Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В первоначальном издании «Золушки» её туфельки были из меха.

Еще   [X]

 0 

Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны (Болдуин Хэнсон)

Хэнсон Болдуин был в годы Второй мировой войны военным редактором газеты «Нью – Йорк тайме», сам участвовал в сражениях и собрал о них большой фактический материал. В книге рассказывается о малоизвестных русскому читателю сражениях за Крит, Коррехидор, Тараву, в заливе Лейте, а также о битвах за Сталинград и высадке союзников в Нормандии.

Год издания: 2001

Цена: 79.9 руб.



С книгой «Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны» также читают:

Предпросмотр книги «Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны»

Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны

   Хэнсон Болдуин был в годы Второй мировой войны военным редактором газеты «Нью – Йорк тайме», сам участвовал в сражениях и собрал о них большой фактический материал. В книге рассказывается о малоизвестных русскому читателю сражениях за Крит, Коррехидор, Тараву, в заливе Лейте, а также о битвах за Сталинград и высадке союзников в Нормандии.


Хэнсон Болдуин Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны

Вступление
План книги

   Масштаб войны – вот что изменилось с того времени, когда оружием воинов были копья и луки. В политическом плане рост национальных государств с огромной экономической и промышленной мощью, а в техническом плане – революция второй половины века, которая соединила континенты и океаны и произвела на свет оружие катастрофической мощности, перекинули современную войну на обширные территории.
   Современная война – тотальная; ни один уголок мира не сможет остаться в стороне от нее; миллионы маршируют под ее знаменами.
   Вторая мировая война с ее 40 миллионами погибших по настоящее время – крупнейший конфликт в человеческой истории.
   Подобно всем войнам, она преподнесла участвовавшим в ней сторонам великие победы и великие поражения; проигранные и выигранные сражения; переломные моменты; блестящие планы и утерянные возможности; тактические успехи и технические неудачи своих великих лидеров и тех, которых судили или объявили в розыск; свои ужасы и свой героизм; свою человеческую драму.
   И все же Вторая мировая война уже уходит в прошлое. Несколько поколений сейчас знают о ней не по личному опыту, а только как о темной и опасной, но волнующей грозовой туче над мрачным прошлым. Для тех, кто родился после Второй мировой войны, герои и злодеи – привычные персонажи тех великих лет – живут лишь как призраки, полузабытые фигуры истории.
   Вторая мировая война – это имена, даты и сражения, прилив истории, достигающий силы потопа. И все же это была человеческая история, персонифицированный ход событий, история десятков миллионов, которые сражались или служили, которые побеждали или проигрывали.

   Военную историю часто пишут или читают просто как хронологию или повествование о тактических действиях, не уделяя должного внимания человеческой драме. Война – величайшая трагедия, поставленная на сцене человеком. В ее масштабах громадности отдельные трагедии, которые составляют целое, легко могут затеряться.
   Военная история и драма вполне совместимы. Фактически они неразделимы. Одна без другой будет неполной. Эта концепция явилась основной при написании книги. Была сделана попытка представить не только фактические события Второй мировой войны, но и человеческую драму, сделать историю читаемой, интересной, жизненной и точной.
   Одиннадцать выбранных сражений выявляют срез величайшей для мира войны – от Польской кампании, в которой родился «блицкриг», до Окинавы, «последнего сражения», в котором камикадзе предвосхитили надвигающуюся ракетную угрозу. В некоторых главах преднамеренно делается ударение на конкретных аспектах сражения, от которых все зависело, – например война самолетов против кораблей на Окинаве, в то время как в большинстве работ делается попытка дать общее представление о кампании. Каждое сражение фактически было больше, чем просто сражение, настолько обширным по времени и пространству (некоторые в большей степени, чем другие) и включало в себя так много эпизодов борьбы, что все они выходили за рамки старого значения слова «сражение» и были, по существу, кампаниями. Однако каждая представляла собой единое целое. Многие из них стали переломными, на некоторые опирались весы истории.
   Несмотря на то что книга рассчитана на широкий круг читателей, автор надеется, что в ней содержатся факты и мнения, которые будут интересны военным специалистам и студентам.
   Собственно, она и была написана с этой целью.
   В каждой главе описаны события одного сражения; в каждой приводятся уроки конфликта, подведены итоги и сделаны попытки определить значение каждой кампании в войне и истории.
   Все описания сопровождаются подробными примечаниями и библиографическими ссылками, которые дадут заинтересованному читателю много дополнительной информации. Таким образом, главы строятся по следующему плану: 1) повествование о ходе сражения, 2) результаты сражения, 3) критика сражения и 4) дополнительные примечания и справочная информация о каждой кампании в частности и о Второй мировой войне в целом.
   Таким образом, каждая глава – самостоятельна, но в то же время и дополняет другую. Все вместе они образуют панорамное описание Второй мировой войны.
   Несомненно, что в любой работе такого объема могут быть ошибки, тем более что написание военной истории не претендует на точность. Поле битвы быстро зарастает… Было сделано все, чтобы избежать ошибок. Эта книга во многом опирается на широкий круг работ, в частности на тщательно подготовленные официальные исторические труды. Почти все главы были прочитаны и выверены специалистами, хорошо разбирающимися в приведенных в книге военных кампаниях. Но оставшиеся ошибки, а также сделанные выводы и суждения принадлежат только мне одному.
   Следует помнить, что допущенные в ходе кампаний оплошности, характеристики, суждения, которые сегодня кажутся совершенно очевидными, несколько десятилетий тому назад, во времена «ада войны», таковыми совсем не казались.
   Данная книга является попыткой свести вместе эмоциональную и драматическую непосредственность многих реальных моментов войны с ретроспективными знаниями и опытом последующих лет.
   Для меня этот труд является выражением любви к моей семье, которая сопереживала и страдала вместе со мной при работе над описанием этих кампаний, а также моей личной данью воюющим людям мира – в частности солдатам, морякам, морским пехотинцам и летчикам Соединенных Штатов, которые во Второй мировой войне достигали вершин славы и опускались в бездну поражений.
   Хэнсон У. Болдуин

Глава 1
«Мы хотим войны!» Начало – польская кампания
1 сентября – 6 октября 1939 г

   «…Мы хотим войны!»
Иоахим фон Риббентроп, 11 августа 1939 г.
   «Наши враги – маленькие черви… Не пускайте жалость в свои сердца! Будьте жестокими! <…> Прав тот, кто сильнее!»
Адольф Гитлер, 22 августа 1939 г. [1].
   Доктриной Бисмарка были кровь и железо, но Вторая мировая война, начавшаяся 25 лет тому назад, имела еще одну составляющую – циничную жестокость, которая шокировала бы даже «железного канцлера».
   Ночью 31 августа 1939 года – в последний мирный день того времени – Ганс – Вальтер Цех – Неннтвич и его приятели по германскому «хоровому обществу» отбросили свою фальшивую личину в вольном городе Данциге, скинули свою гражданскую одежду и напялили сапоги и форму нацистских СС (элитная гвардия).
   И около восьми часов вечера возле небольшого города Глейвиц в германской Силезии близ границы с Польшей группа возбужденных мужчин внезапно вторглась на местную радиостанцию, застрелила двух немецких служащих, захватила передатчик, запустила в эфир агрессивную речь на польском языке и быстро скрылась в направлении границы, оставив у входа в радиостанцию умирающего и изрешеченного пулями человека, имя которого, может быть, никогда не станет известным.
   Альфред Гельмут Науджокс, сын кильского бакалейщика, член СС, возглавлял налетчиков во время инцидента в Глейвице – подстроенного нападения на немецкий пограничный город, которое было организовано с тем, чтобы дать Гитлеру повод для начала войны против Польши. Эта инсценированная «польская провокация» была подкреплена истекающим кровью телом одного из людей Науджокса, вероятно случайно подстреленного и погибшего и названного позже польским налетчиком [2].
   Глейвиц – один из нескольких инсценированных инцидентов на границе – последняя ступенька, с которой Адольф Гитлер начал Вторую мировую войну. Жребий брошен: войска двигались, когда фразы на польском языке вырывались из глейвицкого передатчика. Инцидент был просто закамуфлированным и отлакированным обманом – уступкой Гитлера для оправдания перед историей.

   Гнойник Второй мировой войны назревал уже четверть века, уходя корнями в пепелища Европы, опустошенной Первой мировой войной.
   Поражение центральных держав и Версальский договор, сделавший акцент на самоопределение наций, изменили карту Европы. Эльзас и Лотарингия были возвращены Франции. Польский коридор, вырезанный из того, что было Германией, дал Варшаве доступ к Балтийскому морю и отделил Восточную Пруссию от Берлина. Данциг был объявлен вольным городом под управлением Лиги Наций с ее верховным комиссаром, однако, несмотря на немецкое население, с польским контролем над таможней и иностранными делами. Семена ирредентизма[1] были посеяны, когда стволы пушек еще не остыли.
   Смелый новый мир, сохраненный для демократии, как стало очевидно, скорее был тем же, но подлатанным старым миром. Вашингтон не поддержал точку зрения президента военного времени Вудро Вильсона о присоединении к Лиге Наций, а Европа начала вариться в горьком соку опустошения, крушения иллюзий и депрессии [3].
   Краткосрочный демократический эксперимент Германии – Веймарская республика – сопровождался множеством проблем.
   Его определяли сильные и влиятельные националисты с выдуманными легендами, которые служили оправданием поражений немецких армий и проигрыша в Первой мировой войне. Большая часть населения Германии винила правительство недолговременной республики за подписание Версальского договора, за насаждение в их стране психологии вины за войну, за «сдачу» Эльзаса – Лотарингии, большой части Пруссии и части Силезии, за принятие на себя обязательства по расшатывающим экономику репарациям и за сокращение немецкой армии и флота, некогда бывших предметом гордости, до 100–тысячных полицейских сил без танков и самолетов и 15–тысячных патрульных береговых сил.
   За стремительной инфляцией и зарождающейся анархией через несколько лет последовала безработица – результат всемирной депрессии, которая началась в 1929 году. Экстремисты левого и правого толка – коммунисты и коричневые – воевали на улицах за превосходство, а в 1933 году к власти пришел Адольф Гитлер, что ознаменовало начало одного из самых темных периодов в современной истории человечества.
   С самого начала Гитлер был привержен идее превосходства главенствующей расы, экспансионизма, проводимого путем хитрости, обмана и диктатуры. Он открыто перевооружился и в 1936 году двинул свои вооруженные силы в Рейнскую область, несмотря на ограничения, предусмотренные Версальским договором. Он публично успокоил своих потенциальных врагов, обработав их по отдельности, подписал с Польшей пакт о ненападении, чтобы освободить себе руки и заняться Чехословакией и Австрией. И приступил к возведению Западного вала – укрепленной зоны против Франции и Бельгии.
   Париж и Лондон вели себя двусмысленно, колебались, но ничего не предпринимали; Соединенные Штаты были полностью заняты собственными экономическими проблемами и социальной революцией, возглавляемой Рузвельтом. А Лига Наций оказалась дискуссионным клубом, который был не способен остановить или хотя бы повлиять на Муссолини, оккупировавшего Эфиопию.
   Германская методика завоеваний включала в себя экономические бартерные сделки, политическую инфильтрацию, психологический террор и гитлеровский рецепт репрессий – концентрационные лагеря, нюрнбергские марши, эмоциональное бичевание и «большая ложь» нацистского министра пропаганды Геббельса. Нацистская «пятая колонна», порожденная этими методами, и квислинги, или предатели – Сейс – Инкварт в Австрии, Конрад Хенляйн в Судетской области, Иозеф Тизо в Словакии и Викдун Квислинг (от имени которого произошло название подобных людей) в Норвегии [4] были марионетками нацистской Германии.
   1938 год стал свидетелем обернувшегося потопом прилива Третьего рейха Адольфа Гитлера, который должен был просуществовать тысячу лет. Германские танки двинулись в Австрию, Гитлер угрожал войной Чехословакии. В спешке, на конференции, название которой сейчас навсегда стало синонимом сговора, лидеры Европы собрались в Мюнхене, чтобы исключить из своих рядов Чехословакию, страну, которая даже не была никем представлена на конференции [5]. Гитлер получил Судетскую область и чешские укрепления, а Польша и Венгрия, как стервятники, отрывали куски умирающего разделенного государства. Лондон и Париж возгласами облегчения приветствовали мюнхенские соглашения, как «достижение мира в наше неспокойное время».
   Еще до истечения этого года Гитлер высматривал новые горизонты. Иоахим фон Риббентроп – нацистский министр иностранных дел, работающий на своего хозяина, – предложил Варшаве вернуть Данциг Германии.
   Таким образом определилась арена действий.

   Год «страшного суда» – 1939 – начался с медного голоса пропаганды, слышного во всем мире. Гитлер настаивал на возвращении Данцига и на контроле Германии над 15–мильной соединительной полосой через Польский коридор. Резкие обвинения и ответные нападки эхом отозвались из Коридора и с германо – польской границы; в вольном городе Данциге нацисты агитировали и выступали с речами. В середине марта то, что оставалось от Чехословакии, прекратило существование как суверенное государство. Немецкие войска двинулись в Богемию, Моравию и Словакию. Польша теперь была охвачена флангом с юга, а также с севера. Неделей позже Литва под железным кулаком нацистской мощи оставила Гитлеру Мемельскую область – бывшую территорию Германии. Даже Румыния, которая вместе с Польшей и исчезнувшей Чехословакией была союзником Франции, подписала соглашение с Берлином, обещая Германии большую часть своей добываемой нефти. А 28 марта завершилась длительная осада Мадрида, и силы Франсиско Франко с помощью немцев и итальянцев одержали победу в гражданской войне в Испании.
   Однако теперь с Лондона наконец упали шоры. Студенты, которые дали оксфордскую клятву никогда больше не идти на войну, а также наблюдатели и интеллектуалы, которые спрашивали: «Кто хочет умереть за Данциг?» – почти замолкли вместе с политиками сговора и Кливденской кликой [6].
   Поглощение Гитлером Чехословакии с ее преобладающим немецким населением зашло намного дальше его объявленной цели – устранения несправедливости Версальского договора. Даже Чемберлен теперь смотрел на Чехословакию и Польшу не как на отдаленные территории, за которые ни один англичанин не должен проливать свою кровь, а как на символы ненасытного аппетита Гитлера при завоевании мира. В последний день марта 1939 года британский премьер – министр заявил в палате общин, что в случае нападения на Польшу Англия и Франция будут «чувствовать себя обязанными сразу предоставить всю возможную помощь польскому правительству» [7].
   Британия при согласии Франции распростерла мантию своей моральной поддержки на Грецию и Румынию и вместе с Францией и Турцией подписала формальные соглашения о взаимной помощи в районе Средиземного моря.
   Гитлер был в ярости («Я приготовлю им тушенку, – заявил он, – которой они подавятся» [8]). В Берлине стало очевидно, что Польшу нельзя запугать. Варшава призвала резервистов после триумфального вступления Гитлера в Мемель, а польский министр иностранных дел Бек на угрозы Риббентропа отвечал подобным же образом.
   В начале апреля напыщенный Муссолини, подражая давно умершим цезарям и ревностно относившийся к германской мощи, направил свои легионы в Албанию в поисках быстрого и легкого завоевания.
   Неизвестный миру Гитлер дал устные распоряжения своим военачальникам готовиться к войне с Польшей к концу августа, а 3 апреля последовали письменные приказы – часть директивы о военной подготовке вооруженных сил на 1939–1940 годы, – предназначенные для верховного командования вермахта.
   В «Белом плане» с грифом «совершенно секретно», подготовленном самим Гитлером, указывалось, что «нынешнее отношение Польши требует <…> начала военной подготовки с целью навсегда устранить, при необходимости, угрозу с этой стороны… Приготовления должны быть сделаны так, чтобы операцию можно было осуществить в любое время, начиная с 1 сентября 1939 года» [9].
   В конце апреля Гитлер аннулировал польско – германский пакт о ненападении от 1934 года и одновременно отказался от англо – германского морского соглашения 1935 года, которое ограничивало тоннаж германского флота 35 процентами от британского.

   Летом 1939 года война уже стала неизбежной.

Хроника

   22 мая фашистская «Ось» Рим – Берлин была укреплена с помощью так называемого «Стального пакта»: фюрер и дуче заключили военный альянс.
   Лидеры Венгрии, Югославии и Болгарии приехали в Берлин выразить почтение Гитлеру; каждого из них приветствовали демонстрацией военной мощи Германии. Германские вооруженные силы казались «внушительными», хотя и несколько преувеличенными [11]. Армия была, вероятно, самой обученной и самой вооруженной в Европе; военно – воздушные силы – самыми современными, хотя и не такими крупными, как об этом говорилось в то время; военно – морские силы не были значительными, разве что включали в себя 57 подводных лодок.
   Британия и Франция не без колебаний оказали давление на Польшу с целью добиться компромисса в вопросе о Польском коридоре и направили посланников в Москву в попытке создать общий фронт против Гитлера. Однако германский диктатор мог предложить больше, а Сталин, очевидно, хотел избежать войны.
   Милитаризованный германский «фрайкорпс» вторгся в Данциг. Германский гауляйтер Альберт Форстер открыто заявил о своем намерении присоединить свободный город к гитлеровскому рейху.
   Беспорядки усиливались; администрация Лиги Наций фактически прекратила свою деятельность. Ситуация вокруг Польского коридора стала напряженной.
   Концентрация вооруженных сил Германии, закамуфлированная под маневры, наблюдалась в августе в Восточной Пруссии и вблизи Польского коридора.
   Граф Галеаццо Чиано, министр иностранных дел Италии и зять Муссолини, отметил 12 августа в своем дневнике: «Гитлер очень сердечный человек, но слишком неумолимый в своем решении. <…> Я сразу понял, что больше ничего сделать нельзя. Он решил нанести удар, и он хочет этого… великая война должна быть проведена, пока он и дуче еще молоды» [12].
   Генерал Франц Гальдер, глава генерального штаба германской армии, записал в своем дневнике 14 августа: «Гитлер верит в то, что Англия и Франция не хотят воевать. <… > Люди, которых я встретил в Мюнхене, не начнут новую мировую войну». А 15 августа заместитель германского госсекретаря повторил мысль своего начальника: «В частности, Чемберлен и Галифакс (британский министр иностранных дел) хотят избежать кровопролития, Америка заметно сдержанна» [13].
   17 августа вермахту был отдан приказ снабдить Рейнгардта Гейдриха, заместителя Генриха Гиммлера, польской военной формой. Цель – «видимость нападения… организованного Гиммлером… на Глейвиц» [14].
   21 августа малый линейный корабль «Граф Шпее» вышел из своей строго охраняемой гавани и направился в Южную Атлантику с приказом нападать, после начала войны, на корабли союзных сил.
   22 августа Гитлер провел конференцию в Оберзальцберге (путаный монолог, длившийся несколько часов) с главами служб. «Настало время, – сказал он, – разрешить противоречия с Польшей посредством войны и испытать новую военную машину рейха» [15]. «Закройтесь стальной броней от любых признаков сострадания! Кто бы ни размышлял об этом миропорядке, он знает, что его смысл заключается в успехе, достигнутом с помощью силы» [16]. «…Сталин и я – единственные, кто смотрит только в будущее. Поэтому я пожму Сталину руку в ближайшие недели на общей германско – российской границе, осуществлю с ним новый раздел мира…
   Мой пакт с Польшей означал лишь выигрыш во времени. После смерти Сталина… мы разобьем Советский Союз. У меня только единственное опасение – это то, что Чемберлен или ему подобная грязная свинья придет ко мне с предложениями или с изменившимися взглядами. Он будет спущен с лестницы. И даже если мне придется лично пнуть ногой ему в брюхо на глазах у всех фотографов… Завоевание и уничтожение Польши начинается в субботу утром, 26 августа. Я проведу несколько кампаний в польской униформе в Силезии или в протекторате. Поверит ли в это мир, мне наплевать, мир верит только в успех.
   Будьте тверды. Будьте безжалостны. Жители Западной Европы должны трястись от ужаса» [17].

   От верховного командования армии было передано слово шифровки «Befehlsubernehmen» («примите командование»), и 23 августа группу армий «Север» и «Юг» на польских границах и группу армий «С» на французско – бельгийской привели в полную готовность.
   Еще одна немецкая подводная лодка прокладывала курс в Северную Атлантику.
   С ц е н а: Кремль, ночь на 24 августа.
   Д е й с т в у ю щ и е л и ц а: сверхконспираторы Сталин и Риббентроп.
   При большом количестве тостов и водки и при сильном оживлении заклятые враги – правые и левые – подписали пакт о ненападении с секретным протоколом, который развязывал России руки в Финляндии, Эстонии, Латвии, Польше к востоку от рек Нарев, Висла и Сан и в румынской Бессарабии. Гитлер и Сталин, самые жестокие циники своей эпохи, теперь были фактическими союзниками; Польша была обречена. Западу поставлен шах и мат [18]. Гитлер глупо улыбался и радовался и назначил день «игрек» – дату нападения на Польшу – 26 августа.
   24 августа лидер национал – социалистов Альберт Форстер был назначен «главой государства» сенатом Данцига, в котором преобладали немцы; банковские ставки поднялись в Англии и Ирландии; пограничная охрана была усилена, и в Бельгии, Голландии и Швейцарии началась мобилизация. Запад находился в шоке, вызванном пактом нацистов и коммунистов, однако через день палата общин приняла чрезвычайное специальное обращение к державам. Президент Рузвельт лично обратился с призывом к миру сначала к итальянскому королю Виктору – Эммануилу, а затем к Германии и Польше, а папа римский Пий XII поднял свой голос в защиту «силы разума, а не оружия».
   Однако Муссолини медлил: его армия была в «жалком состоянии», Италия еще не была готова к войне.
   В министерстве иностранных дел в Лондоне британцы с характерным для их нации упорством, которое достигает апогея, сталкиваясь с безнадежностью, изложили в письменном виде в совместном пакте о взаимопомощи между Соединенным Королевством и Польшей свою решимость предоставить Польше «всю возможную поддержку и содействие».
   Гитлер колебался; опасения Муссолини и неожиданное упорство британцев и французов вынудили его перенести день «игрек». Германская армия в «полном порядке» была остановлена [19], хотя некоторые ее подразделения уже двигались к границе. 26 августа (первоначальная дата «игрек») в Верхней Силезии перед 10–й армией Райхенау происходила некоторая перестрелка. «К – люди» – специальное подразделение контрразведки под непосредственным контролем верховного командования – столкнулось с польскими пограничниками.
   Британский и французский послы в Германии – сэр Невилл Гендерсон и Робер Кулондр – повторили аудиенцию у Риббентропа (или Гитлера), чтобы подчеркнуть решимость своих стран оказать помощь Польше и, таким образом, вынудить Германию к ведению переговоров. Попытки были примирительными, но твердыми. Французы обрезали колючую проволоку вдоль границы; гарнизонные французские войска и резервисты, так называемые «моллюски крепостей», двинулись в «непроницаемые» казематы линии Мажино. Мобилизовалась вся Европа.
   В 7:30 вечера 28 августа в рейхсканцелярии состоялось совещание с участием Гитлера, Генриха Гиммлера, генерал – майора СС Рейнхарда Гейдриха, Йозефа Пауля Геббельса, Мартина Бормана, Гальдера и других высокопоставленных нацистов. Гальдер записал свое личное впечатление о Гитлере в дневник: «Невыспавшийся, изможденный, с хриплым голосом, озабоченный». И позже: «Гитлер: «Если произойдет худшее, я буду вести войну даже на двух фронтах» [20].
   29 августа, когда колокола звонили по умирающей Европе, сэр Невилл Гендерсон был принят Риббентропом и напыщенным Гитлером, который потребовал возвращения Данцига и Польского коридора, но согласился вступить в прямые переговоры с Польшей. Однако польский эмиссар должен был прибыть в Берлин в среду 30 августа – на следующий день, что было физически почти невозможно.
   Ограничение времени, сказал Гендерсон, hatte den Klang eines ultumatum[2]. И позже добавил: «Я покинул рейхсканцелярию в тот вечер преисполненный мрачными предчувствиями» [21].

Последний день мира – 31 августа

Берлин. 0:01
   Он все время вскакивал в состоянии сильного возбуждения, скрестив руки на груди, и спрашивал, есть ли мне что еще сказать…
   После того как я сделал мои различные сообщения, он достал длинный документ, который зачитал мне на немецком языке или, скорее, пробормотал как мог быстро в тоне крайнего презрения и раздражения» [22].
   Документ включал 16 требований Германии или условий для мира, но он уже, как пренебрежительно заметил Риббентроп, стал академичен или устарел, так как польский эмиссар не добрался до Берлина.
   Ночью в 0:30 рейхсканцелярия передает шифровку для осуществления «Белого плана» – нападения на Польшу [23].
Берлин. 2:00
   Сэр Невилл Гендерсон принимает польского посла в Германии Йозефа Липского и передает ему краткое изложение бурного выступления Риббентропа.
Берлин. 6:30
   Капитан кавалерии Хаузер, помощник генерала Гальдера, главы генерального штаба армии, отдает приказы из рейхсканцелярии: «днем «игрек» будет 1 сентября (следующий день); часом «аш» – 4:45. Гальдер делает некоторые подсчеты и вносит их в журнал: теперь Германия мобилизовала около 2 600 000 человек (включая 155 000 военных рабочих, занятых на возведении укреплений Западного вала). Из них немного более одного миллиона – около 34 дивизий, большинство резервные дивизии, дислоцированы на западе; остальные около 1 500 000 человек – более 50 дивизий (включая 6 танковых) – нацелены на Польшу.
Лондон. 7:00
   Мешки с песком укладывают напротив палаты общин – «матери парламентаризма», а станции железной дороги заполняются народом, так как начинается эвакуация трех миллионов детей, женщин, инвалидов и стариков из Лондона и 28 других британских городов – массовое перемещение, не имеющее прецедента в истории. Тень воздушной мощи Германии, страх перед бомбами маячат над миром.
Берлин. 9:00
   Итальянский посол в Берлине Бернард Аттоличо извещает Рим о том, что ситуация «отчаянная… война через несколько часов» [24].
Рим. 11:00
   Венецианский дворец. Чиано и дуче договариваются. «Италия может вмешаться в действия Гитлера, только если [Муссолини] принесет жирный куш – Данциг» [25].
Берлин. Полдень
   «…Мрачная атмосфера <…> все… шатаются в изумлении…» [26].
Осло
   Представители Скандинавских стран – Норвегии, Швеции, Дании, а также Финляндии – принимают «обычную» декларацию о нейтралитете.
Варшава
   Сельские повозки, телеги, поезда и грузовики заполнены людьми уже немолодыми, так как все резервные слои населения призваны, а молодежь уже одета в военную форму.
Северное море
   Три польских эсминца вышли из узких проливов между Балтийским и Северным морями и прокладывают курс в направлении Британских островов. Позади немецкие подводные лодки уходят в глубину, за пределы обнаружения.
Берлин. 12:30
Нью – Йорк. 13:00
   7–я кавалерийская бригада, механизированная, – единственное бронированное подразделение армии Соединенных Штатов – под дождем, подхлестываемым ветром, идет парадом по городским улицам в промокший лагерь в «завтрашнем мире» – нью – йоркской Всемирной ярмарке. Ее 110 танков и бронемашины – фактически вся бронированная мощь Соединенных Штатов – более символичны для будущего, чем все эти сверкающие мечты ярмарки.
Берлин. 17:00
   Проводится что – то вроде чайной вечеринки «Сумасшедшего шляпника», на которой главные лица – Геринг и посол Гендерсон, а также некий Биргер Далерус, шведский бизнесмен, который пытался действовать как неофициальный миротворец и посредник. Во время двухчасовой встречи Геринг говорит в основном о беззакониях, чинимых поляками, и о желании Гитлера и его собственном дружить с Англией.
   «Это была, – позже заметил Гендерсон, – беседа, которая никуда не вела. Я не мог согласиться с худшим <…> он едва ли мог позволить в такой момент тратить время на беседу, если бы это не означало, что все до последней мелочи было готово к действию» [28].
   Геринг: «Если поляки не подчинятся, Германия раздавит их как вшей, и если Британия решит объявить войну, я буду очень сожалеть, но это будет неблагородно со стороны Британии» [29].
Берлин. 18:15
   Польский посол Липский по распоряжению из Варшавы, на которую, в свою очередь, оказал давление Лондон, добивается встречи с Риббентропом. Это была самая короткая беседа из всех, когда – либо имевших место. Липский говорит, что его правительство готово рассмотреть британское предложение о прямых переговорах, но что он сам не уполномочен в них участвовать. Риббентроп отпускает его. Вернувшись в свое посольство, Липский обнаружил, что его связь с Варшавой отключена [30].
Рим. 20:20
   Центральное телефонное управление информирует Чиано, что Лондон отключил связь с Италией. Дуче говорит: «Это война, но завтра мы объявим в верховном совете, что мы не выступаем» [31].
Берлин. 21:00
   Наконец – то текст 16 условий, выдвинутых Германией Польше, передается по берлинскому радио, а несколькими минутами позже Гендерсон впервые получает копию предложений, которые предыдущей ночью ему «пробормотал» Риббентроп. Все это больше показное; группы армий «Север» и «Юг» уже выступили. Позже Гитлер признался: «Мне было необходимо алиби, особенно для немецкого народа, чтобы показать ему, что я сделал все, чтобы сохранить мир. Этим объясняется мое великодушное предложение об урегулировании вопроса о Данциге и Коридоре» [32].
Европа. Полночь
   Истекает последний день мира. Франция мобилизуется, Европа берется за оружие. Б Берлине и Варшаве, в Лондоне, Париже и Риме вновь гаснут огни – уже второй раз за четверть века…
Польша. 4:40. 1 сентября
   Люфтваффе бомбит польские аэродромы по всей стране. Старый германский линкор «Шлезвиг – Гольштейн» в ходе «дружественного» визита в Данцигскую гавань обстреливает польскую крепость на Вестерплатте; нацистские СС входят в Данциг; немецкие танки пересекают границы с севера, юга и запада; и начинается «блицкриг» – молниеносная война.
Берлин. 10:00
   В то время как польские кавалеристы атакуют немецкие танки, Гитлер оправдывает свою агрессию в рейхстаге. Он назвал нападение Германии «контратакой» и объявил, что «в эту ночь [Sic] впервые регулярные польские силы обстреляли нашу территорию… и с этого момента на бомбы мы будем отвечать бомбами».
   Он сказал, что не ссорился с Францией и Англией, но позже утром, когда Геринг и Далерус – шведский бизнесмен – увидели его в канцелярии, он кричал: «Если Англия желает воевать год, я буду воевать год; если Англия желает воевать два года, я буду воевать два года; если Англия желает воевать три года, я буду воевать три года; и если нужно, я буду воевать десять лет» [33].
Рим. 13:00
   Дуче обратился к совету министров и объявил о «невмешательстве».
2 сентября
   «День неопределенности» [34]. Поляки гибли под немецкими бомбами и снарядами. Кабинет министров Франции раскололся, и Жорж Бонне, французский министр иностранных дел, хватался за соломинку. Соломинкой была запоздалая попытка Муссолини выступить посредником. Столицы Европы еще на что – то надеялись. Послы Рима, Берлина, Лондона приезжали и уезжали, сообщения потоками шли в министерства иностранных дел Европы и выходили из них, но все было напрасно. Британский кабинет министров настаивал на том, чтобы условием для принятия предложения Муссолини стал вывод немецких войск из Польши. Чиано знал, что для Гитлера это условие было невыполнимо.
Берлин. 9:00. 3 сентября
   Был «чудесный день конца лета» [35]. Он также был и концом эры.
   Сэр Невилл Гендерсон передал в управление Риббентропа сообщение от лорда Галифакса: «Я имею честь сообщить вам, – было написано на высокопарном языке дипломатии, – что в 11 часов (британское летнее время) между Англией и Германией может возникнуть состояние войны» [36].

   Франция, кабинет министров которой одолевали сомнения, а лидеров – тревога, отложила присоединение к Британии до 17 часов.
   К тому времени мир услышал обращение опечаленного короля Георга VI к своему народу в Англии и за рубежом, которое он сделал прерывающимся голосом:
   «Второй раз в жизни большинства из нас мы воюем…»

   В Варшаве сразу зародилась надежда, хотя ее не должно было быть. Реалисты понимали, что объявление войны Англией и Францией не могло стать поддержкой оказавшимся в беде полякам. Немцы защитили свой южный фланг укреплениями Западного вала (еще не завершенного), и около 34 дивизий (большинство из которых подразделения низкой категории) охраняли границу с Францией. Что более важно, Франция была раздираема раскольническими политическими фракциями – среди них некоторые были верными почитателями Гитлера, – а французская армия привязана к оборонительным действиям с сильной системой крепостных сооружений. Балтийское море стало немецким. Таким образом, наступление на Польшу оказалось хорошо подготовлено.
   Польша с населением в 1939 году почти 35 000 000 человек (только 22 000 000 из них – этнические поляки) была преимущественно аграрной страной – землей с крупными имениями, в большинстве своем очень богатыми; землей лошадей и стад, придорожных погостов и большого количества церквей; землей, сходившейся в столице Варшаве, где Восточная и Западная Европа – славяне и немцы, французская культура и русская отсталость сталкивались вместе. Варшава была городом с большим числом мощеных и грязных улиц.
   Польша находилась в безнадежном стратегическом положении, фактически окруженная с запада, севера и юга немецкой территорией и граничащая на востоке с презираемым и ненавидимым колоссом – Россией [37].
   Польские вооруженные силы, как и польское государство, представляли собой странную смесь прошлого и настоящего (больше прошлого) и некоторых признаков будущего. В армии было несколько лучших наездников мира. Кавалеристы личного полка Пилсудского, в знак своего превосходства носившие бунчуки, привыкли устраивать возле Варшавы для военных наблюдателей яркую демонстрацию своего мастерства с пиками и саблями и пулеметной стрельбой с небольших повозок с тройкой лошадей, несущихся галопом.
   Польская армия, большая по численности, испытывала недостаток в большинстве других военных составляющих. Тридцать пехотных дивизий, образующих десять корпусов, плюс чрезмерное количество конной кавалерии и неполная механизированная кавалерийская бригада в мирное время составляли силу, объединяющую около 280 000 человек [38].
   Было еще более 1 500 000 резервистов – мужчин от 24 до 42 лет, которые прошли военную подготовку. А на бумаге – по меньшей мере еще 15 дополнительных резервных дивизий и большое число мелких подразделений. Однако вооружение оставалось слабым. Для полной мобилизации требовалось от 30 до 60 дней, а Варшава не начинала всеобщую мобилизацию до 30 августа. К тому моменту было уже слишком поздно. 1 сентября в польской армии насчитывалось, очевидно, в общей сложности от 800 000 до 1 000 000 человек, включая всех вновь мобилизованных резервистов и военнослужащих, направлявшихся в свои подразделения. Многие ехали на реквизированных сельских повозках с запряженными лошадьми, в гражданской одежде.
   Их сгруппировали в начале кампании в шесть так называемых армий или групп малой и неравной силы, направленных в наревскую группировку (от Ломзы до Литвы вдоль границы с Восточной Пруссией) – армия «Модлин»; армия «Поморже» – в Коридоре; армия «Познань», армