные склонности, в соответствии с которыми те и поступали, мы же, обладая точно такими же знаниями, трусливо прячемся за установленные правила, считая одну склонность естественной, а другую – тайной и греховной. В то же время не стоит забывать, что была немногочисленная группа людей, которая требовала соблюдения верности в браке со стороны мужа и жены. Нарушение верности влекло за собой для мужа лишение гражданских прав в случае, если женатый мужчина «имеет связь с другой женщиной или с мужчиной»; но, во-первых, такие голоса были немногочисленны, а во-вторых, мы не имеем свидетельств, чтобы это требование выполнялось на практике. Скорее это зависело от стечения обстоятельств, на которые комически негодует восьмидесятичетырехлетняя рабыня Сира в «Купце» Плавта: «По тягостным живут законам женщины, / И к ним несправедливей, чем к мужчинам, он. / Привел ли муж любовницу без ведома / Жены, жена узнала – все сойдет ему! / Жена тайком от мужа выйдет из дому – / Для мужа это повод, чтоб расторгнуть брак. / Жене хорошей муж один достаточен – / И муж доволен должен быть одной женой. / А будь мужьям такое наказание / За то, что в дом привел к себе любовницу / (Как выгоняют женщин провинившихся), / Мужчин, не женщин, вдовых больше было бы!»[25]
   Можно также упомянуть и рассказ в романе Ахилла Татия (III в. н. э.) «Левкиппа и Клитофонт» о так называемом испытании на невинность. Он рассказывает, что в Эфесе был грот, который Пан посвятил девственной Артемиде и в котором он повесил свою флейту, с тем чтобы в этот грот могла войти лишь девственница. Если же девушка подозревалась в малейшем обмане, ее запирали в гроте. В случае ее невинности флейта звучала громко, вход открывался сам собой, и девушка покидала пещеру уже очищенная от подозрений. В противном случае флейта молчала, слышался тяжкий стон, вход был открыт, но девица исчезала. Элиан в «Пестрых рассказах» излагает подобную историю о пещере дракона неподалеку от Ланувия. Нельзя утверждать, что рассказ Плутарха (Ликург, 15) о чистоте спартанских браков основан на истине, однако он очень характерен: «Часто вспоминают, например, ответ спартанца Герада, жившего в очень давние времена, одному чужеземцу. Тот спросил, какое наказание несут у них прелюбодеи. «Чужеземец, у нас нет прелюбодеев», – возразил Герад. «А если все-таки объявятся?» – не уступал собеседник. «Виновный даст в возмещение быка такой величины, что, вытянув шею из-за Тагиета, он напьется в Эвроте». Чужеземец удивился и сказал: «Откуда же возьмется такой бык?» – «А откуда возьмется в Спарте прелюбодей?» – откликнулся, засмеявшись, Герад»[26].
   Хотя Плутарх оговаривает, что такие обычаи существовали в Спарте в древние времена, тот же автор сообщает нам относительно той же Спарты, что муж мог позволить другому мужчине разделить ложе с его женой, желая получить здоровое и крепкое потомство.
   Во всяком случае, в Афинах были нередки случаи, когда обманутый муж убивал любовника жены. Так, например, поступил Евфилет, который застал Эратосфена в постели своей жены. Читаем следующий отрывок из Лисия: «Потом, взяв факелы в ближайшей лавочке, мы вошли в дом: дверь была отворена служанкой, которой было дано это поручение. Толкнув дверь в спальню, мы, входившие первыми, увидели его еще лежащим с моей женой, а вошедшие после – стоявшим на кровати в одном хитоне. Тут, господа, я ударом сбил его с ног и, скрутив ему руки назад и связав их, стал спрашивать, на каком основании он позволяет себе такую дерзость – входит в мой дом. Он вину свою признал, но только слезно молил не убивать его, а взять с него деньги. На это я отвечал: «Не я убью тебя, но закон нашего государства»[27].
   Если невинная девушка была совращена, в Афинах соблазнитель мог подвергнуться жестокому, почти варварскому способу наказания. У Эсхина мы читаем: «Наши предки были очень чувствительны, когда была задета их честь, они настолько ценили нравственность своих детей, что один из граждан, узнав, что над его дочерью совершили насилие и она не сохранила невинности до брака, запер ее вместе с конем в уединенном доме, чтобы она умерла с голоду. Стену этого дома до сих пор показывают в городе, и это место называется «Конь или лошадь». Схолиаст добавляет, что это была дикая лошадь, которая от голода загрызла и съела девушку, а потом сдохла сама. Трудно сказать, имеет ли под собой основание этот рассказ. Возможно, история возникла от названия места, значения которого уже никто не понимал.
   Относительно наказания женщины, уличенной в прелюбодеянии, сам Эсхин высказался следующим образом: «Женщина не может носить никаких украшений и посещать общественные храмы, тем более не должна она раз вращать других женщин; но если она это сделает или станет украшать себя, тогда первый попавшийся мужчина может сорвать с нее одежду, сорвать украшения и побить ее; но он не имеет права ее убить или сделать калекой, разве что он ее обесчестит и лишит всех радостей жизни. Сводников обоего пола следует привлекать к суду, и, если им вынесен приговор, они должны приговариваться к смерти, поскольку если люди, которые одержимы сластолюбием, стесняются открыто сходиться, то эти используют свое бесстыдство для обогащения».
   Конечно, в разных местах существовали свои обычаи. Так, например, Плутарх рассказывает, что в Кимах «женщину, уличенную в неверности, выводили на площадь и ставили всем напоказ на какой-то камень. Затем ее сажали на осла (по-греч. онос) и провозили вокруг всего города, а потом она опять должна была стоять на том же камне. После этого женщина становилась обесславленной на всю жизнь и звалась «онобатис», то есть наездницей на осле. В Элиде неверную женщину водили по городу в течение трех дней, она лишалась гражданских прав на всю оставшуюся жизнь; такая женщина должна была стоять одиннадцать дней на агоре (рыночной площади) без набедренного пояса в прозрачной одежде и оставалась обесчещенной навсегда».
   Любовникам помогали, естественно, служанки и жадные владельцы свободных комнат, эти находили свой интерес в подобных вещах. Они помогали устраивать свидания, передавали маленькие подарки, например цветы или фрукты, особенно излюбленные в подобных случаях яблоки. Примечательно, что яблоко играет ту же роль в судьбе Евы; короче, они участвовали во всех делах, устраивая свидания любовникам, как это живо описано Овидием в его «науке любви». Нянька Федры, безумно влюбившейся в своего пасынка Ипполита, сочетала коварство с хитростью, и это мастерски описал Еврипид в своем «Ипполите». С помощью услужливых рабов лестницы приставлялись к окнам женской комнаты или спальни, куда проникал любовник. Влюбленные использовали любые ухищрения, чтобы попасть к предмету своего вожделения. Широко известен миф о прекрасной Данае, чей отец, обеспокоенный изречением оракула, отрезал ее от внешнего мира, заперев в дважды и трижды окованных медью покоях, и все же Зевс нашел способ пробраться к ней в виде золотого дождя.
   Разумеется, в стремлении достичь желаемого любовники не ограничивались только помощью нянюшек, служанок или подруг; постепенно образовался целый круг людей, готовых оказывать услуги за любовь или за деньги. Герод в III в. до н. э. живо описал подобную сцену в первом мимиямбе (обнаружены в 1891 г.). Он вводит нас в покои высокочтимой госпожи Метрихи, которая коротает время за шитьем в одиночестве со своей служанкой фракиянкой; ее муж находится в Египте по делам, и уже десять месяцев как она не имеет от него вестей. Раздается стук в дверь; она подпрыгивает в радостном ожидании мужа, столь долго отсутствовавшего; однако перед дверью стоит не муж, а Гиллис, которую автор рисует как одну из трусливых, но изобретательных сводниц. После нескольких незначительных слов приветствия две дамы ведут с ней такой разговор:
   «Метриха. Фракиянка, стучатся в дверь, поди, глянь-ка, / Не из деревни ли от нас пришли.

   Фракиянка. Кто там за дверью?

   Гиллис. Это я!

   Фракиянка. А кто ты? Боишься / Поближе подойти!

   Гиллис. Вот, подошла поближе!

   Фракиянка. Да кто же ты, скажи?

   Гиллис. Феленьи мать, Гиллис! / Метрихе доложи, что к ней пришла в гости.

   Фракиянка. Зовут тебя.

   Метриха. Кто?

   Фракиянка. Гиллис!

   Метриха. Мать моя, Гиллис! / Открой же дверь, раба! – Что за судьба, Гиллис, / Тебя к нам занесла? Совсем как бог к людям / Явилась ты! Пять месяцев прошло, право, / С тех пор – мойрами клянусь – во сне даже / Не видела, чтоб ты пришла к моей двери.

   Гиллис. Ох, дитятко, живу я далеко, – грязь-то / На улицах почти что до колен, я же / Слабей последней мухи: книзу гнет старость, / Ну, да смерть не за горой стоит… близко.

   Метриха. Помалкивай, на старость не пеняй даром, – / Еще любого можешь задушить, Гиллис!

   Гиллис. Смеешься, – вам, молоденьким, к лицу это, / Быть может.

   Метриха. Не смеюсь, – ты не серчай только!

   Гиллис. Долгонько, дитятко, вдовеешь ты что-то, / На ложе на пустом… одна томяся ночью. / Ведь десять месяцев прошло, как твой Мандрис / В Египет укатил, и с той поры, ишь ты, / Ни строчки не прислал, – забыл тебя, видать, / И пьет из новой чарки… Там ведь рай чистый! / В Египте все то есть, что только есть в мире: / Богатство, власть, покой, палестра, блеск славы, / Театры, злато. Мудрецы, царя свита, / Владыко благостный, чертог богов-братьев, / Музей, вино, – ну, словом, все, что хочешь. / А женщин сколько! Я клянусь женой Ада, / Что столько звезд ты не найдешь в самом небе. / И все красавицы! С богинями схожи, / На суд к Парису что пришли, – мои речи / Да не дойдут до них! – Ну для чего ты сиднем / Сидишь, бедняжечка? Вмиг подойдет старость / И сгинет красота… Ну, стань другой… на день, / На два переменись и отведи душу / С иным дружком. Ведь и корабль, сама ты знаешь, / На якоре одном стоит куда как плохо! / Коль смерть незваная к нам в гости завернет, / Никто уж воскресить не сможет нас, мертвых. / Эх, часто непогодь сменяет вдруг ведро, / Грядущего не знаем мы… Ведь жизнь наша / То так, то сяк…

   Метриха. Ты клонишь речь к чему?

   Гиллис (оглядываясь). Близко / Чужого уха нет?

   Метриха. Нет, мы одни!

   Гиллис. С такой к тебе пришла сегодня вестью… / Грилл, Матакины сын, – Потекьи он внучок, – / Победу одержал он пять раз на играх: / В Пифоне мальчиком, в Коринфе два раза / Незрелым юношей, да раза два в Пизе, / В бою кулачном, где сломил мужчин зрелых, – / Богатый – страсть, добряк – не тронет он мухи, / В любви несведущий, алмаз, одно слово, / Как увидал тебя на празднике Мизы, / Так в сердце ранен был и запылал страстью. / И день и ночь он у меня сидит, ноет, / Ласкается ко мне, весь от любви тает… / Митриха, дитятко, ну раз один только / Попробуй согрешить… Пока тебе старость / В глаза не глянула, богине ты сдайся. / Двойной тут выигрыш: ты отведешь душу, / Да и подарочек дадут тебе славный. / Подумай-ка, послушайся меня, – право, / Клянуся мойрами, люблю тебя крепко!

   Метриха. Седеет голова, тупеет ум, Гиллис… / Клянусь любезною Деметрой, и мужа / Возвратом, – от другой не вынесла б речи / Подобной, и иное мне бы петь стала, / И за врага б сочла порог моей двери! / Ты тоже, милая, подобных слов больше / Ко мне не заноси… Ту речь, что так к месту / Вам, старицам, с распутными веди, мне же / Метрихе, дочери Пифея, дай сиднем / Сидеть, как я сижу… Не будет мой Мандрис / Посмешищем для всех! Но соловья, Гиллис, / Не кормят баснями… Поди, раба, живо / Ты чашу оботри, да три шестых влей-ка / Туда вина… Теперь воды прибавь… Каплю, / И чарку полную подай…

   Фракиянка. На, пей, Гиллис!

   Гиллис. Давай! Я забрела не для того, чтобы / С пути тебя сбивать, – виною здесь праздник.

   Метриха. На нем зато и покорила ты Грилла!

   Гиллис. Твоим бы быть ему! – Что за вино, детка! / Клянусь Деметрою, уж как оно вкусно! / Вкусней вина, чем здесь, и не пила, Гиллис, / Еще ни разу! – Ну, прощай, моя милка, / Блюди себя! Авось Миртала да Сима / Пребудут юными, пока жива Гиллис!»[28]

   В этом случае старухе сводне не повезло, Метриха отослала ее обратно, однако по доброте своей предложила ей выпить; она ведь знает слабости подобных женщин; их любовь к вину все более подчеркивают авторы комедий, зная, что это всегда вызывает аплодисменты зрителей.
   Если женщина была слишком осторожна, сводни (обоего пола) предлагали ей свои покои либо какое-либо любовное гнездышко на стороне.
   Частое упоминание античными авторами подобных гнездышек для влюбленных говорит о том, насколько распространена была эта практика и насколько велик был на них спрос.
   Какой-нибудь друг также мог предложить свой дом на время свидания; именно о таком случае читаем мы у Катулла, который благодарит приятеля за предоставленную возможность встретиться с возлюбленной:
Аллий бывал для меня, верный помощник в беде.
Поприще он широко мне открыл, недоступное прежде,
Он предоставил мне дом и даровал госпожу,
Чтобы мы вольно могли там общей любви предаваться,
Здесь богиня моя в светлой своей красоте
Нежной ногою, блестя сандалией с гладкой подошвой,
Через лощеный порог преступила, входя[29].

   Конечно, случалось и так, что женатый мужчина знал об амурных приключениях своей жены и молча их сносил, иногда получая от них материальную выгоду, как показывает речь против Неэры (ошибочно приписываемая Демосфену), где жена оплачивала своим телом расходы по домашнему хозяйству. Однако в случае неверности жены муж мог получить развод. Не наша задача здесь входить в подробное рассмотрение бракоразводного закона, однако следует заметить, что разрыв между супругами мог происходить и по иным причинам. Среди этих причин несовместимость характеров, для рассмотрения этого случая Платон предлагал создавать комиссию, подтверждавшую такое несходство; далее – бездетность, что вообще-то вполне логично, поскольку греки полагали, что рождение законных наследников – главная цель вступления в брак. По этой причине жены, которые не могли иметь детей, прибегали к подлогу детей, поскольку, как говорит Дион Хризостом: «Любая жена рада удержать своего мужа». Вполне естественно, что мысль об «испытательном сроке» в браке была не столь неожиданной. Кратет Киник пишет, что с его собственного согласия он разрешил своей дочери тридцатидневный испытательный срок в браке.
   Все, о чем мы говорили ранее относительного греческого брака, было попыткой объединить в общую картину отрывочные сведения, приводимые разными авторами о браке и положении жены в Древней Греции. Эта картина может быть дополнена подробностями, содержащимися в анекдотах и коротких рассказах, сочиненных в древности и дошедших до наших дней.
   Проблемы брака часто обсуждаются в философских произведениях Плутарха. Неисчерпаемым источником такой информации может служить также произведение «Пирующие софисты» в 15 книгах Афинея из Навкратиса в Египте, который жил во времена Марка Аврелия. Само застолье происходит в доме Ларенсия, известного и хорошо образованного римлянина; приглашены двадцать девять гостей, представители всех областей знаний – философы, риторы, поэты, музыканты, врачи и правоведы, среди них Афиней, который в своем произведении (полностью сохранившемся до наших дней) пересказывает своему другу Тимократу все разговоры, происходившие за столом. В начале 13-й книги разговор заходит о замужних женщинах и женатых мужчинах: «В Спарте был обычай закрывать в темной комнате неженатых юношей и незамужних девушек; каждый молодой человек брал в жены без приданого девушку, которую он ухватил в темноте». Согласно сведениям Клеарха из Сол, существовал праздник, где женщины обводили холостых мужчин вокруг алтаря, побивая их розгами, чтобы другие, во избежание такого унижения, могли изменить свой образ жизни и назначить день свадьбы до этого праздника. В Афинах Кекроп первым ввел практику моногамии, поскольку до того времени сексуальные отношения не были упорядочены и обычным делом были совместные браки. Согласно широко распространенному мнению, которое восходит еще к Аристотелю, Сократ также имел двух законных жен: Ксантиппу и некую Мирто, правнучку знаменитого Аристида. В этот период подобное, вероятно, не возбранялось законом, поскольку нужно было пополнять население. У персов особенным почтением пользовалась супруга царя, остальные же наложницы должны были падать перед ней ниц. У царя Приама также было несколько наложниц, что, по-видимому, ничуть не огорчало его супругу Гекубу. Он говорит о своих сыновьях: «Я пятьдесят их имел при нашествии рати ахейской: / Их девятнадцать братьев от матери было единой; / Прочих родили другие любезные жены в чертогах»[30].
   Как отмечает Аристотель, удивительным образом Гомер в «Илиаде» никогда не упоминает о любовницах, с которыми возлежит Менелай, хотя другие имеют по нескольку жен. Со своими женами спят даже старики, такие, как Нестор или Феникс. Ведь в юности они не ослабляли свое тело пьянством, распутством или чревоугодием, поэтому совершенно естественно, что в преклонном возрасте они все еще крепки телом. Когда Менелай отказывается от второй супруги, он, очевидно, поступает так из-за Елены, которая является его законной женой и из-за которой он собрал войско и начал войну. Однако Агамемнон оскорблен словами Терсита, обвиняющего его в многоженстве: «Кущи твои исполнены меди, и множество пленниц / В кущах твоих, которых тебе, аргивяне, избранных / Первому в рати даем, когда города разоряем»[31]. Конечно, рассуждает далее Аристотель, «эти многочисленные жены – лишь военные трофеи, они не для постели, ведь у него нет такого количества вина, чтобы напиться». Однако Геракл, у которого, как известно, было огромное количество жен и который был охоч до женщин, имел их не всех сразу, но одну за другой и из разных стран и земель, по которым он проходил.
   Пятьдесят дочерей Фестия он лишил невинности за семь дней, как рассказывает Геродот (ФГИ, ii, 30). Истр в своем произведении «Аттические рассказы» перечисляет разных жен Тезея, на некоторых из них он женился по любви, других получил в качестве военного трофея, однако лишь одна была его законной супругой.
   Филипп Македонский никогда не брал женщин с собой в походы, но Дарий, который был свергнут Александром, имел у себя 360 наложниц, как рассказывает Дикеарх в «Жизни в Элладе» (ФГИ, ii, 240).
   Трагик Еврипид был также любителем женщин. Иероним в «Заметках на память» рассказывает, что, когда некто заметил Софоклу, что Еврипид – женоненавистник, ответил: «Да, но только на сцене, а в постели он очень даже их любит».
   Замужние женщины очень едко высмеивались в комедии Евбула «Увенчанные торговцы», там о них говорится: «Когда вы выходите летом на улицу, из ваших глаз струятся двойные потоки краски, а румяна с ваших щек стекают ручьями до самой шеи, а волосы на ваших лбах серы от свинцовых белил».
   В комедии Алексида «Пророки» один из гостей произносит следующий монолог: «Несчастны мы, променявшие на брак свободную и роскошную жизнь; живем мы словно рабы, а не свободные при наших женах. Стоит ли терпеть все это и ничего не иметь взамен, кроме приданого, полного женской желчи, в сравнении с которой мужская желчь подобна меду. Ведь обиженные женами часто молча сносят обиду, когда же те не правы, они нас же за это и корят. Они начинают делать то, что им не следовало, а тем, что им следовало делать, они пренебрегают, нарушая клятву, и, когда никто их пальцем не трогает, жалуются, как они страдают».
   Ксенарх говорит о том, насколько повезло кузнечикам, ведь их подруги не имеют голоса; а Евбул, так же как и Аристофан, говорит о том, что мужчину, женатого впервые, нельзя винить, поскольку он еще не знает, какое это гнусное надувательство, но женатому вторично уже ничто не поможет.
   В той же комедии один из персонажей пытается взять жен под защиту, называя их «самыми прекрасными из благословенных». Он также сумел противопоставить самых сварливых из жен женам благонравным: Медею – Пенелопе, Клитемнестру – Аклестиде. «Возможно, кто-то плохо отзовется о Федре; но, клянусь Зевсом, есть ли вообще добрые женщины? Меня, несчастного, скоро бросит жена, и многих злых женщин я могу еще назвать».
   Антифан приводит следующий отрывок: «Он был женат. Что ты говоришь? Тот ли он женатый мужчина, который преследовал меня вчера?»
   Следующие два отрывка принадлежат Менандру (фрагм. 65, 154, Кок): «Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты не женишься, загубив свою жизнь. Вот я, говорящий с тобой – женат. Мой тебе совет: «Не вступай в брак». Решено и подписано. Брось кость. Ну а потом – еще раз. Сами небеса послали тебе выигрыш. В истинном море несчастий, куда ты сейчас вступаешь, – не Ливийском, не Эгейском, не Сицилийском, где три корабля из тридцати могут избежать крушения, – не спасся ни один женатый муж».
   «Да будь проклят тот, кто первым вступил в брак, а затем второй, третий и так до конца списка».
   Трагический поэт Каркин приводит следующие слова: «О Господи, зачем же нужно еще оскорблять женщин. Достаточно лишь произнести само слово «женщина».
   Можно приводить еще много отрывков из произведений других авторов, но, если бы мы задались целью собрать все высказывания греческих писателей относительно женского пола, их набралось бы на увесистый том. Только из одних трагедий, особенно Еврипида, можно выбрать сотни нападок на женщин, однако, собранные вместе, все они уместились бы в одном высказывании: «Похоронить женщину лучше, чем жениться на ней».
   Не утомляя читателей, мы остановимся на некоторых отрывках из комедий. Не может быть случайностью, что самый первый фрагмент старой аттической комедии, сохранившийся до наших дней в отрывках, состоит из нападок на женщин.
   С комическим пафосом Сусарион из Мегары, который в первой половине VI в. до н. э. поставил комедию в Икарии, в Аттике, появляется перед публикой, рассуждая о том, что с женщинами одна морока, но этой беды, женитьбы, вряд ли можно избежать, и в конце приходит к выводу: «Жениться и не жениться – одинаково плохо». Можно также привести отрывки из «Лисистраты» Аристофана:
«Теперь я вижу, Еврипид – мудрейший из поэтов.
Ведь он про женщину сказал, что твари нет бесстыдней…»

«Зверя нет сильнее женщин ни на море, ни в лесу.
И огонь не так ужасен, и не так бесстыдна рысь…»

«Вечно женщин ненавидеть обещаю и клянусь…»[32]

   Аристофан часто заставляет самих женщин перечислять свои несчастья. Процитируем особенно характерный отрывок из его комедии «Фесмофориазусы»:
   «Свидетель Бог, не ради честолюбия / Взяла я слово, женщины любезные. / Но потому, что невозможно долее / Переносить, как нагло оскорбляет нас / Сей Еврипид, паршивой зеленщицы сын. / Все новые он замышляет пакости. / Какою только бранью не осыпал нас! / И как не оболгал! Где соберутся лишь / Актеры, хор трагический и зрители, / Развратницами нас клеймит, гулящими, / Болтуньями, пропойцами, продажными, / Ничтожеством, проклятьем человечества. / Мужья, в театре слов таких наслушавшись, / Подозревать нас начинают, хахалей / Припрятанных разыскивают, в дом придя. / И прежней нет свободы нам и вольности. / Так обучает всяким безобразиям / Супругов наших Еврипид. Плетем венок – / Им кажется, мы влюблены. По улице / Спеша, вещицу разобьем – сейчас вопрос: / «В чью честь кувшин разбила? Не во здравие ль / Пришельца из Коринфа?» Заболеет чуть / Девица – брат ворчит уж недоверчиво: / «Не нравится мне цвет лица у девушки». / Едва захочет женщина бездетная / Дитя себе подбросить – и того нельзя – / Муж от постели не уйдет родильницы. / За стариков молоденькие выскочить / Могли когда-то замуж, а теперь старик / Боится думать о женитьбе, сказано: / «Старик, женясь, тирана, не жену берет». / Вот почему нас держат под замком мужья, / Печатью запечатывают двери к нам, / Нас сторожат, молосских псов громаднейших / Заводят в доме, хахалям на смерть и страх. / Простим и это. Но беда не вся еще. / Свободно прежде мы могли хозяйничать. / Муку и масло брали и вино. Теперь / Нельзя»[33].
   Конечно, могут возразить, что все эти отрывки ничего не доказывают или говорят слишком мало о реальной брачной жизни в Греции, поскольку по большей части взяты из комедий, которые, как известно, мало отражают реальные отношения. Сюжеты комедий все же не придуманы, комедия лишь карикатурно преувеличивает то, что происходит в реальности, поэтому вполне может служить зеркалом повседневной жизни. Следует также добавить, что подобные нападки на семейную жизнь и на самих женщин можно встретить не только в комедиях и у комических поэтов, – они красной нитью проходят через всю греческую литературу. К сожалению, из соображений краткости мы вынуждены ограничить наш отбор только этим жанром; но даже во времена, когда о комедии еще не шло и речи, раздавались голоса, отказывавшие женщинам в праве обладать любыми достоинствами. В первой четверти VII в. до н. э. Симонид из Аморгоса (ПЛГ, ii, 446) дал волю чувствам в длинной сатирической поэме, которая сохранилась и в которой выражаются сомнения в том, что женщина способна обладать не только физической, но и нравственной силой, и автор утверждает это с поразительной убежденностью и откровенностью. Поэт уверяет, что из десяти женщин девять – никудышных, этот факт он берется объяснить их происхождением. Дурные женщины ведут свое происхождение от свиньи, чрезвычайно умные – от лисицы, любопытные – от собаки, умственно ограниченные, которых не интересует ничего, кроме еды, – от неразумной земли, переменчивые и капризные, с которыми нельзя ни о чем договориться, подобны вечно изменчивому морю, о ленивых можно сказать, что их предком был осел, а предком злобных – кот, модницы и любительницы всяческих новшеств в одежде происходят от лошади и, наконец, уродливые – от обезьяны.
   «Девятые произошли от осы; они, несомненно, наихудшие из зол, которые Зевс послал мужчинам. Внешность их самая отвратительная; когда такая женщина появляется на улице, люди над ней смеются. У нее короткая неподвижная шея, отсутствуют ягодицы и слабые высохшие члены; несчастлив муж, обнимающий подобное создание. Ей ведомы все трюки и хитрости осы, она даже никогда не смеется. Никогда никому не сделает ничего доброго, но вечно замышляет козни против всех».
   Систематическое перечисление женских пороков занимает не менее 82 строк, только девять строк посвящены восхвалению истинной жены, работящей хозяйки дома и матери, которая происходит от пчелы, она «любит и любима, стареет вместе с мужем и является матерью красивого и благородного потомства».
   Естественно, не было недостатка и в похвалах женам. В объемной антологии Стобэя несколько глав посвящено вопросам брака; приводятся многочисленные цитаты из поэтов и философов, среди которых много и язвительных, и хвалебных выражений. Так, комедиограф Александр говорит: «Благородная жена – хранилище доблести». Даже Феогнид высказывает мнение о том, что нет ничего лучше, чем честная жена.
   По мнению Еврипида, ошибочно во всем винить только женщин: «Ибо среди большого числа женщин даже если и обнаружится одна дурная, то много и хороших и добрых». Конечно, с легкостью можно цитировать суждения подобного рода, однако они весьма скудны, и похвала женщинам едва ли когда-либо воздавалась без оговорок. Знаменательно, что в этой же главе Стобэя есть раздел, озаглавленный «Обвинение женщинам», без всяких параллелей с похвалами женщинам.
   До нас дошел блестящий памфлет Плутарха, озаглавленный «Советы молодоженам», который он посвятил знакомой паре, вступившей в брак.
   Плутарх также является автором произведения «О доблести женщин», где собраны различные примеры женщин. Широко известно высказывание из надгробной речи Перикла: лучшие из женщин те, о ком меньше всего говорят в обществе, будь то хорошее или дурное. Он поднимает вопрос, который повсеместно обсуждался в философских школах со времен софистов: насколько правомерно добродетель женщин сравнивать с доблестью мужчин. Он приходит к выводу, что в вопросах нравственности оба пола равны, ссылаясь при этом на примеры женщин, прославившихся в истории.

Глава II
Человеческая фигура

1. Одежда

   Вопрос о том, появилась ли одежда людей вследствие пробудившегося чувства стыдливости или чувство стыдливости появилось в результате ношения одежды, на недавних диспутах был решен в пользу последнего утверждения. Это не просто теория, это подтверждено фактами; излишне повторять доказательства, не раз уже высказанные. Самая примитивная одежда появилась для защиты тела против непогоды; шкуры животных, употреблявшихся в пищу, использовались для того, чтобы прикрыть и защитить тело, и лишь очень постепенно возникало намерение, с одной стороны, что-то прикрыть, а с другой – желание украсить одежду, чтобы подчеркнуть какую-то часть тела, намерение, рассчитанное на чувственное восприятие. Украшения тела в наши дни являются главным «одеянием» у народов, живущих среди природы в жарком климате; они остаются предметом одежды, даже если под влиянием цивилизации в этих людях развилось чувство стыдливости и они покрывают тела украшениями либо полностью, либо частично в зависимости от того, насколько развито это чувство у отдельного индивидуума или у целого народа в соответствии со своими моральными ценностями. Мы не стремимся к тому, чтобы детально описать греческий костюм, как это делают историки костюма; в нашу задачу входит показать, в какой степени в моде господствовало чувство стыдливости и в какой – желание украсить свою одежду. Поскольку во времена классической греческой культуры, в той мере, в какой она выражала греческий дух, эти два фактора – чувство стыдливости и необходимость защитить себя от климатических условий – не могут быть отделены друг от друга, нам не придется много говорить о мужском костюме. Даже женская одежда может быть рассмотрена лишь вкратце, поскольку, благодаря затворничеству греческих женщин и тому, сколь малую роль они играли в общественной жизни, едва ли они имели возможность часто показываться на людях, так что одеваться модно не было насущной необходимостью у греческих женщин, как, например, у женщин наших дней.
   Греческий мальчик, одетый в короткую хламиду, которая скрывала формы юного тела, чувствовал себя в ней не слишком комфортно. Хламида представляла собой кусок ткани, застегивавшейся у правого плеча или на груди пряжкой или пуговицей, ее носили до того возраста, пока мальчик не достигал положения эфеба (около шестнадцати лет). Более младшие мальчики, во всяком случае в Афинах до Пелопоннесской войны, носили лишь короткий хитон, род тонкой рубахи. Аристофан восхваляет укрепляющее воздействие и простоту обычаев древних времен в следующих словах (Облака, 964): «Расскажу вам о том, что когда-то у нас воспитаньем звалось молодежи / В те года, когда я, справедливости страж, процветал, когда скромность царила. / Вот вам первое: плача и визга детей было в городе вовсе не слышно. / Нет! Учтивою кучкой по улице шли ребятишки села к кифаристу / В самых легких одеждах, хотя бы мукой с неба падали снежные хлопья»[34].
   Хорошо известно, что Ликург также старался закалить спартанских мальчиков, заставляя их летом и зимой носить одно и то же ветхое одеяние, до двенадцати лет – хитон, а позже – трибон, короткую накидку из грубой ткани.
   Возникает вопрос, почему греки, которые так ценили юношескую красоту, не изобрели чего-нибудь более привлекательного для молодежи? Да потому, что у них была постоянная возможность видеть молодых людей в самом прекрасном их одеянии – в райской наготе. Ведь мальчики три четверти дня проводили в банях и на палестрах, гимнасиях и школах борьбы абсолютно голыми, то есть без современных спортивных костюмов и плавок, о чем мы будем говорить позже.
   Мужская одежда состояла из основного хитона, шерстяной или льняной рубахи и гиматия, наброшенного поверх них. Гиматий представлял из себя четырехугольный кусок ткани, который перебрасывали через левое плечо, затем стягивали назад к правой стороне под правую руку, а затем вновь перебрасывали через левое плечо или предплечье. По той манере, с которой человек носил этот вид одежды, можно было судить об общем уровне его культуры. Мягкий климат часто позволял отказаться от гиматия и оставаться в хитоне. Очень многие так и поступали, например, в таком одеянии всегда появлялся на улице Сократ, так же поступали Агесилай, великий спартанский царь, который даже в зимние холода и уже в преклонном возрасте считал хитон излишним, и правитель Сиракуз Гелон, а также многие другие. Плутарх рассказывает о Фокионе следующее: «За городом и на войне он всегда ходил разутым и без верхнего платья – разве что ударят нестерпимые холода, и солдаты шутили, что Фокион в плаще – знак суровой зимы»[35]. Словом gymnos, которое переводится как «голый», также называли тех, кто ходил без хитона. Гиматий обычно доходил до колен или чуть ниже; слишком длинный гиматий считался признаком экстравагантности или высокомерия. Алкивиад, например, в юности часто получал за это порицания. В то же время носить гиматий выше колен считалось неприличным; так, например, садиться, задрав плащ выше колен, считалось просто непристойным, что и понятно, поскольку греки не носили нижнего белья. Теперь ясно, на что именно намекал Лукиан, говоря о кинике Алкидамате, который за обедом возлежал полуголым (то есть с гиматием, задранным выше колен), опершись на локоть, – таким художники изображают Геракла в пещере кентавра Фолуса. Это считалось неприличным, поскольку не было необходимости привлекать внимание к своей особе; тот же Алкидамат, который до крайности обнажился, чтобы показать белизну своей кожи, вызывал лишь смех присутствующих.
   Ту одежду, о которой мы рассказали, за несколькими несущественными изменениями, носили в Древней Греции во все времена. Что касается женской одежды, на ней мы должны остановиться подробнее, поскольку она имела различия в разные времена. Весьма интересно, что женская одежда весьма стремительно повернулась к роскоши и утонченности по сравнению с женской одеждой периода так называемой «эгейской цивилизации». Благодаря сохранившимся памятникам, произведениям живописи и малым пластическим формам из Кносского дворца на Крите мы имеем представление, что именно носили женщины высшего общества в эти очень отдаленные времена, о которых не сохранилось литературных свидетельств. Перед нами дама из царского дворца первой половины 2-го тысячелетия до н. э. На ней костюм, который в наше время никак нельзя назвать скромным. Она носит юбку, состоящую из нескольких разлетающихся кусков ткани, спускающихся от пояса до пола, наложенных друг поверх друга. Верхняя часть тела закрыта очень тесно облегающей одеждой с узкими рукавами. Разрез впереди полностью открывает грудь, так что она видна во всей своей округлости, напоминая два зрелых яблока.
   Вновь вернемся к костюму, говоря о степени обнаженности или закрытости тела. Мы видим, что для критянок привычно оставлять шею и плечи, а также грудь – самую соблазнительную часть тела – открытыми, и это не чуждо древнейшей греческой цивилизации; хотя вполне возможно, что это позволялось лишь женщинам высшего общества.
   Вполне логично предположить, что с развитием греческой цивилизации мода на открытые шею и плечи в женском костюме, которая получала признание на Крите, вновь прошла. Пышные дворцовые застолья, на которых дамы могли блистать в дразнящей обнаженности, постепенно забылись, за исключением коротких периодов «тирании». Повсюду возникали греческие полисы, и в дальнейшем цивилизации развивались все более и более по мужскому варианту, что привело к отторжению женщин от общественной жизни, так что у них более не было возможности испытывать чувственность мужчин с помощью изысканно скроенных платьев – или, вернее, без оных.
   Разумеется, время от времени мы находим среди греческих статуй изображения довольно скромно одетых женщин, хотя нельзя сказать, что это стало излюбленной модой. Позже – и вновь благодаря климату – в моду вошел альтернативный обычай носить верхнюю одежду из ткани настолько тонкой, что груди были отчетливо видны, и подтверждение этому можно увидеть в наши дни на многочисленных скульптурах, среди которых, например, великолепные женские фигуры на восточном фронтоне Парфенона.
   Для полноты картины можно отметить, что обратная сторона decolletage не была делом неслыханным; во всяком случае никак иначе нельзя объяснить следующий отрывок из «Сатир» Варрона, где, описывая костюм охотницы с заткнутым вверх подолом а-ля Аталанта, он говорит, что она идет с настолько высокоподнятым подолом, что можно видеть не только ее бедра, но и ягодицы.
   В период, последовавший за эгейской культурой, одежда греческих женщин в достаточной мере упростилась. На голое тело надевали хитон наподобие рубашки, фасон которой был одинаков по всей Греции, кроме Спарты. Там девушки обычно не надевали ничего, кроме короткого хитона, который доходил до колен и сбоку имел высокий разрез, так что при ходьбе было видно бедро. Это не только подтверждается свидетельством нескольких авторов, но и видно на вазовой и настенной живописи; и все авторы в один голос утверждают, что во всей Греции, несмотря на то что грекам вообще был привычен вид обнаженного тела, этот костюм спартанок подвергался осмеянию. Отсюда и их прозвища: «показывающие бедра», «те, которые с голыми бедрами». В гимнасиях и при исполнении упражнений спартанские девушки скидывали с себя и эту единственную одежду и оставались обнаженными.
   В остальных частях Греции появляться в одном хитоне считалось приличным лишь у себя дома; на публике гиматий был для женщин обязателен. Он, хотя и был приспособлен к особенностям женской фигуры, не особенно отличался от мужского гиматия, хотя некоторые вариации могли наблюдаться в зависимости от времени года, моды и местности.
   Мы не будем здесь вдаваться в дальнейшие подробности того, какова была одежда, поскольку этот предмет затронули лишь в связи с нравственными устоями и сексуальной жизнью греков.
   Пояс, окружавший бедра и державший верхнюю часть одежды, имел эротическое значение, поскольку был символом девственности, так что выражение Гомера «развязать девический пояс» теперь легко объяснить.
   Греческие женщины и девушки ничего не знали о корсетах, однако носили нагрудные повязки, которые поддерживали грудь и которые можно сравнить с современным бюстгальтером. Целью этой повязки, которая повязывалась вокруг груди на голое тело, было не только поднять грудь и предотвратить ее некрасивое отвисание, но также и подчеркнуть красоту груди или, наоборот, скрыть ее недостатки. Повязка также сдерживала рост слишком большой груди, которая должна быть такой, «за что можно взяться и накрыть ладонью» (Марциал, xiv, 134). Эти повязки были достаточно функциональны, но отличались от корсетов тем, что не имели никакой шнуровки на талии.
   В остальном различные секреты туалета были знакомы женщинам классической античности: благодаря всяким уловкам имитировалось наличие того, что на самом деле отсутствовало, а недостатки могли быть исправлены. Хотя это вряд ли занимало домашних хозяек, но было в обычае у дам полусвета, которые в то время уже были известны под милым названием hetaerae, то есть спутницы или подруги. Нам, например, известно упоминание о бандаже, призванном уменьшить в размерах слишком полное тело, его же использовали при нежелательной беременности. Отрывок из комедии Алексида дает следующую информацию о способах украшательства: «Когда девушка мала, она пристраивает к подошве пробку, когда слишком высока, – носит сандалии на тончайшей подошве и ходит втянув голову в плечи, та, у которой нет бедер, делает по бокам накладки, так, чтобы все могли громко похвалить ее за красивые ягодицы».
   Среди материалов, из которых изготавливалась женская одежда, лишь лен и шелк заслуживают внимания в рамках нашего предмета. Лучший лен произрастал на острове
   Аморгос, потому и одежда, сделанная из него, получила название «аморгина». Ткань, из него изготовленная, была чрезвычайно тонка и прозрачна и поэтому пользовалась особым успехом у красивых женщин. Еще более привлекательной была знаменитая косская одежда, с изобретением которой эротизм женских туалетов достиг наивысшего расцвета. Эта шелковая ткань, производившаяся на острове Кос, была столь превосходного качества, что Дионисий Периэгет сравнивает эти ткани с цветущим лугом, замечая также, что никакая паутина не сравнится с ней по тонкости выделки. Шелковые коконы ввозились на остров Кос, затем уже там были выращены свои шелковые черви; и все же в Грецию ввозилось множество готовой одежды, особенно из Ассирии, откуда и пошло латинское выражение bombycinae vestes (bombyx – шелковый червь). В то же время это выражение может означать, что ввоз одежды начался только со времени римского господства. Впечатление от этих платьев можно представить себе из отрывка Ипполоха, где гость рассказывает о свадебном торжестве. На нем родосские флейтистки появились в наряде, который он принял за наготу, пока, наконец, другие приглашенные не объяснили ему, что на них косские одежды. Лукиан даже высказывает подозрение, что «эти одежды из ткани тоньше паутины – лишь претензия на одежду, чтобы предотвратить слухи, что их носители совершенно голые». Петроний называет эти ткани «легкими, как воздух», а педантичный Сенека дает волю негодованию в отношении женщин, любящих наряжаться таким образом: «Я вижу одежды, если их можно назвать одеждами, которые прикрывают лишь интимные места; одетая так женщина едва ли может с чистой совестью признать, что она не голая. Эти одежды ввозят за довольно большую сумму из дальних стран лишь для того, чтобы наши женщины могли показать своим любовникам в спальне не больше того, что все видят на улице». Частое упоминание косских тканей говорит о чрезвычайной их популярности; часто упоминаемая тарентская вуаль очень на них похожа.
   Если в основном гетеры использовали эти одеяния, чтобы усилить воздействие своих чар, то из отрывка Феокрита можно видеть, что и уважаемые женщины не боялись привлекать к себе внимание в таком виде. У Феокрита эти одежды называются «мокрыми одеждами», выражение легко понять, и оно до сих пор в ходу у художников, которые имеют в виду одежду, полностью показывающую очертания тела.

2. Нагота

   Среди знатоков античности хорошо известно, что у греков нагота была делом обыденным. Это утверждение, однако, нуждается в существенной корректировке. Чтобы добраться до истины, мы должны различать наготу естественную и эротическую.
   Будет правильным утверждение, что греки появлялись на людях целиком или частично обнаженными гораздо чаще, чем принято у нас; и Виланд, несомненно, прав, когда утверждает в своем «Эссе» об идеалах греческих художников, что греческое искусство непревзойденно в изображении обнаженной натуры, поскольку художники могли видеть ее практически ежедневно. Ниже он продолжает: «У греков было больше возможностей и больше свободы изображать, изучать и копировать красоту, представленную им их природой и их временем, чем у художников современных. Гимнасии, публичные игры, конкурсы красавиц на Лесбосе, Тенедосе, в храме Цереры в Аркадии, состязания обнаженных юношей и девушек в Спарте, на Крите и пр., знаменитый храм Афродиты в Коринфе, чьих молодых жриц даже Пиндар не постеснялся прославить в песне, фессалийские танцовщицы, которые обнаженными танцевали на пирах знати, – все эти возможности видеть самые совершенные формы неприкрытыми и в живом движении, прекрасные тела в самых разных позах наполняли воображение художников изумительными образами, и, сравнивая красивое с еще более красивым, они готовили свои души к изображению самой идеи прекрасного».
   Можно подумать, а так зачастую и утверждают, что обнаженность не оскорбляла греков ни при каких обстоятельствах. Однако свидетельства говорят о том, что это мнение ошибочно. Платон так высказывается по этому поводу: «…Не так уж далеки от нас те времена, когда у эллинов, как и посейчас у большинства варваров, считалось постыдным и смешным для мужчин показываться голыми»[36]. Геродот придерживается того же мнения в своем рассказе о лидийцах и других варварах, говоря, что среди них нагота «считается великим позором». В подтверждение этого мнения можно привести пример Одиссея, когда он после кораблекрушения был выброшен голым на берег феаков и услышал голоса девушек неподалеку: «…Из чащи кустов Одиссей осторожно / Выполз; потом жиловатой рукою покрытых листами / свежих ветвей наломал, чтоб одеть обнаженное тело»[37]. На Олимпийских играх, как сообщает Фукидид в широко известном и много обсуждаемом отрывке (Фукидид, i, 6), начиная с 720 г. до н. э. было принято, чтобы бегуны состязались не совершенно обнаженными, но с повязкой вокруг бедер. Однако следует с осторожностью объяснять этот факт причинами нравственными, скорее здесь отголоски мнений, навеянных востоком, как видно из приведенных отрывков Платона и Геродота. Это следует из того факта, что греки отказались от восточных взглядов на наготу и начиная с 720 г. до н. э. позволяли бегунам и другим участникам состязаний появляться на стадионе обнаженными. Соответственно греки, самый здоровый и эстетически совершенный народ в мире, вскоре обнаружили, что прикрывание интимных частей тела, в то время как другие части тела оставались открытыми, – вещь неестественная, и пришли к выводу, что это прикрывание лишь тогда имеет смысл, когда их функциям приписывают безнравственный или низкий смысл. Поскольку греки не вкладывали в это такого смысла, они не только не стеснялись этих органов, но скорее относились к ним с почитанием и поклонялись им как инструменту продолжения рода, символу неисчерпаемого плодородия природы. Исходя из этого, мы должны считать термины, обозначающие интимные части тела, не постыдными, которых надо стесняться, но словами, которые вызывают чувство благоговения и почтительное преклонение перед непостижимой тайной продолжения рода, свойственной природе, которая постоянно себя воспроизводит и сохраняет человеческий род для дальнейшего существования. Таким образом, phallos (фаллос) становится религиозным символом; поклонение фаллосу в различных вариантах было наивным выражением восхищения неисчерпаемой силой природы и благодарности за естественное продолжение человеческого рода.
   Культ поклонения фаллосу наблюдался повсеместно: здесь следует подчеркнуть, что, в отличие от толкования невежд и недоброжелателей, данный культ не есть признак глубокой аморальности, но нечто противоположное, поскольку это не что иное, как взгляд на божественную суть воспроизводства рода в его непосредственном воплощении и, следовательно, в высшей степени нравственное толкование отношений между полами. Вследствие такого толкования греки во всех случаях, когда можно было обойтись без одежды, пришли к полной наготе, не используя различные повязки или куски материи для прикрытия интимных частей тела.
   В Древней Греции не наблюдалось такого явления, как отсутствие вкуса. Как показывает само слово «гимнасий» (от «гюмнос» – голый, обнаженный), греки оставались без одежды при выполнении упражнений. В этом нет ничего нового, и, следовательно, нет смысла приводить отрывки из произведений многочисленных авторов. Помимо того, огромное количество живописи, особенно вазовой, демонстрирует сцены из гимнасиев, изображая участников совершенно обнаженными, что никак не вызывает чувства негодования, подобного тому, что римляне в период архаики чувствовали при виде полной наготы. Здесь уместно упомянуть поэта Энния, фразу которого сохранил Цицерон: «Стыд имеет происхождение в публичной наготе».
   Римляне пошли еще дальше, у них считалось неприличным мыться в бане отцу со взрослыми сыновьями или тестю с зятем. Это обстоятельство подтверждает и Плутарх, однако добавляет, что они очень скоро переняли восприятие наготы у греков, а затем греки со своей стороны восприняли обычай совместного мытья в бане мужчин и женщин.

3. Гимнастика

   Если о наготе в гимнасиях широко известно большинству людей, то, вероятно, будет небесполезным сказать несколько слов о гимнасиях в целом, поскольку многие, следуя современному значению слова, могут иметь о них неверное представление. Устройство греческого гимнасия подробно описано у Витрувия, который жил во времена императора Августа, в его книге по архитектуре. Гимнасий состоял из обширного перистиля, то есть открытого пространства, окруженного колоннами площадью приблизительно в два стадия (1200 футов), колоннада окружала перистиль с трех сторон, а с юга располагалась двойная колоннада, внутри которой находился ephebeion, то есть зал для занятий юношей, или эфебов. Юношами считались молодые люди, достигшие совершеннолетия и ставшие полноправными гражданами, записанными в своих демах; совершеннолетними в Афинах считались молодые люди, достигшие возраста 18 лет. С разных сторон примыкали другие помещения: бани, залы и другие, это было место встреч философов, риторов, поэтов, многочисленных друзей прекрасного. За перистилем находился ксист, который использовался для физических упражнений мужчин. С гимнасием обычно соединялась палестра, главное помещение для физических упражнений и игр мальчиков. Вряд ли стоит упоминать о том, что все помещения были тщательно украшены произведениями искусства с алтарями и статуями Гермеса, Геракла, в особенности Эрота, и другими изображениями муз и божеств. Таким образом, к красоте тел мальчиков, юношей и мужчин, гармонично развитых физическими упражнениями, добавлялась красота великолепных произведений искусства, и легко понять, почему греки стали самыми ревностными на свете ценителями прекрасного. Легко также понять, почему ни один гимнасий или палестра не обходились без изображений Эрота. Ежедневное созерцание мужской красоты, несомненно, способствовало развитию гомосексуальной любви, свойственной целому народу.
   Гёте в своем «Путешествии по Италии» однажды описал игру в мяч, которую он наблюдал на арене в Вероне: «Прекрасное зрелище, достойное воплощения в мраморе.
   Прекрасно сложенные молодые люди в минимальном количестве белой одежды, команды которых отличаются разного цвета повязками. Особенно незабываема поза, когда забивающий мяч падает, пробиваясь вперед к чужой площадке, и поднимает руку, чтобы забросить мяч». А теперь пусть кто-нибудь представит себе афинскую или спартанскую палестру, заполненную веселыми голосами, звонким смехом устремленных вперед юношей, исполненных молодых сил и радости, и он сможет понять, что именно здесь земная красота праздновала свой высший триумф.
   Таким образом, греческий гимнасий и палестра были тем местом, где молодые люди упражняли свои тела, добиваясь физического совершенства и гармонии, местом, где мальчики и юноши проводили по нескольку часов ежедневно и где они могли отдыхать в окружении прекрасного; огромные окруженные колоннадой залы были любимым местом прогулок философов и странствующих учителей, собиравших вокруг себя многочисленных слушателей и почитателей. Начиная со II в. до н. э. институт эфебов в Афинах был реорганизован, и физическое и интеллектуальное воспитание молодежи сосредоточилось в Диогениуме и Птоленее, которые, помимо многочисленных классных комнат, содержали обширные библиотеки; а в V в. н. э. мы встречаем упоминание о гимнасии – таким был гимнасий в Карфагене, – который называется языковой школой и местом получения образования.
   По свидетельству всех авторов, греки не допускали в гимнасии женщин; то есть ни одна женщина не могла переступить порог гимнасия, предназначенного для мужского воспитания; на народных празднествах и национальных играх женщинам не разрешалось присутствовать даже в качестве зрителей. Павсаний упоминает Типейскую скалу в Олимпии, с которой сбрасывали женщин, тайком пробиравшихся на зрительские места Олимпийских игр, или даже тех, кто в запретные для них дни во время проведения состязаний пересекал реку Алфей, которая отделяла место проведения праздника от остальной территории. Лишь в одном случае пренебрегли этим правилом, когда мать Пейсирода тайно прокралась, чтобы присутствовать на играх, надеясь на победу своего сына, и эту надежду матери легко понять. Этот случай оказался довольно трагикомичным. Чтобы избежать разоблачения, она выдала себя за наставника, соответственно одевшись, однако, перебираясь через ограду, чтобы поздравить сына с победой, она невольно выдала себя, и все увидели, что это женщина. Возможно, в знак снисхождения к материнской любви, а может быть, в знак уважения к семье, доставившей городу несколько олимпийских побед, она не была наказана; однако, чтобы избежать в будущем подобных инцидентов, было дано распоряжение, чтобы наставники входили на трибуну обнаженными.
   Разумеется, запрет, не позволявший женщинам присутствовать на общественных играх, не столь сурово действовал по всей Греции; во всяком случае, Бёк в комментариях на Пиндарову пифию предполагает, что, возможно, в африканской греческой колонии Кирене женщины допускались на игры в качестве зрителей, а Павсаний сообщает, что незамужним девушкам разрешалось смотреть на участников состязаний в Олимпии. Тот же автор пишет, что жрица Деметры получила право присутствовать на состязании в качестве зрителя, у нее даже было свое место на ступенях мраморного алтаря богини. Ученые классики ломали головы над тем, почему право смотреть на состязания обнаженных мужчин было предоставлено молодым девушкам и запрещалось замужним женщинам. Проблема легко разрешается, если вспомнить, что греки, как ни один другой народ, очень ценили красоту. Они хотели на национальных празднествах окружать себя только прекрасным, поэтому молодым девушкам следовало это прекрасное созерцать, пока замужние оставались дома.
   Кроме того, то, о чем шла речь, имело место лишь в дорийских регионах, чью свободу мнений на этот счет мы подробно рассмотрели; однако педантичные жители Аттики, возможно, запрещали девушкам смотреть состязания молодых людей.
   Дорийцы, в особенности спартанцы, были свободны от предубежденности в этом смысле. Когда Платон требует, чтобы юноши и девушки свободно допускались в гимнасии без дискриминации полов и, разумеется, обнаженными, как это было принято в те времена, в этом можно усмотреть спартанскую точку зрения; однако можно понять, почему педантичные и ограниченные люди, которые, несомненно, в то время существовали, хотя их мнение не было единственным, не принимали требований Платона. Тем не менее это его требование находило отклик не только среди дорийцев, во всяком случае, на острове Хиос, по свидетельству Афинея, никто не чувствовал себя оскорбленным, если ему случалось присутствовать на состязаниях бегунов или видеть состязавшихся обнаженных юношей и девушек в гимнасии.
   Что касается Спарты, нам достоверно известно, что девушки выполняли упражнения в гимнасиях наравне с юношами; однако были они полностью обнаженными или легко одетыми – детально обсуждалось не только современными учеными, но еще в античности. Нельзя прийти к определенному мнению, поскольку слово гюмнос (как отмечалось выше) одновременно означает и «обнаженный», и «одетый только в хитон». В любом случае очевидно, что спартанские девушки, даже если и не совсем обнаженные, выполняли физические упражнения столь легко одетыми, что поборники нравственности нашего времени вряд ли восприняли бы их спокойно, точнее, без чувственного волнения; но, разумеется, эта традиция не оставалась постоянной с течением времени. Если исследовать достаточно большое количество отрывков древних авторов, писавших по этому поводу, можно прийти к выводу, что девушки состязались абсолютно голыми; во всяком случае, римские авторы упоминают nuda palaestra (то есть место состязания обнаженных спартанских девушек, как это сказано у Проперция, Овидия и Марциала) не без удовольствия и внутреннего одобрения. Этим можно объяснить, как выражение «одеваться на дорийский манер» стало синонимом «обнажиться», чему соответствовало и занятие физическими упражнениями в легкой каждодневной одежде (уже описанном хитоне). Также неразрешим вопрос, могли ли зрители-юноши присутствовать на состязаниях таким образом одетых (а точнее – раздетых) девушек, поскольку свидетельства авторов по этому вопросу крайне противоречивы. Например, Плутарх, противореча Платону, утверждает, что эти состязания раздетых девушек проходили на глазах молодых людей, и выразительно добавляет, что на это имелись особые причины, а именно побудить молодых людей, достигших возраста половой зрелости, жениться. Это идет вразрез с утверждением Платона, что в спартанских гимнасиях имел место принцип – «раздевайся и присоединяйся или уходи», который, соответственно, исключал наличие праздношатающихся зевак, оскорбительных для римлян. Мнение о том, что в гимнасиях должно царить приличие и скромность, ясно из отрывка Аристофана (Облака, 973): «А в гимнасии, сидя на солнце, в песке, чинно-важно вытягивать ноги / Полагалось ребятам, чтоб глазу зевак срамоты не открыть непристойно. / А вставали, и след свой тотчас же в песке заметали, чтоб взглядам влюбленных / Очертание прелестей юных своих на нечистый соблазн на оставить. / В дни минувшие маслом пониже пупа ни один себя мальчик не мазал, / И курчавилась шерстка меж бедер у них, словно первый пушок на гранате»[38].

4. Конкурсы красоты и еще раз о наготе

   Было бы нелегко решить дилемму – достигли ли греки совершенства в изображении обнаженной натуры потому, что они так часто наблюдали совершенно обнаженных мужчин, или же они испытывали такое удовольствие от созерцания обнаженных мужчин благодаря тому, что их взор столь впечатляло чудо изображения обнаженного человеческого тела в произведениях искусства? Возможно, влияние было гармоничным и двойственным; при созерцании творений искусства возникало чувство удовольствия от наготы, и постоянная возможность наблюдать идеально прекрасное обнаженное тело оказывала благотворное влияние на искусство.
   С этой точки зрения неудивительно, что почти повсеместно наслаждение греков, получаемое от созерцания телесной красоты, привело к организации популярных конкурсов красоты, о которых уже упоминалось ранее. Афиней, к сожалению, упоминает о большинстве из них лишь походя, однако детально описывает полученные девушками-победительницами призы, перечислением которых мы не станем утомлять читателя. В любом случае девушки-конкурсантки выходили на публику либо полностью обнаженными, либо едва одетыми.
   Сами богини подавали пример подобных конкурсов. Гера, Афина Паллада и Афродита спорили о том, кто из них прекраснее; однако Зевс мудро уклонился от определения победительницы и отослал их к троянскому царевичу Парису. Этот своеобразный конкурс красоты был подробно отображен в многочисленных произведениях искусства античных и современных, наиболее красочно, пожалуй, у Лукиана в «Разговорах богов».
   Вполне вероятно, что конкурсы красоты проводились и среди юношей, учитывая повышенный интерес греков к мужчинам, во всяком случае, Афиней сообщает о подобном конкурсе в Элиде: победители конкурса среди прочих наград получали и привилегию участвовать в праздничных подношениях богам. Также на Панафинеях (о которых мы будем еще говорить) молодые люди из разных фил в соответствии с их отличиями в конкурсе отбирались для факельных шествий.
   Если удовольствие от созерцания обнаженного прекрасного тела было повсеместной отличительной чертой греков, как и вообще южных народов, оно также присутствовало и в повседневной жизни обычных людей. Это удовольствие было сильнее моральных условностей, которые существуют везде. Можно утверждать, что пример лидийского царя Кандавла не был исключительным; и скорее всего, эллины такими условностями пренебрегали, в отличие от лидийцев, которые имели сильное чувство предубежденности против наготы.
   Кандавл очень сильно любил свою жену и очень гордился ее красотой. Он похвалялся этим перед другими и не успокоился до тех пор, пока его любимец Гиг не увидел его жену обнаженной. Гиг сопротивлялся изо всех сил, поскольку он полагал, что женщина, раздеваясь, лишает себя чувства стыда. Однако Кандавл не уступал и знал, как устроить так, чтобы Гиг, спрятавшись в супружеской опочивальне, мог подсмотреть за женщиной, раздевавшейся перед сном.
   Как рассказывает Геродот, царица, узнав, что в спальне находится Гиг, вначале ничего не могла вымолвить от стыда. Затем она предложила ему условие: «Гиг, перед тобою теперь два пути; даю тебе выбор, каким ты пожелаешь идти. Или ты убьешь Кандавла и, взяв меня в жены, станешь царем лидийцев, или сейчас же умрешь, чтобы ты, как верный друг Кандавла, и впредь не увидел, что тебе не подобает. Так вот, один из вас должен умереть: или он, соблазнивший тебя на этот поступок, или ты, который совершил непристойность, увидев мою наготу». Пораженный ее словами, Гиг сначала не знал, что ответить… Тогда, видя, что выбор неизбежен, – или убить своего господина, или самому пасть от руки палачей, – он избрал себе жизнь и завладел и царством и царицей[39].
   То, что флейтисты появлялись на частных застольях обнаженными или в косских одеждах, для обострения эротического напряжения, было подтверждено Гипполохом в описании свадебного торжества. Обнаженные девушки, а иногда и юноши приводились на частные пиршества, чтобы усилить действие алкоголя и оказать гостеприимство не только Бахусу, но и богу любви. Любимец Александра Македонского Анаксарх любил, когда вино ему наливала красивая обнаженная молодая девушка. Стоик Персэвс, доверенное лицо царя Антигона, передает, что однажды он присутствовал на застолье, устроенном царем, где разговор вначале имел серьезный и ученый характер. «Но по мере потребления вина среди других развлечений в зал вошли фессалийские танцовщицы, которые исполняли танец, не оставив на себе ничего, кроме пояса; это так развеселило присутствовавших, что они повскакали с мест и говорили, что царь – счастливейший человек, поскольку может позволить себе такой праздник для глаз в любое время». На свадьбе, о которой также рассказывает Гипполох, «нагие акробатки исполняли опасный танец с мечами и другие рискованные трюки, вроде выдувания пламени изо рта». Многочисленные образцы вазовой живописи, на которой представлены подобные исполнительницы, всегда изображают их либо голыми, либо в одних набедренных повязках, и это свидетельствует о том, что появление перед публикой в таком виде было явлением не редким, но, наоборот, особенно популярным в период эллинизма.
   Учитывая свободу греков от предубежденности в отношении наготы, обнаженные люди также участвовали в действиях, связанных с поклонением богам, и это было вполне осознанно. Можно проиллюстрировать это утверждение одним примером. На изображенных художниками шествиях на Дионисийских празднествах обнаженные юноши и девушки открыто выставляли напоказ свою красоту. Было бы извращением рассматривать эти изображения только как акт свободного творения художников. Об одной из таких процессий, связанной с Вакхом, Лукиан эмоционально высказался следующим образом: «Они слышали странные рассказы от своих соглядатаев относительно его войска: будто его фаланга и воинские части состояли из бесноватых женщин, увенчанных плющом, одетых в оленьи шкуры и несших короткие копья, но не железные, а сделанные из плюща; у них были также небольшие щиты, которые издавали ужасающий шум, когда по ним ударяли, – их щиты напоминали бубны. Там также находились сельские юноши и девушки, которые плясали, потрясая хвостами и рогами».

5. Бани

   Еще с гомеровских времен существовал обычай купаться и мыться в море или в реке; и даже тогда роскошь горячей бани – ибо это считалось роскошью во всей Греции – была общедоступна. Горячая баня первым делом готовилась для гостя сразу по его прибытии. В бане его обслуживала одна или несколько девушек, которые поливали его теплой водой и «умащивали маслом»: это был весьма интенсивный массаж, поскольку они руками втирали масло, чтобы смягчить его кожу. Позже их место занял мальчик, который выполнял эти обязанности.
   Знатные семьи имели индивидуальные бани, кроме того, почти повсюду были бани общественные, а в тех редких местах, где они отсутствовали, всегда в распоряжении публики были бани при гимнасии и палестре, как, например, в Антикире в Фотиде, сообщает Павсаний. Нельзя с определенностью сказать, были ли общественные бани в древности общими или раздельными, как это следует из отрывка Гесиода, поскольку выражение «женские бани» могло иметь смысл «бани для женщин» и «бани на женский манер», то есть с более горячей водой и более подходящие для женщин. Это согласуется с концепцией, что, по крайней мере, спартанцы, о чьих суровых нравах мы уже упоминали, запрещали пользоваться горячей водой, считая такую баню пригодной лишь для неженок, и продолжали мыться в реке Эвроте. В соответствии с фрагментом Гермиппа (Аф., i, 18), благовоспитанным юношам запрещалось мыться в горячей бане, что считалось пороком наравне с пьянством; когда говорят о банях, обычно имеют в виду горячие бани. Плутарх пишет, что Фокиона никогда не видели в общественных банях, а Демосфен говорит о том, что посещение бани моряками расценивалось как строгое нарушение дисциплины; с этим связано замечание Аристофана, предостерегавшего молодых людей против посещения бань, которые «изнеживают и расслабляют»; он отмечает также, что в старые времена бани не разрешали строить внутри городских стен. Платон в своем идеальном государстве одобряет бани лишь для стариков и нездоровых людей – суждение с нашей точки зрения бессмысленное, однако легко объяснимое особенностями теплого климата. Эта точка зрения менялась с течением времени, а после Пелопоннесской войны горячие бани стали повсеместным явлением, что явствует из многочисленных свидетельств античных авторов.
   Помимо горячих бань, люди могли посещать парилки, упоминаемые Геродотом. Тем не менее подробное описание устройства античной бани с ее кабинами, помещениями, залами и т. п. не входит в задачи нашей работы. То обстоятельство, что люди мылись без всякой одежды, не требует специального уточнения. Если несколько авторов, кажется, упоминают о раздельных общественных банях – это следует объяснять не излишней скромностью и стыдливостью, но тем обстоятельством (неоднократно упоминавшимся), что греки исключили «прекрасный пол» из общественной жизни и что мальчики и молодые мужчины вполне удовлетворяли свои потребности в своей среде. Кроме того, женщины мылись совершенно голыми, как видно на изображениях вазовой живописи; лишь очень небольшое количество сцен в бане имеют изображение женщин, одетых в очень тонкие туники. Со временем, однако, появилась привычка совместного посещения бани; так, утверждение лексикографа Поллукса (который жил в правление императора Коммода) о том, что посетители бани пользовались банными накидками, нигде не находит подтверждения. В то же время он приводит цитату из комедии Феопомпа, который говорит о том же.
   Если мы правильно поняли общий смысл высказывания, вырванного из контекста, в чем мы сомневались, то эта практика относится к очень позднему периоду. Кроме этого упоминания в комедии Ферекрата, я не могу привести ни одного свидетельства или литературного подтверждения в пользу использования особых банных полотенец, которыми прикрывали бы интимные места во время посещения бани в Греции.

Глава III
Праздники

1. Национальные праздники

   Еще и в наши дни мы не перестаем восхищаться греческой цивилизацией и жить воспоминаниями о ней, поскольку наша цивилизация духовно неразрывно связана с античной. Насколько сильно греческая наука и искусство повлияли на современную жизнь и продолжают это делать, возможно, и не столь очевидно в данный момент, поскольку это стало общим местом с течением времени. Однако нет совершенства на земле; даже греки не были совершенны; в политике они допускали грубые ошибки, а их внутренняя раздробленность, большое количество соперничавших группировок, постоянный дух соревновательности, вероятно, были схожи с внутренней политической историей Германии. Словом, у греков отсутствовал политический или национальный центр. Даже знаменитое место их соревнований в Элиде на северо-западе Пелопоннеса, в сущности, центром не являлось, хотя такие центры с течением времени перемещались и обнаруживались в разных местах, объединяя на время всю нацию, так что даже хронологию свою они выстраивали по Олимпиадам, проводившимся раз в четыре года по всей Греции начиная с 776 г. до н. э. Эти и другие игры, разумеется, носили общенародный характер (точнее, были празднеством для всех демов); тем не менее греки были не в состоянии осознать полного единства нации, хотя во время проведения Олимпиад Экехейрие (божественное перемирие) сохранялось в течение пяти дней, и тогда, разумеется, приходило некое осознание принадлежности к единому народу.
   Хотя победа на этих соревнованиях отдельных городов и областей и вызывала гордость за победителей, тем не менее разногласия, вызванные соперничеством, вспыхивали затем с новой силой. Но разумеется, дух, который царил на этих праздниках на берегах Алфея, был несравненно более ярким, свежим и волнующим.
   Утомительное описание спортивных состязаний в Олимпии и других общенациональных игр не является задачей нашей книги, которая ставит своей целью рассказ о нравственности и жизни полов в Греции. Мы упомянем лишь самое важное, чтобы освежить в памяти читателя уже известные ему вещи. Поскольку культ Зевса в Олимпии был очень древним, то полагали, что эти игры основали Геракл и Пелопс; на время забытые, они вновь были возрождены около 800 г. до н. э. царем Элиды Ифитом. Праздник проходил через каждые четыре года на пятый во время полной луны после летнего солнцестояния, соответственно в начале июля. Во время праздника прекращались все войны, а область Элиды, где проходили игры, объявлялась территорией мира, находящейся под защитой бога.
   Соревнования были гимнические (мы бы сказали гимнастические, хотя они были связаны не только с гимнастическими упражнениями), то есть такие, в которых участники показывали силу, ловкость и проворность обнаженного тела в беге, борьбе, метании диска и т. п., и гиппические, подразумевавшие соревнования с участием лошадей и мулов, повозок из двух или четырех лошадей, а также конные ристалища. Название праздника Олимпиада произошло от имени победителя, принявшего первым венок за победу в беге, когда состязания проводились только в этом виде атлетических соревнований.
   Если в древности призом победителю служил любой ценный предмет, то позже, по совету дельфийского оракула, победитель награждался венком из оливковых ветвей, причем, что характерно для греков, венок должен был приготовить красивый мальчик, чьи родители еще живы, для которого греки придумали прекрасное слово – «цветущий с обеих сторон», он срезал золотым ножом ветви в венок победителю со священного дерева. Мужчины состязались просто за славу и почести, и олимпийский победитель, по словам Цицерона, «для греков приравнивался к полководцу – триумфатору в Риме». Венки выставлялись на столе, сделанном из золота и слоновой кости, в храме Зевса перед изображением бога; здесь же, у ног божества, который присуждал победу, находились и скамьи, на которых восседали члены Элланодике, своеобразной комиссии, распределявшей призы. Победители появлялись в сопровождении друзей и близких, а также толпы людей, которая могла разместиться в храме. Затем глашатай сообщал имя и место рождения каждого победителя, вокруг его головы повязывали шерстяную ленту (Тению), а на нее возлагали венок.
   Затем награжденный шествовал в окружении друзей для принесения жертвы: в это же время раздавалась песнь, славящая победителя, которую мог сочинить знакомый поэт для такого торжественного случая, или звучала старинная Архилохова песнь, прославлявшая победителя Геракла и его товарища Иолая, который запевал: «Увенчанный победами, великий Геракл, слава, Иолай, слава двум борцам, тра-ля-ля, слава победителю». За этим следовало застолье, которое элийцы устраивали в честь победителей в праздничном зале Пританея, в самом сердце святилища. Весь праздник сопровождался веселыми выкриками изнутри и снаружи здания. Как говорит Пиндар, «алтари отца его уже освящены, / И луна, зеница сумерек, луна в золотой колеснице / Полным блеском сияет ему с небес».
   Теперь приведем отрывок из книги с зарисовкой о раздаче венков победителям (Штоль Х.В. Картины жизни Древней Греции, 1875):
   «Победитель Олимпийских игр у греков почитался не менее полководца, получившего триумф у римлян. Человек, сумевший добиться победы в Олимпийских играх, по словам Пиндара, достигал Геракловых столпов; он получал величайшее благо на земле, и мудрый поэт предостерегает его, чтобы он не дерзнул подняться выше и не стремился стать наравне с богами. Спартанец Хилон, один из Семи Мудрецов, умер от радости при известии о победе своего сына на Олимпиаде. Диагор Родосский, который принадлежал к семье потомков Геракла и прославился в кулачном бою, дважды стал победителем в Олимпии и несколько раз – вышел победителем в национальных играх. Когда два его сына стали победителями Олимпийских игр, какой-то спартанец крикнул ему: «Удача ради тебя останется на земле и не вернется на небо!» Он умер, когда два его сына обняли его и возложили свои венки на его голову. Друзья и родственники победителя имели право поставить ему памятник в Алтиде (святилище Зевса), а трижды победителям могли поставить статую в полный рост и с натуры.
   Победителя обычно представляли как участника соревнования в том виде спорта, в котором он отличился после того, как завоевал победу. В Алтиде должно было храниться огромное количество таких бюстов, если Павсаний, перечисляя только особо отличившихся, насчитал их более двухсот. Состоятельные победители в ристалищах устанавливали скульптурные композиции с конями, колесницами и т. п. в бронзе.
   Великие почести ожидали победителей в родном городе, куда уже долетела слава о нем. Восседая на колеснице, запряженной четверкой белых коней, в сопровождении друзей и родственников на конях и колесницах, он въезжал в город под рукоплескания собравшегося народа. Городские ворота стояли открытыми настежь, чтобы пропустить его квадригу, иногда разбиралась часть городской стены; город, который имел такого гражданина, утверждал Плутарх, не нуждался в стенах. Праздничная процессия двигалась к храму главного городского божества, и победитель слагал с себя венок, принося его в дар покровителю города. После этого начиналось пиршество в честь победителя. Хоровое пение сопровождало процессию и застолье. Большой честью считалось, если знаменитый поэт, вроде Пиндара, сочинит триумфальную песнь для победителя на подобном празднестве, поскольку тогда его слава надолго останется в памяти. Такое празднество вместе с песней повторится в удачный год на следующих играх. Победителя ожидали и другие награды: почетные статуи воздвигались ему в палестре и гимнасии или при входе в храм. В Афинах по закону Солона олимпийский победитель получал награду в 500 драхм вместе с правом сидеть на почетном месте на общественных представлениях; у него также была привилегия пользоваться услугами Пританея. В Спарте помимо схожих привилегий победитель получал почетное право сражаться в битве рядом с царем».
   Многие полисы посылали на игры специальных представителей, которые зачастую обставляли свое присутствие с большой помпой, чтобы почтить праздник и показать блеск и роскошь своего полиса. Там же устраивали большую ярмарку, куда съезжались гости со всех концов света, а молодежь стекалась толпами, ища новых знакомств. Здесь были слышны все греческие диалекты; встречались друзья, не видевшиеся много лет; здесь приветствовали самых знаменитых людей, завязывали новые деловые и личные знакомства. Во второй половине V века до н. э. лекции риторов, софистов, историков и поэтов также стали доходить в Олимпию и с течением времени из Олимпик стали приходить все более сенсационные слухи. Так, в 165 г. н. э. полусумасшедший странствующий философ Перегрин Протей, желая прославить свое имя, объявил, что он сожжет себя принародно, чтобы принять смерть на Олимпийском празднестве. Он выполнил свое обещание, хотя, возможно, и очень пожалел о своем поспешном решении.
   Интересно, в чем же выступали участники соревнований? По этому поводу мы обратимся к весьма интересному, но спорному отрывку из произведения Фукидида, в котором говорится, что в старые времена участники состязались обнаженными, имея лишь набедренную повязку. Это вполне возможно, однако следует быть осторожными, чтобы объяснять ношение этих набедренных повязок соображениями морали (в соответствии с нашим моральным кодексом), вероятнее рассматривать их как отголоски восточных представлений, под сильным влиянием которых в древние времена находились греки. Азиатские народы, как уже упоминалось, считали непристойным обнажать тело, и, если мы свяжем вид обнаженного тела с очень древним верованием в духов, мы будем не столь уж не правы. Так или иначе, остается фактом, что греческие атлеты в Олимпии, во всяком случае бегуны после пятнадцатой Олимпиады, то есть после 720 г. до н. э., перестали пользоваться набедренными повязками и соревновались совершенно обнаженными.
   Пифийские игры, учрежденные в честь Аполлона Пифийского в Дельфах, проводились каждые девять лет и сопровождались музыкальными состязаниями с соревнованиями певцов в сопровождении кифары, которых называли кифаредами. После 585 г. до н. э. эти праздники стали проводиться каждые пять лет, каждый раз в третий год после Олимпиады, а музыкальные состязания расширились, теперь здесь соревновались авлеты (игроки на флейте) и авлоды (певцы под аккомпанемент флейты); здесь также проходили гимнические и гиппические (скачки) состязания, в которых короной победителям служил венок из священного дерева лавр, посвященного Аполлону.
   Национальными играми были также Истмийские и Немейские, первые проводились на Коринфском перешейке близ святилища Посейдона, последние из упомянутых – в святилище Зевса в Немее, проводились они каждые три года. Помимо этих было также множество местных игр, которые несравнимы с четырьмя упомянутыми общенациональными, особенно с Олимпийскими, из них мы упомянем лишь две. В Коринфе помимо больших Истмийских справлялись Гелотии в честь Паллады; в этих играх красивые юноши участвовали в факельном шествии. В Мегаре в начале весны праздновались Диоклейские игры в честь национального героя Диокла. О Диокле ходило множество рассказов; о его смерти сообщают, что, сражаясь бок о бок со своим любимцем, он в минуту смертельной опасности заслонил его своим щитом и спас ему жизнь, но погиб сам. Эти игры были посвящены памяти об этом афинском чужестранце и о его подвиге, на них, в частности для молодых людей, проводился и конкурс поцелуев, как это описано у Феокрита (xii, 30): «Возле могилы его собираются ранней весною / Юноши шумной гурьбой и выходят на бой поцелуев. / Тот, кто устами умеет с устами всех слаще сливаться,/Тот, отягченный венками, идет к материнскому дому»[41]. Этот сюжет использован в «Антиное» – современном романе, написанном Эме Жироном и Альбертом Тоссой в духе античности, но там подобный конкурс проводится в египетских Фивах.
   Гимнические состязания (то есть состязания, связанные с показом ловкости тела), народные игры, песни и танцы, а позже еще и театральные представления были связаны с Элевсинским праздником, о котором речь пойдет позже. Если в Элевсине, несмотря на религиозный дух этих игр, а может быть, и благодаря ему, присутствовал эротический элемент, то в еще большей степени он наблюдался на празднестве Фесмофорий, отмечаемом только с участием женщин в честь фесмофоров, то есть богинь-законодательниц Деметры и Персефоны. Хотя многие детали до сих пор остаются не вполне ясными, все же, в общем, можно сказать, что более глубокая идея этого праздника была посвящена памяти Деметры, которая познакомила людей с сельскохозяйственной деятельностью, тем самым позволив им осесть на одном месте. Особенное влияние Деметра оказала на женщин и их жизнь в браке. В греческом языке «бросать семя» и «зачинать детей» имеет одинаковый смысл; отсюда и праздник отмечался в посевной месяц, который на Крите и Сицилии называется фесмофорис, в Беотии – даматрий, в Аттике – пианепсион и который приблизительно соотносится с нашим октябрем. Если верить Геродоту, этот культ был уже широко распространен среди пеласгов, автохтонного населения Греции. Во всяком случае, он справлялся по всей Греции и сохранился в самых отдаленных колониях во Фракии, на Сицилии, в Малой Азии и на берегах Черного моря.
   В Аттике Фесмофории, которые стали известны отчасти по веселой комедии Аристофана «Фесмофориазусы» (то есть женщины на празднике Фесмофорий), праздновались в период с девятого по тринадцатый день месяца пианепсиона. Все женщины, которые намеревались принять участие в этих празднествах, должны были воздерживаться от отношений с мужчинами за девять дней до праздника; с точки зрения жрецов, это было актом благочестия, истинной же причиной было то, что женщины после такого воздержания со свежими силами могли участвовать в эротических оргиях, сопровождавших праздник. Чтобы с большей легкостью отказаться от интимных отношений в это время, женщины клали в постель остужающие пыл травы и листья известных им растений, в особенности таких, как агнус кастус, предотвращавший беременность, и другие растения, такие, как кнеорон, конюдза. Как отмечает Фотий, в это время они усиленно употребляли в пищу чеснок, чтобы отпугнуть мужчин запахом изо рта.

2. Другие праздники

   В сельской местности праздновали Дионисии: торжественная процессия несла гигантский фаллос или несколько его изображений. Праздник сопровождался всякого рода грубыми развлечениями – гротескными плясками, дразнящими, порой непристойными жестами и шутками. Второй день фестиваля, который назывался Асколия, знаменовался особыми развлечениями. В этот день обнаженные мальчики скакали на одной ноге на винных мехах или на кожаном набитом (изнутри) мешке, смазанном маслом; желание не соскользнуть и удержаться на скользкой поверхности, несомненно, вынуждало их принимать вызывавшие смех позы, хотя изящество молодых юношей было, видимо, очевидным. Если верить Вергилию, это развлечение в старые времена было весьма популярно и в Италии.
   Вскоре после сельских Дионисий проходил праздник давления винограда Ленеи в самих Афинах; главной частью праздника было большое застолье, на которое полис поставлял мясо, а также пляски по всему городу, сопровождавшиеся обычными для Дионисий шутками. Многие участники праздника (который можно сравнить с современным карнавалом) появлялись в костюмах, причем предпочтение отдавалось костюмам нимф, вакханок и сатиров; очевидно, что столь легкие одежды располагали ко всякого рода эротическим шуткам. Разумеется здесь царили различные буйные и распутные пляски, столь замечательно описанные Лонгом в его романе о любви Дафниса и Хлои: «Все, наслаждаясь, лежали в молчанье. Тогда встал Дриас, сыграть попросил Дионисов напев и стал перед ними плясать виноградарей пляску. И он показал, как виноградные лозы срезают, как корзины несут, как сок из гроздей выжимают, как по бочкам его разливают, как, наконец, вино молодое пьют. И все так красиво и ясно пляскою
   Дриас изобразил, что казалось, перед глазами все это было – виноградные лозы, точило и бочки и будто вправду пил сам Дриас»[42]. Многие участники праздника приезжали туда на повозках, на которых они изображали разные смешные трюки и шутки, так что даже выражение «шутки с повозки» стало поговоркой. В этом обычае можно усмотреть истоки современных римских развлечений с разбрасыванием конфетти и прочими проделками. Не стоит напоминать о том, что молодое вино лилось рекой на всех Дионисиях, однако следует особо отметить, что здесь же проходили состязания певцов, исполнявших торжественные дифирамбы, ставшие обычными на сельских Дионисиях, а также давались театральные представления, действие которых происходило в Линее, откуда получил название и сам праздник. Линей – это место, посвященное Дионису, на южной стороне Акрополя с двумя храмами и театром.
   В следующем месяце справляли Амфестерии; в первый день открывали перебродившее вино. На второй день – в Праздник кувшинов – новое вино пили на общем застолье, а тайное жертвоприношение, которое жена верховного архонта, второго лица в государстве, посвящала Дионису, символизировало ее брак с этим богом. Третий день назывался Праздником горшков, когда горшки с вареными овощами выставлялись в качестве дара Гермесу Хтонийскому (подземному) и душам умерших.
   И наконец, в месяце элафеболионе (март – апрель) справлялись большие, или городские, Дионисии, которые продолжались несколько дней и куда стекалось огромное множество народа из сельской местности и из других государств. На этом празднике внимание привлекала пышная процессия, в которой хоры распевали дифирамбы, славившие Диониса, и которая сопровождалась красивыми танцами в исполнении мальчиков в нарядных одеждах. Мы располагаем письменным подтверждением этого события (КАН, ii, 1, 203, № 420), в нем выражается признательность мальчикам и их учителю, который обучал их этим танцам и пению. На заходе солнца процессия возвращалась, и люди устраивали уличные застолья, где много пили, расположившись на импровизированных ложах, и один или несколько фаллосов были атрибутами этого развлечения. Кульминацией праздника были комические и трагические представления, привлекавшие огромные толпы зрителей.
   Наконец, стоит упомянуть, что во многих регионах Греции, особенно на Кифероне и Парнасе, на островах и в Малой Азии каждые два года Дионисийские праздники проводились ночью, и в них участвовали только девушки и женщины. Женщины, в костюмах вакханок, в козьих шкурах и с распущенными волосами, в руках держали тирсы и тамбурины. Они совершали около своих жилищ разного рода жертвоприношения и исполняли пляски, которые – по той причине, что происходили нередко в состоянии полного опьянения, – вскоре выродились в дикие оргии, о чем мы имеем довольно четкое представление благодаря многочисленным изображениям художников и описаниям поэтов.
   В нашу задачу не входит описание всех многочисленных праздников, которые справлялись в разных местах Греции; мы остановимся лишь на тех, в которых сексуальный посыл играл определенную роль.
   В месяце гекатомбайоне (июль – август) справлялся праздник Гиацинтии в честь Гиацинта. Он был любимцем Аполлона; однако Зефир, бог ветров, также влюбился в этого юношу; из ревности Зефир переменил ветер во время игры Гиацинта с Аполлоном в диски, направив тяжелый диск в Гиацинта. От удара диска тот умер. Праздник длился три дня: в первый день печально и торжественно приносились жертвы в честь прекрасного юноши; в другие два дня устраивались веселые шествия и состязания в честь Аполлона Карнея. Афиней приводит подробное описание Гиацинтий: «Спартанцы праздновали священный праздник Гиацинтий три дня; в знак печали о смерти Гиацинта они не возлагали на головы венки, участвуя в застолье, не ставили на столы хлеб, пироги и сладости; они пели пэан богу, ничего не делая сверх того, что обычно совершают при жертвоприношениях; очень скромно приняв пищу, они удалялись. Во второй день имели место различные представления и собрания, на которые стоило посмотреть. Вперед выходили мальчики в высоко поднятых хитонах, играли на кифарах и пели в сопровождении флейты, ударяя сразу по всем струнам и пронзительными голосами восхваляя бога в ритме анапеста. Другие в полном вооружении скакали на лошадях на место встречи; затем вперед выходили молодые люди, распевая местные песни: вместе с ними появлялись плясуны, сопровождаемые аккомпанементом флейт и песен. В плетеных повозках или в специально украшенных колесницах прибывали девушки; другие девушки, как в хороводе, сводили процессии друг с другом, и весь город пребывал в радостном возбуждении в предвкушении представления. В этот день совершались многочисленные жертвоприношения и граждане веселились, вовлекая в празднования своих знакомых и даже собственных рабов. Все присутствовали на священном празднике, и казалось, весь город вымер, поскольку все сходились на представление».
   После670 г. до н. э. в Спарте ежегодно проводились гимнопедии (пляски нагих мальчиков), которые позже стали проводить в память павших при Тирее (544 г. до н. э.), они также сопровождались танцами обнаженных мальчиков. Характерно, что этот праздник, который проводился для прославления красоты мальчиков и продолжался от шести до десяти дней, настолько высоко почитался спартанцами, что даже самые печальные события не могли служить оправданием отсутствия на этом празднике.
   Есть много непонятного относительно гимнопедий, однако следующие вещи не подлежат сомнению. Беккер рассказывает, что на гимнопедиях в Спарте обнаженные мальчики плясали и пели пэаны в честь Аполлона Карнейского; и у Гезихия мы читаем: «Некоторые утверждают, что это спартанский праздник, на котором мальчики бегают вокруг алтаря Амиклеойона, ударяя друг друга по спине. Это неверно, ибо они празднуют его на рыночной площади; и они вовсе не ударяют друг друга, но участвуют в процессиях и хоровом пении обнаженных мальчиков». С этим согласуется сюжет недавно раскопанной бронзовой статуэтки, изображающей нагого лидера хора, украшенного гирляндой, найденной в святилище в Амикле.
   В месяце бёдромионе (сентябрь – октябрь) справлялись широко известные и высоко чтимые Элевсинии. Отличительные черты этого праздника, который продолжался в течение девяти дней, выделить трудно, но этого и не требуется для нашей книги. Первоначальный сельский праздник позже превратился в другой, связанный с представлением об умирающем в земле и возрождающемся зерне. Эта идея имела мистическую связь с историей Персефоны, унесенной Гадесом в подземное царство при условии, что шесть месяцев в году она будет проводить там, а шесть месяцев – на земле при солнечном свете, была связана с более глубокой идеей бессмертия и носила глубоко религиозный, эзотерический характер. Это представление развилось в тайный культ, в который посвящались с помощью тайной церемонии и секреты которого никому не дозволялось знать. С этих самых пор хлеб, вино и кровь играли мистическую роль символов страдания, смерти и воскрешения божества.
   В первые дни праздничных жертвоприношений совершалось очищение и омовение участников, которые целой процессией направлялись к морю при всеобщем шуме и гаме. На шестой день большая праздничная процессия вступала на Священную дорогу от Афин до Элевсина (около 9 миль), лидер процессии изображал Иакха, под именем которого Дионис был известен в Элевсинских мистериях. В этих шествиях принимали участие тысячи людей, головы которых были увенчаны плющом и миртом, в руках они несли факелы, сельскохозяйственные инструменты и снопы зерна. Иакх, как яркая путеводная звезда, возглавлял мистов (посвященных) во время священной церемонии в Элевсинскую гавань, где ночное горное эхо вторило веселым песням, а морские воды отражали бесчисленные огни факелов.
   В месяце пианепсионе (ноябрь – декабрь) в Афинах, Спарте, Кизике и повсеместно устраивали Пианепсинские игры. Праздник получил название от пианос, блюда из очищенного ячменя, и проводился после сбора урожая в честь Аполлона и Артемиды. На этом празднике обычно из дома в дом мальчики несли ейресионе, срезанную оливковую ветвь, обмотанную шерстью и свитую в венок, одновременно исполняя популярные песни и прося подарков. В том же месяце в Афинах праздновали Осхофории. Он назывался так от осхой, виноградных лоз с ягодами, которые несли перед процессией два красивых мальчика, одетые в женские одежды, у которых были живы оба родителя, избранные от каждой трибы; другие лозы несли самые красивые и активные эфебы, которые бежали из храма
   Диониса в храм Афины Скирас в Фалерской гавани. Победитель получал в качестве награды сосуд с напитком, содержавшим пять даров года – вино, мед, сыр, зерно и масло, – и исполнял популярный веселый танец в сопровождении хора других мальчиков.
   Об одеянии других мальчиков, которые для нас неожиданны, рассказывает Плутарх, описывая праздник, посвященный Тезею: «Праздник Осхофорий был также учрежден Тезеем. Дело в том, что, отправляясь на Крит, он увез с собою не всех девушек, на которых пал жребий, двух из них подменив своими друзьями, женственными и юными с виду, но мужественными и неустрашимыми духом, совершенно преобразив их наружность теплыми банями, покойною, изнеженною жизнью, умащениями, придающими мягкость волосам, гладкость и свежесть коже, научив их говорить девичьим голосом, ходить девичьей поступью, не отличаться от девушек ни осанкой, ни повадками, так что подмены никто не заметил. Когда же он вернулся, то и он сам, и эти двое юношей прошествовали по городу в том же облачении, в каком ныне выступают осхофоры. Они несут виноградные ветви с гроздьями – в угоду Дионису и Ариадне, если следовать преданию, или же (и последнее вернее) потому, что Тезей вернулся порою сбора плодов»[43].
   О том, что виноградные ветви с гроздьями несли самые красивые мальчики, ясно из письма Алкифрона, в котором девушка, пришедшая на праздник в Афины, так пишет своей матери: «Не могу скрывать, мама, но я не смогу обручиться с тем юношей из Метимны, сыном корабельщика, на которого указал мне еще раньше отец. Я увидела другого юношу в Афинах, который нес виноградную лозу в процессии в тот самый день, когда ты отправила меня в Афины поглазеть на праздник. Он прекрасен, мама, прекрасен и так мил. Его кудри так же блестящи, как ореховый цвет, его улыбка краше чарующего летнего моря. Когда он на тебя смотрит, глаза его издают темное сияние, как океан, сияющий под лучами солнца. А его лицо! Можно подумать, что на щеках его танцуют все Грации; а губы его – он украл розы из-за пазухи Афродиты и заставил их цвести на своем лице».
   Настоящим праздником мальчиков были Тезейи, проходившие в Афинах на следующий день после Осхофорий. Главным событием дня был парад афинских юношей, сопровождавшийся гимнастическими состязаниями. Здесь собирались мальчики всех возрастов, их вчетверо больше, чем юношей и мужчин, потому что Тезей был идеалом мальчика, которого они почитали и которому хотели подражать. Любой, отличившийся в состязаниях в этот день, гордо называл себя Тезидом, поскольку послушный сын и примерный ученик Тезей был образцом для мальчиков всей Аттики. Даже на Эпитафиях, праздниках, посвященных умершим, бега и гимнастические соревнования среди мальчиков были делом обычным.
   Вмунихионе (апрель – май) в разных частях античного мира справляли праздник Адоний. Как повествует восточный миф об Адонисе, юноша, чья красота вошла в поговорку, любимец Афродиты, был убит диким кабаном во время охоты; поскольку богиня отчаянно горевала, Зевс согласился на то, чтобы он возвращался к ней на короткое время раз в году. Эта история и изображалась на празднике, во время которого в первый день после исчезновения Адониса его оплакивали, а на второй день, когда он возвращался, царили веселье и радостное возбуждение. С особой пышностью этот праздник отмечался женщинами. Повсюду носили изображения Адониса и Афродиты; плачи о его смерти и радость при его возвращении воспевались в песнях, образчики которых сохранились в стихах Феокрита и Биона.
   В месяц таргелион (май – июнь) каждые девять лет отмечали праздник Дафнефорий. Наименование месяца означает «праздник плодоносящего лавра». Пышная процессия сопровождала очень красивого мальчика при обоих живых родителях, который назывался дафнефором (несущим лавр) и нес так называемый копо – оливковую ветвь, украшенную лавром, цветами и обмотанную шерстью, – в храм Аполлона Исмения. Сверху этой оливковой ветви находился бронзовый шар, который покоился на бронзовом шаре меньшего размера, а снизу находился маленький бронзовый шар; они должны были олицетворять небесные сферы.
   На Мунихейском празднике, устраиваемом в честь славной победы при Саламине, процессия афинских эфебов шествовала к Саламину, проводились регата, праздничная процессия, жертвоприношения и гимнастические состязания. Известны также упоминания о состязаниях в беге, в которых эфебы соревновались с юношами с Саламина, а также о факельных шествиях.
   На Таргелиях, устраиваемых в честь Артемиды и Аполлона, принимали участие хоры мальчиков и мужчин, и хоры мальчиков пользовались наибольшей популярностью.
   На Таргелиях, проходивших в Колофоне с целью очищения города после голода, эпидемии или другой катастрофы, по городу проводили так называемого фармакос, то есть человека, приносимого в жертву во искупление, козла отпущения, для этой цели искали самого ненавистного всеми жителя, он принимал на себя всю заразу, а затем его изгоняли из города. За воротами в руки ему давали хлеб, вино, сыр и фиги и, по свидетельству Гиппонакса, хлестали по гениталиям ветками дикого фигового дерева и морского лука, под звуки особой мелодии флейты.
   Удивительно, сколь много описаний шуточных плясок встречаем мы у древних авторов. В Элиде, например, существовал танец в честь Артемиды Кордаки, который выражал непристойные черты ее характера.
   Нильссон, перечисляя многочисленные танцы эротического содержания, замечает: «Эти непристойные пляски, а иногда и песни и пантомимы, которыми сопровождались культы девственниц-богинь, были распространены на большей части греческого мира – в Лаконии, Элиде, Сицилии, Италии. Сексуальные отношения вводились в культ ясно и определенно. Фаллический элемент, который мы обычно наблюдаем в культе Диониса и Деметры, играл роль и в культе Артемиды».
   Свита Диониса, символизировавшая дух плодородия и цветения, исполняла танцы и многочисленные пантомимы.
   Такие танцы сопутствовали культу Артемиды Корифалии; но ее праздник называется Титенидиа, что означает «праздник кормилиц». Вероятно, эти же танцы исполнялись и на другом празднике этой богини, но ничто не мешает полагать, что они были и частью Титенидий, ибо культ богини имеет гораздо более широкий смысл, чем предполагает это название. Можно утверждать, что Титенидии были также праздником плодородия и имели всеобщую значимость. Кормилицы несли мальчиков Артемиде Корифалии, и в городе устраивали «праздник шатров», как на Гиацинтиах. Такие шатры устанавливались и за пределами Греции на праздниках, посвященных сбору урожая; с ними можно сравнить похожие шатры на празднике Карнея. Почему только младенцев мужского пола несли к изображению богини и почему это делали кормилицы, а не матери – неизвестно. В любом случае верили, что богиня благословляла младенцев и они росли более крепкими, находясь под ее покровительством.
   Оргиастические танцы были делом обычным и на многих других праздниках, но входить в более детальное их изображение значило бы лишь повторяться.
   Нет нужды вновь обращаться к дикому разгулу менад, поскольку это хорошо известно; о том, что изображение фаллоса играло в этих праздниках большую роль, также уже упоминалось. На сцене, изображенной на краснофигурной вазе из Акрополя, изображена совершенно голая менада, вращающая фаллос в экстатическом танце. Фаллосы из камня и других материалов в большом количестве находят при раскопках. Если дионисийские оргии первоначально посвящались богу плодородия, то постепенно они стали символом более тесного союза с божеством, слияния с которым добивались в экстатическом состоянии, что отвечало мужской природе. Благодаря этому Дионис прошел победным маршем по всему греческому миру.
   Из множества достоверных надписей мы знаем, что даже во время войны принимались меры к тому, чтобы процессия с изображением фаллоса могла пройти по городу без помех. Уже упоминалось о том, что колонии должны были поставлять средства на Дионисии в Афины; в нашем распоряжении имеется надпись, что стоимость огромного деревянного фаллоса, посланного в Афины, составила 43 драхмы; его изображение было вырезано неким Каиком и расписано Состратом.
   Павсаний, рассказывая о мистериях в честь Диониса и Деметры, пишет: «Считается нечестивым участвовать в общенародных обрядах, ежегодно справляемых в честь Диониса». В другом отрывке он пишет, что на празднике Скиерии в Аркадии женщины подвергались наказанию – своего рода женскому варианту бичевания спартанских мальчиков и юношей.
   На празднике Фесмофорий, также посвященном Деметре Мизии, недалеко от Пеллены в Пелопоннесе, мужчинам запрещалось присутствовать, даже собака мужского пола не могла там находиться. Праздник длился семь дней; главная часть праздника начиналась в ночь после третьего дня, а на следующий день мужчины и женщины участвовали в самых грубых и непристойных действах.
   То, что мужчины не участвовали в праздниках, посвященных Деметре, во всяком случае какое-то время, находит частое подтверждение; здесь можно упомянуть, например, праздник Эгилы в Лаконии, мистерии Деметры на острове Кос и многие другие места, но особо останавливаться на этом не стоит, потому что ничего существенно нового добавить нельзя.
   Афродита, великая покровительница любви, первоначально почиталась как богиня цветения и плодородия; во всей Греции она вряд ли удостаивалась таких почестей, как на острове Кипр.
   Мы знаем о празднике, который ежегодно справлялся в Пафосе на Кипре, куда со всего острова стекались толпы мужчин и женщин, которые шествовали вместе к Палайфосу. Не столь далеко от этого места и происходили всякого рода эротические мистерии, упоминаемые в основном в произведениях отцов церкви, которые с христианской точки зрения осуждали их, однако не давали ясного представления об этих мистериях. Участникам вручали соль и фаллос, после чего они отдавали монету, как ответный дар богине. С этим связан обычай религиозной проституции, распространенный, как отмечает Геродот, не только в Пафосе, но и по всему Кипру. Сравнивая его со сходной практикой в Вавилоне, мы можем заключить, что девушка однажды в жизни направлялась к святилищу Афродиты (Мелиты) и отдавалась первому встречному.

3. Представление об андрогинном происхождении жизни

   В следующих главах мы ознакомимся с гомосексуальностью греков более детально. Здесь же мы должны остановиться на том факте, что греки владели удивительными знаниями о двойной природе пола человеческого существа уже на стадии эмбриона и имели представление об андрогинной идее жизни. Поэтому в греческой истории можно встретить немало представлений, уходящих корнями в двойственную природу пола человеческого существа и отдельных богов.
   В Аматусе на острове Кипр поклонялись двуполому божеству, его культ подразумевал, что молодой человек раз в году должен был лечь на ложе и имитировать женщину в процессе родов. Такой обычай присутствовал в культе Ариадны, которая высадилась с Тезеем на Кипре и, по поверью, умерла при родах, так и не разрешившись от бремени, как передает историк Пеон, упоминавший также о боге с природой гермафродита – Афродитосе. Как пишет Макробий, его статуя изображала бородатого мужчину с женскими формами и в одежде женщины, однако с мужскими половыми органами; при жертвоприношении мужчины надевали женскую одежду, а женщины – мужскую. Чтобы понять этот обычай, нам придется подробнее остановиться на образе гермафродита.
   В четвертой книге «Метаморфоз» Овидий дает наиболее подробный рассказ об удивительно прекрасном мальчике, к которому в пятнадцать лет воспылала любовью Салмакида – нимфа источника того же названия в Карии; против его воли она затащила его в воду и принудила к соитию; не желая вовек быть разлученной с возлюбленным, она умолила богов обратить их сплетенные тела в одно тело. По воле Гермафродита Гермес и Афродита сделали так, что каждый, погружавшийся в этот источник, выходил из него двуполым, полумужчиной, полуженщиной, существом с женским характером. Весьма вероятно, что подсознательные представления об андрогинном происхождении людей, а также влияние восточного культа андрогина могут быть связаны между собой. Подобное распространение восточных представлений часто наблюдается в Греции; можно вспомнить об обмене одеждами на греческой свадьбе. В Спарте, например, невеста надевала мужской наряд, на острове Кос жених, так же как и жрецы Геракла и он сам, носили женское платье. В Аргосе каждый год проводился праздник, на котором мужчины и женщины менялись одеждами, этот праздник назывался Гибристика, и о нем мы будем говорить дальше.
   Мифологические исследования подтверждают тот факт, что представление о двуполых богах возникло в глубокой древности и не было результатом так называемого упадка, хотя ни Гомер, ни Гесиод не пользуются названием гермафродит, а впервые оно встречается у Теофраста (Характеры, 16). Он упоминает, что одно или несколько изображений Гермафродита находились внутри дома и на пятый и седьмой день месяца украшались венками, из чего мы можем предположить, что четвертый день был посвящен Гермесу и Афродите и в соответствии с Проклом был особенно приятен для любовных утех. Таким образом, в Гермафродите можно видеть существо, порожденное андрогинной природой жизни, воплощенной в художественный образ, которому поклонялись как доброму духу дома и частной жизни более, чем предмету общественного культа. Поэтому мы ничего не знаем о святилищах и храмах Гермафродита; только в аттическом деме Алопеке было нечто подобное, возможно, просто часовня. Однако значение Гермафродита для пластического и художественного искусства громадно. После IV в. до н. э. помещения частных домов, гимнасий и бань были украшены статуями или картинами с изображениями Гермафродита обычно в образе цветущего юноши с роскошными женскими бедрами и мужскими гениталиями. Особенно красивы изображения спящего Гермафродита, которые сохранились до наших дней; изящно раскинувшись в полной красоте своего женско-мужского облика, Гермафродит лежит на ложе с пышным покрывалом, закинув руки за голову. Этот тип был особенно популярен, как показывают многочисленные репродукции: самые красивые находятся теперь в галерее Уффици во Флоренции и на вилле Боргезе в Риме, другие – в термах-музее в Риме, в парижском Лувре и в петербургском Эрмитаже. По этой причине его культовые образы редки; один был изваян Поликлетом Старшим в Риме, а копия хранится в Берлинском музее. Гораздо более распространены изображения Гермафродита в его наиболее чувственном виде. Можно упомянуть Гермафродитовы формы Эроса, Диониса, сатиров и часто Приапа. В Риме и Афинах можно было видеть рельефы с изображением танцующих гермафродитов. Гермафродиты часто изображались на статуях с поднятыми краями одежды, чтобы привлечь внимание к напряженному члену. Красивая стенная роспись в Помпеях показывает Гермафродита в праздничном одеянии, а Приап держит перед ним зеркало.
   Еще более эротичны с точки зрения современных представлений крайне непристойные изображения сношения Гермафродита с Паном или сатирами. То тут, то там Эрос похотливо скидывает свои одежды, а сатир не менее похотливо трогает руками его прелести либо сливается с ним в объятии в процессе совершения полового акта.
   Другим божеством с чертами Гермафродита был Левкипп, в чью честь праздновались Аподисии (праздник раздевания), которые происходили в Фесте на Крите. Левкипп вначале был девушкой, которую по просьбе ее матери богиня Лето превратила в юношу. Такую историю рассказывает Антонин Либерал, добавляя, что жертвоприношения совершались в Фесте богине Лето Фитии (создательнице), поскольку именно она добавила девушке мужские органы, и что перед брачной ночью молодожены укладывались на ложе, по сторонам которого были изображения Левкиппа в женской одежде, который имел женские формы, но мужские гениталии. Название праздника, возможно, произошло от раздевания деревянной статуи на этой церемонии; нетрудно представить себе, что именно должны были делать будущие жених с невестой, если вспомнить то, что мы знаем о проституции в храме.
   Эти странные обряды можно встретить и в комедии. От комедии Менандра «Андрогин, или Критяне» осталось очень мало, но двойное название позволяет заключить, что в нее входили сцены с участием гермафродитов, тем более что в отрывке невеста в бане играет определенную роль. Цецилий Статий также написал «Андрогина». Когда спартанский царь Клеомен одержал победу над аргивянами, женщины под предводительством Телесиллы подняли руки вверх и спасли город. В память об этом событии праздновали Гибристики, на которых мужчины и женщины менялись одеждами. Чтобы увеличить население, были разрешены браки между зрелыми женщинами и периэками (низшее сословие свободных граждан, не имевших политических прав). Но поскольку последние, как считалось, не могли дать полноценного потомства, то женщины, как рассказывает Плутарх, перед тем как лечь с ними в постель, накладывали фальшивые бороды. Такой же обычай существовал на острове Кос, где молодые женатые мужчины получали своих жен, будучи одеты в женское платье; жрецы приносили жертвы Гераклу, также в женских одеяниях. В Спарте (Плутарх. Ликург, 15) невеста ждала жениха в мужском одеянии, то есть в гиматии и сандалиях и с коротко остриженными волосами.
   Все существующие попытки объяснить эти и подобные обычаи кажутся мне неверными. Я убежден в том, что они предоставляют нам новое подтверждение концепции об андрогинном происхождении жизни, которая коренилась в подсознании греков.

4. Еще раз о народных праздниках

   Истинным праздником гетер был Афродисийский праздник на острове Эгина, которым заканчивался праздник в честь Посейдона. Здесь Фрина разыгрывала знаменитую сцену, описанную Афинеем: «Но именно Фрина выделялась особенной красотой своих интимных мест. В других местах нелегко было увидеть ее обнаженной; она носила облегающий короткий хитон и не пользовалась общественными банями. Но во время Элевсинских мистерий и на Посейдониях на глазах всей Эллады она обычно сбрасывала свой гиматий, распускала волосы и заходила в море; Апеллес ваял с нее изображение Афродиты Анадиомены».
   Афродисии, как можно понять, праздновались в наиболее чувственной и эротичной манере в шумной Коринфской гавани, при смешении языков, где, по упоминанию Алексида, проститутки даже справляли собственные праздники, посвященные Афродите. Разумеется, такой праздник длился всю ночь до утра, и гетеры, эти «дети Афродиты», заполняли улицы шумными толпами. Подобный ночной праздник назывался Паннихиды и стал любимым обозначением для гетер. Они же, «почти голые в тончайших праздничных одеждах», выражаясь словами Евбула, «продавали свое расположение за малую плату, которую каждый мог себе позволить без всякого колебания».
   Праздник Афродиты Аносии отмечался в Фессалии и, возможно, содержал элементы гомосексуальности, поскольку туда не допускались мужчины, и, хотя подробности туманны, мы знаем наверное, что там происходили эротические бичевания.
   Дружелюбный и доброжелательный Гермес, который находился постоянно в состоянии влюбленности, имел сравнительно мало посвященных ему праздников в Греции; с другой стороны, память о нем закреплена была в так называемых гермах, или колоннах. Эти каменные колонны имели изображения тщательно высеченной головы Гермеса, других божеств и фаллос.
   После вышесказанного легко понять, что немногочисленные праздники в честь бога Гермеса имели эротическую подоплеку. Однако почитаемый греками Гермес представал в виде мальчика, расцветающего чистейшей мужской красотой. Вспомним строки из «Одиссеи», в которых Гомер рассказывает о том, как, прибыв на остров Кирки, Одиссей отправляется обследовать окрестности, чтобы узнать, обитаема ли эта земля. По пути он встречает Гермеса (но не узнает его) «в образе юноши, с девственным пухом на свежих ланитах, в прекрасном младости цвете»[44]. Не случайно поэтому на праздниках, устраиваемых в честь Гермеса, самый красивый и яркий эфеб должен был нести на плечах барана по всему городу. Об этом рассказывает Павсаний, добавляя, что этот обычай сохранился в память о событии, когда Гермес таким же образом спас город от эпидемии. Барана затем приносили в жертву или отпускали за городские стены, и он уносил с собой все грехи целого города, который таким образом очищался. Этот обычай известен повсеместно, но для нас важно, что барана должен был нести самый красивый мальчик города.
   На острове Крит проводился праздник в честь бога Гермеса, который напоминал римские Сатурналии. Отношения между господином и слугой переворачивались с ног на голову; хозяин превращался в раба, который имел право даже побить хозяина, в этот день также снимались все эротические запреты.
   Нам также известно о посвященных Гермесу праздниках, на которых проводились спортивные состязания мальчиков и юношей; больше неизвестно никаких подробностей, но они вряд ли отличались от обычных состязаний во время спортивных игр. О том, что Гермес, так же как и Геракл, Аполлон и музы, был покровителем гимнасиев, едва ли стоит напоминать; гимнасии украшались многочисленными статуями Эрота, но особую дань уважения отдавали Гермесу. На острове Самос проводились Элевтерии в его честь в память о политическом акте освобождения, которое началось как обязательство любви между двумя мужчинами и часто приводило к всплеску героизма и истинного патриотизма в Греции. Практически ничего неизвестно о празднике в честь Гиласа, который проводился жителями Киоса на Черном море; но есть сведения, что этот праздник также сопровождался гомоэротическими обрядами. Гилас был красивым мальчиком, которого Геракл любил больше всего на свете. Он сопровождал героя в походе аргонавтов; однажды, когда он пил из источника, его затащили под воду нимфы, которые пылали к нему неодолимой страстью.
   То же самое можно сказать о праздниках на материковой Греции. Из массы материала мы выбрали лишь то, что представляет особенный интерес для нашей работы. Мы не ставим своей целью достичь полноты описания, так как эта тема неисчерпаема. Известны, например, и другие праздники, перечислять которые означало бы лишь повторять уже сказанное.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →