Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

К каждому экземпляру первого выпуска «Дейли миррор»[26] прилагалось бесплатное зеркало.

Еще   [X]

 0 

Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917 (Чернявский Геогрий)

Книга открывается рассказом о происхождении Л.Д. Троцкого, описывает юношеские метания Льва Бронштейна, его увлечение народничеством и переход к марксизму, детально показывает путь к центристской позиции, озаренной идеей мировой перманентной революции. Далее авторы уделяют значительное внимание тайному возвращению Троцкого в Россию, его активному участию в революции 1905 – 1907 гг., подробно анализируют особую линию Троцкого в мировом социал-демократическом движении и его ожесточенные столкновения с В.И. Лениным. Последние главы посвящены краткому пребыванию Троцкого в США, прерванному Февральской революцией, возвращению на родину для участия в бурных политических событиях и его сближению с большевиками.

Год издания: 2012

Цена: 199.9 руб.



С книгой «Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917» также читают:

Предпросмотр книги «Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917»

Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917

   Книга открывается рассказом о происхождении Л.Д. Троцкого, описывает юношеские метания Льва Бронштейна, его увлечение народничеством и переход к марксизму, детально показывает путь к центристской позиции, озаренной идеей мировой перманентной революции. Далее авторы уделяют значительное внимание тайному возвращению Троцкого в Россию, его активному участию в революции 1905 – 1907 гг., подробно анализируют особую линию Троцкого в мировом социал-демократическом движении и его ожесточенные столкновения с В.И. Лениным. Последние главы посвящены краткому пребыванию Троцкого в США, прерванному Февральской революцией, возвращению на родину для участия в бурных политических событиях и его сближению с большевиками.
   Выразительные эпизоды приоткрывают завесу недосказанности над первым и вторым браками Троцкого, его интимными связями. Зримые детали помогают воссоздать жизнь революционеров в тюрьмах, ссылках, в том числе – дерзкие побеги, на нелегальном положении и в эмиграции.
   Прилагается альбом архивных фотографий.


Юрий Георгиевич Фельштинский Георгий Иосифович Чернявский Лев Троцкий Книга первая Революционер 1879 – 1917 гг.

   Представляем наиболее полную в мировой научной исторической литературе биографию видного деятеля российского и международного социалистического и коммунистического движения.
   Троцкий фигурирует в этом труде как живой персонаж, одержимый идеей мировой революции, как последний революционный догматик, с одной стороны, и романтик-утопист, с другой.


   Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Предисловие

   Троцкий был революционером. Как любой революционер, ради будущего он готов был не считаться с настоящим. Жизнь человека и человечества он воспринимал абстрактно. Не будучи садистом или убийцей (по крайней мере, в нашем распоряжении нет фактов, говорящих о том, что он лично участвовал в расправах), Троцкий никогда не испытывал даже малейшего дискомфорта от того, что из-за подписанных им бумаг или сказанных слов где-то (в метре или в десятках тысяч километров от него) одни люди убивали других (и сами при этом часто гибли). Троцкому было приятно сознавать себя вершителем судеб человечества, и в этом смысле он получал прилив адреналина, когда из-за него (и за него) умирали люди.
   В партии большевиков Троцкого не любили. Троцкий всегда стоял особняком. Не случайно на рубеже 1917 г. он не оказался руководителем своей собственной партии и политически располагался между меньшевиками и большевиками, идеологически тяготея к последним. Для типичного большевистского руководителя, к каковым относились, например, Ленин, Сталин и Молотов, Троцкий был слишком высокомерен и харизматичен. Он рассматривал себя как часть мирового революционного движения, хотя, безусловно, как очень важную часть. Но в первые десять лет революции он даже ни разу не вспомнил, что день Октябрьского переворота приходился на его день рождения. Было не до дней рождения.
   Троцкий был оратором, которого слушала толпа (но и Ленин был хорошим оратором, сравнимым с Троцким). Он был поразительно работоспособен (но и Свердлов, Сталин и позже Молотов много работали и мало спали). Однако Октябрьская революция, как мы ее знаем, произошла именно под руководством Троцкого, а не Ленина, так как именно Троцкий, возглавлявший Петроградский Совет, договорился с Петроградским гарнизоном о поддержке (в обмен на решение Петросовета не отсылать гарнизон на фронт, на чем настаивало Временное правительство). Ленин в те дни скрывался и руководить революцией в Петрограде не мог. Именно «межрайонец» Троцкий в первый же день революции заключил с большевиком Лениным очень важный союз, гарантировавший Ленину пост председателя в новом советском правительстве. Без поддержки Троцкого Ленин ни правительства сформировать бы не смог, ни пост председателя получить. Политический блок Троцкого и Ленина в первые революционные дни обеспечил возможность захвата власти Советами сначала в столице, а затем и во всей стране.
   Ореол создателя и руководителя Красной армии Троцкий получил не столько потому, что первым выдвинул идею использования старых царских офицеров как военспецов (с объявлением членов их семей заложниками на случай измены), а потому, что на своем бронепоезде носился по железной дороге из точки в точку, выступая перед солдатскими массами. Тогда это было вполне эффектное нововведение. Фактическим же руководителем Красной армии на уровне приказов, постановлений и декретов был верный заместитель и секретарь Троцкого Э. Склянский. Именно им писались многочисленные документы, которые только и успевал подписывать Троцкий (а когда не успевал, Склянский подписывал их за него).
   Позиция Троцкого по Брестскому миру относится к самой фальсифицированной странице советской истории. Поэтому забудем все то, что нам про Троцкого писали в этой связи тысячи советских историков. Все написанное было абсолютной ложью. Позиция Троцкого «ни мира, ни войны» поддерживалась в период брестских переговоров подавляющим большинством партии. Следующая группа революционеров, во главе с Н.И. Бухариным, настаивала на немедленном объявлении Германии революционной войны, а Ленин со своей предательской (с точки зрения интересов мировой революции) идеей подписания унизительного «Тильзитского» мира с аннексиями и контрибуциями был всегда в меньшинстве. Подписанная бумажка о Брестском мире – документ, на котором в конце концов через всякие ухищрения и обманы настоял Ленин, – никогда никем всерьез не воспринималась, ни немцами, ни большевиками (включая Ленина). Договор не принес Советской России мира и передышки, как пропагандировал Ленин, и был забыт историей в ноябре 1918 г. В вопросе Брестского мира Троцкий во всем оказался прав, и в теории, и на практике. Но об этом все, в первую очередь сам Троцкий, поспешили забыть, чтобы не ставить Ленина – единственного союзника Троцкого в партии большевиков – в неловкое положение, не напоминать ему о совершенном предательстве революционных принципов и интересов.
   Троцкий никогда не верил во власть и к власти в партии никогда не стремился. Власть он откровенно не любил. Удивительно, но остальные большевики видели в этом скорее угрозу, чем залог своей безопасности. Сила Троцкого никогда не заключалась в наличии партийной или государственной должности. Потеря регалий не воспринималась им как катастрофа. В 1927 г. Троцкий не помнил, когда именно был исключен из Политбюро (и был ли). Сегодня мы знаем, что отчасти именно из-за пренебрежения атрибутами власти, должностями Троцкий проиграл битву со Сталиным первым и с легкостью. Партаппаратчиком и бюрократом Троцкий, безусловно, не был.
   Сталин относился к Троцкому с животной ненавистью. Сталин вообще был человеком жестоким. После неудачной попытки сына Якова покончить с собой Сталин время от времени дразнил сына: даже покончить с собой не смог. При допросах арестованных партийных товарищей в 1930-х гг. Сталин нередко собственноручно расписывал, как именно пытать заключенных. То есть Сталин, конечно, был садистом. Но столько энергии, сколько потратил Сталин на уничтожение семьи Троцкого, он не затратил ни на кого. И это говорит нам о том, что Сталин Троцкого ненавидел.
   За что? Простого ответа здесь быть не может. Прежде всего за то, что в период 1922 – 1923 гг., когда Ленин обратился к Троцкому за помощью в деле борьбы со Сталиным, Троцкий заключил с Лениным политический блок и пытался вместе с Лениным отстранить Сталина от власти (в недели и месяцы, когда Сталин с Дзержинским предпринимали усилия, чтобы снять Ленина с должности председателя СНК). Мы знаем, что это противостояние закончилось смертью Ленина в январе 1924 г. И есть все основания считать, что Ленин умер не без помощи Сталина. Иными словами, что Ленин был убит. Мы знаем странную историю о том, что Троцкий не приехал на похороны Ленина. Сталин сделал вид, что Троцкий не вернулся с отдыха в Москву из неуважения к Ленину. Троцкий сделал вид, что ему умышленно назвали неправильную дату похорон. На самом деле Троцкий не приехал в те дни в Москву, так как знал – не подозревал, а знал, – что Ленина убили заговорщики, что среди этих заговорщиков генеральный секретарь партии Сталин и руководитель ВЧК Дзержинский. И что если Троцкий приедет в Москву, его, скорее всего, тоже убьют, что он – следующий.
   Много лет спустя Троцкий признался, что вскоре после смерти Ленина была предпринята попытка его отравления. Он выжил. Но в кремлевской аптеке лекарства с тех пор уже не покупал.
   А потом все начали умирать, и все при странных обстоятельствах. Просто какой-то мор начался в партии. Заместитель Троцкого Э. Склянский утонул. М. Фрунзе умер на операционном столе. Скоропостижно скончался Л. Красин. От сердечного приступа умер Ф. Дзержинский. И пока они все умирали, уже в 1926 г. стали исключать из партии Троцкого. В 1926 – 1927 гг. его и других троцкистов исключили, в 1928-м – Троцкого сослали, в 1929-м – выслали, в 1940-м – убили. За непродолжительный отрезок времени, с 1917 по 1940 г., Троцкий прошел путь от руководителя страны и революции до политического (1929) и физического трупа. Немаловажная деталь: Троцкий был убит в августе 1940 г., через 10 дней после публикации в США статьи Троцкого о том, что Сталин отравил Ленина.
   Последние 10 лет жизни Троцкий много писал. У него, безусловно, было время подумать и поразмышлять. Похоже, он пытался разобраться в своих ошибках и просчетах (пусть даже оставаясь на старых революционных марксистских позициях). Однако в его огромном архиве, переданном в 1940 г. Гарвардскому университету в Бостоне, есть лишь одна фраза, слабо напоминающая критическую оценку происходившего: «Ленин создал аппарат. Аппарат создал Сталина». Для Троцкого это было серьезным сдвигом в осознании событий прошлого. Но дальше этого он уже продвинуться не сумел.
* * *
   Историография, посвященная Троцкому, многочисленна. Но основная часть сколько-нибудь объемистых книг о Троцком – это политизированные тексты, написанные с позиций либо сугубой ненависти и предвзятого недоброжелательства к своему персонажу, либо оценивающие его восторженно или апологетически.
   В несомненно большей степени восторженно коммунистическая предвзятость была характерна для трехтомной биографии, написанной Исааком Дойчером[2], который к тому же весьма небрежно относился к источникам и часто подменял собственно биографию всевозможными публицистическими рассуждениями самого общего плана[3]. Что же касается единственной крупной по объему работы, созданной российским автором, – двухтомника Д.А. Волкогонова[4], то она полезна читателю новым архивным материалом, впервые извлеченным из ряда до этого строго засекреченных фондов, однако представляет собой именно попытку создания портрета, а не биографии. Автор буквально мечется между далеко отстоящими друг от друга эпохами, вплетая в ткань повествования темы и сюжеты, никак не относящиеся к жизни и деятельности Троцкого, противоречит сам себе, позволяет себе безответственные предположения и надуманные «альтернативные» ходы, вплоть до того, что в случае победы Троцкого вся страна была бы превращена в ГУЛАГ, а если бы Троцкий победил Сталина и дожил до ядерной эры, он не остановился бы перед применением оружия массового уничтожения для разрушения империализма. Волкогонов допускает при этом огромное количество фактических ошибок и неточностей, которыми пестрит буквально каждая страница его двухтомника[5].
   Любопытно, что книга Волкогонова была встречена в штыки как теми консерваторами, которые по традиции продолжают ненавидеть Троцкого, так и его немногими, но весьма активными в России апологетами. Показательно в этом смысле объемистое «критическое эссе» (как оно было представлено), написанное троцкистом В.З. Роговиным[6], в основном представляющее собой набор инвектив, столь же догматических, как и суждения противников Троцкого. В то же время научно взвешенная, основанная не на эмоциях, а на достоверном фактическом материале и его анализе и разносторонней оценке критика труда Волкогонова содержится в статье А.В. Панцова и А.Л. Чечевишникова[7].
   В какой-то мере сходна с работой Волкогонова появившаяся в 2009 г. биография Троцкого, написанная британским историком Робертом Сервисом[8]. В этом 600-страничном труде на уровне школьного учебника дается масса самых общих сведений и далеких от темы рассуждений. И в то же время автор лишь крайне бегло останавливается на поворотных моментах деятельности своего героя (например, создании Южно-Русского рабочего союза, Венской конференции 1912 г., конфликтах с Лениным до 1917 г.). Сервис пытается найти в черновиках мемуаров Троцкого вычеркнутые им места, которые с той или другой стороны, в той или иной степени его компрометируют, хотя непредвзятое ознакомление с ними свидетельствует, что сокращения были стилистические и делались только для того, чтобы текст стал более компактным. Точно так же из воспоминаний о личности Троцкого Сервис извлекает почти исключительно те фрагменты, которые характеризуют его отрицательно.
   Чтобы как можно более рельефно подчеркнуть еврейское происхождение Троцкого, Сервис до 23-летнего возраста героя называет его официальным именем Лейба, хотя с малых лет родные именовали Троцкого Львом, Левой. Случайное упоминание о том, что юный Бронштейн читал книгу Шопенгауэра об искусстве спора, Сервис превращает в принципиальную проблему и посвящает этому большой фрагмент, доказывая нечестность Троцкого и его готовность использовать любые средства, чтобы обыграть противника.
   В ряде случаев факты передаются по неточным вторичным источникам, тогда как существуют надежные первичные документы. Недоумение вызывает хронология: в качестве рубежных моментов жизни Троцкого Сервис называет 1913 – 1914 и 1919 – 1920 гг., что совершенно неоправданно с точки зрения развития исторических и биографических событий. Точно так же необоснованно бегло, всего лишь несколькими небольшими фрагментами, автор останавливается на таких узловых моментах деятельности своего героя, как организация объединенной оппозиции в СССР и сплочение сил альтернативного коммунистического движения за рубежом.
   Сервис дает крайне неточное представление о первом покушении на жизнь Троцкого 24 мая 1940 г., причем вообще не упоминает о главном организаторе этого теракта – И. Григулевиче. Удивительно, но автор допускает ошибки в элементарных вопросах, не дав себе труда проверить факты (например, называет Ф. Лассаля марксистом, а А.П. Чехова – социалистом; слово «жаргон» – украинский вариант слова на идиш – считает украинским и т. п.). Автор перепутал двух деятелей по фамилии Лурье – М.З. Лурье (Ю. Ларина) и С.Д. Лурье, у которого в 1917 г. действительно некоторое время проживал Троцкий. Не соответствуют действительности детали биографии Х.Г. Раковского, в 1917 г. румынского социалиста, которого автор называет членом петроградской Межрайонной группы. Перечень фактических ошибок можно было бы продолжить.
   Увы, не очень далек от истины американский последователь Троцкого Дэвид Норт, который в своей сугубо апологетической книге «В защиту Льва Троцкого», содержащей критику ряда изданий о своем кумире, восторгающийся им и отнюдь не скрывающий этого, назвал один из разделов своей книги «Вклад Роберта Сервиса в фальсификацию истории»[9].
   Некоторые публикации носят не только халтурный, но и жульнический характер, например несколько книг Ю. Папорова, особенно книга «Троцкий: Убийство большого затейника» (СПб.: Нева, 2005). Автор заявляет, что он якобы работал «старшим исследователем» в Доме-музее Троцкого в Мехико в 90-х гг., был лично знаком с окружением Троцкого, в частности с художниками Д. Риверой и Ф. Кало (к этому времени их давно уже не было в живых). Между тем руководство музея в ответ на наш запрос сообщило, что ни Папорова, ни какого-либо другого русского сотрудника, ни должности «старшего исследователя» в музее нет и не было. Книга Папорова состоит из небрежно приводимых цитат из различных изданий, разбавленных антиисторическими ремарками автора вплоть до того, что Организация Объединенных Наций была создана в 1936 г. Анекдотически выглядит заключение, в котором автор вполне серьезно «беседует» с призраком Троцкого[10]. В результате в распоряжении читателей как в России, так и за рубежом есть масса кратких очерков разного качества, книги, посвященные частным проблемам, но нет ни одной разносторонней, основанной на комплексе первоисточников подробной биографии Троцкого[11].
   Дискуссии по поводу наследия Троцкого, его деятельности и идей продолжаются в наши дни и, безусловно, будут продолжаться. Одним из признаков этого является постановка на очередную сессию авторитетной Американской ассоциации содействия славистическим исследованиям (AAASS) в Филадельфии в ноябре 2008 г. проблемы «Интеллектуальное и политическое наследие Льва Троцкого», по которой был заслушан, в частности, явно апологетический доклад председателя Международного издательского совета Мирового социалистического веб-сайта Дэвида Норта «Лев Троцкий, советская историография и судьба классического марксизма». Этот доклад завершался показательным заявлением: «Я полагаю, что мы скоро станем свидетелями возрождения интенсивного научного интереса к жизни и трудам Льва Троцкого»[12]. Интенсивный научный интерес к Троцкому действительно необходим, и прежде всего потому, что исключительно важно объективно и панорамно представить эту выдающуюся, динамичную, мятущуюся личность, защитить ее от агрессивных апологетов и не менее злобных хулителей.
   Жизнь и деятельность Льва Давидовича Троцкого были настолько насыщены, разнообразны, переменчивы, связаны с постоянными перемещениями и всевозможными контактами, что любая попытка воссоздать их в одном труде неизбежно обречена на известную долю упрощения. Просто невозможно коснуться более или менее детально той массы дел, огромного документального, печатного и рукописного наследия, которые были связаны с активностью Троцкого.
   Любой исторический труд обречен на известную долю субъективизма. Перед авторами этого исследования стояла задача рассмотреть деятельность Троцкого с двух точек зрения, в двух перспективах. С одной стороны, мы стремились представить его в контексте эпохи, той среды, в которой он обитал и под влиянием которой находился, сам оказывая воздействие на различные сферы своего обитания, в рамках той политической культуры, которая была свойственна первой половине XX в. С другой стороны, мы пытались рассказать о Троцком с высоты семидесятилетия, прошедшего после его гибели, с дистанции, позволяющей по-новому, на основании накопленного исторического опыта, на базе огромного количества имеющихся ныне в распоряжении историков документов оценить его личность и деятельность.
   Золотое правило подлинного портретиста – представить свой персонаж так, чтобы его можно было рассматривать с различных точек зрения, под разными углами. Только в этом случае персонаж предстанет панорамно, разносторонне, то есть более или менее объективно. Читатель оценит, насколько удалось выполнение этой весьма нелегкой задачи.
   Среди источников, находившихся в распоряжении авторов, были и собрания сочинений Троцкого на русском, английском и французском языках, и издававшиеся под его началом журналы и иная пресса; документы партий и организаций, которые действовали под руководством Троцкого и с которыми он был связан; всевозможные материалы личного характера (воспоминания, переписка, дневники).
   Многие из этих источников были извлечены из архивов. Два архива были особенно важны. Во-первых, Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), в котором авторами были изучены не только документы фонда Л.Д. Троцкого (в него попали и материалы, переданные Федеральной службой безопасности России, включая те, которые были выкрадены из Парижского филиала Международного института социальной истории в Амстердаме в ноябре 1936 г.), но также материалы различных организаций российской социал-демократии и большевистской партии начиная с 1917 г., включая ЦК и Политбюро, а также личные фонды И.В. Сталина, Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева, А.В. Луначарского и др. Во-вторых, Хогтонская библиотека Гарвардского университета, где хранится огромный личный фонд Л.Д. Троцкого[13]. Авторы имели возможность использовать также фонды некоторых других архивов (Государственного архива Российской Федерации, Центрального государственного архива общественных объединений Украины, Отраслевого государственного архива Службы безопасности Украины, Архива Гуверовского института войны, революции и мира, Отдела рукописей Библиотеки Конгресса США, архивы Международного института социальной истории в Амстердаме[14]), в каждом из которых обнаруживались значительные первичные материалы, позволявшие более панорамно представить личность персонажа книги и его окружения. Весьма интересны также документы и иллюстративные материалы мемориальных музеев Л.Д. Троцкого и Ф. Кало в Мехико, столице Мексики.
   Очень ценны были опубликованные архивные документы[15], особенно те из них, которые хранятся в архивах, все еще закрытых для исследователей, в частности в Архиве Президента Российской Федерации.
   Сам Троцкий и его супруга Наталья Ивановна Седова оставили ценные мемуары, которые, как и любой источник такого рода, воссоздают неповторимый колорит эпохи, мыслей и действий авторов, но в то же время весьма коварны, ибо легко могут увлечь в омут тех страстей, которые владели их авторами, когда они писали свои воспоминания. Поэтому, используя воспоминания и прибегая к их помощи, мы старались проверять память мемуаристов имеющимися в нашем распоряжении архивными и другими источниками.
   Разумеется, мы не пренебрегали существующей исследовательской и научно-популярной литературой, но стремились каждое свидетельство, приводимое ее авторами, также проверить на основе первичной документации. Особенно осторожно мы относились к так называемой «психоистории», получающей ныне все большее распространение и во многих случаях подменяющей анализ фактов и документов произвольными рассуждениями. Достаточно привести в качестве единственного примера книгу американского историка Ф. Помпера «Ленин, Троцкий и Сталин: Интеллигенция и власть»[16], содержащую попытку психологических и психоаналитических характеристик Ленина, Троцкого и Сталина. Дальше нескольких малодоказуемых психологических гипотез и прослеживания воздействия морально-политических воззрений предыдущих поколений революционеров на формирование личности этих деятелей Помпер продвинуться не смог. В книге немало произвольных характеристик и сравнений, например меньшевикам приписывается «женский характер», а большевикам – «мужской».
   Троцкий является главным или побочным персонажем массы художественных произведений, начиная с восторженных его описаний в стихах и прозе Ларисы Рейснер и завершая полусатирическими и полусочувственными образами в произведениях Дж. Оруэлла «1984» и «Скотный двор». В советской художественной литературе с конца 20-х гг. упоминание имени Троцкого как положительного персонажа, естественно, было запрещено. Только некоторым авторам во времена «оттепели» и непосредственно после нее удалось включить в свои произведения образы, в той или иной степени напоминавшие этого большевистского лидера в период Гражданской войны. Одним из таких произведений стала повесть Василия Аксенова «Дикой». Сюжет отчасти совпадал с сюжетом в воспоминаниях Троцкого, где он рассказывал о своем выступлении перед арестованными красноармейцами-дезертирами[17]. У Аксенова в повести приехавший московский начальник назван комиссаром (нарком Троцкий – это и есть народный комиссар). «Он подъехал в большой черной машине, сверкавшей на солнце своими медными частями. Он был весь в коже, в очках и, что очень удивило нас, абсолютно без оружия». И спутники его тоже не были вооружены. Комиссар, поднявшийся на «качающуюся трибунку», вопросил, имея в виду конвоиров: «Что это за люди?.. Я спрашиваю, что это за люди с оружием?» Голос оратора был похож на «звук, что тянется за нынешними реактивными самолетами». Услышав, что это конвой, комиссар произнес: «Немедленно снять конвой!.. Перед вами не белогвардейская сволочь, а революционные бойцы». «Товарищи революционные бойцы! – зарокотал комиссар. – Чаша весов истории клонится в нашу пользу. Деникинские банды разгромлены под Орлом!» По всему полю прокатилось «ура», и через пять минут каждая фраза комиссара вызывала восторженный рев. Все присутствовавшие, и дезертиры и конвоиры, смотрели на фигуру комиссара «с дрожащим над головой кулаком на фоне огромного, в полнеба багрового заката, поднимающегося из-за горизонта, как пламя горящей Европы, как огонь американской, азиатской, австралийской, африканской революций»[18].
   Есть и художественные фильмы о нашем персонаже – американо-английская лента известного режиссера Джозефа Лоузи «Убийство Троцкого» (1972) с Ричардом Бертоном в главной роли (другие роли исполняют столь известные актеры, как Роми Шнайдер и Ален Делон)[19] и российская кинокартина «Троцкий» (1993), где его образ воплотил Виктор Сергачев. А в российской документалистике на Троцкого буквально возникла мода. По нашим подсчетам, в 1990 – 2011 гг. на голубом экране было продемонстрировано более 25 документальных, полудокументальных и псевдодокументальных фильмов о Троцком, ни один из которых, впрочем, не отличался глубиной[20]. В итоге сколько-нибудь цельный образ Троцкого в художественной литературе и искусстве пока создан не был.
   Настоящая биография Троцкого – самая подробная из когда-либо написанных. Мы постарались при этом сделать ее максимально популярной, рассчитывая, что она привлечет внимание не только специалистов-историков, но и широкий круг читателей. Через биографию одного человека мы попробовали показать эпоху, ушедшую со смертью Троцкого. Послевоенный мир во многом был уже абсолютно другой. В нем не осталось места ни жестким утопиям Ленина, ни революционным абстракциям Троцкого. Сталинско-брежневский социализм был циничен и саморазрушителен. Он довел советскую систему до публичного унизительного самоубийства, осознать первопричины которого читателю поможет это издание.

Глава 1
Выбор пути

1. Детские годы

   Ранние годы жизни выдающихся личностей обычно оставляют мало следов, которые были бы важны для формирования их судеб, по той простой причине, что невозможно предугадать известность, славу или бесславие, которые через много лет будут связаны с этими людьми. В свидетельстве о рождении, выданном местной синагогой родителям ребенка – Давиду Леонтьевичу и Анне Львовне Бронштейн, значилось традиционное еврейское имя – Лейба, Лейб. Но ни сами родители, которые в значительной мере ассимилировались в русско-украинской среде, ни друзья детства этого имени никогда не употребляли. Ребенка называли Лев, Лева.
   Лева Бронштейн родился 26 октября (7 ноября по н. ст.) 1879 г. Через много лет, когда он станет одним из крупнейших советских партийно-государственных деятелей, и позже, в сложных перипетиях своей судьбы, наш персонаж не раз будет вспоминать с оттенком некоторого, может быть, даже восторженного мистицизма совпадение даты его рождения с датой государственного переворота в Петрограде, приведшего к власти большевиков. Сам он, правда, будучи в принципе убежденным материалистом, буквально обрывал себя в таких случаях. В автобиографической книге он писал: «День моего рождения совпадает с днем Октябрьской революции. Мистики и пифагорейцы[21] могут из этого делать какие угодно выводы. Сам я заметил курьезное совпадение только через три года после Октябрьского переворота»[22]. Но ведь он не просто заметил это совпадение, но и не преминул написать о нем в предисловии к своим мемуарам, чем только привлек к совпадению внимание читателей!
   Небезынтересна метаморфоза с датой рождения Иосифа Джугашвили, который станет на протяжении двух десятилетий смертельным политическим и личным врагом Троцкого. В СССР официальной датой рождения будущего Сталина считалось 9 (21) декабря 1879 г. Иначе говоря, Троцкий по официальным бумагам был старше Сталина на полтора месяца. На самом деле, однако, Сталин родился годом раньше. Так что Сталин был старше Троцкого[23].
   Любопытно, что, тогда как Сталин сделал себя на год моложе, Троцкому прибавили год жизни, обозначив датой его рождения 1878 г., поскольку оказалось, что возрастом он слишком юн для поступления в первый класс, а уровнем подготовки значительно выше сверстников. «Метрическая книга велась в колонии Громоклей не очень исправно. Многое записывалось задним числом, – вспоминал Троцкий. – Когда понадобилось мне поступить в среднее учебное заведение и оказалось, что я не вышел еще годами для первого класса, то в метриках перенесли мое рождение с 1879-го на 1878 год. Поэтому годам моим велся всегда двойной счет: официальный и семейный»[24]. Так что Троцкий и Сталин как бы поменялись годами рождения.
   Давид и Анна Бронштейн были уроженцами небольшого еврейского местечка на Полтавщине, откуда они переселились в Херсонскую губернию, которая лишь постепенно заселялась пришлым крестьянством на протяжении XIX в. Низкая плотность населения в херсонских степях предопределила усилия правительственных чиновников империи по созданию здесь более или менее стабильных колоний из числа немцев, греков, болгар и представителей других народов. В их числе оказались и евреи. Разделы Польши в последней трети XVIII в. привели к тому, что к российским подданным постепенно прибавилось почти миллионное, в основном бедствовавшее, еврейское население Белоруссии, Подолии, Волыни, Литвы, а также центральной части Польши (она была закреплена за Россией Венским конгрессом 1815 г.).
   Евреи, проживавшие на этих территориях, в основном занимались ремеслом (сапожники, портные, цирюльники), но среди них были и владельцы постоялых дворов и почтовых станций, арендаторы винокурен. В крестьянской России эти занятия не рассматривались в качестве достойного, производительного труда. Более того, у низших слоев складывалось впечатление, которое подчас поощряли представители знати и власти, в том числе видные писатели, журналисты, общественные и политические деятели, что евреи существовали за счет обмана. Постепенно возникали и усиливались антисемитские настроения и чувства, в частности в крестьянской среде, где евреев рассматривали, часто никогда не видя их воочию, как хитрецов, нечестных менял и т. п. Крестьянский же труд евреям был до поры до времени запрещен.
   Уже в начале XIX в. в высших сферах империи предпринимались попытки разработать политику в отношении евреев, для чего император Александр I в ноябре 1802 г. образовал особый Комитет по благоустройству евреев, а последний выработал Положение об устройстве евреев, утвержденное императором через два года[25]. В числе прочих мер Положение предоставляло евреям право обзаводиться фабриками и заводами, покупать для занятий сельскохозяйственным трудом незаселенные земли. Впервые законодательно была закреплена сословная группа евреев-земледельцев. Евреям, желавшим стать земледельцами, был пожалован статус колонистов (иностранных поселенцев, занимавшихся сельским хозяйством). Им предоставлялось право получать земли в бессрочное пользование (пока, однако, не в собственность), им могли выдаваться денежные ссуды на переезд и устройство хозяйства, в течение нескольких лет они освобождались от уплаты податей.
   Переселение евреев в Новороссийский край (так тогда называлась южная часть украинских земель), начавшееся еще в конце XVIII в., приняло относительно широкий характер вскоре после обнародования этих законоположений. Утвержденное императором Николаем I в 1835 г. новое Положение о евреях позволяло не только получать землю в бессрочное пользование, но в пределах «черты постоянной еврейской оседлости» (она охватывала во второй половине XIX в. царство Польское и пятнадцать западных губерний Российской империи, включая Полтавскую и Херсонскую[26], что важно для нашего повествования) евреи могли теперь покупать и арендовать земельные участки. Особенно поощрялась покупка земли специально для заселения своими единоверцами, которые образовывали бы частновладельческие колонии, сходные по структуре с кооперативными хозяйствами[27].
   Частновладельческие колонии с 1841 г. находились в распоряжении Министерства внутренних дел и в непосредственном подчинении губернских присутствий. Положение о евреях-земледельцах от 26 декабря 1844 г. давало разрешение евреям не только переходить в земледельческое сословие в тех губерниях, в которых они проживали, но также переселяться для ведения сельского хозяйства в земледельческие губернии. В Херсонской и Екатеринославской губерниях земельный надел евреев был определен в 30 – 40 десятин на семью из шести ревизских душ (то есть лиц, подлежавших официальному учету и налогообложению). Евреям-земледельцам предоставлялись существенные льготы: освобождение на 10 лет от платежей повинностей и податей, освобождение на 25 лет от рекрутской воинской повинности, освобождение от платежей всех недоимок по прошлому состоянию[28].
   Именно этими льготами и воспользовалась семья Бронштейн, когда в середине 70-х гг. (точная дата неизвестна) переселилась в Херсонскую губернию[29], земельные угодья которой почти не были освоены, хотя и находились в частной собственности. Здесь у местного обедневшего помещика полковника Яновского, выбившегося в офицеры из рядовых, но оставшегося служакой и не сумевшего наладить хозяйство, был выкуплен крупный участок земли, на котором была основана еврейская сельскохозяйственная колония Громоклея (по названию протекавшей здесь речки, впадавшей в Южный Буг)[30]. Колонисты постепенно обживались, колония развивалась. В 1898 г. в ней проживало 254 человека, занимавшиеся земледелием на территории в 483,5 десятины[31].
   Правда, постепенно политический курс царизма в отношении земельных поселений евреев стал ужесточаться. В 1864 г. евреи девяти западных губерний «черты оседлости» были лишены права приобретать земли. На оставшиеся шесть губерний, включая Херсонскую и Екатеринославскую, этот запрет был распространен почти через 20 лет – в 1882 г. Но обратной силы новое законоположение не имело[32]. На статус Бронштейнов и их соседей его действие не распространилось.
   Во второй половине XIX в. в аграрном секторе южной части Украины бурно развивались товарно-денежные отношения. За 1861 – 1909 гг. цена на десятину земли выросла с 11 – 14 до 185 рублей. Быстро росла и арендная плата[33]. Трудолюбивые жители Громоклеи имели возможность более или менее безбедно существовать.
   Вначале Бронштейны были весьма активными участниками жизни своей колонии, исправно трудились и занимались общественно-благотворительной деятельностью. Потомки жителей Громоклеи передают переходившие из поколения в поколение рассказы своих предков, например о том, что Анна Бронштейн (девичья фамилия Животовская) возглавляла местную общину, что в основном на пожертвованные ею 1000 рублей были построены синагога и хедер (еврейская начальная школа, сходная с церковно-приходскими школами в деревнях с православным населением, но дававшая, наряду с элементарной грамотой, начальные знания в области иудейской религии и древнееврейской традиции)[34].
   Однако Давид Бронштейн, обладавший хорошей хозяйственной сметкой, трудолюбием, самостоятельностью, индивидуализмом, решительностью и жаждой выбиться в люди, в колонии не ужился. Незадолго до рождения Левы, в том же 1879 г., он купил землю, расположенную в районе небольшой деревни Яновки (названа по имени уже упомянутого местного помещика), за четыре версты от Громоклеи. Чтобы стать собственником и арендатором 300 десятин земли (100 десятин стали его собственностью, остальная земля арендовалась), он влез в немалые долги, но вел хозяйство расчетливо и аккуратно, был трудолюбив и экономен и постепенно расквитался с задолженностью. Он исправно, два раза в год, вносил арендную плату приезжавшей старушке полковнице, вдове Яновского, которую вначале встречал на вокзале на наемном экипаже, запряженном лошадьми, а позже и на собственном рессорном фаэтоне – конной коляске с откидывавшейся верхней частью – свидетельстве все более растущей зажиточности.
   По сути дела, Давид Бронштейн стал со временем хозяином Яновки[35], так как почти все ее жители были работниками на полях, в мастерских либо на других небольших кустарных предприятиях, которые постепенно обустраивал энергичный землевладелец. Хозяйство специализировалось на производстве зерна, направлявшегося не только на внутренний рынок, но также через посредников на экспорт (главный экспортный комиссионер находился в Николаеве, куда Давид регулярно ездил). Только на постоянных хозяйственных работах в самом имении было занято около двух десятков человек. Поля же обрабатывали сезонные рабочие, число их в страдную пору подчас доходило до нескольких сот.
   Появились амбары, коровник, свиной хлев (свиньи, правда, свободно ходили по двору со всеми вытекавшими отсюда последствиями), птичник и другие хозяйственные помещения. Давид построил единственную в округе мельницу, куда стали везти свое зерно все окрестные крестьяне, нередко неделями дожидаясь очереди. Созданная в имении ремонтная мастерская также обслуживала не только собственные нужды, но и соседей и приносила доход. В завершение хозяйственных инициатив энергичный Давид Бронштейн соорудил небольшой кирпичный завод, и кирпич с клеймом «Б» оказался основным строительным материалом для всей округи. Работой обеспечивались жители не только самой Яновки, но и соседней Кетрисановки и некоторых других деревень[36].
   На реке Столбовой были вырыты пруды, в которых разводилась рыба. Давид Бронштейн собирал неплохие урожаи. Предприимчивый хозяин задумал прикупить землю, но, пока он изыскивал средства, последовал запрет 1882 г., не позволивший ему этого сделать. Так что приходилось довольствоваться дополнительной земельной арендой, что существенно не меняло положения.
   С наемными работниками устанавливались в основном нормальные для того времени экономические отношения. Хозяин стремился получить максимальную выгоду, соседские крестьяне, в целом добросовестно работая, были, естественно, далеко не всегда довольны тем натуральным и денежным вознаграждением, которое получали за свой труд. Но в эти отношения никогда не вмешивался национальный момент. Скорее всего, иудейское происхождение хозяина, о котором его работники не могли не знать, ибо по большим праздникам он с семьей в праздничной одежде ненадолго отправлялся в Громоклеевскую синагогу, воспринималось как нечто нормальное, не препятствовавшее взаимной толерантности.
   В то же время в самой Громоклее Давида лишь терпели, но не относились к нему со сколь-нибудь явной симпатией. Его называли «ам хаарец» (человек земли), хотя и сами громоклеевцы были не меньшими, чем он, «людьми земли». Эта полупрезрительная кличка, скорее всего, была связана с тем, что Давида считали мужланом, не знавшим грамоты и не проявлявшим религиозного рвения.
   Имея в виду политические привязанности Троцкого, производит впечатление, что в своих мемуарах он ничего не пишет о крайней нужде или нищете окрестного крестьянства в период своего детства. Это говорит о многом. Уж если бы какие-то указания на крайнюю нужду в Яновке Троцкому запомнились, он не преминул бы о них как можно подробнее написать.
   Лева был пятым ребенком в семье. За ним последовали еще трое. Однако четверо детей Анны и Давида умерли в младенчестве. Вырастить удалось, кроме самого Левы, старшего брата Александра (он родился в 1870 г.), старшую сестру Елизавету (появившуюся на свет в 1875 г.) и младшую сестру Ольгу (она родилась в 1883 г.). Александр приобретет профессию агронома. Он не будет принимать участия в политике, но во время Большого террора подвергнется аресту и в апреле 1938 г. будет расстрелян. Елизавета выйдет замуж за одесского медика (она станет носить фамилию мужа – Мейльман) и сама станет работать зубным врачом. Елизавета скончается в начале 1924 г.[37] Старшие брат и сестра на протяжении всей своей жизни сохранят теплые чувства к младшему брату, но решительно откажутся следовать его революционному примеру. Младшая же сестра Ольга, окончив Высшие женские курсы, вслед за братом весьма активно включится в революционное движение.
   Мать Льва часто болела, и это наложило отпечаток на ее характер. Она была раздражительна и нередко несправедливо относилась к детям. Родители временами ссорились. Тем не менее Анна была трудолюбивой и энергичной хозяйкой. Во время частых отъездов мужа по коммерческим делам она управлялась и с домом, и с делами имения. Однако здоровье все более ухудшалось. Скорее всего, у Анны была злокачественная опухоль. Пришлось поехать в Берлин, где ей удалили одну почку. Состояние сначала несколько улучшилось, но вскоре болезнь возобновилась с новой силой, и в 1910 г. мать Льва скончалась.
   Горе не сломило Давида. Утешением ему были хозяйственные дела. Он прожил намного дольше, хотя и на его долю выпали немалые потрясения. Во время Гражданской войны он, как «сельский помещик и эксплуататор», лишился нажитого имения. «Октябрьская революция отняла у него, разумеется, все, что он нажил», – констатировал сын без всякого сожаления[38]. Сам же Давид, судя по семейному преданию, говорил: «Отцы трудятся-трудятся, чтобы заработать на старость, а дети делают революцию и оставляют их ни с чем»[39].
   Давид подвергался преследованиям и красными (в качестве «буржуя»), и белыми (как еврей, да еще и отец самого Троцкого). После революции Давид пешком и попутными средствами транспорта добрался до Москвы, появился в квартире сына в Кремле. Непочтительный Лев напомнил отцу его давние слова: «Царских порядков хватит еще на триста лет». Привыкший к независимости, гордый Давид в семье сына не остался, а самостоятельно устроился управляющим на какую-то государственную мельницу под городом, где проработал пару лет и в 1922 г. скончался от сыпного тифа[40]. Как раз в этот момент Троцкий участвовал в IV конгрессе Коммунистического интернационала, выступал на нем с докладом и буквально на несколько минут заглянул в дом, где отца готовили к похоронам. Сын не разрешил похоронить Давида на еврейском кладбище. Могилу вырыли во дворе дома, где тот умер[41].
   Раннее детство Левы проходило подобно первым жизненным годам подавляющего большинства детей из сравнительно зажиточных крестьянских семей. В автобиографической книге Троцкий так описывал сохранившуюся в его памяти общую картину своих ранних лет: «Мое детство не было детством голода и холода. Ко времени моего рождения родительская семья уже знала достаток. Но это был суровый достаток людей, поднимавшихся из нужды вверх и не желающих останавливаться на полдороге. Все мускулы были напряжены, все помыслы направлены на труд и накопление. В этом обиходе детям доставалось скромное место. Мы не знали нужды, но мы не знали и щедростей жизни, ее ласк. Мое детство не представляется мне ни солнечной поляной, как у маленького меньшинства, ни мрачной пещерой голода, насилий и обид, как детство многих, как детство большинства. Это было сероватое детство в мелкобуржуазной семье, в деревне, в глухом углу, где природа широка, а нравы, взгляды, интересы скудны и узки»[42].
   Эти воспоминания писались в первый год после выдворения Троцкого из СССР. Еще одним косвенно мемуарным источником является книга американского журналиста Макса Истмена[43], который провел в Советской России около двух лет в 1922 – 1924 гг., женился на сестре большевистского деятеля Н.В. Крыленко[44] Елене Васильевне, сблизился с Троцким (правда, лишь в той небольшой степени, в какой это было возможно, учитывая и характер, и тогдашнее положение наркома по военным и морским делам), записывал его воспоминания, а также воспоминания членов его семьи и других лиц. Затем Истмен выпустил книгу о юности Троцкого[45].
   Как рассказывал Троцкий Истмену, он родился в глиняном доме из пяти тесных и темных комнат, с низкими потолками, под соломенной крышей. Во время дождей крыша протекала[46]. Позже, однако, был построен значительно более презентабельный большой двухэтажный каменный дом с железной крышей, который также оказался уникальным. Он был первой в селе постройкой, превышавшей один этаж, и представлялся односельчанам чуть ли не дворцом. После Гражданской войны в этом доме почти два десятилетия размещалась начальная школа, а когда для нее было наконец построено специальное здание, дом был продан двум местным колхозникам, которые разобрали его на кирпичи. Память же о давнишних хозяевах сохранилась хотя бы в том, что местные крестьяне шутили над предприимчивыми односельчанами: «Вернутся Троцкие, они вам покажут»[47].
   Троцкий несколько преувеличивал в воспоминаниях скудость «материального обеспечения» своего раннего детства, и это было неудивительно. В то время, когда писались его мемуары (1928 – 1929), любое упоминание о материальном достатке играло на руку его политическим противникам и личным врагам, и поэтому Троцкий тщательно обходил вопрос о зажиточности своих родителей.
   К «официальному» начальному образованию Лев Бронштейн приступил в 1886 г. в громоклеевском учебном заведении – то ли школе, то ли хедере, – где, кроме элементарных религиозных знаний, его обучали русскому языку и арифметике. Первый учитель ребе Шуфер помог ему лучше овладеть навыками осмысленного чтения и письма. «Я сохраняю… о моем первом учителе благодарное воспоминание», – писал Троцкий в своих мемуарах[48]. Со своими соучениками Лева общался мало, так как они говорили в основном на языке идиш, который в семье Бронштейн почти не употреблялся, и Лев им так и не овладел. В воспоминаниях он даже несколько высокомерно именует этот язык «жаргоном», имея в виду, что он действительно был основан на одном из вариантов немецкого языка, в который проникли слова и выражения из других европейских языков. Едва научившись читать и писать, Лева стал предпринимать попытки сочинять стихи. И, только убедившись, что в этом деле он явно не сможет оказаться первым, в еще молодом возрасте оставил свои попытки.
   Впрочем, тяга к письменным подвигам однажды обернулась для ребенка неприятностью. Порой он слышал, как взрослые люди, не только из низшего класса, но и его собственный отец, произносили некие особые слова и выражения, полагая, что детей нет поблизости. Смысла этих слов Лева не понимал, догадывался, что они неприличны, но тем более острым было его любопытство. Он начал эти слова записывать. «Я сознавал, что делаю не то, что надо, – рассказывал Троцкий в мемуарах, – но слова были заманчивы именно своей запретностью. Роковую записочку я решил положить в коробочку из-под спичек, а коробочку глубоко закопать в землю за амбаром. Я далеко не довел своего документа до конца, как им заинтересовалась вошедшая в столовую старшая сестра. Я схватил бумажку со стола. За сестрой вошла мать. От меня требовали, чтобы я показал. Сгорая от стыда, я бросил бумажку за спинку дивана. Сестра хотела достать, но я истерически закричал: «Сам достану». Я полез под диван и стал рвать там свою бумажку. Отчаянию моему не было предела, как и моим слезам»[49]. Так собственный опыт учил ребенка известной осторожности и даже хитрости, неизбежным во многих житейских делах, даже в отношениях со своими родными и близкими.
   В возрасте 9 лет Лев покинул сельскую школу и был отправлен родителями в Одессу для получения систематического образования. Пребывание в течение нескольких лет в Одессе просто не могло не наложить отпечатка на умственное и духовное развитие подростка, не исключавшее возникновения первых политических интересов, предопределенных тем, что в промышленном и культурном центре Новороссийского края оппозиционные настроения буквально бурлили. Можно полагать, что на складывание характера Льва оказал влияние космополитический характер города, быстрое развитие, торговые связи и морское сообщение которого с зарубежным миром привлекали людей самых разных национальностей – греков, немцев, французов, болгар, евреев, турок, отлично уживавшихся с местными украинцами и русскими. Правда, с поступлением в школу, как уже указывалось вначале, возникла неувязка из-за возраста. Однако за взятку было выписано новое метрическое свидетельство, в котором годом рождения был обозначен не 1879, а 1878 г. Лева сдавал экзамены в первый класс мужского реального училища имени Святого Павла, которое считалось лучшим в городе учебным заведением этого типа, и тут возникла вторая неувязка, также не оказавшаяся катастрофической. Ребенок не проявил достаточного уровня знаний, чтобы преодолеть процентную норму. Мальчика приняли в подготовительный класс, откуда он смог бы без серьезных проблем, разумеется при высоком трудолюбии, перейти через год в первый класс.
   В Одессе Лев жил в семье дяди – Моисея Филипповича Шпенцера, человека образованного. Когда Троцкий поселился в этом доме, второй его заботой, кроме школьных занятий, стал уход за новорожденной дочерью хозяев. Домашние обязанности позволяли ему чувствовать себя почти взрослым и были своего рода развлечением[50]. Сам Троцкий так никогда и не узнал, кем станет эта девочка, родившаяся в 1890 г., через год после того, как он поселился у Шпенцеров. Имя Вера ничего ему не говорило. А она оказалась очень талантливой и через годы стала известна как крупная писательница Вера Инбер[51]. Сама же Вера, ставшая Инбер по фамилии первого мужа, но поменявшая свое отчество и известная как Вера Михайловна[52], безусловно, знала из рассказов родителей, что в младенчестве ее баюкал тот, кого в сталинские времена проклинали как самого страшного врага советского строя и агента мирового империализма. Можно представить себе, как опасалась она ареста в зловещие годы Большого террора.
   Правда, ей нельзя было отказать в известной смелости, может быть, даже в безрассудности. В 1936 г., то есть как раз тогда, когда в СССР развертывался Большой террор, Инбер осмелилась опубликовать очерк о Ларисе Рейснер – большевистской комиссарше, близкой к Троцкому и недолгое время являвшейся его любовницей: «Ни волжской пуле, ни вшивой шинели в Свияжске, ни поручику Иванову в Казани не удалось причинить никакого вреда Ларисе Рейснер»[53]. Свияжск был тем самым городом, где Рейснер встретилась с Троцким, которому посвятила написанную ею затем поэму «Свияжск». Вне сомнения, все это хорошо знали Сталин и его окружение.
   Возвратимся, однако, в Одессу конца XIX в. и в ту семью, в которой Лев жил и которая его опекала. У Шпенцеров была хорошая библиотека, и Лева в полной мере, насколько ему позволяла немалая занятость школьными уроками, использовал оказавшиеся в его распоряжении прекрасные книги – русскую и мировую классику, современную литературу, популярные издания по естествознанию и т. д.[54] Да и сам Шпенцер был из тех людей, которым по их любознательности и инициативности впечатлительный мальчик мог подражать и брать с них поучительный пример. Он переводил греческие трагедии, снабжая их примечаниями, писал рассказы для детей, занимался популяризацией истории и составлял сложные хронологические таблицы, которые в наше время назвали бы синхронистическими, ибо они предназначались для сопоставления времени важных событий в разных областях – политике, военном деле, социальной жизни, культуре и науке. Моисей Филиппович, кроме того, помогал своей жене Фанне Соломоновне, являющейся управительницей, то есть, говоря современным языком, заведующей, хозяйством еврейской школы для девочек (ее девичья фамилия была Бронштейн, именно она являлась прямой родственницей – двоюродной сестрой отца Левы).
   Как раз в это время Шпенцер занялся издательским делом. Вначале он выпускал небольшие издания, а также всевозможные бланки, но позже стал одним из организаторов крупного научного издательства Mathesis («Математика»), существовавшего до 1925 г. (пайщиками этого издательства были авторитетные профессора Южно-Российского университета), и в доме появились не только книги, но и рукописи, типографские корректуры (все это Лева читал с нескрываемым любопытством). Позднее Шпенцер станет одним из наиболее известных издателей на юге России.
   Дом Шпенцеров нередко посещал Сергей Иванович Сычевский – писатель и литературный критик, завоевавший не только местную, но и общероссийскую известность своими книгами и статьями о русской и западноевропейской литературе, работами по педагогике, художественными очерками, публиковавшимися под псевдонимом Стрелка. Однажды Сычевский, обративший внимание на жадно слушавшего разговоры взрослых мальчика, дал ему два стихотворения – «Разговор книгопродавца с поэтом» Пушкина и «Поэт и гражданин» Некрасова и предложил написать сочинение, сравнив эти два произведения. Через час мальчик представил строгому критику текст. Тот оценил его буквально восторженно. «Вы только посмотрите, что он написал, такой молодчина!» – воскликнул Сычевский и стал цитировать сочинение юного автора, у которого от гордости огнем горели щеки. «Поэт жил с любимой им природой, каждый звук которой, и радостный и грустный, отражался в его сердце», – цитировал Сычевский сочинение до предела наивное и тривиальное, но искреннее и взволнованное, написанное к тому же подростком.
   Сам Шпенцер и люди из круга его друзей и знакомых придерживались леволиберальных взглядов. Они охотно критиковали существовавшие порядки, с интересом и симпатией следили за прорывавшимися наружу слухами о тайных действиях народовольцев, но отнюдь не призывали следовать их примеру. Их идеалом была конституционная монархия с демократическим законодательством, парламентской системой и местным самоуправлением. Когда в 1894 г. умер император Александр III, проведший ряд контрреформ и отменивший целый ряд прогрессивных законов своего предшественника Александра II, они стали возлагать большие надежды на нового царя Николая II, однако вынуждены были испытать горькое разочарование, ибо молодой государь при приеме делегации земцев назвал конституционные надежды «бессмысленными мечтаниями».
   В городе Лев получал не только образование – в училище и дома, но и овладевал навыками приличного поведения и культуры, свободной от деревенских влияний, обусловленных примитивизмом быта и сложившимися традициями. «Мне шаг за шагом объясняли, что нужно здороваться по утрам, содержать опрятно руки и ногти, не есть с ножа, никогда не опаздывать, благодарить прислугу, когда она подает, и не отзываться о людях дурно за их спиною»[55]. Судя по всему, все это попадало на благоприятную, восприимчивую почву. Во всяком случае, Лев никогда не сожалел об утрате деревенского образа жизни, не стремился к нему возвратиться, отнюдь не страдал яновской ностальгией.
   Учась в подготовительном классе, Лев впервые попал в театр на украинский спектакль «Назар Стодоля» по пьесе Т.Г. Шевченко, в котором не только подчеркивалась национальная идентичность украинского народа, но и содержались скрытые призывы к освободительной борьбе. В своих воспоминаниях Троцкий, надо сказать, признавался, что значительно больше ему тогда понравился одноактный водевиль «Жилец с тромбоном», который в качестве приложения шел после пьесы Шевченко[56]. Правда, в следующие годы подросток пристрастился к итальянской опере, спектакли которой в замечательном Одесском оперном театре проходили регулярно. Он даже стал давать платные уроки младшим ученикам, чтобы накопить деньги на посещение оперы. Несколько месяцев он был тайно влюблен в некую певицу, носившую таинственное имя Джузеппина Угет, у которой было колоратурное сопрано. Это имя, но прежде всего его носительница казались ему «сошедшими с небес на подмостки одесского театра»[57].
   Немалым событием было обнаружение у Льва близорукости. Когда доктор распорядился, чтобы он носил очки, радости подростка не было предела. Очки, по его мнению, придавали значительность и интеллигентность.
   Детские мечтания (поначалу Лева лелеял надежду стать великим актером[58]) уступали место более трезвым текущим делам. Постепенно Лев втягивался в регулярную школьную жизнь. Лева продолжал много читать, хотя и бессистемно, но, обладая великолепной памятью, умел обращать внимание на всевозможные оригинальные факты и мнения, сравнения, показательные цифровые характеристики. Особенно поразительным было именно мгновенное усвоение цифр. В доме Шпенцеров Лев мог целыми вечерами одинаково легко говорить о Юлии Цезаре, Наполеоне Бонапарте или Льве Толстом, но в первую очередь Лев интересовался историческими книгами и запоминал хронологию не хуже, чем статистику. Он не без интереса пролистывал Библию, но никакого чувства трепета она у него не вызывала. К священной книге он относился так же, как к любому другому историческому или художественному сочинению.
   Лев рано научился эффективно и эффектно использовать полученные, часто случайные знания в выгодных для себя ситуациях, стремясь превзойти окружающих, получить наиболее высокие оценки, короче говоря, был весьма самолюбив. По воспоминаниям Шпенцеров, некоторые учителя боялись задавать ему вопросы, чтобы не оказалось, что он знает больше, чем его наставники[59]. Жена Шпенцера не находила слов для того, чтобы похвалить Льва в его школьные годы. Отчасти это можно объяснить тем, что в 1920-х гг., когда она беседовала на эту тему с Истменом, Троцкий стал всесильным наркомом по военным и морским делам, и родство со знаменитым большевиком придавало вес, а возможно, и бо́льшую долю безопасности самим Шпенцерам. Но думается все же, что рассказ был в своей основе искренним, ибо при желании можно было найти и другие черты у маленького Льва, более соответствовавшие устоявшимся к тому времени советским представлениям о вожде Троцком. Истмен же услышал рассказы о том, как великолепно Лев учился, как его любили учителя, какой он был чистенький и всегда занятой: «Я никогда не видела его грубым и злым. Но я беспокоилась, что он чрезмерно аккуратен». И далее следовал рассказ, как однажды Лев получил новый костюм, в котором пошел гулять со своей тетей. Вдруг ему показалось, что из пиджака торчит нитка, и он, очень обеспокоенный, все хотел ее как-то оторвать[60]. Сам Шпенцер в свою очередь рассказывал Истмену: «Я определенно могу сказать только две вещи: в это время он не интересовался девочками и не интересовался спортом… Он был очень умным мальчиком – не только в своих книгах. В то же время он был очень тактичен. Он понимал, что оказался в чужой семье, и знал, как себя вести. Ему было только десять лет, но он был сдержанным и уверенным в себе. И у него было чрезвычайное чувство долга, возможно, инстинктивное. Никто не должен был заботиться о его подготовке, никто не должен был беспокоиться о его уроках. Он всегда делал больше, чем от него ожидали»[61].
   Шпенцеры воспроизводили и привлекательный внешний облик своего питомца: загорелое лицо с резкими, но правильными чертами, живой взгляд близоруких глаз, блестевших за стеклами очков, густая грива черных, всегда аккуратно причесанных волос, жизнерадостный, бойкий вид.
   Не все в этой характеристике было точным (и к девочкам, и к физическим упражнениям Лев проявлял интерес, будучи нормальным, не оторванным от жизни подростком). Но главное здесь было передано верно – уже в те годы формировалось желание, стремление во всем быть первым, выделиться из окружающей среды и осознавалось, что для этого требовалось приложить большие усилия. К чести Шпенцеров, рассказывая о жизни Левы в их семье, они не утаили и весьма компрометирующей детали: однажды юный воспитанник попросту украл несколько книг из библиотеки своих родственников и продал их, чтобы купить конфет[62]. Может быть, это была первая произведенная будущим революционером Троцким экспроприация? По крайней мере, соученик Льва по Одесскому реальному училищу Скорчелетти оставил рукописные воспоминания[63], как некий школьник Кологривов в уличном разговоре в присутствии Бронштейна сказал, что дворянство – это «ноги, на которые опирается гигантская Россия», Лев в ответ запальчиво возразил: «Наверное, у этих ног ступни из глины – они рассыпятся, и вся Россия пойдет к чертям»[64].
   И влюбленный тогда в Троцкого Истмен, и сам Троцкий, и в какой-то мере Скорчелетти идеализировали (естественно, с ретроспективной или даже коммунистической точки зрения) его детские «социальные проявления». Но возможно, некий фундамент будущего участия в политических бурях, порой доходившая до театрализованного публичного вызова личная отвага постепенно закладывались в те ранние годы, точно так же, как и тяга к книге и получению знаний в самых различных областях. Хотя, проявляя разнообразные интересы и обладая великолепной памятью, Лев не формировал глубоких познаний ни в одной области[65].
   Несмотря на свое еврейское происхождение, ущемлений по национальному признаку в училище Лев не ощущал. Ведь нельзя же считать таковыми «покачивание попика головой по поводу еврейчиков»[66]. Однако враждебное отношение к полякам, тем более католикам, и придирчивость учителя-француза к немцу остались в памяти. «Национальное неравноправие послужило, вероятно, одним из подспудных толчков к недовольству существующим строем, но этот мотив совершенно растворялся в других явлениях общественной несправедливости и не играл не только основной, но и вообще самостоятельной роли».
   Очень любопытно, что мемуары, рассказывающие о годах, проведенных в реальном училище, косвенно подтверждают все более растущие гуманитарные интересы и склонности Троцкого. Мы встречаем на страницах воспоминаний рассказы об уроках литературы, о столкновениях с учителем иностранного языка и т. п., но ни слова нельзя обнаружить в них о тех предметах, которые составляли сердцевину обучения в реальных училищах России последней трети XIX в. А ведь гуманитарные предметы в них считались в лучшем случае второстепенными, если вообще не находились на задворках. Главными же являлись предметы действительно «реальные» – таковыми считались черчение (ему уделялось непропорционально большое время) и естествознание (рассматриваемое, однако, не с научной, а с чисто практической, профессиональной точки зрения). Для Льва Бронштейна этих предметов как будто не существовало. Видимо, он относился к их изучению формально, как к неизбежному злу, лишь бы получить удовлетворительную оценку.
   Вместе с подготовительным классом Лев провел в Одесском реальном училище семь лет. Седьмого класса, который был необходим для дальнейшего продолжения образования, в училище не было. Между тем отец сохранял желание дать Льву высшее образование и решил отправить его в другой город, в Николаев, где Александровское реальное училище имело седьмой класс, в который попасть не представляло особой сложности, несмотря на существование процентной нормы, так как это учебное заведение особым престижем не пользовалось. Так в 1896 г. Лев Бронштейн в стремлении получить аттестат, пригодный для поступления в университет, оказался в значительно более провинциальном, нежели Одесса, Николаеве. Но этот год стал переломным в его жизни.
   К сказанному можно добавить, что в начале 20-х гг. Одесское реальное училище, в котором учился Лев, было переименовано в трудовую школу имени Троцкого, и она носила это название до того времени, пока Троцкий не был изгнан из СССР.

2. Политический сад Швиговского

   Покидая Яновку, как оказалось, почти навсегда (только осенью 1896 г. он приехал к родителям с кратким последним визитом), Лев Бронштейн поначалу представлял себе свою будущую карьеру почти так же, как о ней думал его отец. Хотя Лев увлекался литературой и пытался писать, но в соответствии с представлениями, господствовавшими и в окружении отца, и в семье Шпенцер, литература была вещью интересной, но естественные науки, инженерное дело, а возможно, математика с практической точки зрения были несравненно предпочтительнее. В 17 лет Лев поселился в семье неких Дикштейнов. Познакомившись с книготорговцем Галацким, он стал брать у него вначале пропущенные цензурой книги, а затем и некоторые нелегальные издания (скорее всего, книги Лев получал в пользование за умеренную плату). Так он познакомился с той народнической литературой, которая рассматривалась в кругах политически одержимой молодежи как своего рода социальное Евангелие.
   Постепенно зрели теперь уже не стихийные, как в Яновке и в Одессе, а более или менее сознательные, подкрепляемые авторитетами идеи социального протеста. Любопытно, что в числе тех книг, которые были его «учителями», Троцкий не называл «Что делать?» Н.Г. Чернышевского, видимо по той причине, что к этому автору он, в отличие, скажем, от Ленина, относился весьма критически из-за ригористичности и низкого художественного уровня упомянутого романа.
   Формированию и укреплению новых идей способствовали молодые люди, с которыми Лев познакомился случайно, когда вместе с соучениками забрел к садовнику Францу Швиговскому, запомнившемуся как человек «с длинной бородой и большими бровями»[67], чеху по происхождению, арендовавшему один из городских садов (скорее скверов), где он построил избушку и то ли от скуки, то ли из неких идейных соображений собирал приезжих студентов, бывших ссыльных и местную молодежь. Швиговский произвел на Льва огромное впечатление. «В его лице я видел впервые рабочего, который получал газеты, читал по-немецки, знал классиков, свободно участвовал в спорах марксистов с народниками»[68]. Можно полагать, что через 30 с лишним лет, работая над воспоминаниями, Троцкий невольно или сознательно существенно преувеличил личность своего первого «учителя по социализму», тем более что в воспоминаниях вообще ничего не говорится о мировоззрении Швиговского, который был, скорее всего, неким эклектиком, человеком оппозиционного склада ума, тяготевшим к народничеству, но в основном довольствовавшимся революционными разговорами. Однако для пытливого юноши важно было другое – общение с людьми, которые то ли сами встречались с героями-народовольцами – Андреем Желябовым, Софьей Перовской, Верой Фигнер, – то ли слышали о них от своих старших товарищей.
   Лев зачастил в сад Швиговского, который Истмен удачно назвал «садом идей»[69]. В летнее время он и его товарищи собирались под яблоней, рассаживались вокруг самовара и, с аппетитом поглощая скудную пищу, купленную в складчину, толковали о возможностях усовершенствования человеческого общества. Школьные занятия он запустил, уроки часто пропускал, да и в тех случаях, когда ходил в училище, делал это скорее для того, чтобы привлечь в «сад идей» новых приверженцев социальных изменений, а не для завершения образования. Однажды на квартиру, где Лев снимал комнату, явился школьный инспектор, чтобы выяснить причину неявок в класс. Троцкий вспоминал: «Я чувствовал себя униженным до последней степени. Но инспектор был вежлив, убедился, что в семье, где я жил, как и в моей комнате, царил порядок, и мирно удалился. Под матрацем у меня лежало несколько нелегальных брошюр»[70]. Школьное начальство особенно не интересовалось, чем занимались великовозрастные «реалисты» вне школы.
   Лев жадно поглощал революционную литературу, исторические труды, произведения по социологии, логике и эстетике – Джона Стюарта Милля, Юлиуса Липперта, Огюста Минье, Чернышевского (но не роман «Что делать?»). В то же время Лев с интересом читал и даже изучал книгу мыслителя, далеко отстоявшего от его политических взглядов: «Эристику» Артура Шопенгауэра, но по совершенно иной причине. Эта небольшая книга, название которой можно перевести как «Искусство спорить», трактовала вопрос о способах победить противника в споре, независимо от того, какая из спорящих сторон занимает верную позицию[71]. Искусство победить в споре любой ценой вполне могло заменить любые тома глубоких трактатов.
   Газеты и журналы Лев стал читать «под политическим углом зрения», стремясь создать себе представление о политической системе в Западной Европе и США. Наибольшим авторитетом пользовалась большая либеральная газета «Московские ведомости».
   С тех пор среди мемуарных источников, дающих представление о Льве Бронштейне, наряду с различными вариантами его собственных воспоминаний появляется еще один, написанный человеком, ставшим позже политическим оппонентом Троцкого. Им был Григорий Зив, уроженец Николаева, в то время студент медицинского факультета Киевского университета, приехавший в родной город на рождественские каникулы 1896 г. К этому времени, учитывая наступление зимы, компания, собиравшаяся в саду Швиговского, переместилась в его хижину, которая стала «салоном» радикально-социалистической молодежи. Жаркие споры шли по вопросам, возможен ли в России капитализм, суждено ли ей пойти по стопам Западной Европы, или же стране уготован какой-то особый путь. Постепенно выделились «марксисты» и «народники», хотя принадлежность к тому или другому направлению носила скорее эмоциональный, а не идеологическо-теоретический характер. С политической точки зрения, однако, споры были совершенно невинными, призывы к «ниспровержению» не раздавались[72].
   В городе «сборища» в саду Швиговского пользовались страшной репутацией, их считали центром политических заговоров. Скорее всего, в этой группе молодых людей постепенно формировались не два: марксистское и народническое, а большее число оппозиционных политических направлений – наряду с теми, кто позже признал необходимость мирной эволюции, стал на либерально-демократические позиции; сюда приходили и люди, оказавшиеся затем в лагере крайних революционных радикалов. «Ходили туда, как в клуб, где все чувствовали себя хорошо, уютно и непринужденно. Времяпрепровождение далеко не ограничивалось одними спорами на указанные серьезные темы: там веселились, дурачились, встречали Новый год»[73].
   Лева Бронштейн был самым смелым и решительным спорщиком, принимал участие во всех дискуссиях в «салоне» Швиговского, обдавал противника безжалостным сарказмом, был всегда уверен в своей победе. «Ему казалось, что его устами говорит сама непреоборимая и неутомимая логика. Интонацией и всей манерой спора он как бы говорил упрямому противнику о бесполезности борьбы против неотразимой силы железных силлогизмов»[74]. В действительности, однако, его знания были гораздо слабее, чем можно было бы предположить на первый взгляд, слушая казавшиеся весьма убедительными выступления Льва. Скорее речь шла о природных дарованиях. Бронштейна мало привлекали усидчивые кропотливые занятия, точнее, Лев Бронштейн занимался кропотливо, но не сосредоточивался на одном предмете. Поэтому он значительно расширял свой запас знаний, но этот запас был как бы рассеян, раздроблен по многим областям. Иными словами, формировался не кабинетный ученый, а интеллектуальный политик, который мог на первый взгляд непроизвольно и моментально извлечь из своей памяти аргументацию из самых различных областей гуманитарного знания. Как пишет Зив, «обладая блестящей памятью, он умел на лету схватывать доводы соперников и противников, быстро ассимилировать нужное ему и тут же преподносить слушателям продукт своей талантливой импровизации, заполняя пробелы прочным цементом непобедимой «логики»[75].
   Впрочем, свойственные Льву в то время воззрения если и носили вначале народнический характер, относились скорее к умеренно либеральному крылу народничества, которое в 90-х гг. отчасти вытеснило революционных экстремистов (последние вскоре возродятся в партии социалистов-революционеров, которая начнет формироваться с первых годов XX в.). Не собираясь устраивать заговоры или призывать к немедленной революции, Лев и его товарищи продолжали напряженно искать свои жизненные пути.
   Между тем серьезный конфликт возник во взаимоотношениях с родителями. Приезжая в Николаев по своим коммерческим делам, Давид Бронштейн узнал (мир не без «добрых людей») об опасных знакомствах сына. Произошло бурное выяснение отношений. Отец пытался образумить Льва, переходил от уговоров, что ему предназначена блестящая карьера инженера и что ему следует учиться за границей, к грубой брани. Сын отвечал менее резко, но столь же упрямо и непримиримо. Он пытался объяснить отцу, что перестройка человеческого общества значительно важнее, чем карьера инженера. Диспут окончился тем, что отец заявил: «Или ты оставишь все это и займешься делом, или перестанешь тратить мои деньги»[76]. В результате Лев напрочь рассорился с отцом, отказался от его материальной помощи, покинул снимаемую им комнату и поселился вместе со Швиговским и несколькими юношами из круга «политических знакомств» в новом саду, который Швиговский арендовал вместе с новой, более вместительной хижиной.
   Возникла своего рода полуспартанская коммуна, в содержание которой каждый из ее членов вносил свой вклад. В коммуну входили, кроме Льва и Швиговского, братья Илья и Григорий Соколовские, Зив (когда он приезжал на каникулы) и еще два-три юноши. Жили очень скромно, без постельного белья, питаясь похлебкой собственного приготовления, причем поварские обязанности исполнялись по очереди. Юные организмы не удовлетворялись, естественно, той дешевой и некалорийной пищей, которую они могли себе позволить. Чувствовался постоянный голод. Однажды Лев приехал в Одессу в изношенной одежде и не отказался, когда дядя повел его в ресторан, где «накормил завтраком, а затем еще одним завтраком, прежде чем он насытился»[77]. Бронштейн стал давать частные уроки. Его ученики часто менялись. Однажды он стал домашним учителем сына некоего купца, но за несколько недель насадил в голову этого юноши такие крамольные знания и мысли, что купец отказался платить и выгнал Льва из дома[78]. «Мы носили синие блузы, круглые соломенные шляпы и черные палки. В городе считали, что мы примкнули к таинственной секте. Мы беспорядочно читали, неистово спорили, страстно заглядывали в будущее и были по-своему счастливы»[79], – писал о тех днях Троцкий.
   Очень скоро, однако, эта группа активной молодежи почувствовала, что далее вариться в собственном соку недостойно и невозможно. Обсуждались различные пути того, как приступить к активной общественной деятельности. Решено было создать общество для распространения в народе полезных книг. Это была дерзкая инициатива, имея в виду прежде всего почти полное отсутствие денежных средств. И все же каким-то образом члены кружка Швиговского стали собирать небольшие суммы, сами вносили членские взносы, на которые и стали покупать дешевые книги. Обществу было присвоено наименование «Рассадник»[80], но его организаторы не имели «связей с народом» и не знали, как собранные и приобретенные ими книги «распространять». Затея быстро провалилась, так как работавший в саду Швиговского ученик-подросток, которого пытались «сагитировать», отнес несколько подозрительных книг в местное жандармское управление. Книги оказались легально изданными, и даже элементарные неприятности для «коммунаров» не возникли, хотя новорожденное или скорее только собиравшееся родиться общество на этом распалось, а за садом Швиговского был установлен полицейский надзор.
   Однако стремление к активной общественной деятельности не угасало. Лев упорно искал возможности проявить публично свои ораторские, организаторские и зарождавшиеся публицистические способности. У него не было склонности к театру или к музыке. Художественная литература же во все большей степени воспринималась им как своего рода политическое средство. Лев неплохо знал стихи Н.А. Некрасова и прозу Г.И. Успенского, часто цитировал обоих писателей в качестве аргументов во время дискуссий, да и просто для того, чтобы продемонстрировать свою начитанность. Одно время он увлекался Козьмой Прутковым и даже называл афоризмы и сатирические стихи Пруткова (коллективного псевдонима Алексея Толстого и братьев Алексея, Владимира и Александра Жемчужниковых) «философией интеллигенции». Образы Козьмы Пруткова, как и произведения М.Е. Салтыкова-Щедрина, который стал любимым писателем, их едкий сарказм были очень близки настроениям и взглядам Льва, который многократно их цитировал во время дискуссий в саду и избушке Швиговского (и будет цитировать на протяжении всей жизни)[81].
   Вскоре после неудачи с обществом распространения книг Бронштейн попытался попробовать свои силы в политической журналистике. Узнав о том, что народнический журнал «Наше слово», выходивший в Петербурге, перешел в руки марксистов, он написал в редакцию журнала «Вестник Европы» страстное письмо с протестом против «козней» оторванных от простых людей интеллигентов[82]. Для легально выходившего в Одессе журнала либеральных народников «Южное обозрение» он написал резкую статью, направленную против тогдашнего авторитета марксиста П.Б. Струве[83]. Статью он назвал нагло – «Рептилии на страницах санкт-петербургского журнала»[84]. Отправил этот материал он по почте, но через неделю поехал за ответом сам: «Редактор через большие очки с симпатией глядел на автора, у которого вздымалась огромная копна волос на голове при отсутствии хотя бы намека растительности на лице. Статья не увидела света. Никто от этого не потерял, меньше всего я сам»[85], – вспоминал Троцкий.
   Можно, разумеется, усомниться, что это последовавшее через много лет признание соответствовало настроениям юного автора в тот момент, когда ему отказали. Статья вызвала сочувственный отклик редакции, но отказ в публикации был вызван именно молодостью и предполагаемой неопытностью автора. В редакции сочли, что статья вызовет возражения марксистов, а у Бронштейна не будет достаточных аргументов, чтобы вступить в полемику[86].
   За этой инициативой, однако, следовали другие. Льву удалось добиться, что на годовом собрании читателей Николаевской публичной библиотеки была восстановлена 5-рублевая плата за пользование абонементом вместо введенной незадолго до этого 6-рублевой и избрано более либеральное правление. Своей речью на собрании постоянных читателей библиотеки Лев убедил их отказаться от подписки на журнал «Новое слово», так как тот сменил свою народническую ориентацию на марксистскую. Другие же юношеские «акции», в том числе и такая амбициозная, как попытка создать «университет» на началах взаимообучения, сразу же провалились[87]. Однако «действительная индивидуальность Бронштейна», по воспоминаниям Зива, была «не в познании и не в чувстве, а в воле. Бронштейн как индивидуалист весь в активности. Активно проявлять свою волю, возвышаться над всеми, быть всюду и всегда первым – это всегда составляло основную сущность личности Бронштейна; остальные стороны его психики были только служебными надстройками и пристройками»[88]. Льву казалось тогда, что он прочно стал на позиции революционного народничества. Этому способствовали встречи с возвратившимися из ссылки второстепенными народническими деятелями, которые проживали в Николаеве под надзором полиции. Скорее всего, не они сами, а те люди, о которых они рассказывали, те сказочные для юноши деятели народнического движения – Андрей Желябов, Софья Перовская, Вера Фигнер – становились подлинными его героями.

3. Рабочая организация в Николаеве

   Конец XIX в. знаменовался интенсивным индустриальным развитием России, строительным бумом, возникновением рабочих организаций, которые, отдавая дань народническим воззрениям, в то же время постепенно увлекались марксизмом в различных его интерпретациях. Новые рабочие союзы стремились найти некую путеводную нить для деятельности в перспективе, но реально обращали основное внимание на стремление улучшить условия труда и быта. В 1896 г. в Петербурге произошла крупная забастовка ткачей. Слухи о ней достигли Николаева, о ней узнали и в саду Швиговского, о ней спорили тамошние «народники» и «марксисты». Вряд ли в Николаеве знали о создании в 1895 г. в Петербурге Ю.О. Мартовым[89] и В.И. Ульяновым Союза борьбы за освобождение рабочего класса, но о других рабочих союзах, возникавших, в частности, на юге России, вести доходили.
   Однажды в сад заглянула родная сестра братьев Соколовских Александра. Возможно, этот визит был вызван любопытством: братья немало рассказывали ей о Льве Бронштейне, отзываясь о нем как о человеке, который сможет ей объяснить все на свете в силу своей несгибаемой логики. «Никто его не собьет!» – твердили братья, буквально влюбленные во Льва, тем более что вместе с Григорием Соколовским Лев в это время задумал написать драму, в центре которой должен был стоять конфликт между народниками и марксистами (работа была начата, но не завершена, а черновики пьесы пропали после ареста авторов). Под впечатлением рассказов Саша ожидала увидеть кого-то, напоминающего бородатого профессора, а встретила элегантно одетого юношу с аккуратными, коротко подстриженными, но все же непослушными черными волосами, орлиным носом и яркими голубыми глазами.
   При виде старшей по возрасту (Александра была почти семью годами старше Льва, она родилась в 1872 г.), уверенной в себе и в то же время нежной, стройной и очаровательной девушки молодой человек внутренне дрогнул, однако не стушевался. Они обменялись нелицеприятными репликами. «Вы полагаете, что вы марксистка? – спросил Бронштейн. – Я не могу представить себе, как юная девушка, полная жизни, может придерживаться этого сухого, узкого, непрактичного взгляда». Александра, однако, в долгу не осталась: «А я не могу представить себе, как человек, который полагает, что он логичен, может соглашаться с этой массой неопределенных идеалистических эмоций»[90].
   Семья Соколовских сравнительно незадолго до рассматриваемых событий перебралась в Николаев из города Верхнеднепровска Екатеринославской губернии. Саша была старшей дочерью в семье, у нее было три брата и две сестры. Все они в разное время стали революционерами. Несколько лет Александра училась в Одессе, где в повивальной школе при Павловском родильном приюте приобрела профессию акушерки. В портовом городе она встретилась с молодыми людьми, которые то ли в это время, то ли ранее были студентами в Женеве, где познакомились с членами основанной там в 1883 г. первой русской марксистской организации Г.В. Плехановым[91] и В.И. Засулич[92]. Знакомые убедили Сашу в том, что марксистское учение – это единственно правильная социальная теория, дающая научные ответы на все возможные вопросы общественного развития, что народничество препятствует социальному прогрессу России. В результате Саша оказалась принципиальным идеологическим противником Льва, причем таким противником, которого одолеть было значительно тяжелее, чем, допустим, Зива.
   Саша была девушкой начитанной, целеустремленной, серьезной. Это вполне устраивало Льва. Но, к огромному его сожалению, она разделяла марксистские взгляды, которые, по его тогдашнему мнению, были черствыми, далекими от реальной жизни. По всей видимости, у Бронштейна возникло и чувство ревности, скорее всего небезосновательное, к тем одесским знакомым, с которыми в течение нескольких лет встречалась не только по вечерам, но, скорее всего, и в постели юная акушерка. Между Львом и Александрой, которая смотрела на него сверху вниз и из-за разницы в возрасте, и из-за политических расхождений, начались непрерывные и бурные столкновения. При этом Александра стала бывать у Льва Бронштейна довольно часто, но во время каждой встречи они стремились как можно больнее уязвить друг друга.
   Однажды Саша предложила Льву прочитать книгу хорошо известного русского марксиста Плеханова. Лев раскрыл книгу и увидел острую атаку автора на одного из почитаемых теоретиков народничества. Плехановский труд был тут же презрительно брошен на пол. В ответ Лев решил устроить розыгрыш. Когда в избушке Швиговского устроили встречу Нового, 1897 года, была приглашена и Саша, которой один из братьев сообщил новость: «Бронштейн стал марксистом!» Когда же наступил Новый год, Лев поднялся с тостом: «Проклянем всех марксистов, всех тех, кто хочет внести сухость и тяжесть во все жизненные отношения!» Потрясенная Александра, заплакав, выбежала из комнаты со словами: «Я не желаю иметь с ним ничего общего!»[93]
   Взгляды Бронштейна и его товарищей в целом оставались крайне неопределенными: «В маленькой квартире Швиговского… читались зимой вслух «Русские ведомости»… велись радикальные беседы и горячие дискуссии по поводу марксизма, народничества, субъективизма и пр. материй, о которых я в те времена имел крайне смутное представление, преимущественно из вторых рук»[94]. В 1896 и начале 1897 г. он все еще считал себя противником Маркса, которого, правда, знал только в изложении Н.К. Михайловского[95]. Из воспоминаний Троцкого невозможно установить, когда именно и как произошло принципиальное изменение в его жизни: переход от народничества к марксизму. В мемуарах фиксируется внимание не на идеологической переориентации, а на создании рабочей организации. По всей видимости, одно происходило параллельно с другим, причем какое-то время Бронштейн все еще полагал, что можно создать рабочую организацию, не будучи социал-демократом; затем, что можно быть социал-демократом, не будучи марксистом[96], но вскоре, видимо к весне 1897 г., пришел к выводу, что скучные, как ему ранее представлялось, марксистские схемы отражают реалии общественного развития, что именно они являются ключом к коренной перестройке общества. По мнению Истмена, даже в то время, когда Бронштейн причислял себя к народникам, защищал «индивидуализм», образ «критической личности», «божественное право» крестьянина не только на землю, но и на руководство русской революцией, он не брал на себя труд пойти к этим самым крестьянам, разделить с ними труд и участь, а общался в основном с интеллигентами и в меньшей степени с промышленными рабочими. «Его практическая интуиция шла впереди его интеллектуальной философии. Он был народником в теории и моральных эмоциях, которыми были проникнуты его речи, но в целом он был человеком действия и уже фактически находился там, где были расположены основные силы» общественного развития[97].
   Вместе с Ильей и Григорием Соколовскими, Зивом и Александрой, с которой теперь уже происходило сближение и на почве совместной деятельности, и в силу все нараставших взаимных нежных чувств, Лев начал поиски «сознательных рабочих», которые готовы были бы войти в намечаемую организацию. Происходило все это достаточно наивно, почти по-детски: «Мы знали, что связи с рабочими требуют большой конспирации. Это слово мы произносили серьезно, с уважением, почти мистически. Мы не сомневались, что в конце концов перейдем от чаепитий к конспирации, но никто определенно не говорил, когда и как это произойдет. Чаще всего в оправдание оттяжек мы говорили друг другу: надо подготовиться»[98].
   Вскоре молодые люди познакомились с Иваном Андреевичем Мухиным, электротехником, бывшим религиозным сектантом, который, отказавшись от религиозных воззрений, теперь использовал их для антиправительственной агитации. Вот как Троцкий описывал одну из первых встреч с Мухиным и его товарищами: «Мы сидели в трактире, группой человек в пять-шесть. Музыкальная машина бешено грохотала над нами и прикрывала нашу беседу от посторонних. Мухин, худощавый, бородка клинышком, щурит лукаво умный левый глаз, глядит дружелюбно, но опасливо на мое безусое и безбородое лицо, и обстоятельно, с лукавыми остановочками, разъясняет мне: Евангелие для меня в этом деле, как крючок. Я с религии начинаю, а перевожу на жизнь… Я даже вспотел от восторга, слушая Ивана Андреевича. Вот это настоящее, а мы мудрили, да гадали, да дожидались»[99].
   Так или иначе, при помощи Мухина и небольшой группы его товарищей Бронштейн, Соколовские, Зив и еще несколько юных интеллигентов ранней весной 1897 г. начали организовывать рабочие кружки, фактически почти не связанные между собой, но получившие претенциозное наименование Южно-Русского рабочего союза[100]. В названии Союза сказалось влияние предшественника – Южно-российского союза рабочих, первой российской рабочей организации, образованной по инициативе Евгения Осиповича Заславского в Одессе в 1875 г. и поддерживавшей связи с несколькими городами, в том числе с Николаевом (союз был разгромлен властями в 1877 г., его члены осуждены на каторгу и ссылку). В 1924 г. в анкете на вопрос «С какого года работаете в рабочем движении?» Троцким был дан ответ: «С 1897»[101].
   Встречи происходили, как правило, в трактирах. Из Одессы был привезен рукописный заношенный экземпляр «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса с многочисленными пропусками и искажениями[102]. В руководстве новоявленного союза Лев Бронштейн получил свою первую подпольную кличку Львов – подлинная фамилия была известна только его товарищам по саду Швиговского. Бронштейну, Соколовской и нескольким другим «жильцам» и посетителям сада удалось установить, вначале через Мухина, а затем непосредственно, связи с несколькими другими рабочими – Романом Коротковым, Виктором Немченко, Тарасом Нестеренко, Ефимовым, Бабенко, солдатом Григорием Лейкиным. Через них стали образовываться пропагандистские кружки, собиравшиеся в трактирах и на квартирах, где их участники обменивались брошюрами и прокламациями, говорили о необходимости сбросить царя, создать республику, обеспечить свободу слова, прессы и собраний, обсуждали необходимость забастовок как средства борьбы. Особые споры вызывал крестьянский вопрос, в частности возникали разногласия по поводу того, как относиться к крестьянским бунтам – поддерживать их или же оставаться индифферентными. Было написано некое подобие программы, которую намного позже кто-то показал Плеханову. Патриарх российского марксизма рассмеялся: «Это, должно быть, дети»[103]. Через много лет Троцкий напишет: «Влияние союза росло быстрее, чем формирование вполне сознательных революционеров. Наиболее активные рабочие говорили нам: насчет царя и революции пока поосторожнее. После такого предупреждения мы делали шаг назад, на экономические позиции, а потом сдвигались на более революционную линию. Тактические наши воззрения, повторяю, были очень смутны»[104].
   Когда число членов кружка доходило до установленной организаторами предельной нормы – 20 человек, кружок почковался. Первый кружок возглавил Лев, после образования второго его стала вести Александра. Состав кружков был, однако, крайне нестабильным. Основная группа участников была привлечена с судостроительного завода «Адмиралтейство», но существовало несколько небольших групп и на других предприятиях. 27 октября 1897 г. на квартире Мухина состоялось первое, как его назвали, «общее собрание» союза. На самом деле это было не общее собрание, а собрание представителей восьми кружков (по два делегата). Присутствовали также кассиры, бухгалтеры, контролеры, всего около 40 человек. Как видим, бюрократической отчетности Львов и его товарищи придавали немалое внимание.
   Известный советский марксистский исследователь В.И. Невский, знавший, кто укрылся под псевдонимом Львов, но раскрывавший этот псевдоним только в самом конце своей работы, писал: «Самым видным деятелем «Союза», бесспорно, является Львов, восемнадцатилетний молодой человек, только что окончивший реальное училище» и являвшийся «неутомимым, энергичным, страстным агитатором»[105]. Невский, по-видимому, ошибся в одном – никаких свидетельств того, что Бронштейн успел окончить реальное училище, нет. Троцкий вообще не упоминает об этом в своей автобиографии.
   Само по себе проживание в саду Швиговского вместе с другими «подозрительными личностями» было достаточным основанием для показательного исключения из училища. Скорее всего, училищное начальство на этот шаг не пошло, чтобы не создавать в городе шума. Дело замяли. Лев просто перестал посещать занятия и был без громких оповещений исключен из списков. В то же время накопленная потенциальная энергия, которая в течение сравнительно долгого времени сдерживалась в ходе бесконечных абстрактных и догматических споров у Швиговского, вырвалась теперь наружу. Одна за другой были написаны почти десяток прокламаций, в том числе листовка «Дума рабочего» – в стихотворной форме на украинском языке[106]. Член организации Коротков сотворил даже «пролетарский марш», начинавшийся словами: «Мы альфы и омеги, начала и концы».
   Прокламации вначале писались от руки (о пишущей машинке, которая стоила очень дорого и приобретение которой могло вызвать подозрения полиции, даже подумать тогда не могли), причем Бронштейн оказался самым аккуратным переписчиком собственных текстов. «Я выводил печатные буквы с величайшей тщательностью, считая делом чести добиться того, чтобы даже плохо грамотному рабочему можно было без труда разобрать прокламацию, сошедшую с нашего гектографа». Этот гектограф, скорее всего, был привезен Львом из Одессы, с тайными марксистскими организациями которой была установлена связь. «Каждая страница требовала не менее двух часов. Зато какое чувство удовлетворения доставляли сведения с заводов и с цехов о том, как рабочие жадно читали, передавали друг другу и горячо обсуждали таинственные листки с лиловыми буквами. Они воображали себе автора листков могущественной и таинственной фигурой, которая проникает во все заводы, знает, что происходит в цехах, и через 24 часа уже отвечает на события свежими листками»[107]. Представляется, что и сам юный Лев Бронштейн в то время воображал себя именно такой «таинственной и могущественной» фигурой.
   Первые прокламации Льва были документами наивными, подчас просто примитивными. В одной из них говорилось: «В последний год многие рабочие Николаева собрались в союз и решили начать борьбу с хозяевами. Но мы сможем вести борьбу только тогда, когда все вы, товарищи, объединитесь с нами и мы объединимся в братском союзе. Давайте начнем новую жизнь с началом нового года – жизнь людей, борющихся со своими врагами… Мы не хотим грабить или убивать; мы только стремимся сделать наши жизни лучше и жить, как должны жить люди… Мы хотим этого не только для себя, но для всех рабочих»[108].
   Вначале гектограф размещался в «коммунальной» хижине Швиговского, но через некоторое время был перенесен в квартиру некоего пожилого рабочего, потерявшего зрение в результате несчастного случая в цеху и поэтому испытывавшего жгучую ненависть к «эксплуататорам» (его фамилия в воспоминаниях не называлась). Вскоре Бронштейн и его товарищи затеяли выпускать то ли гектографический журнал, то ли газету. Было придумано название «Наше дело» и выпущено три номера, распространенные в городе и вызвавшие определенный интерес читающей публики, которая тайком знакомилась с крамольными суждениями. Удавалось печатать от 200 до 300 экземпляров[109]. Автором всех статей, заметок и даже карикатур был Лев. Он же переписывал текст печатными буквами. Четвертый номер выпустить не удалось, так как произошел провал и члены организации были арестованы[110].
   К устной агитации организаторы союза приступить не решались. Только один раз, 1 мая 1897 г., они все же рискнули созвать тайное собрание в окрестном лесу, на котором Лев Бронштейн произнес свою первую публичную политическую речь. Сам он признавал, что этот блин оказался комом. «Каждое собственное слово, прежде, чем оно выходило из горла, казалось мне невыносимо фальшивым… Знания были недостаточны, и не хватало умения надлежащим образом преподнести их»[111]. Особого впечатления десятиминутная речь Львова не произвела, скорее всего, потому, что у него «не было непосредственно ощутимого объекта, на котором он мог бы изощрять свой сарказм, свою находчивость, смелость и решительность атаки»[112]. Выступать в кругу людей примерно одного с ним уровня оказалось легче, чем произносить речи, рассчитанные на разнородную и в образовательном, и в политическом отношении массу, а писать оказалось еще легче, чем выступать. Пройдет примерно восемь лет, прежде чем Троцкий овладеет искусством устной агитации, но зато овладеет им в такой степени, что сможет увлекать за собой толпу на самые отчаянные действия.
   Пока же устную пропаганду решили ограничить организацией цикла лекций. Каждый член «коммуны» Швиговского должен был выступить 1 – 2 раза. На лекции намечалось пригласить местных жителей и после каждого выступления устраивать открытые дебаты. Бронштейн избрал своей темой сущность социологии и философии истории, хотя и об одном и о другом имел самое отдаленное представление. Лекцией заинтересовались некоторые более или менее образованные люди, которые оказали честь организаторам. Согласно одному свидетельству, на удивление товарищам и прежде всего самому себе, Лев не опозорился. После небольшого вступительного слова он отвечал на вопросы и критические ремарки, причем настолько ловко схватывал мысль оппонента со всей ее противоречивостью, что уличить его в невежестве оказалось невозможным. Впрочем, у Истмена зафиксировано еще одно – противоположное – воспоминание по поводу этой первой лекции Троцкого. Выступавший обильно цитировал, в частности, Д.С. Милля; ему было трудно говорить; он был буквально залит потом, и сердобольные слушатели думали о том, как бы его остановить, а после лекции никто не задал ни одного вопроса и не выступил в прениях[113].
   Бронштейн, ранее живший в Одессе и неплохо знавший город, регулярно ездил туда по разным конспиративным делам Южно-Русского рабочего союза. Нередко вечерами он шел на николаевскую пристань, покупал билет третьего класса, который давал возможность ночевать только на пароходной палубе, укладывался поближе к трубе, чтобы было потеплее, а утром просыпался при подходе к одесскому порту, приводил себя в порядок и по сложившейся привычке, и для того, чтобы особенно не бросаться в глаза, покидал корабль и отправлялся по знакомым адресам. Когда в течение дня выдавалось недолгое свободное время, Лев посещал богатую Одесскую публичную библиотеку. Только когда темнело, он возвращался в порт и отправлялся в Николаев таким же образом, каким прибыл в Одессу.
   Особенно полезным было знакомство с приехавшим из Киева Альбертом Поляком, по профессии наборщиком, ставшим к этому времени профессиональным революционером, являвшимся членом Киевского рабочего союза, придерживавшегося марксистских взглядов. Через него николаевская группа стала получать свежую агитационную литературу. «Это были сплошь новенькие агитационные брошюры в веселых цветных обложках. Мы по много раз открывали чемодан, чтобы полюбоваться своим сокровищем. Брошюрки быстро разошлись по рукам и сильно подняли наш авторитет в рабочих кругах»[114].
   Лев попытался использовать для печатания листовок одесскую типографию, принадлежавшую его дяде Шпенцеру, занявшемуся издательским делом. При этом юноша совершенно не задумывался над тем, в какое опасное положение ставит человека, так тепло к нему относившегося и так много сделавшего для его образования. Подобные соображения этического свойства были для революционеров, как правило, чужды, и Бронштейн быстро схватывал тот бездушный и циничный аморальный практицизм, который всячески насаждался в его теперешней среде.
   С группой единомышленников Лев разработал целый план действий, стремясь предусмотреть все мелочи и возможные случайности. Он подробно выяснил процедуру, которой подвергались рукописи в типографии, в частности формальности, связанные с цензурным контролем. Он установил, что цензуру вроде бы нетрудно обойти: после того как рукопись допущена цензором к печати, следует сохранить только обложку и страницу с цензорской визой, а далее можно вставить совершенно новый, крамольный текст. Молодые авантюристы не думали о том, что таким образом можно будет выпустить одну, максимум две брошюры, после чего афера будет обнаружена. Шпенцеру же грозило как минимум разорение, но, возможно, и арест, и судебное преследование, вплоть до длительного тюремного заключения или высылки в Сибирь.
   Впрочем, у ряда членов руководства Южно-Русского рабочего союза этот план не встретил сочувствия, разумеется, не по этическим соображениям, а в силу своей малой практичности и реализован не был. Видимо, к числу этих более осторожных молодых людей уже тогда относился Григорий Зив, ибо, по словам последнего, Лев Бронштейн подарил ему собственную фотографию с дидактической надписью на обороте «Вера без дел мертва есть», явно намекая на то, что Зив, стремясь поскорее окончить университетский курс, стал пренебрегать делами союза. Это был своего рода мягкий выговор[115].
   Николаевскому рабочему союзу, а точнее, Льву Бронштейну удалось установить связи и с другими нелегальными организациями – в Екатеринославе и других городах, однако подробности этих связей отсутствуют[116]. Скорее всего, речь идет о случайных встречах (или единственной встрече), а может быть, нерегулярной письменной информации (односторонней или взаимной). В ходе всей этой конспиративной работы менялся, точнее, формировался характер самого Бронштейна. Он становился все более жестким, твердым и решительным, по существу превращался в фанатика революции, хотя не отказывал себе в небольших жизненных радостях (которые, впрочем, подчас строго осуждал у других). А.Л. Соколовская через много лет вспоминала: «Он мог быть очень нежным и сочувствовавшим, он мог быть очень наступательным и высокомерным, но в одном он никогда не менялся – в своей верности революции. На протяжении всей моей революционной деятельности я никогда не встречала другого человека, столь полностью сконцентрированного»[117] на одной цели.
   Давно окончилось время, когда Лев тщательно следил за своей внешностью, сдувал пылинки с рукавов форменного мундира: «Хороший полицейский арестовал бы его на месте. Большой клок непричесанных черных волос, незастегнутая рубашка, костюм, нарочито старый, и нечищеные ботинки, но сам он исключительно чистый, манеры высокомерные, а язык одновременно интеллигентный и сильный, полный осознания своих крайних взглядов – он явно выглядел как сын богатого человека, вступивший на дурной путь»[118]. Надо сказать, что позже Лев восстановит манеру весьма аккуратно, с иголочки одеваться и сохранит ее в течение всей своей жизни.
   Однажды в саду Швиговского появился неожиданный посетитель. Это был Давид Бронштейн, решивший предпринять еще одну попытку вразумить сына и во имя этого даже несколько пренебречь своей гордостью. Истмен назвал действия отца «вооруженным перемирием». Один из тех юношей, которые жили в саду Швиговского, Вениамин Вегман[119], позже ставший социал-демократическим эмигрантом, а затем коммунистическим деятелем в Сибири, рассказывал журналисту, как однажды, проснувшись рано утром, он увидел над собой фигуру высокого человека с бакенбардами, который несколько агрессивно заявил: «Здравствуй, ты тоже сбежал от своего отца?» Давид пытался уговорить Швиговского, чтобы тот использовал свое влияние и побудил Льва завершить среднее образование. Ничего и на этот раз не получилось. Но взаимоотношения отца и сына все же восстановились. Давид не оставлял своих усилий. Он привлек М. Шпенцера, который, в свою очередь, занимался уговорами во время приездов Льва в Одессу. «У всех нас бушевали эти идеи в юности. Пусть пройдет десять лет. Я клянусь, что через десять лет ты будешь смеяться над этими идеями», – уверял дядя племянника. Тот не оставался в долгу: «Я не собираюсь связывать свои идеи с твоими копейками»[120].
   Между тем приближались последние дни первой революционной организации Льва Бронштейна. Он признавал через много лет, насколько наивно и примитивно с точки зрения конспиративной техники было задумано все дело: «Но николаевские жандармы были тогда немногим опытнее нас». Долго, однако, в таком «подвешенном состоянии» дело продолжаться не могло. Над Бронштейном и его товарищами стали сгущаться тучи. «Весь город говорил под конец о революционерах, которые наводняют заводы своими листками. Наши имена назывались со всех сторон. Но полиция медлила, не веря, что «мальчишки из сада» способны вести такую кампанию, и предполагая, что за нашей спиною стоят более опытные руководители. Они подозревали, по-видимому, старых ссыльных. Это дало нам два-три лишних месяца»[121]. Вносились предложения временно прекратить собрания и другую деятельность. Лев усиленно готовил новый номер журнала.
   В саду Швиговского обсуждалось, что в случае арестов скрываться не следует, чтобы рабочие не говорили, будто руководители их покинули. Но все же члены руководящей группы решили на некоторое время оставить Николаев. Однако, пока продолжались эти споры, полиция наконец решила действовать. 27 января Лев, как бы чувствуя неизбежный арест, побывал в гостях у родителей. Едва он покинул отчий дом, туда ворвалась полиция. После тщательного обыска командовавший отрядом офицер заявил Давиду, что тот воспитал опасного государственного преступника, которого повесят без суда, как только его удастся схватить[122]. На следующий день, 28 января, были произведены аресты в Николаеве. За решеткой оказалось свыше 200 человек. Среди них, впрочем, как обычно бывает в подобных случаях, было немало случайных людей, вскоре освобожденных из заключения за недостаточностью улик.
   Сам Лев был схвачен не в Николаеве, а в имении крупного помещика Соковника, к которому Швиговский перешел на службу садовником. Именно туда Бронштейн заехал, спасаясь от преследования, «с большим пакетом рукописей, рисунков, писем и вообще всякого нелегального материала». Когда нагрянули жандармы, Швиговскому удалось спрятать пакет за кадкой с водой, а затем шепнуть старухе экономке, чтобы она его перепрятала. Та зарыла плотный, непромокаемый пакет в снег, но, когда вскоре началась весна, крамольные бумаги были легко обнаружены и свезены в жандармское управление. Они были приобщены к делу, причем разные почерки рукописей послужили уликами сразу против нескольких лиц[123]. Так Лев Бронштейн впервые оказался в руках царских карательных органов. Теперь ему предстояло показать, чего он стоит в совершенно новых условиях, представлявшихся для молодого человека, которому шел двадцать первый год, чрезвычайным испытанием сил и воли. Как оказалось, это испытание он прошел, с точки зрения революционера, достойно, в значительной степени благодаря своему целеустремленному эгоцентристскому характеру и стремлению быть во всем незаменимым и первым.

Глава 2
Первая ссылка и первая эмиграция

1. Скитания по тюрьмам

   Пребывание в тюрьме, разумеется, никогда не бывает комфортным. Любое заключение – это тягчайшая ноша для каждого человека, тем более для юноши, полного сил и энергии. Но все же условия тюремного заключения необходимо сопоставлять. Политические заключенные царской России, включая социал-демократов, которые стремились к созданию «нового мира» в своей стране, никак не могли предположить в конце XIX – начале XX в., что условия их пребывания за решеткой и тем более условия сибирской ссылки могли бы показаться земным раем по сравнению с тем, в какой ад будут превращены исправительные учреждения после прихода к власти в России одной из социал-демократических фракций. Но это – дело будущего. Пока же Лев Бронштейн оказался примерно с тридцатью сокамерниками в большой камере старой николаевской тюрьмы.
   Через разносчиков пищи, тоже заключенных, Лев узнал об аресте всех ведущих членов организации, в том числе и Александры. Оказалось, что она собиралась выехать в Екатеринослав, чтобы избежать ареста, и даже отправилась на железнодорожный вокзал, села в поезд и проехала несколько станций, но затем передумала, предположив, что у полиции нет серьезных доказательств ее «подрывной деятельности». Саша была арестована тут же, на Николаевском вокзале, как только сошла с поезда. Из первоначально задержанных пары сотен людей правительство сочло виновными 28. 6 членов организации были «интеллектуалами». Остальные 22 – кузнецами, кочегарами, переплетчиками; один – солдатом, одна – портнихой[125].
   В Николаевской тюрьме Лев и его товарищи провели несколько месяцев. Предание их суду власти затягивали, так как надежных доказательств вины в распоряжении правительства не было. Тем временем наступила весна, и в саду, где работал Швиговский, как было сказано выше, обнаружился сверток с бумагами Южно-Русского союза. Появились, таким образом, документальные доказательства вины арестованных[126]. Однако и после этого городские полицейские чиновники и прокуроры медлили, хотя жандармский ротмистр Дремлюга и прокурор окружного суда Сергеев стремились выслужиться и организовать грандиозный политический процесс. Победила «партия» более осторожных, которым очень уж не хотелось заводить в городе крупное судебное дело. В конце концов местным деятелям удалось убедить свое начальство, что это дело им неподсудно уже в силу того, что носит не местный, а по крайней мере региональный характер.
   Вслед за этим арестованные были переведены в Херсон. Бронштейна с полным основанием считали главным заговорщиком. Его везли одного в почтовом вагоне под присмотром двух жандармов. В Херсоне Лев оказался в одиночке, пребывание в которой он перенес еще тяжелее, чем заключение в многонаселенной камере. Грызла «жестокая тоска одиночества». Смены белья не было. Не выдавали мыла. Заедали паразиты. Пища была скудной, тем более для молодого организма. Но Бронштейн не унывал. Он занимался зарядкой, ходил из одного угла камеры в другой, сочинил несколько революционных песен, в том числе «Революционную камаринскую», текст которой начинался словами: «Эх и прост же ты, рабочий человек». Весьма посредственного качества, стихи эти позже приобрели большую популярность. Они вошли в несколько сборников революционных песен[127]. В связи с тем, что заключенным не давали бумагу и карандаши, придуманные агитационные песни заучивались наизусть[128]. Впрочем, Льву с его прекрасной памятью это не составляло никакого труда.
   Вскоре, однако, ситуация существенно изменилась. В камере появились свежее белье, одеяло, подушка, хорошие продукты питания. По тону надзирателя, сообщившего, что все это передано его матерью, Лев понял, что тюремные начальники получили немалую взятку[129]. Матери удалось также передать ему 10 рублей – довольно значительную по тем временам сумму, чтобы он мог свободно пользоваться тюремной лавкой[130].
   Пребывание в Херсоне оказалось недолгим – около трех месяцев. Следующим этапом была Одесская тюрьма, построенная за несколько лет до этого по последнему слову техники. После Николаева и Херсона она предстала перед глазами Бронштейна как «идеальное учреждение»: «Она полностью отличалась от тюрем в Николаеве и Херсоне. Там были старые провинциальные тюрьмы, приспособленные главным образом для уголовных преступников. Одесская тюрьма, можно сказать, была последним словом американской техники… Шаги, удары, обычные движения отчетливо звучали по всему зданию. Кровати, прикрепленные к стенам, поднимались в дневное время и опускались к ночи… Весной окна открывались, и арестанты, взбираясь на столы, перекликались между собой. Это было, конечно, строго запрещено, и иногда администрация действительно наводила «порядок». Но были периоды ослабления, когда разговоры велись в полную силу. Меня привезли в одесскую тюрьму в мае [1899 года], и, когда я впервые высунул свою голову в окно, меня назвали «Май» (каждый из нас имел условное тюремное обозначение, чтобы охрана, слушая наши разговоры, находясь во дворе, не могла догадаться, кто с кем разговаривал). Я, однако, мало участвовал в разговорах, так как эти крики через окна давали мало и в то же время сильно нервировали»[131].
   В тюрьме была библиотека, о которой Троцкий отзывался по-разному. В беседах с Истменом он вспоминал, что из этой библиотеки он получал многие книги, в том числе тома сочинений В.Г. Короленко, религиозно-философскую литературу, даже как-то книгу о средневековых гильдиях ремесленников[132]. В воспоминаниях говорится совершенно другое – что в библиотеке был лишь скудный запас консервативных и религиозных журналов. Что бы там ни было, Лев пользовался доступными ему печатными изданиями с «неутомимой жадностью»[133]. Через некоторое время он стал получать от единомышленников литературу из «внешнего мира», в том числе социалистические издания – известную плехановскую книгу «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», работы итальянского последователя Маркса Антонио Лабриолы. Вызывали интерес новые работы Михайловского, «Происхождение видов» Ч. Дарвина[134].
   Бывалые заключенные научили Льва всем премудростям тюремной «службы связи» – не только перекличке через окна, но и перестукиванию, передаче записок[135]. Поначалу он почти не владел «тюремным телеграфом», но все же представлял себе некоторые его начальные хитрости. Однажды он услышал, что в стену его камеры упорно стучит сосед, причем стук был однообразным, монотонным и утомительным. Лев решил, что это какой-то уголовник всего лишь мается от безделья, и не отвечал. Но позже он подумал, что сосед просто не знает условных обозначений и выбивает каждую букву согласно ее месту в алфавите. Поняв это, Бронштейн смог установить с соседом осмысленную переписку. Оказалось, что это был один из братьев Соколовских – брат Саши, которая к тому времени уже считалась его невестой. Вместе с Соколовским Бронштейн продолжал овладевать «телеграфом». Вскоре оказалось, что между камерами есть прямая коммуникация – в одном месте кирпичи лежали непрочно, их можно было вынимать и передавать записки[136].
   Через пару месяцев новый офицер, заподозрив неладное, перевел Бронштейна в другую камеру. Но и на этот раз заключенному повезло. Его соседом оказался старый знакомый по саду Швиговского и рабочему союзу Григорий Зив. Зив был не столь интересным собеседником, как Соколовский. Сказывалось, видимо, и то, что первый сосед был братом любимой девушки, и то, что взгляды Зива постепенно развивались в сторону большей умеренности, желания улучшить положение рабочих через переговоры с предпринимателями и реформы, а не революционным путем. Зив становился сторонником того направления, которое уже в то время в социал-демократических кругах называли «экономизмом», а позже всячески поносили как оппортунизм[137].
   Бронштейн придумал оригинальный способ изучения иностранных языков: сестра принесла ему книги Евангелия на четырех языках. Опираясь на школьное знакомство с немецким и французским, Лев стал путем сопоставления текстов овладевать английским и итальянским. Видно, такой способ изучения языков не был эффективным. Троцкий, хотя он и продвинулся в изучении языков, в совершенстве так и не овладел ни одним из них, хотя позже жил в разных европейских странах и мог говорить и читать на немецком, английском и французском[138].
   Изучение языков при помощи Евангелия имело побочным результатом овладение самим евангелическим текстом, который позже Троцкий широко использовал в самых разнообразных литературно-полемических схватках. На весьма примитивном уровне эти схватки Лев пытался затевать уже в тюрьме. Оказалось, что помощником надзирателя корпуса, в котором он содержался, был некий Миклин – все время напевавший церковные гимны. Во время прогулок по тюремному двору Лев стал уверять Миклина, что тот играет такую же роль, какую играли римские солдаты по отношению к первым христианам. Стражник не оставался в долгу и всерьез дискутировал с заключенным на библейские темы[139]. Отношения между заключенными и надзирателями в российских дореволюционных тюрьмах часто были достаточно патриархальные.
   Находясь в Одесской тюрьме, Лев Бронштейн заводил всевозможные споры и дискуссии и с заключенными. Пользуясь тем, что здесь выдавали в достаточном количестве бумагу и карандаши, в письменной форме, через переписку, был даже проведен диспут о роли личности в истории. В другой раз возникли споры о сдельной и повременной заработной плате, причем Лев ратовал за научный хронометраж производственных процессов, то есть в зародыше формулировал некоторые идеи, позже вошедшие в знаменитую систему Тейлора, которую Ленин до 1917 г. клеймил как «научную систему выжимания пота», а после революции, наоборот, всячески ратовал за ее применение в Советской России.
   Зив высказывал мнение, что к этому времени его товарищ по заключению фразеологию марксизма, «несомненно, усвоил в совершенстве и рассуждать о роли личности, о классовой борьбе, значении производительных сил и т. п. … мог, как самый заправский марксист и с присущим ему талантом. Но как только он пытался от усвоенной теории перейти к практике, к марксистскому творчеству, к применению материалистического понимания истории к живой жизни, он неизменно обнаруживал полное бессилие»[140].
   С подобным суждением согласиться трудно прежде всего потому, что марксистская теория была весьма абстрактной, что любой переход к практическим действиям на базе этой теории всегда приводил к тому или иному отступлению от нее, к возникновению самых разнообразных трактовок, к ожесточенным спорам, в ходе которых оппоненты не только привлекали вырванные из контекста цитаты из «основоположников», но и обливали друг друга ушатами грязи. Как раз в практических действиях Бронштейн был не менее силен и активен, чем в марксистской догматике. В то же время Троцкий явно сохранил эмоциональные связи с народническим течением, что проявлялось в подчеркивании им роли личностей в исторических изменениях, величия их героизма и самопожертвования. Лев оставался романтиком и нетерпеливым оптимистом. Эти черты намного больше соответствовали его ментальности, нежели сухие марксистские выкладки по поводу неуклонных закономерностей исторического процесса.
   В тюремном заключении Бронштейн заинтересовался сущностью франкмасонства. Он прочитал много книг об этом оригинальном идейно-нравственном течении, по поводу которого распространялись и нагнетались всевозможные сплетни и слухи, вполне объяснимые, учитывая сохранение масонами различных тайных ритуалов и странных обычаев. Конспектируя книги о франкмасонстве, которые приносили ему родные, он сопровождал выписки собственными соображениями о масонах с точки зрения материалистического понимания истории. Резюме выводов, которые были им сделаны, в воспоминаниях передавалось так: «Идейный инвентарь переходит от поколения к поколению, несмотря на то что от бабушкиных подушек и одеял отдает кислым запахом. Даже вынужденные менять существо своих взглядов люди втискивают его чаще всего в старые формы»[141].
   Надо признать, что это был весьма примитивный взгляд на сущность течения, охватившего многие страны Европы и Америки, в котором принимали участие сотни уважаемых и просвещенных людей. Тем не менее Бронштейн написал целую книгу о масонстве, рукопись которой вначале кочевала из рук в руки родных и близких, а затем осела в архиве газеты «Искра», где в конце концов затерялась. «По-видимому, ее израсходовала на растопку печей или на другие надобности та швейцарская хозяйка, которой архив был сдан на хранение. Я не могу не послать упрека этой почтенной женщине», – писал Троцкий в мемуарах с немалым оттенком пренебрежения к тому печатному органу, в котором он начал свою публицистическую деятельность общероссийского масштаба, и с очевидным уважением к своему явно слабому труду[142].
   Объяснение потери рукописи было весьма сомнительным, имея в виду, как тщательно хранился искровский архив, через много лет оказавшийся в Москве[143]. Скорее всего, труд был сочтен не заслуживающим не только публикации, но и хранения.
   В тюрьме Лев взял на себя организацию коллективной подготовки к допросам и суду. С этой целью он написал подробную записку с изложением версии, которой должны были придерживаться все обвиняемые по делу Николаевского союза. Написать он стремился так, чтобы, с одной стороны, дать представление о благородных замыслах арестованных, а с другой – попытаться свести к минимуму вину своих товарищей и свою собственную. Письмо, исполненное искрометного сарказма и злой сатиры, тайком передавалось из одной камеры в другую и обеспечило единство позиций.
   Тем временем в тюрьму поступали вести с воли, которые жадно воспринимались арестованными социал-демократами. До них дошли сведения о состоявшемся в Минске в марте 1898 г. нелегальном I съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), на котором присутствовало всего лишь девять человек, к тому же почти сразу арестованных. Реально социал-демократическую партию это собрание образовать не смогло, но съезд воспринимался как символ предстоявшего практического конструирования марксистской партии в России. Доходили сведения о студенческих демонстрациях и активизации либералов.
   Политические заключенные искренне чувствовали себя интернационалистами, своеобразными космополитами, гражданами всего мира. Их волновали события не только на родине, но и далеко за ее пределами. Англо-бурскую войну они воспринимали как борьбу между крупным и мелким капиталом. Однажды в тюрьму проник слух, что во Франции произошел переворот, свергнута республика и восстановлена королевская власть: «Мы были охвачены чувством несмываемого позора. Жандармы бегали в беспокойстве по железным коридорам и лестницам, чтобы унять стуки и крики. Они думали, что нам снова дали несвежий обед. Нет, политический флигель тюрьмы бурно протестовал против реставрации монархии во Франции»[144]. До формирования концепции перманентной революции Троцкого оставалось еще несколько лет, но все эти накапливавшиеся юношеские впечатления, включая тюремные, являлись эмоциональным и умственным вкладом в копилку будущей системы политических взглядов.
   Однажды у Льва в разгар диспута произошел странный приступ. Он потерял сознание, начались судороги. Правда, его легко привели в себя, и самочувствие почти сразу стало нормальным. Подобные случаи происходили и позже с разной степенью тяжести (обычно гораздо легче), чаще всего на публике. Известный социал-демократ Лев Григорьевич Дейч[145] высказал мнение, что у Троцкого произошел приступ эпилепсии[146]. Но Дейч не имел никакого отношения к медицине (у него было незаконченное высшее философское образование) и вряд ли мог в этом вопросе считаться авторитетом. Сам Троцкий и лечившие его после 1917 г. лучшие советские медики, судя по имеющимся материалам, никак не определяли характер заболевания. Один из кремлевских докторов Ф.А. Гетье[147], с которым у семьи Троцкого установились доверительные отношения, полагал, что имела место особая форма малярии, которую Троцкий подхватил в тюрьме, но и он не был уверен в точности своего диагноза. Постепенно загадочная болезнь приобрела новые формы: резко повышалась температура, возникали желудочные расстройства, особенно в моменты наиболее интенсивного нервного напряжения[148]. Нередко Троцкий после такого приступа должен был несколько дней находиться в постели.
   Современные медики полагают, что Троцкий, скорее всего, был подвержен вегетативно-сосудистым кризам, связанным с крайними перегрузками нервной системы.
   Одно несомненно: приступы, которые с конца 90-х гг. происходили редко, но неожиданно, в немалой степени затрудняли весьма сложную, полную интриг и крайней неприязни, перераставшей в откровенную ненависть, политическую деятельность Троцкого.
   10 октября 1899 г. в Одесском суде был вынесен сравнительно мягкий приговор по делу об участии в Южно-Русском рабочем союзе. Четверо главных обвиняемых (Бронштейн, Александра Соколовская и два ее брата) подлежали ссылке в Восточную Сибирь на четыре года. Остальные подсудимые отделались двухгодичной ссылкой или даже просто высылкой из Николаева под гласный надзор полиции. После этого приговоренные были отправлены в Москву, где еще в течение полугода ожидали этапа в пересыльной тюрьме. Именно здесь Лев впервые услышал имя Н. Ленина (так подписывались в то время публикации будущего большевистского вождя) и прочитал вышедшую незадолго до этого книгу Ленина «Развитие капитализма в России».
   Судя по краткости и сухости, с которыми Троцкий сообщал об этом в своих мемуарах, книга особого впечатления на него не произвела[149]. Это был весьма скучный, полный заимствованных таблиц и статистических исчислений трактат, по существу дела повторявший многочисленные исследования о развитии товарно-денежных отношений в российском городе и российской деревне. Существенным отличием ленинского труда были едкие ремарки, порой сменявшиеся грубыми ругательствами.
   Однажды в начале 20-х гг. Троцкий пригласил Истмена вместе с ним посетить здание московской пересыльной тюрьмы, показал мрачную цементную камеру в Пугачевской башне, в которой он содержался почти за четверть века до этого, и двор, где заключенные играли в лапту. Он не преминул рассказать Истмену, что как-то во время игры появился некий тюремный начальник. Лев его не заметил, и тот накинулся на Бронштейна с криком, требуя, чтобы Лев снял шапку. «Не кричите на меня, я не ваш солдат», – ответил Троцкий и был тотчас отправлен в карцер на хлеб и воду[150].
   Более существенным событием, произошедшим в московской пересыльной тюрьме, была женитьба Льва Бронштейна на Александре Соколовской. Молодые люди хотели вступить в брак еще во время пребывания в Одесской тюрьме. Но тогда в связи с возрастом на вступление Льва в брак было необходимо согласие отца. Давид же категорически отказался дать разрешение. Он наивно полагал, что во всех бедах сына виновата Александра – старшая по возрасту девица легкого поведения, совратившая сына и поведшая Льва по пагубному пути.
   Давид тщетно надеялся, что, отказав в благословении на брак, он спасет сына. Отец послал даже телеграмму министру юстиции, чтобы тот случайно не разрешил вступление в брак без его согласия[151]. Зив вспоминает: «Лева рвал и метал и боролся со всей энергией и упорством, на какие он был способен. Но старик был не менее упорен и, имея преимущество – пребывание по ту сторону ограды, остался непобежденным»[152]. Пришлось отложить дело и ожидать необходимого взрослого брачного возраста.
   Сохранились нежные письма, которыми обменивались молодые люди, находя возможность переправлять их из одной камеры в другую. В одном из них (17 ноября 1898 г.) Лев сообщал, что он порвал со своими родителями и отказался от их материальной помощи, что у него было свидание с отцом Александры, который был даже доволен этим разрывом. Он считал, что родители Льва «гордятся в гораздо большей мере своим богатством, чем своими личными достоинствами» и что таким образом «устраняется вопрос имущественного неравенства». Лев писал своей невесте: «Я теперь так близко сижу от тебя, что, кажется, ощущаю твое присутствие. Если бы ты, спускаясь по лестнице на прогулку, сказала бы что-нибудь, я бы обязательно услышал. Попробуй, Сашенька! Мне тяжело… Я хочу тебя слышать, тебя видеть… Жизнь все-таки так хороша, когда Саша так хороша и когда хочется так целовать и ласкать ее. Как мы будем счастливы. Как Олимпийские боги. Всегда, всегда неразлучно вместе… Но приходит ли тебе в голову, что ко времени нашего возвращения из ссылки в России будет уже возможна легальная деятельность. Ничего невозможного в этой идее нет. О как мы с тобой будем тогда работать»[153].
   Парадоксально, но в этом же письме Лев упомянул, что некоторые социал-демократы предполагают, что в России не будет либеральной революции и что революция сразу станет социальной. «Это нелепое мнение», – писал Лев, совершенно не подозревая, что сам он менее чем через десять лет станет наиболее известным пропагандистом идеи непрерывной социальной революции, которую он назовет «перманентной».
   В конце концов супружескую связь благословил ребе по иудейскому обычаю. Молодые рассматривали это как досадную скучную формальность, необходимую для того, чтобы они были поселены в ссылке вместе. Впрочем, Троцкий в мемуарах явно преуменьшает силу своих тогдашних чувств по отношению к Александре. Это было связано, по всей видимости, и с тем, что позже их брак распался и что к моменту написания воспоминаний он был уже женат на другой женщине, Наталье Седовой. По понятным причинам Троцкий теперь писал о Соколовской исключительно как о товарище по революционной борьбе: «Александра Львовна занимала одно из первых мест в южнорусском рабочем союзе. Глубокая преданность социализму и полное отсутствие всего личного создали ей непререкаемый нравственный авторитет. Совместная работа тесно связала нас. Чтобы не быть поселенными врозь, мы обвенчались в московской пересыльной тюрьме»[154].
   На самом деле на свиданиях Лев обнаруживал трогательную нежность по отношению к своей невесте, а потом жене, и нежность эта проявилась также во время этапа по железной дороге в Иркутск. Зив вспоминает, что конвой обращался с ними «хорошо, и это путешествие было довольно приятным»: «Нас из вагона все время не выпускали и к нам никого не впускали. Бронштейн, однако, ни к чему не обнаруживал никакого интереса. Он весь был поглощен А. Соколовской»[155].
   О том, что его сын вступил в конце концов в брак, Давид Бронштейн какое-то время не знал. Вместе с женой он вскоре обратился с ходатайством по месту ссылки к иркутскому генерал-губернатору, чтобы тот воспрепятствовал предполагаемой женитьбе. В прошении говорилось, что девица Соколовская старше Льва на десять лет (на всякий случай разница в возрасте была преувеличена), что она сбила его с пути и хочет сочетаться с ним браком, чтобы продолжить пагубное свое воздействие. «Мы, родители, опасаемся, что этот брак угрожает нашему сыну полной нравственной гибелью, и мы уверены, что без влияния Соколовской он исправится и по отбытии наказания возвратится в семью и сделается полезным гражданином»[156]. Было, однако, уже поздно. Александра и Лев отправлялись в ссылку как законные супруги, и иркутское начальство ничего поделать с этим не могло.

2. Усть-Кут и Верхоленск. «Восточное обозрение»

   Поезд с арестантским вагоном отправился из Москвы на восток, в направлении Иркутска 3 мая 1900 г. В ряде городов заключенных перегружали, причем нередко подолгу держали в местных пересыльных тюрьмах. К окончательному месту ссылки прибыли только через полгода, глубокой осенью. Этим окончательным местом оказалось довольно большое село Усть-Кут на реке Лене. В селе было около сотни изб. Вокруг прекрасная дикая природа. «Кругом лес, внизу река. Дальше к северу по Лене лежали золотые прииски. Отблеск золота играл по всей Лене»[157], – вспоминал Троцкий.
   Но сам характер сельского быта и нравов, с которыми Лев столкнулся вблизи впервые (в доме отца он жил в господском, хотя и сравнительно скромном доме), вызывал не только самые отрицательные мысли, но и чувство глубокой тоски. Бронштейн и Соколовская воочию узнали, что такое идиотизм сельской жизни. «Хозяин и хозяйка нашей избы пили непробудно. Жизнь темная, глухая, в далекой дали от мира. Тараканы наполняли ночью тревожным шорохом избу, ползали по столу, по кровати, по лицу. Приходилось время от времени выселяться на день-два и открывать настежь двери на 30-градусный мороз. Летом мучила мошкара. Она заедала насмерть корову, заблудившуюся в лесу. …Весною и осенью село утопало в грязи»[158].
   По-видимому, уже в то время у будущего Троцкого зародилась стойкая неприязнь к тогдашнему деревенскому быту, к жизни села вообще. Он не раз будет говорить и писать о значении крестьянского движения в русской революции, но все эти заявления станут сопровождаться теми или иными оговорками, в какой-то мере явно навеянными личным опытом. Во всяком случае, Бронштейн убеждался, что рассчитывать на создание некой политической организации, в которой крестьянство будет играть более или менее самостоятельную роль, не приходится. Сочувствуя крестьянству, всячески желая, чтобы его материальный уровень повысился, а нравы и культура хотя бы в какой-то степени развивались в направлении приближения к городским эталонам, Лев все более отчетливо понимал, что это может быть достигнуто только усилиями просвещенных людей. Во время ссылки он причислял к таковым не только революционеров, но и либерально настроенных «легальных марксистов». Через много лет, в начале 1923 г., Троцкий так описывал свое пребывание в Усть-Куте: «В Сибири, в Усть-Куте, мы жили на одной квартире с польским сапожником Микшей. Это был прекрасный товарищ, внимательный, заботливый, великолепный повар, но он выпивал, и чем дальше, тем больше. Время делилось между хозяйственной работой и чтением. Рубка дров, подметание, мойка посуды, помощь Микше по кухне. Чтение было очень разнообразно: Маркс, социалистическая литература, художественные произведения мировой литературы… Литературная работа – особенно ночью. Нередко до 5 – 6 часов утра… Однажды мне не выдали почту в почтовом отделении. Я бурно запротестовал. Меня приговорили к трем рублям штрафа. Извещение это меня застало в Верхоленске, откуда я вскоре бежал. Так три рубля штрафа не были уплачены, в числе многих других моих долгов царизму»[159].
   В Усть-Куте Александра 14 (27) марта 1901 г. родила девочку, зачатую еще на одной из пересылок. Новорожденную назвали Зиной. Чтобы как-то облегчить себе быт, супруги попытались было переселиться по легко полученному разрешению иркутского генерал-губернатора восточнее, на реку Илим, где у них были знакомые. Там Лев недолгое время прослужил конторщиком у купца. Но однажды Бронштейн, скорее всего задумавшись о высоких материях или о социальных делах, совершил непозволительную ошибку, записав фунт краски как пуд, и тут же был с позором выдворен со служебного места. Впрочем, верный себе, Троцкий в воспоминаниях изображает дело так, будто ушел со службы сам: «Моя репутация была подорвана, и я взял расчет». Лютой зимой пришлось возвратиться в Усть-Кут. «На коленях у меня была десятимесячная девочка. Она дышала через меховую трубу, сооруженную над ее головой. На каждой остановке мы с тревогой извлекали девочку из ее оболочки. Путешествие прошло все же благополучно»[160], – вспоминал Троцкий.
   Еще через непродолжительное время Бронштейну удалось получить разрешение на перемещение в Верхоленск – крохотный уездный городок, но все же место, где имелась колония образованных ссыльных, где были люди, с которыми можно было общаться, обсуждать политические проблемы, вырабатывать общую точку зрения или же ожесточенно спорить. Это была та питательная среда, без которой Лев не мог существовать. Настроение ссыльных поддерживали и переходившие из поколения в поколение рассказы (подчас и легенды) об истории ссылки, центром которой был этот городок. Существовал даже термин: Верхоленская ссылка. Здесь в свое время побывали и декабристы, и, позже, участники Польского национально-освободительного восстания 1863 г.
   В своих воспоминаниях Троцкий рассказывал, что своего рода «аристократию» среди ссыльных составляли старые народники, которые находились в ссылке долгие годы и смогли как-то устроиться. Особый слой составляли молодые марксисты. Именно здесь Лев познакомился с 27-летним Моисеем Соломоновичем Урицким[161], который разделял марксистские взгляды. Вместе с Троцким Урицкий примет участие в революционных событиях в Петербурге в 1905 г., вместе с ним станет членом «межрайонной» социал-демократической группы, а затем, в 1917 г., большевиком. После Октябрьского переворота Урицкий возглавит Петроградскую чрезвычайную комиссию в тогдашней столице и будет убит в 1918 г. молодым эсером.
   Другим верхоленским знакомым оказался еще более молодой 23-летний Феликс Эдмундович Дзержинский[162] – польский социал-демократ, будущий председатель всесильной и кровавой Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), а затем ее преемника – Объединенного государственного политического управления (ОГПУ), один из организаторов и исполнителей красного террора. Троцкий вспоминал, как «темной весенней ночью, у костра, на берегу широко разлившейся Лены Дзержинский читал свою поэму на польском языке. Лицо и голос были прекрасны, но поэма была слаба. Сама жизнь этого человека стала суровейшей из поэм»[163]. Назвать жизнь руководителя красного террора и советской карательной системы «суровой поэмой», будучи исключенным из партии, снятым со всех постов и к тому же высланным из страны, мог только такой оторванный от жизни теоретик революции, как Троцкий.
   Судьбы ссыльных складывались совершенно по-разному. Бывали случаи самоубийства, кое-кто в тоске спивался. Бронштейна, как и некоторых его единомышленников-марксистов, спасали умственная работа, бесконечные споры и дискуссии, публицистическая деятельность. Но как бы то ни было, они пока еще не стали сухарями-догматиками, хотя именно в этом направлении развивалась ментальность новых марксистов, а оставались молодыми людьми, стремившимися разнообразить свой скучный быт. Большой популярностью у ссыльной молодежи пользовались спортивные игры, особенно крокет, дававший возможность проявить ловкость, находчивость, собранность, причем «и тут, как всюду и во всем остальном, где ему так или иначе предоставлялся случай проявить свою индивидуальность, Бронштейн органически не переносил соперников… и одержать победу над ним в крокете было самым верным средством приобрести злейшего врага»[164].
   Понятно, что Лев сразу же включился в ожесточенные споры ссыльных. Бывший член «Народной воли» Н.Н. Фрейлих рассказывал видному советскому историку и идеологу Е.М. Ярославскому, какое глубокое впечатление на него и других народников произвел Троцкий в ссылке одним из докладов своей «красочностью, яркостью, истовостью»[165]. Ярославский, ставший затем одержимым сталинским подхалимом, горько сожалел, что в свое время почти восторженно воспроизвел отдельные этапы революционного пути Троцкого. Очевидно, с полным основанием Ярославский полагал, что этого факта при первом удобном случае Сталину будет достаточно, чтобы объявить его «врагом народа» и жестоко с ним расправиться. Однако в годы чисток Ярославского не тронули.
   Именно в Верхоленске Лев стал овладевать квалификацией профессионального журналиста. С тревогой и неуверенностью он послал первые свои корреспонденции в выходившую в Иркутске еще с 1882 г. газету «Восточное обозрение». Это было провинциальное, но довольно солидное издание, основанное писателем, историком, путешественником и краеведом Н.М. Ядринцевым, в котором сотрудничали легальные народники и легальные марксисты.
   «Восточное обозрение» имело очень небольшой штат постоянных сотрудников, но это были люди, чьи статьи удовлетворяли высоким требованиям газеты. Издателем газеты с 1894 г. был либерал Иван Иванович Попов, бывший революционный народник и даже член ЦК партии «Народная воля», позже примкнувший к кадетам. Основную практическую работу по выпуску газеты проводил секретарь редакции B.C. Ефремов, также бывший революционный народник, терпимо относившийся к марксистам. Хотя ссыльным было категорически запрещено публиковаться в прессе, Ефремов шел на риск, требуя лишь, чтобы они печатались под псевдонимами[166]. Власти нередко делали «предупреждения» газете и даже закрывали ее на определенный срок, после чего газета открывалась снова. Она выходила до 1906 г., когда в конце концов издание было запрещено правительством[167].
   Троцкий вспоминал, что он был «поддержан редакцией». Действительно, в «Восточном обозрении» одна за другой стали появляться его корреспонденции, а затем и более солидные статьи. Бронштейн начал с материалов деревенской тематики. Подписывать их своим настоящим именем было явно нецелесообразно и по соображениям собственной безопасности перед местными полицейскими властями, и с точки зрения интересов газеты, а возможно, еще потому, что в Восточной Сибири нежелательно было подписывать статьи еврейской фамилией. Наудачу раскрыв итальянский словарь, Лев обнаружил там вполне подходящий, с его точки зрения, термин – antidoto (противоядие) и, слегка переиначив его, превратился в Антида Ото. Псевдоним Антид Ото станет одним из основных в его публицистической практике на протяжении многих лет.
   Первая корреспонденция в «Восточном обозрении» появилась в октябре 1900 г. Называлась она длинно: «Малозаметный, но весьма важный винтик в государственной машине»[168]. Речь здесь шла об элементарной «социальной клеточке» российского государственного строя – сельском обществе, или сельской общине. Используя, в частности, произведения своего любимого писателя Глеба Ивановича Успенского, автор показывал дифференциацию, усложнение функций и внутренних взаимоотношений в этой «клетке» и усиление ее взаимодействия со всем общественным организмом.
   Но это были общие рассуждения, навеянные тем, что Антид Ото прочитал о деревне Европейской России. В Сибири же земских учреждений не было вообще, а все дела вершились волостными писарями. В корреспонденции приводилась опись «книг» и «дел» этого низового чиновника, показывавшая, что подобные лица не только «заведовали» всеми делами, вплоть до мелочей быта, но были всевластными господами в сибирской деревне, а представляемые деревенским писарем «наполовину фиктивные цифры идут по начальству, подвергаются обработке, ложатся в основу многих официальных и земских статистических обозрений и исследований, которые составляют в свою очередь предмет ожесточенной полемики отечественных публицистов»[169].
   Бронштейн продолжал ту же тему земства и в следующей корреспонденции[170]. Теперь он высказывал вполне определенное мнение, что введение в Сибири земских учреждений есть лишь вопрос времени, что земское самоуправление является не измышлением «публицистов непохвального образа мыслей», а категорическим и естественным требованием жизни, что земство является органом необходимым и «займет подобающее ему место в обороте всероссийской жизни». Автор отмечал, что «бессословность» уже существующих земств является весьма относительной, ибо крестьянское и вообще недворянское представительство в них совершенно незначительно. Высказывалось требование, чтобы двери земских собраний были широко открыты представителям народных масс. «Только в таком случае земское обложение станет самообложением, после чего упреки по адресу земства в мотовстве и расточительности будут равносильны упрекам в самообирании…»
   Цикл из четырех статей под общим названием «Обыкновенное деревенское»[171] был посвящен разнообразным больным вопросам сельского быта, непосредственным свидетелем которого являлся автор. Фактически это были корреспонденции с места действия. Здесь рассматривались и «медицинская беспомощность» сибирской деревни, и сельская «тюремка», в которую запирали буянов, психических больных и бесприютных инвалидов. Шла речь об издевательствах безграмотных, озлобленных, пьяных крестьян над своими беспомощными женами, которые подвергались свирепым избиениям, о примитивизме церковно-приходской школы, а также, вновь и вновь, о проблемах всесословной волости.
   «Об одном старом вопросе» – так называлась статья, трактовавшая вопросы женской эмансипации[172]. Публицист отвергал «вульгарный феминизм», обращая внимание на социальную стратификацию женщин: «То, чем женщина одного класса пользуется с избытком, для женщины другого класса является лишь идеалом». Только в этой статье, да еще в крохотной заметке о том, что фабричных рабочих «оскорбляют обыском» перед тем, как они выходят за ворота предприятия после окончания рабочего дня[173], можно выискать слабые указания на марксистское мировоззрение автора. Все остальные статьи носили общедемократический и общекультурный характер. Эти работы отличались знанием предмета и соответствующей публицистической и социологической литературы, в том числе на иностранных языках. Порой даже казалось, что Антид Ото чрезмерно щеголяет владением немецкого и французского языков, перечислением имен известных зарубежных общественных деятелей, их произведений и их позиций. Правда, за исключением отдельных неудачных мест все отсылки «к авторитетам» звучали обоснованно и существенно подкрепляли аргументацию автора. Изложение было ярким, подчас красочным и даже красивым. Иногда, впрочем, Лев увлекался образностью стиля, использовал длинные и несколько запутанные обороты, а красивость статьи оказывалась на грани безвкусного китча. Это, однако, были вполне естественные издержки творческой манеры начинающего журналиста, которые отчасти станут манерой письма и зрелого Троцкого.
   Важной положительной стороной большинства корреспонденций по социально-политическим вопросам было не просто глубокое знание материала, а использование личных наблюдений нравов восточносибирской деревни, автобиографических элементов, выдержек из собственных бесед с крестьянами, а также мелкими сельскими чиновниками, деревенскими учителями и т. д. Главным содержательным моментом рассмотренного цикла статей были осуждение сословности, открытой или же скрытой, призыв к модернизации села, естественно на базе развития производительных сил и распространения культурных навыков и знаний, то есть на путях капиталистического развития.
   В еще большей степени общедемократическое содержание относилось к значительно большему по количеству и разнообразию проблематики циклу публикаций, посвященных социальным аспектам художественной культуры и смежным вопросам, которые появлялись в «Восточном обозрении» с января 1901 г. Здесь молодой автор ставил и пытался разрешить с точки зрения собственного понимания марксистской этической теории вечные вопросы человеческой жизни – оптимизм и пессимизм, любовь и вражда, дружба и предательство, смерть и вечность и многое-многое другое. Но постоянно доминировала у него тема взаимоотношений личности и общества, причем, разумеется, акцент делался на долге индивидуума перед массой, на оправданности и необходимости самопожертвования во имя высоких идей социальной справедливости.
   Через много лет, в середине 20-х гг., сортируя статьи из «Восточного обозрения» для включения их в соответствующий том своего собрания сочинений, Троцкий разбил их на четыре раздела: «От дворянина к разночинцу», «Будни», «На задворках публицистики» и «Перед первой революцией». Эта разбивка была несколько искусственной. В частности, название последнего раздела совершенно не соответствовало его реальному содержанию, да и по времени довольно далеко отстояло от 1905 г. В действительности более или менее четко выделялись группы статей, посвященных творчеству писателей-классиков и представителей новейших тенденций в художественной литературе, общим вопросам социологии литературно-художественного творчества, бытовым вопросам. Всего в «Восточном обозрении» было опубликовано примерно 30 статей Бронштейна по культурной проблематике. Среди них были и краткие заметки, и обширные публикации, появлявшиеся с продолжением. Некоторые материалы были сочтены редакцией настолько острыми, что не увидели света, например статья 1901 г. «История литературы, г. Боборыкин и русская критика», опубликованная в собрании сочинений по рукописи из архива Троцкого[174]. Это была предельно острая оценка книги беллетриста и литературоведа П.Д. Боборыкина о европейском романе[175].
   С этой книгой, писал Антид Ото, «случился совершенно исключительный казус: ее никто, кроме самого автора, не понял». Далее следовали сопровождаемые примерами утверждения о «неуклюжих повторениях», «топтании на одном месте вместо аргументирования», утверждение, что «за гераклитовой темнотой изложения отнюдь не скрывается гераклитова глубина мысли». Грубые и безапелляционные суждения понадобились Льву для того, чтобы отвергнуть «благонамеренно-умеренную мещанскую пошлость» в критике, как и в беллетристике, «провозгласить необходимость слияния историко-литературного исследования и публицистической критики в единое целое в сочетании с эстетической оценкой конкретных художественных произведений». Столь решительный напор юного автора оказался неприемлемым для «Восточного обозрения», и статья не увидела света.
   Еще одной статьей, оставшейся неопубликованной, был небольшой этюд под заголовком «Нечто о сомнамбулизме». В этом фрагменте шла речь о таком состоянии, при котором человек способен во сне или наяву совершать некие действия, неосмысленные или полуосмысленные, но иногда направленные на осуществление определенной цели. Однако автор рассматривал сомнамбулизм отнюдь не как медицинский или же психологический факт. Он высокомерно и довольно неуклюже высмеивал тех, кто, по его мнению, занимаются совершенно ненужным делом, вплоть до филателистов, которые, по его словам, отдают себя делу «совершенно бескорыстному и в высокой степени бессмысленному и бесцельному, словом, идеально чистому водотолчению»[176].
   Пожалуй, «водотолчением» занимался и сам автор этой статьи, действительно не заслуживающей публикации. Однако подавляющее большинство статей, направленных Троцким в «Восточное обозрение», встретили положительный отклик редакции и теплый прием читателей, несмотря на неочевидные и нестандартные оценки автора. Так, статья о В.А. Жуковском являлась весьма спорной оценкой русского романтизма, который Бронштейн характеризовал как «средство не улучшения жизни, а малодушного бегства от нее», как «мечтательную апатию». Но в то же время в очерке выражалось безоговорочное согласие с мнением В.Г. Белинского о том, что без Жуковского мы не имели бы Пушкина. «Это страшно много, и нужно уметь быть за это благодарным», – заключал автор[177].
   Исключительно высокой была оценка творчества Н.В. Гоголя, особенно появления «Мертвых душ» в «мрачное и глухое время». Это произведение, которое Троцкий не без основания считал главным достижением великого писателя, было исходным моментом для плодотворных рассуждений по поводу того, насколько расширился ныне «нелепый мир» «Мертвых душ». Сопоставляя Гоголя с М.Е. Салтыковым-Щедриным, автор ставил опасный в то время вопрос, имеют ли эти писатели «в наши дни» лишь художественную ценность, и сам же отвечал: «О, если бы!..»[178]
   Естественной следует считать статью о А.И. Герцене, даже не столько о самом писателе, сколько о том, как о Герцене и его наследниках высказался один из авторов столичного журнала «Вестник всемирной истории» Г. Белозерский[179]. Лишь частично соглашаясь с оценками Белозерского, Бронштейн издевательски писал о его «азартной умеренности» в оценке роли «молодого поколения» (революционных народников). Статья завершалась словами: «Мы искренне и глубоко убеждены, что личность Герцена настолько громадна, выпукла, заслуги его в области развития русского общественного самосознания столь велики, что исключают надобность и возможность какой бы то ни было переоценки, преувеличения, особенно купленного ценою принижения поколения, шествовавшего на смену Герцену, поколения, занявшего самостоятельное и далеко не последнее место в памяти передовых групп русского общества»[180].
   Остальные литературные и философские статьи Троцкого были посвящены Н.А. Добролюбову, Г.И. Успенскому, К.Д. Бальмонту, Л.Н. Андрееву, Г. Ибсену, Г. Гауптману, А. Шницлеру и другим писателям и публицистам. Антид Ото высказывал свое отрицательное мнение о философии сверхчеловека, разработанной Ф. Ницше, об отрывном календаре, который начало выпускать издательство И.Д. Сытина, о писателях, которые «не пишут, а зудят», о психологических аспектах воздействия квалифицированных ораторов на толпу и т. д. и т. п.
   Особо следовало бы остановиться на полурецензии-полуэссе, посвященном книге Н.А. Бердяева о Н.К. Михайловском, которого Троцкий совсем еще недавно боготворил, а теперь резко критиковал как легального народника[181]. В основном эта работа была посвящена не столько самому Михайловскому, сколько книге Бердяева и предисловию к ней, написанному П.Б. Струве и опубликованному в журнале «Мир Божий». Имея в виду, что названные авторы незадолго перед этим перешли с марксистских позиций на иные идейные платформы (Струве вскоре станет одним из лидеров российского либерализма, а Бердяев – видным философом-идеалистом), можно легко понять негодование Бронштейна. В самых резких тонах он упрекал обоих в том, что они составляют «этический прейскурант к наследию веков», хотя и заявляют о «нерациональности» такого рода деятельности. «Здание», которое строят бывшие марксисты, уверял Антид Ото, окажется «просто старой продырявленной метафизической скворечницей, которую за негодностью покинули даже легкомысленные скворцы и в которую вряд ли удастся заманить мудрую сову Минервы»[182].
   Гонорары, которые платила редакция, были сравнительно небольшими. Вначале платили по две копейки за строку, но вскоре вознаграждение повысили: Антид Ото стал получать по четыре копейки за строчку печатного текста. «Это было высшим выражением успеха», – писал Троцкий через много лет с некоторым оттенком иронии[183]. Однако, имея в виду плодовитость Льва Бронштейна, эти копейки выливались в рубли, которые, дополняя 38 рублей в месяц, получаемые от правительства ссыльными (по 19 на Александру и Льва), позволяли семье жить более или менее безбедно.
   Антид Ото попробовал свои силы и в качестве кинокритика, если можно назвать кинорецензиями его крохотные заметки о фильмах, которые крайне редко демонстрировались в Верхоленске.
   Время от времени Лев с разрешения местного полицейского начальства ездил в Иркутск, разумеется изобретая какие-то фиктивные предлоги и не признаваясь, что едет в редакцию газеты, с которой установилось тесное сотрудничество, или на встречи с антиправительственными элементами. Каждый раз в этом случае он испрашивал и получал «проходное свидетельство». В одном из свидетельств, сохранившемся в его архиве, говорилось: «Дано сие состоящему под гласным надзором полиции административно ссыльному Лейбе Давидову Бронштейну в том, что согласно разрешения][184] Иркутского Губернского управления от 20 февраля сего [1902] года ему разрешается проезд в г. Иркутск на один день, куда он должен следовать неуклонно и нигде во время пути не останавливаться без особо уважительных причин и обязательств, в последнем случае заявлять об этом местной полицейской власти для наложения на свидетельстве надписи»[185].
   В Иркутске связь была установлена не только с журналистами. Лев смог встретиться с местными марксистами, стал получать от них нелегальную литературу. Более того, он написал нечто среднее между воспоминаниями и публицистическим очерком о рабочем союзе в Николаеве и своей работе в нем, который был передан иркутским единомышленникам, а последние смогли отправить его в Женеву. Там эта работа была выпущена в одной брошюре со сходным очерком социал-демократа Ю.М. Стеклова (псевдоним О.М. Нахамкиса)[186], посвященным рабочим кружкам Одессы, в создании которых Нахамкис принимал участие несколькими годами ранее (он был сослан и в 1894 г. бежал за границу)[187]. В этом очерке Бронштейн пытался определить, по каким причинам именно в Николаеве был образован рабочий союз, и видел их прежде всего в быстром росте крупных предприятий с соответствующим увеличением числа рабочих сравнительно молодого возраста и относительно высокого уровня грамотности. В очерке содержались предостережения против излишней централизации рабочих организаций.
   Так за границей появилась первая работа будущего Троцкого, выпущенная отдельным изданием, которой он, впрочем, не придал серьезного значения. Она даже не упоминается в его воспоминаниях. Значительно более важными ему казались статьи, предназначенные для иркутской газеты. «Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем», – констатировал Троцкий в своей автобиографии[188]. Думается, что несколько более точным он был в беседах с Истменом, которому говорил, что думал о себе как о «революционном журналисте, чье искусство должно носить памфлетный характер и чей стиль должен быть боевым»[189].

3. Побег и эмиграция

   Традиционная, ортодоксальная система марксистских взглядов подвергалась критике не только со стороны либеральной интеллигенции, но также внутри самого марксистского течения. В 1898 г. германский социал-демократ Эдуард Бернштейн опубликовал брошюру «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии», в которой критиковал некоторые устаревшие установки К. Маркса и Ф. Энгельса. Бернштейн был ранней предтечей течения демократического социализма, которое широко развернулось только после Второй мировой войны. «Ортодоксы», прежде всего Плеханов, а вслед за ним Ленин, бичевали Бернштейна, называя его и его последователей «ревизионистами». Этим ругательным термином обозначались те, кто стремился пересмотреть, усовершенствовать, приспособить марксистские взгляды к новой эпохе. Отзвуки этих страстей докатывались до сибирской ссылки, где, в свою очередь, разгорались ожесточенные споры по поводу путей социального преобразования. Наряду с «ревизионистами» и «оппортунистами», против которых вели ожесточенную борьбу ортодоксы, появились и те, кто критиковал марксизм «слева». В районе сибирского города Вилюйска, не очень далеко от места ссылки Льва, находился в ссылке польский революционер, бывший марксист Ян-Вацлав Махайский[191], рассылавший по соседним колониям гектографированные тетради, в которых не без основания утверждал, что существующие социалистические теории и планируемый будущий социализм основаны на эксплуатации рабочих интеллигенцией. Другие ссыльные, и Бронштейн в первую очередь, обвиняли Махайского в анархизме и желчно критиковали его воззрения[192].
   Летом 1902 г. Лев Бронштейн, побывав в Иркутске, получил несколько книг, в переплеты которых были вклеены свежие заграничные марксистские издания, напечатанные на папиросной бумаге. Он узнал, что начат выпуск газеты «Искра», которая поставила своей задачей создание централизованной организации профессиональных революционеров. Вслед за этим нелегально была получена посвященная этому же вопросу брошюра Ленина «Что делать?». Чувство глубокого удовлетворения вызвало фактически полное совпадение позиций Троцкого с тем, что говорилось в газете и брошюре. Лев вспомнил, как совсем недавно он на собрании иркутского марксистского кружка набросился на тех, кто считал необходимым вести борьбу только за улучшение условий труда рабочих (сторонников этого течения стали презрительно называть «экономистами»)[193]. «Мои рукописные рефераты, газетные статьи и прокламации для Сибирского союза сразу показались мне маленькими и захолустными перед лицом новой грандиозной задачи. Надо было искать другого поприща. Надо было бежать»[194], – писал Троцкий.
   Троцкий был не единственным, кто подумывал о побеге из ссылки. Как он вспоминал позже, «ссыльные не хотели больше оставаться на своих местах. Началась эпидемия побегов. Приходилось устанавливать очереди»[195]. Бежать было не очень трудно. Полиция была малоопытна, немногочисленна и ленива. Но трудности создавала сама природа. Огромные сибирские пространства, где после побега легко было замерзнуть или утонуть, так и не вырвавшись на свободу, были, как поначалу казалось полиции, лучшим лекарством от побегов неугомонных революционеров.
   Что же касается Троцкого, то чисто бытовые, семейные дела ставили возможность нелегального отъезда или побега под сомнение. Через год после Зины на свет появилась вторая дочка, которую назвали Ниной. Лев чувствовал себя не вправе бежать один. А побег с семьей не представлялся возможным. Но Александра была женщиной твердого революционного нрава. Через много лет Троцкий писал, что она первая стала настаивать на побеге мужа. Как и сам Лев, она была убеждена, что ему предстоят большие дела в руководстве организованного революционного социал-демократического движения. По крайней мере, именно так утверждал Троцкий много лет спустя в своих воспоминаниях, как бы оправдываясь, что бежал, оставил жену с двумя крохотными девочками в ссылке.
   Всю тяжесть выращивания детей Соколовская взвалила на свои плечи. Впрочем, через некоторое время и она постепенно отошла от заботы о детях. Дочери выросли болезненными. Обе они заболели туберкулезом. По окончании четырехлетней ссылки Александра оставила старшую дочь на воспитание родителям Льва. Зина жила с ними и своей тетей Елизаветой до 9 лет, а затем воспитывалась в семье сестры Александры. Сама же Александра выехала за границу, где выполняла поручения руководства социал-демократической организации. Нина оставалась со своей матерью[196].
   Верность революционным идеалам оборачивалась душевной слепотой и почти полным безразличием к судьбам собственных детей, хотя на первый взгляд казалось, что Лев и Александра относились к своим дочерям с нежностью. Нравственная относительность в данном случае проявилась весьма отчетливо. Главным был абстрактный революционный долг, который приводил к фактической душевной опустошенности в элементарных жизненных человеческих проявлениях. Бегство Льва из ссылки привело к распаду семьи, хотя поначалу ни он, ни Александра этого не предполагали. Дело было в августе 1902 г. Телеграмма об отлучке Троцкого датирована 22-м числом. Из Верхоленска Лев был вывезен знакомым крестьянином. Для того чтобы выиграть пару дней, в постели Льва соорудили некое чучело, а Александра говорила знакомым, в том числе и местным полицейским, что ее муж заболел и находится в постели. Бегство, однако, раскрылось уже на следующий день. В телеграмме верхоленского исправника иркутскому полицмейстеру говорилось: «Вчера самовольно отлучился Лейба Бронштейн 23 лет, 2 аршина с половиной, волосы каштановые, подбородок двойной, разделенный, носит очки. [По] заявлению жены, Бронштейн выехал [в] Иркутск»[197].
   Историк И. Дойчер с полным основанием отмечает, что режим в царских тюрьмах и местах ссылки был «смесью грубости и «либеральной» неэффективности»[198]. Именно эта «неэффективность» и безразличие жандармов, прикрываемые внешней суровостью, позволяли ссыльнопоселенцам сравнительно легко становиться беглецами, причем в большинстве случаев успешными. На крестьянской телеге Лев отправился вместе с некой Е.Г., «переводчицей Маркса», инициалы которой по каким-то непонятным причинам в воспоминаниях Троцкий не раскрывает. Может быть, эта переводчица в конце 20-х гг. занимала какой-нибудь пост в СССР и Троцкий не хотел ее компрометировать. Крестьянин, везший беглецов и получивший за это соответствующую мзду, ночью укрыл их сеном и рогожей. Дважды в пути сменяли лошадей. Не доезжая Иркутска, попутчики расстались. Лев благополучно добрался до города, местные марксисты передали ему подлинный бланк паспорта, куда оставалось только вписать фамилию и имя. Подержав в руках паспорт, Лев вспомнил фамилию старшего надзирателя Одесской тюрьмы – Троцкого, человека, имевшего величественную фигуру, опиравшегося на длинную саблю, считавшего себя в тюрьме царьком и «орлиным взором» осматривавшего «свои владения»[199]. Скорее всего, просто из мальчишеского озорства Лев вписал в паспорт именно эту фамилию, ни в малейшей степени не предполагая, что она станет его главным и постоянным псевдонимом на всю жизнь, что именно под этой фамилией он войдет в историю. С осени 1902 г. Бронштейна более не существовало. Вместо него на свет появился Лев Давидович Троцкий.
   Иркутские друзья помогли новоиспеченному Троцкому погрузиться в вагон поезда дальнего следования, снабдили его более или менее приличной одеждой, бельем, галстуком «и прочими атрибутами цивилизации». «Я ехал по сибирской линии на запад, – вспоминал Троцкий. – Вокзальные жандармы равнодушно пропускали меня мимо себя. Рослые сибирячки выносили на станцию жареных кур и поросят, молоко в бутылках, горы печеного хлеба. Каждая станция походила на выставку сибирского изобилия. На всем протяжении пути весь вагон пил чай, заедая дешевыми сибирскими пышками».
   Лев наслаждался не только чаем с пышками, но и «Илиадой» Гомера в переводе Н.И. Гнедича. «Я читал гекзаметры и мечтал о загранице. В побеге не оказалось ничего романтического: он целиком растворился в потоке чаепития»[200].
   Троцкий сделал остановку в Самаре, где находился своего рода «внутренний штаб» «Искры» во главе с инженером Глебом Максимилиановичем Кржижановским. Последнему были знакомы публикации Бронштейна в «Восточном обозрении», и он несколько насмешливо присвоил ему новую подпольную кличку – Перо. По поручению самарской организации Перо посетил Харьков, Полтаву и Киев, где пытался установить связь с тамошними социал-демократами или же создать соответствующие организации. Результаты поездки были плачевными. В Харькове он никого не обнаружил по тому адресу, который у него был. В Полтаве «наткнулся на областной патриотизм», про Киев Троцкий даже сообщать ничего не стал[201].
   Ленин торопил его ехать за границу[202]. Бойкий и резкий стиль статей, вышедших из-под пера Пера, предположение, что Троцкий станет верным клевретом Ленина во время подготовки к партийному съезду, видимо, побуждали его к встрече. Сам Лев крайне тяготился провинциальной организационной деятельностью и стремился вырваться за рубеж. Получив билет до пограничной станции, скудную сумму денег на дорогу до Вены и не очень хорошо изготовленные фальшивые документы, Троцкий выехал в Каменец-Подольский, а оттуда, с помощью местных контрабандистов, благополучно перешел венгерскую границу и поездом отправился в Вену. На последней пограничной станции полицейский попросил у Льва паспорт, чем сильно напугал молодого конспиратора. Но фальшивый паспорт был найден в полном порядке и равнодушно возвращен хозяину.
   Каменец-Подольский был известным пунктом контрабанды; цена проводнику за перевод через границу была установлена в 11 рублей. Правда, учитывая, что Троцкий вез большой груз литературы, который частично нес провожатый, а также то, что часть пути, по болоту, контрабандист нес Троцкого на спине, Лев дал ему за услуги 25 рублей, чем тот был несказанно доволен. По дороге проводник «утешал» Льва рассказами о том, какие именно страсти могут произойти, если их обнаружат, и что недавно на пограничном мосту был застрелен человек, пытавшийся пронести коммерческую контрабанду. Все, однако, обошлось благополучно. По ту сторону границы Троцкий сел в вагон поезда, отправлявшегося в Вену, и, сэкономив полученные деньги, проехал до австрийской столицы «зайцем»[203].
   Завершился первый этап революционной деятельности Льва Бронштейна. На историческую арену выходил Лев Троцкий, которому очень скоро, несмотря на весьма молодой возраст, доведется стать одной из наиболее ярких и противоречивых фигур в российской социал-демократии, в советско-большевистской тоталитарной системе и в мировом коммунистическом движении.

Глава 3
Ленинец, меньшевик, центрист

1. Ленинский адепт

   Первое впечатление, которое произвела на пришельца из сибирской ссылки Вена, можно определить как шоковое. Были две причины такого состояния. Одна, быстро преодоленная, относилась ко всем людям, которые попадали в чужую страну впервые, наивно полагая, что знают язык этой страны, но, как оказывалось, не могли понять почти ни слова из того, что говорили прохожие. Вторая, более существенная причина, была связана с австрийской и вообще центрально-европейской ментальностью, которая отличалась спокойствием, упорядоченностью, правильным режимом, неизменным распределением времени, отводимого на работу и на отдых. Троцкий с его бурным темпераментом никак не мог ожидать, что такое свойство может относиться не только к мещанским слоям – к ним он испытывал чувство презрения, но и к социал-демократам, к их лидерам, даже к тому человеку, который не только в его представлении, но во всем 2-м Интернационале рассматривался как общепризнанный «вождь» австро-венгерского рабочего движения, к 50-летнему Виктору Адлеру[204], с которым Троцкий решил встретиться во что бы то ни стало немедленно по прибытии в Вену в полной уверенности, что Адлер забросит все дела, чтобы обеспечить ему дальнейшее продвижение в швейцарский Цюрих, где проживал видный русский марксист Павел Борисович Аксельрод[205], один из основателей группы «Освобождение труда». Собственно говоря, Лев мог бы просто купить билет на поезд до Цюриха, ибо на австро-швейцарской границе документы проверялись лишь формально, но у него не было достаточной суммы денег, а рисковать безбилетным проездом через границу он не решался. Аксельрод же, в свою очередь, должен был помочь Троцкому добраться до Лондона, где находился Ленин.
   С большим трудом Троцкий разыскал помещение центральной австрийской социалистической газеты Arbeiter Zeitung («Рабочая газета»), для чего на часть сэкономленных денег был куплен у уличного мальчишки свежий ее номер с адресом. Лев, разумеется, был потрясен, когда воочию увидел (по рассказам и из прессы он, разумеется, об этом знал), что «подрывной» печатный орган свободно продается вместе с респектабельными изданиями. С первых дней пребывания за границей он начинал привыкать к завоеваниям «буржуазной» демократии, которую в своих печатных выступлениях всячески чернил. Помещение редакции оказалось почти пустым, и портье не желал пускать незваного посетителя внутрь. Случайно оказавшийся там редактор Фриц Аустерлиц, спускавшийся по лестнице, резко и безапелляционно заявил, что в воскресный день господин Адлер отдыхает и беспокоить его не следует ни в коем случае. Все же, употребив все свое красноречие, проявив настойчивость и наглость, Лев добился адреса Адлера.
   Адлер принял его вначале не намного приветливее, но постепенно смягчился и, главное, выдал Троцкому небольшую необходимую сумму 25 крон, на следующий отрезок пути[206]. Из Цюриха, где с Аксельродом сразу же установились теплые взаимоотношения, хотя Лев посреди ночи бесцеремонно вторгся в его квартиру, да еще попросив заплатить таксисту, путь лежал через Париж в Лондон. (Неформальные отношения между Троцким и Аксельродом продлятся вплоть до 1917 г. В середине 20-х гг. Сталин в своих усилиях по разгрому троцкизма и дискредитации Троцкого будет весьма активно спекулировать тем, что одну из своих работ последний посвятил «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду».)
   В Швейцарии, являвшейся в конце XIX – начале XX в. подлинным центром российской политической эмиграции разных направлений, своего рода Меккой марксистов многих стран, где кроме Аксельрода жили Плеханов, Вера Фигнер и другие выдающиеся личности[207], Троцкий решил не задерживаться. На рассвете одного из дней поздней осени 1902 г. в квартире на окраине Лондона, где жили Ленин и Крупская (Хелдорф-сквер, 30), раздался условный громкий стук дверным кольцом три раза (так постучать Троцкого проинструктировал Аксельрод). Едва проснувшаяся Крупская подошла к двери и поинтересовалась, кого занесло в такую рань. Услышав, однако, имя Перо, она сразу же впустила Троцкого в дом и разбудила своего мужа словами: «Приехало Перо».
   Крупская рассказывала, что, оставив их вдвоем, она пошла объясняться с извозчиком, так как у Троцкого опять не было денег, чтобы расплатиться. «Когда я вернулась, я застала Владимира Ильича уже сидящим на постели и оживленно толкующим с Троцким на какую-то довольно отвлеченную тему. И горячие рекомендации «молодого орленка», и первый их разговор заставили Владимира Ильича особенно внимательно присматриваться к приезжему». Особенно Ленина интересовала оценка Троцким полтавского «Южного рабочего». «Определенность формулировок», его оценка разногласий с редакцией этой газеты, осуждение им стремления сохранить обособленность полтавской группы Ленину весьма импонировали[208]. Точно так же Ленин был явно удовлетворен весьма критическими оценками организационной расхлябанности социал-демократов в Харькове, тем, что на русско-австро-венгерской границе явка находится в ненадежных руках. Скорее всего, это было своеобразное прощупывание Пера, его проверка на лояльность, и проверку тот на данном этапе выдержал.
   Так состоялось знакомство Ленина с Троцким. Между ними, правда ненадолго, установились деловые отношения, основанные на взаимопонимании, сходной оценке ситуации в России и задач российской социал-демократии. Ульянов показал Бронштейну достопримечательности Лондона. Троцкий комментировал свои впечатления от Ленина во время этой прогулки достаточно абстрактно: «Незримая тень господствующего класса как бы ложилась в его глазах на всю человеческую культуру, и эту тень он ощущал всегда с такой же несомненностью, как дневной свет»[209].
   Как-то Ленин завел Троцкого в церковь, где проходило социалистическое собрание. Через 12 лет Троцкий рассказывал: «Рабочий-наборщик… говорил речь, по тем временам довольно революционную, против господствующих классов, за революцию и проч[ее], а затем все поднимались и пели хором гимн или псалом на такую тему: праведный Боже, помоги, чтобы не было ни богачей, ни королей, ни угнетателей»[210].
   В ходе этих внешне экскурсионных прогулок недоверчивый Ленин продолжал экзаменовать Троцкого, задавая ему массу вопросов. Речь шла о его отношении к современным философским и экономическим спорам, к махаевщине, то есть взглядам сибирского ссыльного Махайского, отрицавшего роль интеллигенции и склонявшегося к анархизму, о бернштейнианстве, то есть попытке пересмотреть учение Маркса, о тактике социал-демократов. Троцкий счел нужным польстить Ленину по поводу огромного статистического материала, включенного в его книгу «Развитие капитализма в России» (хотя эта книга казалась ему скучной). Ленин воспринял эту похвалу как должное; он вновь убеждался, что в Троцком он нашел преданного ему и ценного сотрудника.
   Троцкий был поселен неподалеку, в доме, в котором проживали известные члены группы «Освобождение труда» – Вера Ивановна Засулич и Юлий Осипович Мартов. О своем лондонском жилище Троцкий вспоминал: «Квартира эта, по обычному английскому типу, располагалась не горизонтально, а вертикально: в нижней комнате жила хозяйка, а затем друг над другом жильцы. Была еще общая комната, где пили кофе, курили и вели бесконечные разговоры и где, не без вины Засулич, но и не без содействия Мартова, царил большой беспорядок. Плеханов после первого посещения назвал эту комнату вертепом»[211].
   Из крохотного сибирского Верхоленска Троцкий попал в самое гнездо крайне левой российской политической оппозиции, в своего рода директивный центр социалистического движения, в среду противоречивых, но весьма заметных личностей. Их превосходства над собой он, однако, не ощущал. С первых дней пребывания в Лондоне Лев, несмотря на разницу в возрасте, в опыте, в знаниях, стал вести себя с ними на равных. Он стал выступать с небольшими сообщениями перед русской социалистической эмиграцией, в которой были представлены социал-демократы, народники (они начали формироваться в Партию социалистов-революционеров, которую сокращенно называли эсерами) и анархисты, отвергавшие централизованное государство и выступавшие за самоуправление местных общин. Он внимательно читал «Искру» и сопутствовавший ей журнал «Заря», выпускавшийся той же редакцией, в которой главную роль играли Плеханов, Мартов и Ленин. После «пробных» рефератов в Лондоне Троцкого решили «испытать» на эмигрантской аудитории в Бельгии и Франции. Его доклад был посвящен защите исторического материализма от так называемой «субъективной» школы, то есть тех социологов, которые отстаивали значительно бо́льшую роль личности, мыслительной деятельности, критического анализа в социальной эволюции.
   Ленин просмотрел тезисы доклада Троцкого, одобрил их и посоветовал ему подготовить на эту тему статью для «Зари». Троцкий утверждал, что он не отважился выступить с чисто теоретической статьей «рядом с Плехановым и другими»[212]. Может быть, именно из-за этой не написанной Троцким статьи с самого начала между Троцким и Плехановым отношения не сложились. Правда, имеется версия, что невольным виновником этого была восторженная, несмотря на свой немолодой возраст (в 1902 г. ей исполнилось 53 года), Вера Засулич. Согласно этой версии, пущенной в ход Анатолием Васильевичем Луначарским[213], Засулич сказала Плеханову: «Этот юноша, несомненно, гений». Плеханов ответил: «Я никогда не прощу этого Троцкому»[214].
   Вряд ли Засулич могла дать столь напыщенную оценку Троцкому, с которым она только познакомилась и который еще не имел серьезных теоретических работ; вряд ли Плеханов мог столь серьезно отнестись к суждению Засулич. Сам Троцкий отмечал «высокомерно-насмешливый тон Плеханова»[215], и Плеханов, даже если он и произнес эти слова, скорее всего, шутил. Несколько позже, 25 февраля 1903 г., Мартов, сообщая А.Н. Потресову[216], что собирается послать ему статью Троцкого о Горьком, комментировал: «Статья хорошая, ее одобряет даже Вера Ив[ановна], которая не любит писательской манеры автора»[217]. Так что Засулич к Троцкому относилась неоднозначно.
   В действительных причинах нелюбви Плеханова к Троцкому разобраться очень трудно, но тот факт, что юного 23-летнего революционера Плеханов сразу же невзлюбил, бесспорен, и это враждебное отношение сохранилось до конца жизни Плеханова. Сам Троцкий находил «социологическое», экстраполирующее объяснение отношения Плеханова к нему, считая, что это было отношение не только к его личности как таковой, но вообще ко всему молодому социал-демократическому поколению: «Для Плеханова в эти годы уже начиналась… пора упадка. Его подкашивало как раз то, что придавало силу Ленину: приближение революции. Вся деятельность Плеханова носила идейно-подготовительный характер. Он был пропагандистом и полемистом марксизма, но не революционным политиком пролетариата. Чем более непосредственно надвигалась революция, тем более явственно Плеханов терял почву под ногами. Он не мог не чувствовать этого сам, и это лежало в основе его раздраженного отношения к молодым»[218].
   Скорее всего, в отношении Плеханова к Троцкому сказывались одновременно оба момента: и раздражение по отношению ко всем «молодым недоучкам», и особая неприязнь к «наглому», по мнению Плеханова, Перу. В определенной мере это мнение подтверждают воспоминания Крупской, которая писала, что Плеханов сразу взял Троцкого «на подозрение», увидев в нем сторонника «молодой части редакции «Искры»[219]. Совершенно иным было восприятие Троцкого Лениным. Убедившись, что Бронштейн полностью разделяет его взгляды о необходимости создания четко структурированной подпольной социал-демократической партии с твердой дисциплиной и единым руководством, находящимся в руках небольшой группы профессиональных революционеров, Ленин стал добиваться включения Троцкого в состав редколлегии «Искры», полагая, что это укрепит его собственную позицию в редакции газеты по отношению к Плеханову и Мартову, которого Ленин считал слишком мягким. Редколлегия в это время состояла из шестерых: троих «старых» – Плеханова, Засулич и Аксельрода и троих «молодых» – Ленина, Мартова и Потресова, и было совершенно очевидно, что появление Троцкого в ней решающим образом изменит соотношение сил в пользу «молодых», прежде всего твердокаменного Ленина. 18 декабря 1902 г. Ленин писал Аксельроду, забыв, вероятно, что тот уже был знаком с Троцким: «Может быть нам удастся вскоре послать к Вам на подмогу молодого и очень энергичного и способного товарища отсюда (кличка «Перо»)»[220].
   В названных качествах Пера Ленина убеждали не только личные впечатления, но и первые публикации Троцкого, появившиеся в «Искре». Поначалу их посылал для публикации сам Ленин в качестве редактора. Дебют Льва в зарубежной социал-демократической газете произошел 1 ноября 1902 г., когда увидели свет сразу два его материала. Одним из них была небольшая, посвященная второстепенному вопросу заметка[221], пронизанная духом непримиримости и отмщения: «Не раскрыл ли вам очей страх перед зловещим для вас завтрашним днем? Если так, то вы должны видеть, что по крепостным стенам Шлиссельбурга до сего дня бродят неотмщенные тени замученных вами рыцарей свободы. Они взывают о мести, эти страдальческие тени. Не о личной, но о революционной мести. Не о казни министров, а о казни самодержавия».
   По всей видимости, этот довольно пустой материал импонировал Ленину своими интонациями. Правда, Троцкий завершил статью цитатой из «Илиады» Гомера, которую читал в поезде по дороге из Сибири, и это Ленину совсем не понравилось. «Но это же Гомер», – пытался настаивать Троцкий. Ильича древний авторитет не убедил, и строки Гомера были вычеркнуты[222].
   Вторым материалом явилась несколько бо́льшая по объему статья «Бобчинские в оппозиции». Ни глубиной, ни широтой охвата проблемы она не блистала. Но статью отличал весьма задиристый, почти непримиримый настрой по отношению к русским либералам, которые как раз в это время начинали формирование своих организационно-политических структур. С 1902 г. за пределами России выходил либеральный журнал «Освобождение», который редактировал бывший марксист П.Б. Струве. Его и других либеральных оппозиционеров Троцкий призывал к решительной поддержке автономии земств, но тут же высказывал твердое убеждение, что это совершенно нереально, ибо «земское холопство и оппозиционное лакейство» сходятся в единый курс. «Какие же египетские казни, какие российские скорпионы нужны еще для того, чтобы выпрямить, наконец, угодливо согнутую спину либерального земца, чтобы заставить его почувствовать себя не подручным «представителей русского правительства», но уверенным в себе работником народного освобождения!»[223]
   Вслед за этим в «Искре» был опубликован еще ряд статей и заметок Троцкого. Они посвящались разнообразным темам – все той же земской оппозиции и безрезультатности ее деятельности, программной речи правого деятеля – нового министра внутренних дел и шефа Отдельного жандармского корпуса Вячеслава Константиновича Плеве, взяточничеству чиновников и другим проявлениям коррупции, верноподданническим заявлениям местных деятелей, «идеалистической гамме» русских философов и литераторов, «славянофильскому шарлатанству» правящих кругов. Отдельные печатные выступления касались попыток самодержавия навязать финнам русский язык и отменить их автономию, исключения М. Горького из Императорской академии и пр.[224]
   Троцкий обрушивался на только что сформировавшуюся партию социалистов-революционеров, в особенности в связи с террористическими актами, которые начала предпринимать ее боевая организация. Он даже высказал предположение, что полиция идет на прямую провокацию – создает марионеточные подпольные террористические организации, которые оттягивают молодежь из политического подполья. Это его утверждение вызвало волну негодования не только среди эсеров, но и среди либералов, которые в значительно большей степени симпатизировали народническим террористам, видя в них заблуждавшихся героев, нежели марксистским теоретикам. Летом 1902 г. лидер либералов П.Н. Милюков[225] посетил в Лондоне редакцию «Искры», в целом сдержанно похвалил газету, но выразил недовольство ее кампанией против терроризма[226].
   Троцкий публиковал в «Искре» и статьи, посвященные рабочему движению и политике властей в рабочем вопросе. Среди них выделялась статья «Зубатовщина в Петербурге»[227], о движении, названном по фамилии начальника Московского охранного отделения полковника Сергея Васильевича Зубатова[228]. Зубатов попытался создать сеть легальных рабочих организаций – «обществ», чайных, читален и т. п., находившихся под надзором полиции. Он считал, что экономические выступления рабочих закономерны, так как порождены естественным стремлением улучшить материальное положение, но видел свою задачу в лишении рабочих выступлений политической направленности. Троцкий был в числе первых, обративших внимание на то, что он назвал хождением правительства «в народ». Издеваясь над «чисто русским духом», который приписывала одна из столичных газет «Утро» рабочей «сословной самодеятельности и взаимной помощи» под контролем полиции, Троцкий утверждал, что патент на этот дух выдан Департаментом полиции и состоит из «смеси полицейского самодержавия, полицейского православия и полицейской народности»[229].
   Надо сказать, что Лев переоценил «хождение властей в народ» – правительство, и особенно министр финансов СЮ. Витте, с глубоким подозрением относилось к зубатовским экспериментам. Решающее слово осталось за предпринимателями, которые засыпали власть имущих жалобами на нетривиального жандарма. В конце концов деятельность зубатовцев была ограничена только лекциями и чайными.
   Еще одной теме, связанной с рабочим движением, посвящалась статья «Фабричная инспекция и децентрализованная помпадурия»[230]. Здесь кратко прослеживалась история фабрично-заводской инспекции в России, признавалась прогрессивность ее введения. В то же время, используя сатирическое выражение М.Е. Салтыкова-Щедрина из повести «Помпадуры и помпадурши», Троцкий указывал на противоречие между насущными нуждами промышленности (ей необходим работоспособный, по возможности культурный пролетарий) и самодержавия (ему нужен темный, забитый и запуганный подданный). Именно этим автор объяснял несогласованность в действиях административных органов – стремление подчинить фабричную инспекцию Министерству внутренних дел и в то же время подготовку закона о фабричных старостах (он был утвержден Государственным советом империи менее чем за месяц до опубликования статьи – 10 июня 1903 г.), который вводил институт фабричных старост как посредников в переговорах между предпринимателями и рабочими. Вывод состоял в том, что при каждом новом правительственном эксперименте «острые железные зубья» самодержавия «впиваются в живое тело русского народа»[231].
   Ленин был явно доволен первыми зарубежными печатными выступлениями своего подшефного Пера. Он отверг требования партийных товарищей о возвращении Троцкого в Россию[232], в январе 1903 г. написал в Россию Кржижановскому, что «Перу» не хочется уезжать»[233], подключил к делу Льва Григорьевича Дейча, который очень хорошо относился к Троцкому[234], и 2 марта 1903 г. формально обратился к Плеханову (как к неофициальному руководителю издания) с предложением включить Троцкого в состав редколлегии газеты «Искра» в качестве седьмого редактора: «Я предлагаю всем членам редакции кооптировать «Перо» на всех равных правах в члены редакции (думаю, что для кооптации нужно не большинство, а единогласное решение). Нам очень нужен седьмой член и для удобства голосования (6 – четное число) и для пополнения сил. «Перо» пишет уже не один месяц в каждом номере. Вообще работает для «Искры» самым энергичным образом, читает рефераты (пользуясь при этом громадным успехом). По отделу статей и заметок на злобу дня он нам будет не только весьма полезен, но прямо необходим. Человек, несомненно, с недюжинными способностями, убежденный, энергичный, который пойдет еще вперед. И в области переводов и популярной литературы он сможет сделать не мало»[235].
   Далее Ленин пытался парировать возможные доводы против включения Троцкого в состав редколлегии: его молодость, возможность скорого отъезда в Россию, следы фельетонного стиля с чрезмерной вычурностью. Признавая эти недостатки, Ленин считал, что «чутье» члена партии – дело наживное, что отъезд Троцкого в Россию остается под вопросом, что недостатки стиля – дефект не важный. «Выровняется. Сейчас он принимает «поправки» молча (и не очень-то охотно). В коллегии будут споры, голосования и «указания» примут более оформленный и настоятельный вид».
   Не удовлетворившись сказанным выше, Ленин добавил к этому письму постскриптум, в котором прямо-таки ставил чуть ли не ультиматум, ссылаясь на «изрядное недовольство» Троцкого, которому казалось, что его все еще «третируют… как «вьюношу». Если мы не примем «Пера» сейчас, и он уедет, скажем, через месяц в Россию, то я убежден, что он поймет это, как наше прямое нежелание принять его в редакцию. Мы можем «упустить», и это было бы весьма скверно»[236].
   По воспоминаниям Троцкого, «вьюношей» его шутливо называл Л.Г. Дейч, и никто другой[237], но Ленин заострял это почти непроявлявшееся недовольство Троцкого в своих собственных целях. Как оказалось впоследствии, Троцкий не соответствовал тем качествам послушного последователя, которые вначале приписывал ему Ленин, и все эти хвалебные словеса весьма скоро – как только Троцкий проявил самостоятельность – сменились у Ленина злобными и презрительными репликами.
   К мнению Ленина в тот момент полностью присоединился Мартов, который, хотя в то время стоял на тех же организационно-политических позициях, что и Владимир Ильич, был не столь прагматичен, более гибок и, главное, более человечен. 10 марта 1903 г. Мартов со своей стороны сообщил Аксельроду о предложении Ленина включить Троцкого в редколлегию «Искры» «на полных правах». Характеристика литературных и ораторских качеств Пера была у Мартова еще более высокой, нежели несколько сдержанная характеристика Ленина. В письме говорилось: «Его литературные работы обнаруживают несомненное дарование, он вполне «свой» по направлению, целиком вошел в интересы «Искры» и пользуется уже здесь (за границей) большим влиянием благодаря недюжинному ораторскому дарованию. Говорит он великолепно – лучше не надо. В этом убедились и я, и Вл[адимир] Иль[ич]. Знаниями он обладает и усиленно работает над их пополнением. Я безусловно присоединяюсь к предложению Владимира] Щльича]»[238].
   Ранее, 4 марта, Мартов писал члену редколлегии «Искры» Александру Николаевичу Потресову, что Ленин предложил включить Перо в редакцию, что он, Мартов, безусловно за прием, что Засулич колеблется. «Она не имеет ничего против, но опасается, что из этого предложения вырастет новый конфликт с Плех[ановым]»[239]. Уже после политического разрыва с Троцким Мартов подчеркивал, что теория народнического социализма и его политика были подвергнуты критике в «Искре», в частности в статьях Троцкого, ставшего постоянным сотрудником газеты с конца 1902 г. Однако вопрос о включении Троцкого в редколлегию «Искры» не был тогда решен положительно. Возражал Плеханов, который, правда, пошел на компромисс, предложив отложить решение до съезда партии[240].
   Плеханов считал Троцкого выскочкой, недоучкой, фразером. Он полагал, что статьи Троцкого с их цветистой риторикой снижают уровень газеты, что его стиль – вычурный и напыщенный. По поводу статей Троцкого Плеханов как-то заявил Ленину: «Перо вашего «Пера» мне не нравится». Ленин, судя по воспоминаниям Крупской, ответил: «Стиль – дело наживное, а человек способен учиться, будет очень полезен»[241].
   Троцкий раздражал Плеханова прежде всего тем, что демонстративно держался с ним на равных. Плеханов нередко буквально саботировал публикацию статей Троцкого, задерживал их у себя в течение долгого времени – до тех пор, пока они не устаревали. Потресов писал Мартову 4 апреля 1903 г.: «Рукопись «Пера» я давным-давно передал Г[еоргию] В[алентиновичу]. Она у него находится и теперь, но прочел ли он, не знаю»[242]. Спросить же авторитетного Плеханова с замашками барина напрямую о статьях Троцкого Потресов не решался.
   Сам Троцкий утверждал, что предложение Ленина, поддержанное Мартовым, стало основой острого недоброжелательства Плеханова, который справедливо полагал, что Ленин стремится к созданию в редакции твердого большинства, направленного именно против Плеханова. Большинство же членов редколлегии высказывались за привлечение Троцкого на ее заседания по крайней мере с правом совещательного голоса. Плеханов, однако, возражал и против этого. Засулич, осмеливавшаяся вступать с Плехановым в прямой спор, в связи с этим драчливо заявила: «А я его приведу». И действительно привела Бронштейна на ближайшее заседание, которое проходило в Лондоне при участии Плеханова. «Не зная закулисной стороны дела, я был немало озадачен, когда Георгий Валентинович поздоровался со мной с изысканной холодностью, на которую был большой мастер»[243], – вспоминал Троцкий. Думается, однако, что Троцкий слегка лукавил, когда писал, что не знал закулисной стороны дела.
   В ходе подготовки ко II съезду РСДРП, который рассматривался социал-демократами как фактический учредительный съезд, Троцкий совершил новое агитационно-пропагандистское турне, на этот раз выступая в основном в колонии русских эмигрантов в Париже, по свидетельству Крупской – «с необычайным успехом»[244]. Очевидно, что это было и мнение ее мужа.
   Это была вторая поездка Троцкого в прекрасную французскую столицу, куда он стремился попасть как можно скорее не только по соображениям, связанным с политическими поручениями. Когда Троцкий впервые приехал в Париж осенью 1902 г., его прежде всего надо было устроить на квартиру. Примкнувшая к «Искре» бывшая народница Е.М. Александрова поручила это дело юной студентке Наташе Седовой. Наталья была невысокой, в целом спокойной, но иногда весьма темпераментной девушкой с высокими скулами, выдававшими восточные корни. Она посещала в Сорбонне лекции по истории искусства. Крохотная свободная комната, подходящая Льву, оказалась именно в том доме, где жила сама Наталья, на улице Лаланд. В этой комнате и был поселен Лев.
   На следующий день Александрова поинтересовалась у Седовой, чем занимается приезжий лектор, готовится ли он к докладу. «Не знаю, верно, готовится, – ответила Наташа, – вчера ночью, поднимаясь по лестнице, я слышала, как он насвистывал в своей комнате». «Скажите ему, чтобы он не свистел, а хорошенько готовился», – строго сказала Екатерина Михайловна[245] и попросила показать гостю недорогие рестораны.
   Наталья родилась 5 (17) апреля 1882 г. в украинской провинции в семье чиновника среднего достатка Ивана Седова и Ольги Колчевской (Седовой). Рано лишившись родителей, она переехала в Харьков на попечение родственников, здесь окончила гимназию, причем во время обучения в старших классах неоднократно посещала тайные сходки, на которых происходило бурное обсуждение политических вопросов и распространялись листовки, живописующие страдания простых людей в России, провозглашавшие грядущее торжество свободы. Однажды Наташа смогла убедить весь класс отказаться идти на молитву, а вместо этого читать какую-то работу Чернышевского. По окончании гимназии Наталья поступила в Московский университет, но проучилась там всего несколько месяцев, а затем отправилась в Женеву изучать естественные науки в тамошнем университете, однако все более вовлекалась в студенческие диспуты. Во время одного из таких диспутов ее представили Плеханову. Найдя естествознание, в частности ботанику, в которой она уже стала специализироваться, неинтересной, Седова, тяготевшая теперь к гуманитарным наукам, переехала в Париж, где, в свою очередь, установила контакты с социалистическими кругами. Она уже имела небольшой опыт подпольной работы, так как совершила короткую поездку в Россию с партией нелегальной литературы[246]. Вскоре по возвращении и состоялось знакомство Натальи и Льва, которое почти сразу переросло в страстную любовь, а вслед за этим, во время второго посещения Троцким Парижа, в фактический брак.
   Официальный церковный брак они не заключали и просто не могли его заключить, так как Лев не развелся с Александрой. Кроме того, для этого потребовалось бы официальное отречение Льва от иудаизма, что он считал попросту лицемерием, ибо и так никакой религии давно уже не придерживался. Конечно, можно было вступить в гражданский брак во Франции, что было элементарной процедурой, но этим Лев опять-таки совершил бы нечестный поступок в отношении Александры Соколовской. В целом формальности ни Льва, ни Наталью не волновали. Так Троцкий до самого Октябрьского переворота 1917 года, после которого брачное законодательство, как и все остальные сферы общественной жизни, было в корне изменено, оставался официальным мужем А.Л. Соколовской.
   Наталья с немалым удивлением отмечала, что Париж, которым она восхищалась, не произвел на ее возлюбленного сильного впечатления. В ответ на заданный ему вопрос Лев шутливо отмахнулся, заявив, что Одесса гораздо лучше. Все же Лев соизволил как-то пойти вместе с Натальей на могилу известного поэта-символиста Шарля Бодлера на кладбище Монпарнас. О том, что именно происходило потом, Наталья Ивановна прямо не рассказывает, но многозначительно сообщает: «С этого времени наши жизни были неразделимы». Жить они стали вместе: «Я получала помощь в сумме двадцати рублей в месяц, и Лев Давидович зарабатывал примерно столько же своим писательством. Мы могли лишь сводить концы с концами, но зато у нас был Париж, дружеское отношение беженцев, постоянные мысли о России и великих идеях, которым мы посвятили наши жизни»[247].
   Отчасти под влиянием Наташи, отчасти в силу собственной любознательности, в какой-то мере идя наперекор Ленину, в Лондоне, а затем в Париже демонстрировавшему холодное презрение к «буржуазному искусству», Троцкий постепенно приобщался к художественным ценностям, хотя, по собственному признанию, дальше дилетантизма не пошел[248]. Все же совместные с Натальей регулярные посещения Лувра и других музеев, а также выставок, знакомство с современной живописью, скульптурой, архитектурой обогатили его интеллектуальный запас, по крайней мере внешне, и он позже любил нарочито его демонстрировать, в частности в статьях, публиковавшихся в русской либеральной прессе после революции 1905 – 1907 гг.

2. На II съезде российских социал-демократов

   Приближался тем временем второй, а по существу дела первый подлинный съезд российских социал-демократов, расколотых на множество крохотных, почти не связанных друг с другом групп и течений. В апреле 1903 г. лидировавшая группа российских социал-демократических эмигрантов собралась в Женеве. Здесь без особых дискуссий и споров был согласован проект программы партии, здесь обсуждались, пока еще сравнительно спокойно, основные положения ее устава. Крупская комментировала: «Приехал Троцкий. Пустили и его в оборот. Поселили у него «для обработки» вновь приехавшего питерского делегата Шотмана»[249]. 23-летний Александр Васильевич Шотман участвовал в социал-демократических кружках с 1899 г., но, по-видимому, Ленин не вполне был уверен в его позиции на предстоявшем съезде и в качестве наиболее эффективного орудия убеждения использовал аргументацию Троцкого. Луначарский же высказывал мнение, что о Троцком впервые заговорили, «когда он явился на съезд партии… По-видимому, заграничную публику Троцкий поразил своим красноречием, значительным для молодого человека образованием и апломбом…[250] В Троцком того времени было много мальчишеского задора. В сущности, очень серьезно к нему не относились по его молодости, но все решительно признавали за ним выдающийся ораторский талант и, конечно, чувствовали, что это не цыпленок, а орленок»[251].
   Нельзя сказать, что Лев к этому времени оставался таким же непреклонным сторонником Ленина, каким он был в первые месяцы эмиграции. Возникали сомнения по поводу некоторых организационных планов Ленина, в частности насчет подчиненного положения партии по отношению к редакции партийного печатного органа. Троцкий вполне резонно полагал, что редакция, как и все партийные органы и организации, должна подчиняться Центральному комитету. Ленина же принципиальные вопросы волновали мало. Несравненно больше его беспокоила проблема фактического лидерства, которое в это время лучше обеспечивалось редакцией «Искры». «Мы – устойчивый центр, мы идейно сильнее, и мы будем руководить отсюда», – говорил он Троцкому[252]. Лев, однако, отмалчивался, не подозревая, что из-за такой «мелочи» вскоре может возникнуть глубочайший партийный раскол.
   Крупская вспоминала, что делегаты съезда собирались в кафе «Ландольд», где происходили обсуждения программных и политических вопросов. Однажды в этом кафе произошла бурная дискуссия между Плехановым и Троцким. Плеханов взял под защиту редакцию полтавской газеты «Южный рабочий», которую перед этим подверг критике Троцкий. Именно на этом вопросе внешне сосредоточилась дискуссия. Но по существу дела, речь шла о федеративном или централизованном построении партии. Обычно Плеханов защищал строгую централизацию. Но он не мог пережить, что практически те же аргументы, что и он сам, повторяет теперь молодой человек, ездивший, впрочем, ранее в Полтаву для ознакомления с работой редакции на месте. Поэтому Плеханов резко выступил против Троцкого, что удивило участников диспута, ибо им были известны «централистские» взгляды самого Плеханова. «Делегатам, которые в своем большинстве сталкивались в России с «Южным рабочим», показалась более правильной позиция Троцкого. Плеханов был вне себя»[253].
   В Женеве Ленин вновь внес предложение кооптировать Троцкого в редколлегию «Искры». На этот раз протест Плеханова был не только категорическим, но и весьма резким. Крупская вспоминала, как однажды ее муж пришел с заседания редколлегии «взбешенный до крайности». «Черт знает что! – говорил он, – ни у кого не хватает мужества возразить ему»[254]. Впрочем, мужества возразить ему не хватало и Ленину, предпочитавшему помалкивать и до поры до времени не нарушать свой союз с Плехановым.
   Съезд было решено проводить в Брюсселе, где местный рабочий кооператив согласился предоставить для заседаний помещение своего Народного дома, собственно, даже не Народного дома, а склада, скрытого от посторонних глаз, где хранились тюки шерсти и где было полно блох[255]. Участники съезда ехали в Брюссель разными путями, предпринимая некоторые, обычно весьма наивные конспиративные предохранительные меры, чтобы особо не попадаться на глаза блюстителям порядка. Троцкий, получивший мандат от Сибирского союза (скорее этот мандат был ему фиктивно предоставлен от имени Сибирского союза, ибо никакой связи с последним не было)[256], выехал в Брюссель с маленькой станции Нион, где поезд останавливался всего на миг. Ехал он вместе с младшим братом Ленина, делегатом от тульских социал-демократов, врачом Дмитрием Ильичом Ульяновым[257], с которым за поездку сблизился (что позже безуспешно попытается использовать в своих интересах Ленин).
   «Конспираторы» планировали уехать со станции Нион незаметно, но оказались на удивление бестолковы. Толком не выяснив, откуда уходит поезд, они ожидали его на другой платформе; когда поняли свою ошибку, времени перебегать уже не было. Ульянов с Троцким вскочили в последние секунды на буфер, чтобы затем уже перебраться в вагон. На тихой европейской станции началась настоящая паника: все испугались, что опоздавшие пассажиры свалятся под колеса. Поезд остановили, прибежал кондуктор, потребовавший уплаты штрафа за нарушение безопасности. Денег на штраф у делегатов съезда не было. Покричав на неудачливых туристов, кондуктор оставил их в покое и разрешил ехать дальше[258].
   Съезд проходил с 17 (30) июля по 10 (23) августа, сначала в Брюсселе, а после фактического запрещения его работы бельгийской полицией – в Лондоне. В Брюсселе за делегатами непрерывно следили агенты местной полиции, которая получала подробную информацию от берлинской агентуры российского Департамента полиции, возглавляемой опытным контрразведчиком A.M. Гардингом. Основные сведения поступали от Я.А. Житомирского[259] – осведомителя жандармского управления, входившего в берлинскую группу содействия «Искре», активно участвовавшего в подготовке съезда и известного в социал-демократических кругах под псевдонимом Отцов, а в Департаменте полиции – по кличке Андре.
   Троцкий, приехавший в Бельгию по болгарскому паспорту на имя Самоковлиева[260], почувствовал слежку не сразу. Только в начале второй недели заседаний, когда поздним вечером он и Засулич вышли из маленького ресторана «Золотой фазан», к ним подошел один из делегатов и прошептал: «За вами шпик, расходитесь в разные стороны». Последовала весьма наивная попытка укрыться от слежки, не приведшая к результатам. На следующий день «Самоковлиев» и многие другие делегаты съезда были вызваны в полицию, и им было предложено в течение суток выехать из Бельгии[261]. Съезд был перенесен в Лондон.
   На съезде были представлены не партийные организации (таковых почти не существовало), а руководящие центры и группы. Хотя партия считала себя пролетарской, состав съезда был чисто интеллигентским. Масса внимания была уделена спорам по мелочам, различному пониманию формулировок, гиперболизации различий и разногласий по, казалось бы, мелким вопросам. (Сходный характер будут носить и следующие социал-демократические съезды, конференции и совещания, вплоть до 1917 г.) Доминировал на съезде Плеханов. Он проявил себя как «твердый искровец», жесткий и авторитарный политик.
   Плеханов любил повторять латинское выражение: «Salus revolutionis supremus lex esto» («Успех революции – высший закон»). На съезде он утверждал, что, если после революции Учредительное собрание окажется ей враждебным, Собрание придется распустить, что революции не следует отменять смертную казнь – возможно, к ней придется прибегнуть для расправы с монархом. Большинство участников съезда встречало подобные заявления шумными аплодисментами. Делегаты представить себе не могли, что всего лишь через 15 лет эти пророчества будут претворены в жизнь и направлены в первую очередь против них самих, так как подавляющее большинство участников съезда окажется после октября 1917 г. не во фракции Ленина – Троцкого, а сам Плеханов, глубоко враждебный новому режиму, оторванный от общественной жизни, ожесточившийся и покинутый почти всеми бывшими единомышленниками, будет умирать от чахотки, которая в 1918 г. загонит его в могилу.
   Но пока что Плеханов производил на Троцкого несравненно большее впечатление, чем Ленин, хотя с первым отношения были почти враждебными, а второй был откровенным покровителем молодого Бронштейна. «С ясной, научно отшлифованной схемой программы в голове, – писал Троцкий о Плеханове, – уверенный в себе, в своих знаниях, в своем превосходстве, с веселым ироническим оттенком в глазах, с колючими усами с сединой, чуть-чуть театральными, но живыми и выразительными жестами, Плеханов, сидевший председателем, освещал собою всю многочисленную секцию, как живой фейерверк учености и остроумия»[262]. Именно Плеханова Троцкий видел в качестве того примера, которому необходимо следовать в манерах и в поведении.
   Троцкий был одним из самых активных участников съезда. Он выступал почти на каждом его заседании. В протоколах зафиксировано свыше ста его пространных или кратких выступлений и реплик[263].
   В первые дни съезда Троцкий в полной мере оправдывал ожидания Ленина, ведя себя активно и агрессивно. Он выступил уже на втором заседании 31 июля (по новому стилю[264]) при обсуждении порядка дня. Спор разгорелся о месте в партии еврейской социал-демократической организации Бунд, представитель которой – М.И. Либер[265] – настаивал на том, чтобы не выделять этот вопрос отдельно, полагая, что он входит в «рубрику организации партии». Троцкий резко выступил против. Он утверждал, что существуют серьезные разногласия по вопросу «единая организация с той или иной степенью самостоятельности частей («автономия») – или союз самостоятельных организаций («федерация»)». Раз этот вопрос встал перед нами, – «а он встал, – говорил Троцкий, – мы должны его исчерпать, мы не должны его откладывать»[266].
   Однако этим выступлением в ходе обсуждения порядка дня Троцкий не ограничился. Он высказался против представительства на съезде эмигрантской группы «Борьба», возглавляемой Д.Б. Рязановым (Гольдендахом)[267], который в то время уже прошел путь от народника до известного марксиста, пользовался значительным авторитетом в зарубежных социалистических кругах (он находился в эмиграции с 1900 г.), был весьма острым и безжалостным полемистом. В рассматриваемый период группа «Борьба» осуждала «экономистов», по адресу которых метал громы и молнии Ленин. Тем не менее «экономисты» в съезде принимали участие, и Ленин с этим мирился.
   Гнев по адресу группы Рязанова объяснялся тем, что она обвинила в экономизме… саму «Искру». Непримиримый тон Ленина и особенно Троцкого по адресу «Борьбы» и ее руководителя Рязанова был вызван не только и даже не столько политическими позициями группы, сколько качествами ее лидера – его резкостью, остроумием, ядовитым сарказмом. В этом смысле между Рязановым и Троцким было немало общего.
   Выступая 31 июля, Троцкий не жалел черной краски, которую щедро лил на «Борьбу» и Рязанова. «Эта группа бессильна и фактически, и морально-политически», – твердил он. Ее позицию определяет конъюнктура данного момента. «В этой переменчивости и кроется корень морально-политического бессилия «Борьбы». Но за такое бессилие не выдают дипломов. Оно подлежит каре. Карой является отказ в приглашении на съезд. Такой приговор будет не только нравственным осуждением «Борьбы», но и предупреждением всякой группе, которая в интересах своей политической карьеры захочет просунуть свою групповую физиономию в ту или иную идейную расщелину»[268]. Все это было красочно звучавшими, но не имевшими под собой никакой логической почвы словами, ибо вся российская социал-демократия в это время (да и позже) представляла собой конгломерат идейно и организационно разобщенных мелких и мельчайших групп. Рязанов отвечал тем, что называл Троцкого «дубинкой Ленина»[269].
   Вслед за рязановской группой Троцкий, пока еще полностью находясь под влиянием Ленина, резко обрушился и на «экономистов». На третьем заседании съезда, 31 июля, он выступил против видного социал-демократа Александра Самойловича Мартынова[270], обвинив его не в «экономизме», а в… приверженности к строгой «военной» дисциплине, основанной на принципе «чин чина почитай»[271]. Как и в первом случае, цель и Ленина и Троцкого состояла не столько в критике позиций своих противников по существу, сколько в стремлении как можно больнее их укусить, скомпрометировать их перед делегатами. На этом же заседании Троцкий выступил за приглашение на съезд польских социал-демократов с совещательными голосами; а если они заявят, что считают себя частью российской партии, то и с решающим голосом. Позицию Троцкого поддержал Ленин[272].
   Брошенная Троцким на заседании утром 1 августа реплика вызвала целый скандал. В связи с обсуждением вопроса о положении Бунда в социал-демократической партии он сделал заявление, что под резолюцией о недопущении автономии Бунда должны подписаться члены партии – евреи, которые, «работая в российской партии, считали и считают себя также представителями еврейского пролетариата». Возникшая суматоха заставила сделать перерыв в заседаниях съезда. По его окончании решено было более к этой теме не возвращаться. Однако на самом деле инцидент запомнился делегатам, что было связано с особой чувствительностью участников съезда к еврейскому вопросу, тем более что Троцкий вторично выступил о месте Бунда в партии на следующем заседании в тот же день, 1 августа. Вместе с Лениным он считал возможным существование еврейского союза только как подчиненной организации с определенной, ограниченной сферой самостоятельности в пределах поставленных задач. Троцкий утверждал, что своими претензиями на полную автономию Бунд выражает недоверие партии; что принять условия Бунда означает «признать свое нравственно-политическое банкротство», совершить «нравственно-политическое самоубийство». Решительно отвергая федеративное устройство партии, Троцкий требовал, чтобы Бунд был подлинно партийной организацией, внутренней составной частью социал-демократии, а не «договаривающейся стороной», каковую роль он пытался играть. Не удовлетворившись сказанным, Троцкий на том же заседании попросил слово еще раз, дополнив новыми аргументами, в основном эмоционального характера, свою прежнюю критику Бунда. Наконец, 3 августа Троцкий вновь выступил по тому же вопросу: о месте Бунда в партии. На этот раз от частностей оратор стремился протянуть логическую нить к значительно более общим сюжетам. Он формулировал свое представление о социал-демократической партии в целом как о единой организации «с большей или меньшей, конкретно определяемой автономией частей». Более того, как и другие делегаты, Троцкий втянулся в малоперспективную псевдотеоретическую дискуссию о том, что такое нация и что такое раса[273].
   3 августа на съезде началось обсуждение программы РСДРП. На следующий день Троцкий, однако, предложил временно прервать дебаты по программе, чтобы возобновить их после обсуждения программы на заседании специально избранной для этой цели комиссии. Высказанная идея представилась делегатам плодотворной, и ее поддержали. В связи с тем, что среди делегатов начались споры, должна ли комиссия обсуждать всю программу или же только ее общую часть, Ленин и Троцкий совместно выступили за передачу в комиссию всего текста. Это предложение также было принято[274]. Тем не менее 4 августа прения по программе еще продолжались, и Троцкий взял слово при обсуждении этого основополагающего документа. В полном согласии с Плехановым и Лениным он критиковал позиции «экономистов» – Мартынова и Акимова[275], особенно последнего, который возражал против включения в максимальную программу требования диктатуры пролетариата. К этому времени молодой социал-демократ уже хорошо научился приклеивать уничижительные ярлыки своим оппонентам. Он утверждал, что, отрицая диктатуру, Акимов впадает в обычный «социал-реформизм», что диктатура пролетариата будет «не конспиративным «захватом власти», а политическим господством «организованного рабочего класса, составляющего большинство нации»[276]. Иначе говоря, позиция Троцкого по обсуждаемому вопросу пока еще не расходилась с представлениями основной части европейской социал-демократии, которая отодвигала «социалистическую революцию» на то неопределенное утопическое время, когда рабочие станут составлять более половины всего населения той или иной страны.
   Абсолютная ценность демократических принципов была для Троцкого столь же неоспоримой, как и для представителей всех течений российской и международной социал-демократии. Особенно отдаленной перспектива социализма и пролетарской диктатуры оставалась для России, которая только вступала на путь промышленной модернизации. Пройдет всего лишь несколько лет, и Лев Троцкий решительно изменит свою позицию и откажется от установки на превращение пролетариата в большинство нации в связи с разработкой собственной концепции революционного процесса.
   Вновь взяв слово как представитель «Искры», Троцкий выступил апологетом искровской группы, заявив, что она выдвинулась в критический период сомнений, шатаний и разброда под знаменем революционного социализма и является тем самым знаменем, вокруг которого должна сплотиться вся партия. Термин «период шатаний и разброда» позже прочно вошел в большевистскую историографию, без упоминания о том, кто пустил в оборот этот емкий термин. Когда же возобновилось обсуждение программы, представитель «Искры» и делегат Сибирского союза вновь оказался в числе наиболее активных ораторов. 11 августа он указывает на необходимость контроля партии за деятельностью ее местных комитетов, а вслед за этим многократно касается частных редакционных вопросов программы, в целом полностью поддерживая основные положения ее проекта[277].
   Особое внимание он уделил в двух своих выступлениях аграрной части программы. Он отстаивал необходимость ограничиться аграрными требованиями, направленными против остатков крепостного права, но не создавать некую программу «аграрного социализма», кооперации и т. п. «Это – задача социалистов-революционеров», – с некоторым оттенком пренебрежения бросил оратор. Вслед за Троцким примерно с тех же позиций выступил Ленин[278]. Аналогичной точки зрения придерживался и Плеханов. Все они были едины в том, что особую аграрную программу социал-демократам вырабатывать нет никакой необходимости.
   Второе выступление по аграрной части программы было в основном посвящено требованию возвращения крестьянам так называемых земельных отрезков, то есть тех участков земли, которыми они владели до реформы 1861 г. и которые были у них отобраны при освобождении. Поддерживая названный лозунг, Троцкий в то же время оставлял простор для выдвижения более общих и широких требований. Он далее утверждал, что на Западе крестьянство уже исчерпало свою революционную роль. «У нас положение иное. В наступающий революционный период мы должны связать себя с крестьянством, – как в интересах крестьянской бедноты, так и в интересах пролетариата». Он призывал партию к работе в крестьянской среде, причем не к «дальновидной осторожности», а к «дерзости, дерзости и дерзости»[279].
   При всей декларативности и ораторской напыщенности этого заявления, носившего общий характер, страдавшего отсутствием какой бы то ни было конкретики, нельзя не видеть, что оно свидетельствовало о признании активной роли крестьянства в качестве движущей силы революции в перспективе. Троцкий предлагал предстать перед всем крестьянством с общедемократической частью программы и перед сельской беднотой – с пропагандой идей социализма. В этом вопросе позиция Троцкого, совпадавшая во время съезда с позицией Ленина, через некоторое время претерпит существенные изменения.
   Продолжая свои выступления по программе, Троцкий высказывался за своего рода «левый блок» российских оппозиционных сил. Он полагал, что социал-демократия должна поддерживать земскую оппозицию, когда она требует принятия конституции. «Надо одновременно и отмежевать свою партию от всех других оппозиционных и революционных движений и в то же время поддерживать эти последние»[280]. Идиллия во взаимоотношениях между Лениным и Троцким, однако, приближалась к концу, хотя сам Ленин считал в тот момент, что у Троцкого не должно возникнуть никаких колебаний[281].
   15 августа на утреннем заседании, проходившем под председательством Троцкого, началось обсуждение проекта организационного устава партии. Почти сразу же начались дискуссии по поводу двух формулировок первого параграфа, которые были представлены Лениным и Мартовым. Разница казалась небольшой. Ленин требовал участия каждого члена партии в работе одной из подпольных партийных организаций. Мартов соглашался на поддержку членами партии таковых организаций, допуская, что некоторые партийцы не станут непосредственно участвовать в нелегальных организациях, но будут следовать их указаниям или оказывать партии регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций. Троцкий с полным основанием полагал, что «непосредственного практического значения это противоречие не имело, так как правом решающего голоса по обеим формулам наделялись только члены нелегальных организаций. Тем не менее, две расходящиеся тенденции были несомненны»[282].
   Троцкий выступил осторожно, хотя и критически по отношению к ленинской формуле. В ответ на попытки Ленина буквально запугать делегатов жупелом оппортунизма Троцкий пробовал повернуть вопрос в несколько иную плоскость. Он решил объяснить, что оппортунизм создается более сложными и определяется более глубокими причинами, чем тот или другой пункт устава: «Он вызывается относительным уровнем развития буржуазной демократии и пролетариата… Я опасаюсь, что формула Ленина создает фиктивные организации, которые будут давать лишь своим членам ценз, но не будут служить средством партийной работы»[283]. При обсуждении вопроса об уставе Троцкий придерживался мнения о необходимости известной автономии для местных комитетов и определенной свободы действий для ЦК в применении партийных директив к изменяющимся условиям[284].
   Ленин довольно вяло стал защищать свою позицию, но постепенно пришел в состояние возбуждения, отказываясь от каких бы то ни было уточнений или компромиссов, превращая исходно мелкое разногласие в предмет принципиальных расхождений и руководствуясь в значительной степени собственными амбициями. «За кулисами шла борьба за каждого отдельного делегата, – вспоминал Троцкий. – Ленин не щадил усилий, чтобы привлечь меня на свою сторону». «Старик», как стали называть Ленина уже в это время, пригласил Троцкого на прогулку, в которой также участвовал большевик П.А. Красиков[285], человек недалекого ума и очень грубый, дававший во время прогулки настолько бесцеремонные характеристики членам редакции «Искры», что даже Ленин, сам весьма грубый и безапелляционный, при этом морщился, а Троцкий – «содрогался»[286]. Решено было провести закулисное совещание искровцев, на котором будет председательствовать Троцкий.
   Попытки найти выход из тупика результата не дали. Взбешенный Ленин покинул совещание, хлопнув дверью. После этого «старик» предпринял еще одну попытку перетянуть Троцкого на свою сторону, наставить его на «правильный путь». Он подослал к нему своего брата Дмитрия и 3., фамилию которой Троцкий не называл, так как не хотел компрометировать эту женщину, находившуюся в момент написания мемуаров в Советском Союзе. Несколько часов длилась беседа в одном из тихих лондонских парков. «Посланцы ни за что не хотели отпускать меня», – вспоминал Троцкий. «У нас приказ привести вас во что бы то ни стало», – упорствовали его собеседники. «В конце концов я наотрез отказался следовать за ними»[287].
   Из-за прямолинейной напористости Ленина Троцкий не просто не возвратился в его клан, но стал энергично выступать против ленинской формулировки, в поддержку формулировки Мартова. 15 августа на послеобеденном заседании Троцкий произнес энергичную речь, аргументированно возражая против предложения «старика». Оратор отмечал, что формула Ленина, якобы направленная против интеллигентского индивидуализма, «попадает совсем в другую цель». Он подчеркивал, что разного рода общественные объединения по интересам: гимнастические союзы, организации Красного Креста, студенческие землячества – «гораздо долговечнее всяких рабочих организаций».
   «Я боюсь, – издевательски продолжал Троцкий, – что, когда т. Ленин обратится в критическую минуту к своим спискам, он найдет в них студенческие землячества и барышень, хороших социал-демократических барышень, группирующихся в Красном Кресте… Неужели член ЦК должен будет отвечать каждой такой социал-демократической одиночке, проживающей в г. Пензе: «Прежде чем реализовать твои минимальные права, как члена партии, тебе надлежит связать себя с такими же одиночками в Самаре и Калуге. Ибо ныне внедрена формула для удавления твоего интеллигентского индивидуализма»[288].
   Ответное выступление Ленина было направлено в основном против Троцкого, который, по ленинским словам, обнажил всю суть вопроса. В заметке о прениях по пункту первому устава Ленин определил сущность критики Троцким его позиции словами: «Строго конспиративное понимание партии», а самого Троцкого в связи с этим отнес к мартовцам[289]. И мартовцы победили. Во многом именно благодаря энергичным усилиям Троцкого, его логике и красноречию первый параграф устава РСДРП был принят в более гибкой, чем ленинская, формулировке Юлия Мартова.
   Надо отметить, что различия по первому параграфу устава Троцкий поначалу не считал важными. М.М. Литвинов[290] рассказывал, что Троцкий пытался привлечь его на сторону противников Ленина прежде всего потому, что «Ленин обидел Мартова». Сам же Троцкий говорил, что «был далек от того, чтобы придавать уставу мистическое значение» и не видел смысла «в ограничении прав индивидуалистов-интеллигентов, которые стояли на позициях партийной программы и оказывали услуги партии, в сохранении их обособленности от руководства организации»[291].
   Хотя вопрос о первом параграфе был главным предметом разгоревшегося весьма острого спора, дискуссии продолжались и по другим пунктам. Троцкий высказал свое мнение относительно функций Совета партии. Он напомнил, как возникла сама идея этого органа: в условиях существования двух центров – Центрального комитета и Центрального печатного органа (ЦО) – решили создать «регулятор деятельности этих органов» в виде Совета. Теперь же некоторые делегаты высказывали пожелание, чтобы Совет стал центром партии. Крайне незначительная по численности подпольная организация, находившаяся в состоянии организационного становления, имела теперь целых три руководящих органа и, создавая их, превращалась в громоздкую бюрократическую структуру.
   По другим, не очень существенным вопросам Троцкий теперь как бы из принципа выступал или же голосовал против Ленина. Он решительно осудил ленинскую поправку, предусматривавшую единогласие Совета партии при кооптации членов ЦК в редакцию партийного печатного органа, а вслед за этим и против предоставления Совету права перерешения постановлений ЦК и ЦО. После завершения прений по уставу никто уже не сомневался, что Троцкий превратился из «дубинки Ленина» в одного из главных его оппонентов. Буквально по всем вопросам теперь они стояли на разных полюсах. Когда Ленин предложил обсудить проблему целесообразности издания популярного партийного печатного органа, Троцкий буквально взвился: «Предложение Ленина должно быть решительно отклонено. У нас есть более важные вопросы для обсуждения, и времени терять не следует. Высказываюсь за отклонение предложения Ленина». Вслед за этим Ленин стал настаивать на обсуждении вопроса о газете «Южный рабочий». И опять на трибуну поднялся Троцкий, который еще недавно, перед самой эмиграцией, считал плачевное состояние этой полтавской газеты весьма показательным фактом: «У нас остались более важные вопросы. Ленин не прав»[292].
   Острые дебаты развернулись по вопросу о составе редколлегии газеты «Искра». Им предшествовали кулуарные переговоры, во время которых Ленин предлагал сократить состав редакции вдвое – с шести до трех человек (он сам, Плеханов и Мартов), удалив Потресова, Засулич и Аксельрода. Плеханов резко высказался против, и Ленин от своей инициативы отказался. Но Троцкий на официальном заседании решительно выступил против Ленина за переназначение прежнего состава редколлегии, руководствуясь не только соображениями целесообразности, но и почтительным отношением к той троице, которую Ленин собирался выбросить за борт.
   Почти через двадцать лет Троцкий рассказывал, что ко времени II съезда «поглощал «Искру» полностью» как газету единомышленников, что ему были чужды попытки искать у ее редакторов «какие-либо различные тенденции, оттенки, влияния». Когда он заметил в некоторых неподписанных передовицах использование местоимения «я», то поинтересовался у Ленина, кому принадлежало авторство. Ленин сообщил, что это были его статьи. Троцкий в ответ высказал мнение, что с литературной точки зрения странно использовать личное местоимение в статьях, носящих коллективный характер. «Почему странно? – недружелюбно поинтересовался Ленин и сам ответил: – Я не думаю… Личное обозначение статей, хотя они не подписаны, – это средство обеспечить свою линию мысли в условиях недостаточного доверия со стороны ближайших коллег»[293].
   Троцкий все более убеждался, что Ильич видит в своих «ближайших коллегах» отнюдь не друзей, а только лишь временных союзников, с которыми не колеблясь порвет, как только сочтет это целесообразным. Тем временем Ленин и ряд других делегатов настояли на требовании выборов нового, сокращенного состава редколлегии «Искры». При голосовании по этому пункту Ленин получил незначительное большинство в два голоса. Этот крохотный перевес означал, что на сторону Ленина постепенно переходило большинство съезда[294]. Троцкий оказался с меньшинством.
   На заседании 20 августа весьма резкая перепалка произошла между Лениным и Мартовым. В словесную дуэль вмешивались многие делегаты. Естественно, среди них был и Троцкий, теперь поддерживавший Мартова. Конфликт касался вопроса о выборах редколлегии. Стенограмма отмечает следующую реплику Ленина и реакцию делегатов: «Тов. Мартов говорил, что данным вотумом наложено пятно на его политическую репутацию. Выборы ничего общего не имеют с оскорблением политической репутации (Крики: «Неверно! Неправда!»… Ленин просит секретарей занести в протокол, что тт. Засулич, Мартов и Троцкий его прерывали, и просит записывать, сколько раз его прерывали)»[295].
   Через два дня именно по поводу прерывания вновь произошел спор Ленина и Троцкого. Ленин настаивал, что его не поняли вследствие прерываний во время его выступления. «Но его именно потому прерывали, что его хорошо поняли»[296], – парировал Троцкий. Участники съезда действительно понимали, что Ленин вытесняет из редколлегии неугодных ему лиц, прежде всего Мартова. В связи с процедурными разногласиями Мартов, Троцкий и некоторые другие делегаты отказались участвовать в выборах ЦК[297], что, собственно, и позволило Ленину провести в его состав своих сторонников. Именно этот отказ Троцкого и других противников Ленина от участия в выборах ЦК предопределил победу на съезде ленинского большинства и появление самого термина «большевики».
   Приехав на съезд единомышленниками и почти друзьями, Троцкий и Ленин покидали его в полном взаимном отчуждении, политическими и личными врагами. В последующие годы между ними временами будет происходить сближение, всегда на относительно короткий период. В основе своей враждебные отношения между Лениным и Троцким сохранятся вплоть до 1917 г., причем порой будут носить очень острый характер. В чем же состояли причины внезапного и резкого разрыва между Троцким и Лениным? Троцкий в своих мемуарах совершенно уходил от вопроса о первом параграфе устава, хотя именно по этому вопросу стали возникать резкие разногласия. Он утверждал, что главным пунктом разрыва был вопрос о редакции «Искры»: «Ленин относился ко мне прекрасно. Но именно он посягал теперь в моих глазах на редакцию, которая была для меня единым целым и называлась обаятельным именем «Искра». Мысль о расколе коллегии казалась мне святотатственной»[298].
   Принять это объяснение весьма затруднительно, прежде всего потому, что вопрос о редколлегии обсуждался позже вопроса об уставе, когда и произошел фактический разрыв между обоими деятелями. Собственно, Троцкий и сам признавал, что конфликт с Лениным произошел в результате разного понимания централизма[299], то есть как раз в связи с уставом. Не исключено, что возникший острый конфликт в основе своей носил личностный характер. Троцкий постепенно, но во все большей степени убеждался, что под руководством Ленина в группе его сторонников всегда будет играть роль второго человека, что он никогда не сможет пробиться в единоличные руководители, что ленинская воля, ленинский напор будут постоянно подавлять его индивидуальность. Этого Троцкий хотя бы в силу своих персональных качеств не мог вынести. Уже созревшая авторитарность Ленина и зреющая авторитарность Троцкого отталкивали их друг от друга.
   Троцкий полагал, что по своим личным качествам политического деятеля, оратора и журналиста он стоит выше Ленина. Это было, разумеется, одностороннее мнение, но по некоторым параметрам оно соответствовало действительности. Троцкий был, бесспорно, более ярким и талантливым политическим оратором. Ленин часто запутывался в своих рассуждениях, оказывался неспособным довести логическую линию до конца, обрывал мысль и переходил к чему-то другому. Он легко впадал в ораторскую истерию, подменяя аргументы грубой руганью по адресу оппонентов. Троцкий же к 1903 г. научился преподносить свои доводы не только в доступной данной аудитории, но и в образной, яркой форме, проявлял способность жестко и безжалостно высмеивать тех, по адресу кого произносились его обвинения, но, как правило, не допускал прямых оскорблений. В то же время Троцкого коробила прагматичность Ленина, готового идти на любые союзы и компромиссы, которые были ему в данный момент выгодны. Высокомерная заносчивость Троцкого, с одной стороны, аморальность, властолюбие и грубость Ленина, с другой, не могли совмещаться.
   Ко времени II съезда Ленин в полной мере осознал, что его путь к политическому партийному руководству (о государственной власти он пока еще помышлять не мог) возможен только в том случае, если он будет пользоваться в борьбе любыми средствами, включая пасквили, ложь, клевету по адресу соперников и недругов, фальсификацию их суждений, приписывание им произвольных высказываний и т. п. Троцкому было еще далеко до таких качеств и выводов. Пока ему несравненно ближе были сдержанные и в определенной степени обоснованные фактами суждения тех, кто оказался в меньшевистской группе, хотя политически изначально он был ближе к централистским ленинским установкам, осознавая, однако, их недостатки и пороки. Позже Троцкий сумеет овладеть многими ленинскими нечистоплотными политическими приемами, но дорасти в этом смысле до Ленина он никогда не сможет.

3. Меньшевизм и отход от него

   В дальнейшем меньшевики и большевики, которых подчас называли «враждующими братьями», ибо и те и другие руководствовались одной и той же программой РСДРП, то приближались друг к другу (особенно в период подъема революции 1905 – 1907 гг.), то вновь расходились, претерпевая перегруппировки и сближения отдельных фракций в их составе, пока, наконец, в 1917 г. (а не в 1912 г., как утверждала советская историография) они стали двумя совершенно самостоятельными политическими партиями[300].
   По окончании съезда лидеры меньшевистской фракции были весьма озабочены тем, чтобы сохранить Троцкого в редакции «Искры». Мартов писал Аксельроду 31 августа 1903 г.: «Мы должны требовать приема Троцкого [в состав редакции]. Это очень трудн[ый] пункт. Имея в виду, что мы всегда можем в будущем требовать снова и снова кооптации, мы можем – в самом кр[айнем] случае – и тут уступить, если только положение Т[роцкого] будет обеспечено, напр[имер], тем, что при ред[акц]ии будет образована специаль[ная] группа для редактиров[ания] попул[ярно]-брошюроч[ной] лит[ерату]ры из меня, Троцк[ого] и, скажем, Веры Ив[ановны Засулич]»[301].
   Вскоре после партийного съезда Троцкий посетил состоявшийся в Базеле 23 – 28 августа 1903 г. VI Сионистский конгресс, на котором председательствовал лидер движения Теодор Герцль. Он вынес на обсуждение делегатов план переселения евреев в Восточную Африку, в Уганду, вызвавший бурные споры. Многие противники этого плана, главным образом представители сионистских организаций России, покинули зал в знак протеста и вернулись на заседание лишь на следующий день по личной просьбе Герцля. Конгресс удовлетворил ряд их требований, в частности запретил финансирование угандийской экспедиции из средств Еврейского колониального банка, Еврейского национального фонда и фонда членских взносов Сионистской организации.
   Разумеется, Троцкий присутствовал на конгрессе не как делегат, а в качестве весьма критически настроенного социалистического журналиста, представителя «Искры». Он подготовил затем специальную статью для этой социал-демократической газеты, в которой без каких-либо оснований, на основе собственных эмоций оценил споры на съезде как признак полного разложения сионизма и едко высмеивал различные группы сионистов, причем особенно резкие эпитеты доставались самому Герцлю[302].
   В 1903 г. Лев Троцкий все более и более оттачивал свое искусство бесстрашного политического полемиста, выступая на социал-демократических собраниях в Швейцарии. Меньшевик П.А. Гарви[303] вспоминал одно из собраний в Женеве, происходившее под председательством Ф.И. Дана[304]: «С большой речью выступил Троцкий, обрушившийся на большевиков. Такого блестящего оратора мне не приходилось еще слышать ни в подполье, ни в тюрьме. Бросались в глаза боевой задор, отточенность, пожалуй, нарочитая и чрезмерная, формулировок, полемическое искусство: в руках не меч, а шпага – перевел я на свой внутренний язык впечатление от выступления Троцкого»[305].
   В середине октября 1903 г. в Женеве Троцкий принял участие в совещании 17 меньшевистских деятелей, на котором он вместе с Мартовым, Потресовым, Аксельродом и Даном был избран в состав меньшевистского центра («бюро меньшинства»). Подготовленная Троцким и Мартовым резолюция была реакцией на победу большевиков на съезде и указывала, что действия большинства ведут к расколу партии на «замкнутую, односторонне подобранную центральную организацию» и на «широкую разнородную массу социал-демократических работников», компрометируя этим «саму идею единой боевой строго централизованной партии». В резолюции далее говорилось: «Мы считаем для себя нравственно и политически обязательным вести… борьбу с применением всех мер, которые, не ставя нас вне партии и не компрометируя ни самой партии, ни идеи ее центральных учреждений, могут в возможно близком времени привести нас к такому изменению состава высших учреждений партии, которое обеспечило бы ей возможность свободно работать над идейным и организационным воспитанием партии»[306].
   Вскоре после этого Троцкий принял участие во II съезде Заграничной лиги русской революционной социал-демократии, которая существовала в Женеве с 1901 г. Эта Лига была признана II партсъездом единственным представительством ЦК за границей, что выглядело странно, поскольку сам ЦК также находился за рубежом. Съезд состоялся 26 – 31 октября 1903 г. по новому стилю. На нем произошли очередные столкновения между Троцким и Лениным. В докладе о II партсъезде Ленин упомянул, что «одним из искровцев было высказано мнение» не приглашать на съезд представителя «Борьбы». Троцкий перебил Ленина: «Напрасно не называете фамилии оратора, это говорил я». Аксельрод добавил: «По-видимому, референт не считает это для себя выгодным». После этого Ленин признал, что речь шла именно о выступлении Троцкого[307].
   На съезде Заграничной лиги Троцкий продолжал активно выступать с поддержкой позиции Мартова по поводу членства в партии, напомнил, что при выработке устава не было обращено достаточное внимание на создание гарантий для обеспечения независимости и авторитета ЦК[308]. Он пытался высказаться в пользу коллективного, согласованного руководства партией и против подмены коллективного руководства властью отдельных лиц, прежде всего Ленина. В духе полной поддержки меньшевиков Троцкий написал доклад о съезде, хотя в тексте было немало критических суждений о самих меньшевиках, в частности о Плеханове[309] (и это только усилило враждебность их отношений).
   

notes

Примечания

1

2

   Дойчер Исаак (1907 – 1967) – историк и публицист. Родился в окрестностях Кракова (Западная Галиция, входившая в состав Австро-Венгрии). Учился в Краковском и Варшавском университетах. Был членом компартии Польши. В 1932 г. выступил против сталинистской политики в Коминтерне, а вслед за этим поддержал Троцкого, за что был исключен из партии. В 1938 г. дистанцировался от Троцкого, отказавшись поддержать создание 4-го Интернационала. В 1939 г. эмигрировал в Великобританию. После войны отошел от политической деятельности. Написал трехтомную биографию Троцкого, биографию Сталина, ряд публицистических произведений.

3

4

5

   Панцов А.В., Чечевишников А.Л. Исследователь и источник: О книге Д.А. Волкогонова «Троцкий» // Исторические исследования в России: Тенденции последних лет. М.: АИРО-ХХ, 1996. С. 100 – 114. На международной конференции, посвященной переоценке Троцкого и его наследия, в Абердинском университете (Шотландия) в 1990 г. московский историк В.П. Булдаков иронически назвал Волкогонова «генерал-полковником философии», намекая на его воинское звание (The Trotsky Reappraisal. Edinburth University Press, 1992. P. 101).

6

   Роговин В. Волкогоновский Троцкий // Бюллетень Четвертого Интернационала. 1993. № 7. С. 189 – 210. Роговину принадлежит несколько небезынтересных книг по истории советского общества в 20-х – первой половине 40-х гг., объединенных общим названием «Была ли альтернатива?» (речь идет об альтернативе сталинскому курсу социального и политического развития страны). Все эти книги, однако, проникнуты безудержной апологетикой Троцкого и проистекающим отсюда догматизмом.

7

8

9

10

11

   Из такого рода очерков на русском языке необходимо выделить первую и пока единственную достоверную статью, написанную А.В. Панцовым (Панцов А.В. Лев Давидович Троцкий // Вопросы истории. 1990. № 5. С. 65 – 87). Этот же автор написал серьезное исследование, значительная часть которого посвящена влиянию Троцкого и его идей на революционное движение в Китае (Панцов А.В. Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и Китайская революция (1919 – 1927). М.: Муравей-Гайд, 2001). В серии ЖЗЛ издательства «Молодая гвардия» в 2010 г. вышла биография Троцкого, написанная Г.И. Чернявским.

12

13

14

15

16

17

18

19

20

   За пределы возможного обсуждения выходит фильм «Л. Троцкий. Обречен на убийство», показанный по Центральному российскому телевидению в конце мая 2002 г., который назван его автором журналистом Сергеем Медведевым «документальным», хотя ничего документального в нем нет, в некоторых же местах представлены игровые сцены. Фильм снят, чтобы продемонстрировать непобедимость советских карательных органов, – именно исполнителям плана убийства Троцкого посвящен в первую очередь этот фильм.

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

   Истмен Макс (1883 – 1969) – американский журналист, писатель и общественный деятель. Преподавал логику и философию в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Участвовал в социалистическом движении и принадлежал к левой богеме нью-йоркского района Гринвич-Виллидж-Создатель и руководитель радикальных журналов The Masses («Массы») и Liberator («Освободитель»). В 1921 г. недолгое время состоял в Рабочей партии, являвшейся легальной формой существования компартии, хотя, по мнению его биографа, вступил в эту партию и использовал ее членский билет исключительно с прагматической целью быть дружелюбно принятым в Советской России (O'Neil W.L. The Last Romantic. A Life of Max Eastman. New York: Oxford University Press, 1978. P. 86). В 1922 – 1924 гг. Истмен находился в России (СССР). Сблизившись с Троцким, собирался написать его биографию. Реализована была только первая часть замысла – книга о его юности. По возвращении в США Истмен выступил с разоблачениями внутрипартийной борьбы в большевистском руководстве и был первым публикатором «завещания» («Письма к съезду») Ленина. В 1929 – 1933 гг. являлся переводчиком работ Троцкого на английский язык и его литературным агентом в США. Постепенно разошелся с ним по политическим и теоретическим вопросам. С 1941 г. редактировал журнал Reader Digest (в нем публиковались сокращенные варианты художественных произведений). В 50-х гг. стоял на правых позициях, поддерживал маккартизм. Автор мемуаров и сборников стихов.

44

   Крыленко Николай Васильевич (1885 – 1938) – социал-демократ с 1904 г., большевик. В 1917 г. вел агитацию в войсках Юго-Западного фронта. После Октябрьского переворота вошел в состав Комитета по делам военным и морским, образованного при Совнаркоме. 12 ноября 1917 г. был назначен Верховным главнокомандующим, пробыл им недолгое время. Обычно для хоть какого-то оправдания этого назначения в советской историографии Крыленко называли прапорщиком, однако это не верно – в армии он не служил и никакого воинского звания не имел. В качестве главнокомандующего Крыленко отдал приказ прекратить военные действия. С 1918 г. служил в карательных органах (председатель Верховного трибунала, прокурор РСФСР). С 1931 г. являлся наркомом юстиции РСФСР, с 1936 г. – наркомом юстиции СССР. Был непосредственным организатором ряда провокационных судебных процессов. Арестован в начале 1938 г. и расстрелян.

45

   Eastman М. Leon Trotsky. The Portrait of a Youth. New York: Greenberg Publishers, Inc. 1926. Когда Истмен попросил Троцкого о сотрудничестве, тот письменно ответил: «Моей первой реакцией было решение отказаться от какого-либо сотрудничества. Но затем я подумал, что это будет неправильно. Хорошо это или плохо, мне выпала судьба сыграть определенную роль в Октябрьской революции и ее дальнейшем развитии. Многие люди находят свой путь к общему через личное. В этом смысле биографии имеют право на существование. Но я не могу согласиться прочитать Вашу рукопись, потому что это сделает меня в каком-то смысле ответственным не только за фактическую сторону, но также за характеристику и оценки. Совершенно очевидно, что это невозможно. Я готов взять ответственность, и притом ограниченную, за факты, которые я Вам сообщу в ответ на Ваши запросы. За все остальное Вы должны нести личную ответственность» (Ibid. Р. VII). В более поздней книге Истмен рассказал: «Я попросил у него об аудиенции, которую он сразу же назначил, и изложил, довольно робко, свою амбициозную идею. Он был, очевидно, доволен… «В принципе я согласен, – ответил мне Троцкий, – но у меня нет почти ни минуты свободного времени. Если вы остановитесь где-нибудь поблизости и разрешите мне посылать за вами внезапно и без церемоний, когда я улучу момент, я попытаюсь сотрудничать с вами»… Я стал частым посетителем военного комиссариата… У нас было много веселых и насыщенных информацией разговоров с Троцким, сначала на французском языке, потом постепенно и на русском» (Eastman М. Love and Revolution. My Journey through an Epoch. New York: Random House, 1964. P. 336 – 337). Уже из этих строк вытекает очевидный апологетический характер работы Истмена. Через много лет в результате самых разнообразных контактов с Троцким Истмен отказался от обожествления его личности. В архиве библиотеки Лилли, университета штата Индиана, хранится фонд М. Истмена, в котором имеется ряд записанных им и присланных ему подлинников мемуарных свидетельств о детстве и юности Троцкого (Indiana University, Lilly Library, Max Eastman Archive).

46

47

48

49

50

51

   Инбер (девичья фамилия Шпенцер) Вера Михайловна (правильно Моисеевна) (1890 – 1972) – писательница, родственница Троцкого. Автор лирических стихов и поэм, художественной прозы, литературно-критических статей. Стремление всячески приспособиться к сталинской системе, особенно имея в виду родственные отношения Инбер с Троцким, крайне отрицательно повлияло на ее творчество. За поэму «Пулковский меридиан» (о блокадном Ленинграде) получила Сталинскую премию.

52

   Еврейское происхождение Инбер тщательно скрывалось. В предисловии А. Макарова к четырехтомнику ее сочинений недостоверно и уклончиво, без упоминания имен родителей, говорилось: «Мать привила дочери любовь к родному языку и литературе. Она была педагогом, преподавала русский язык в женском училище. Отец возглавлял издательство «Mathesis» («Математика») (Макаров А. Вера Инбер // Инбер В. Собрание сочинений. М.: Художественная литература, 1965. Т. 1. С. 6.)

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

   Eastman М. Leon Trotsky. P. 38. Примерно то же вспоминала дочь квартирной хозяйки Троцкого в Николаеве. Она добавляет только, что Давид обрушился с руганью и на ее мать, упрекая ее в том, что она не следила в должной мере за своим юным жильцом (Pomper Ph. Lenin, Trotsky, and Stalin. P. 105). Если ее не подвела память, то это свидетельствует, что отец Льва буквально потерял контроль над собой, ибо его великовозрастный сын уже никак не мог поддаваться воспитательному воздействию со стороны квартирной хозяйки.

77

78

79

80

81

82

83

   Струве Петр Бернгардович (1870 – 1944) – экономист, философ, историк, публицист. В начале творческой деятельности придерживался марксистских взглядов, участвовал в деятельности 2-го Интернационала, затем стал одним из лидеров партии кадетов. Редактор журналов «Освобождение», «Русская мысль» и др. Депутат 2-й Государственной думы. После Октябрьского переворота 1917 г. участвовал в борьбе против большевистской власти. Являлся членом Особого совещания при генерале А.И. Деникине, затем эмигрировал. Жил в Праге, Белграде, Париже. В эмиграции продолжал активную научную и публицистическую деятельность, редактировал газету «Возрождение».

84

85

86

87

88

89

   Мартов Л. (настоящие фамилия, имя и отчество Цедербаум Юлий Осипович) (1873 – 1923) участвовал в социал-демократическом движении с 1893 г. С 1903 г. являлся одним из лидеров меньшевиков. В 1917 – 1918 гг. руководитель меньшевиков-интернационалистов. В 1920 г. выехал в Германию на съезд Независимой социал-демократической рабочей партии, но в Россию не возвратился, став эмигрантом. В 1921 г. был основателем меньшевистского журнала «Социалистический вестник». Являлся одним из организаторов центристского 2-го с половиной Интернационала (1921 – 1923).

90

91

   Плеханов Георгий Валентинович (1856 – 1918) начал свою деятельность как народник. Был одним из руководителей народнических организаций «Земля и воля» и «Черный передел». В 1880 г. эмигрировал. В эмиграции перешел на марксистские позиции и в 1883 г. основал в Женеве русскую марксистскую организацию «Освобождение труда». Автор ряда книг и памфлетов, направленных против народничества, а затем «легального марксизма» и «экономизма». Один из основателей в 1900 г. газеты «Искра». Вскоре после II съезда РСДРП (1903) стал лидером меньшевиков. После революции 1905 – 1907 гг. возглавлял группу «меньшевиков-партийцев», сотрудничавшую с большевиками. Во время Первой мировой войны стоял на позиции обороны России. Резко отрицательно отнесся к большевистскому перевороту 1917 г.

92

93

94

95

   Михайловский Николай Константинович (1842 – 1904) – народник. Публицист, социолог и литературный критик. Один из редакторов журналов «Отечественные записки», «Русское богатство» и др. В конце 1870-х гг. был близок к революционно-народнической организации «Народная воля». Дважды подвергался высылке из Петербурга. Разрабатывал теорию героев и толпы. В многочисленных статьях анализировал художественное творчество Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского и других писателей.

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

   Вегман Вениамин Давидович (1873 – 1936) – участник социал-демократического движения с 1896 г. в Одессе и Николаеве. После 1903 г. присоединился к большевикам. С 1917 г. жил в Томске, с 1920 г. в Новониколаевске (Новосибирске). Занимался в основном организационно-пропагандистской деятельностью. Автор ряда статей по историко-революционной тематике. Арестован в апреле 1936 г. По официальной версии, покончил самоубийством в августе 1936 г. во время следствия. По всей видимости, умер во время пыток.

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

   Eastman М. Leon Trotsky. С. 142. Известный израильский общественный деятель А. Воронель в предисловии к книге о Троцком так комментирует этот факт: «Лев Троцкий учил языки по Библии, но вряд ли был достаточно внимателен к самому тексту. Поэтому он бы не понял, если бы человек, который приуготовил ему его участь, сказал, что поступит с ним, как Навуходоносор поступил с царем Цидкиягу (Седекией в русском произношении)» (Недава Й. Вечный комиссар. С. VIII). Имеются в виду слова: «И закололи сыновей Седекии пред глазами его…» (4 Цар., 25: 7). Именно таковой была судьба детей Троцкого, а затем и его самого.

139

140

141

142

143

144

145

   Дейч Лев Григорьевич (1855 – 1941) – участник революционного движения с середины 70-х гг. XIX в., народник. С 1883 г. член плехановской марксистской группы «Освобождение труда». Был арестован в Германии и выдан российским властям. В 1884 – 1901 гг. находился на каторге и в ссылке в Сибири, откуда бежал. С 1903 г. один из лидеров меньшевиков. Подвергался новым арестам, вновь бежал и эмигрировал. В 1917 г. возвратился в Россию. После Октябрьского переворота в политической деятельности не участвовал, хотя власть большевиков осудил. Автор ряда работ по истории революционного движения и организатор публикации архивных документов Плеханова и его группы.

146

147

148

149

150

   Eastman М. Leon Trotsky. P. 120. Зив передавал этот эпизод несколько иначе. По его словам, кто-то из арестантов был отправлен в карцер за то, что не снял шапку перед начальником тюрьмы. Узнав об этом, Бронштейн предложил организовать демонстрацию солидарности. Решили выйти на очередную прогулку, потребовать от надзирателя вызвать начальника тюрьмы и при его приходе не снимать шапки. Явился начальник. Впереди всех стоял Бронштейн. «Ты почему шапку не снимаешь?» – закричал начальник. «А ты почему не снимаешь?» – высокомерно ответил узник. После этого последовал недолгий карцер (Зив Г.А. Троцкий. С. 39).

151

152

153

   Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 431. Л. 2 – 9. Это письмо было обнаружено в архивах жандармского управления. В 1922 г. редакция журнала «Пролетарская революция» обратилась к Троцкому с просьбой разрешить публикацию письма. Троцкий ответил решительным отказом. «Я еще не покойник, люди, с которыми я переписывался, тоже еще здравствуют, и не трудитесь превращать нас в исторический материал для Истпарта» (Там же. Л. 1). Все же главная причина отказа, видимо, состояла в том, что к этому времени Троцкий уже давно был женат вторым браком и публикация любовного письма, адресованного первой жене, безусловно, была бы неприятна и второй жене Н. Седовой, и ему самому.

154

155

156

157

158

159

160

161

   Урицкий Моисей Соломонович (1873 – 1918) являлся социал-демократом с 1897 г. После II съезда РСДРП примкнул к меньшевикам. С 1906 г. жил в Германии и Дании. Исполнял обязанности личного секретаря Г.В. Плеханова. На конференции 1912 г. в Вене был избран в Организационный комитет РСДРП от группы сторонников Троцкого. В агентурной записке в охранное отделение Урицкий характеризовался так: «Не производит впечатления серьезного человека, хотя и считается очень дельным партийным работником». После Февральской революции Урицкий вернулся в Петроград, был одним из лидеров группы межрайонцев; вместе с ними был принят в большевистскую партию, стал членом ЦК. Он вошел в состав Петроградского Военно-революционного комитета и участвовал в Октябрьском перевороте. С марта 1918 г. председатель Петроградской ЧК, в силу должности являлся одним из первых организаторов большевистского террора, хотя Дзержинский его неоднократно упрекал в излишней мягкости по отношению к контрреволюционерам. Урицкий был убит юнкером Леонидом Каннегисером в ответ на казнь его друга и аресты офицеров. Смерть Урицкого послужила основанием для усиления красного террора.

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

   Стеклов Юрий Михайлович (настоящие фамилия, имя и отчество Нахамкис Овший Моисеевич) (1873 – 1941) участвовал в социалистическом движении в Одессе с 1893 г. Один из основателей одесской литературной социал-демократической группы «Борьба». В 1894 г. арестован и приговорен к ссылке. Бежал из Якутии и эмигрировал. Возвратился в Россию во время революции 1905 г. и принимал участие в революционных событиях. В 1910 г. вновь выехал за границу и возвратился в 1914 г. Активно участвовал в меньшевистских организациях, но сотрудничал и с большевистскими изданиями. После Февральской революции стоял на позициях революционного оборончества. С 1917 г. редактор газеты «Известия ВЦИК». После Октябрьского переворота перешел на сторону новой власти и вступил в большевистскую партию. Был инициатором создания журнала «Новый мир». Автор ряда исторических исследований (о Бакунине, о чартистском движении в Англии). Арестован во время Большого террора. Умер в заключении.

187

188

189

190

191

   Махайский Ян-Вацлав Казимирович (1867 – 1926) – польский революционер, близкий к анархизму. Автор труда «Умственный рабочий» (конец 80-х гг. XIX в.). Пытался доказать, что рабочий класс подвергается эксплуатации всем «образованным обществом», прежде всего интеллигенцией. В политической борьбе эти антиинтеллигентские взгляды получили название махаевщины. Махайский подвергался арестам и ссылкам, находился в эмиграции. С 1917 г. жил в России. В политической деятельности не участвовал.

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

   Адлер Виктор (1852 – 1918) – австрийский врач и политический деятель, один из создателей и руководителей Социал-демократической партии Австрии. Считался лидером партии, являясь главным редактором ее центрального печатного органа «Арбайтер цайтунг» («Рабочая газета»). Активный участник разработки принципов австромарксизма – идейно-теоретического обоснования центристской позиции австрийской социал-демократии. В 1918 г. занимал пост министра иностранных дел Австрии.

205

206

207

208

209

210

211

212

213

   Луначарский Анатолий Васильевич (1875 – 1933) – социал-демократ с 1898 г., с 1903 г. большевик. Участник первой российской революции, после которой эмигрировал. С 1909 г. участник группы «Вперед», отошедшей от большевиков. Разработал идею богостроительства, подвергнутую резкой критике Лениным. В 1917 г. был вместе с Троцким членом межрайонной группы социал-демократов, а затем вступил в большевистскую партию. После Октябрьского переворота являлся наркомом просвещения РСФСР. С 1929 г. директор Научно-исследовательского института литературы и искусства. В 1933 г. был назначен полномочным представителем СССР в Испании, но к работе не приступил в результате болезни и последовавшей смерти. Луначарский был автором ряда художественных произведений, в частности пьес, которые шли почти во всех театрах страны в результате занимаемого им государственного поста, несмотря на их сомнительную художественную ценность.

214

215

216

217

218

219

   Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. С. 80. Совершенно не выдерживает критики мнение Ф. Помпера о том, что в отношении Плеханова к Троцкому проявились антисемитские чувства (Pomper Ph. Lenin, Trotsky, and Stalin. P. 123). Автор абсолютно ничем не подкрепляет это утверждение. Между тем сам он в соседних строках пишет о тесном сотрудничестве Плеханова с евреями Мартовым, Дейчем и Аксельродом, к которым почему-то патриарх российского социализма враждебных чувств на национальной почве отнюдь не испытывал. Не говоря уже о том, что Плеханов был женат на еврейке Розалии Марковне Боград (1856 – 1949), которой в советское время было милостиво разрешено заведовать Домом-музеем Плеханова в Ленинграде.

220

   Ленин В.И. Полное собрание сочинений. М.: Политиздат (до 1963 г. – Госполитиздат. – Ред.) (далее: ПСС), 1964. Т. 46. С. 241. Официальное наименование 5-го издания собрания сочинений Ленина – Полное собрание сочинений – нужно на самом деле брать в кавычки – «ПСС», – так как оно не было полным собранием сочинений. Как признавал бывший директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Г.И. Смирнов в письме в ЦК КПСС, в «Полное собрание сочинений» не были включены более чем три с половиной тысячи известных документов, а масса других документов были сокращены или «отредактированы», то есть попросту сфальсифицированы (Исторический архив. 1992. № 1. С. 216).

221

222

223

224

225

   Милюков Павел Николаевич (1859 – 1943) – политический деятель, историк, публицист. Один из создателей партии кадетов, член ее ЦК, редактор газеты «Речь». В годы Первой мировой войны выступал за расширение территории Российской империи и получил прозвище Милюков-Дарданелльский. В 1917 г. являлся министром иностранных дел в первом составе Временного правительства. После Октябрьского переворота эмигрировал. Жил в Париже. За границей опубликовал ряд трудов по истории России и о революции 1917 г. Автор «Воспоминаний (1859 – 1917)».

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

   Ульянов Дмитрий Ильич (1874 – 1943) – брат Ленина, по специальности врач. Социал-демократ с 1903 г., большевик. В 1917 – 1921 гг. участвовал в Гражданской войне и в установлении большевистской власти в Крыму, являлся заместителем председателя Крымского Совнаркома. С 1921 г. работал в Наркомздраве. В 1925 – 1930 гг. преподавал в Коммунистическом университете имени Свердлова. Затем работал в научном секторе поликлиники Сануправления Кремля и в Центральном музее В.И. Ленина.

258

259

   Житомирский Яков Абрамович (кличка Отцов) (1880 – после 1941) – агент-осведомитель. Завербован германской полицией в начале 1900-х гг., вскоре передан в распоряжение российских спецслужб, по заданию которых работал в заграничных социал-демократических организациях. Входил в берлинскую группу «Искры». В 1909 г. являлся членом Заграничного бюро ЦК РСДРП. Позже возвратился в Россию. Разоблачен в 1917 г. и бежал за границу. Последние данные Иностранного отдела НКВД о нем относятся к 1941 г.

260

261

262

263

264

265

266

267

   Рязанов (настоящая фамилия Гольдендах) Давид Борисович (1870 – 1938) – участник революционного движения с 1887 г. Вначале народник, затем марксист. В 1901 г. основал за границей социал-демократическую группу «Борьба». С 1903 г. нефракционный социал-демократ. Подвергался арестам и ссылкам. Длительное время находился в эмиграции. За границей интенсивно работал в архивах, главным образом изучая документацию Маркса, Энгельса и международной социал-демократии. В 1917 г. возвратился в Россию. Вначале был членом межрайонной социал-демократической группы в Петрограде, с августа 1917 г. большевик. В 1918 – 1920 гг. руководитель Главного управления архивов. С 1921 г. директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса. С 1928 г. академик. В 1931 г. исключен из партии и арестован по обвинению в связи с меньшевиками, затем исключен из Академии наук. Приговорен к ссылке. Работал в Саратовском университете. В 1937 г. вновь арестован и по приговору военной коллегии Верховного суда СССР расстрелян.

268

269

270

   Мартынов (настоящая фамилия Пиккер) Александр Самойлович (1865 – 1935) – народник, с конца 90-х гг. марксист. С 1900 г. был в эмиграции. Один из руководителей «экономистов», после II съезда РСДРП видный меньшевик. Возвратился в Россию в 1917 г. После Октябрьского переворота постепенно отошел от меньшевизма. С 1923 г. член большевистской партии. Работал в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса, являлся членом редколлегии журнала «Коммунистический Интернационал». Рьяно поддерживал сталинский курс. Был одним из наиболее активных «разоблачителей» «троцкизма» в международном коммунистическом движении и сам стал объектом ожесточенных атак со стороны Троцкого.

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

   Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. С. 93. Крупская выражала убеждение, что никто всерьез не ожидал раскола, тем более по инициативе Ленина, хотя таковую возможность полностью не исключали. Скорее, как полагали делегаты, ситуацию на съезде могли обострить грубые и высокомерные шутки Плеханова. Однажды, когда Плеханов заявил, что лошади не умеют говорить, а ослы, к сожалению, этим занимаются, Троцкий почти пророчески сказал Крупской: «Уговорите Владимира Ильича взять председательствование, ведь Плеханов доведет дело до раскола» (Там же. С. 96).

282

283

284

285

286

287

288

289

290

   Литвинов Максим Максимович (настоящие фамилия и имя Баллах Меер) (1876 – 1951) – социал-демократ с 1898 г. С 1903 г. большевик. Ряд лет проживал в эмиграции в Англии. С 1918 г. член коллегии Наркоминдела, в 1920 г. был полпредом в Эстонии, с 1921 г. – заместитель наркома иностранных дел, с 1930 г. нарком иностранных дел СССР. Был послушным проводником сталинского внешнеполитического курса, в частности в 1933 – 1934 гг., когда Сталин пошел на сотрудничество с западными державами и взял курс на коллективную безопасность. В 1939 г. снят с поста наркома, чтобы открыть пути для советско-нацистского сближения и подписания договора о ненападении с Германией (Гитлер не мог вести переговоры с евреем Литвиновым). После нападения Германии на Советский Союз был назначен советским послом в США. Отозван в 1943 г. Занимал номинально пост заместителя наркома, а затем министра иностранных дел СССР, но к практической работе Сталиным не допускался. В 1946 г. уволен в отставку.

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

   Гарви (настоящая фамилия Бронштейн) Петр Абрамович (1851 – 1944) – социал-демократ с 1900 г. Участник революции 1905 – 1907 гг. Член Петербургского комитета РСДРП, меньшевик. В 1917 г. член ЦК РСДРП (объединенной). После Октябрьского переворота вышел из ЦК в знак протеста против переговоров с большевиками об образовании однородного социалистического правительства. Жил в Одессе, где активно выступал против власти большевиков. В 1922 г. выслан в Сибирь, но вслед за этим получил разрешение на выезд за границу. Жил в Германии, Франции, США.

304

   Дан (настоящая фамилия Гурвич) Федор Ильич (1871 – 1941) – социал-демократ с 1894 г. С 1903 г. один из лидеров меньшевиков. В 1917 г. был членом Исполкома Петроградского Совета, с августа 1917 г. член ЦК РСДРП (объединенной). После Октябрьского переворота служил в Красной армии. Неоднократно подвергался арестам. В 1922 г. был выслан из России. В эмиграции вел активную научную, издательскую и политическую работу. В среде эмигрантов-меньшевиков занимал левые позиции. Был одним из руководителей журнала «Социалистический вестник». До 1933 г. жил в Германии, затем во Франции, с 1940 г. в США. В 1940 г. основал свой журнал «Новый мир» (позже «Новый путь»). Автор книги «Происхождение большевизма» (1946), в которой под влиянием итогов Второй мировой войны высказывал сочувственное отношение к СССР и даже восхвалял Сталина.

305

306

307

308

309

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →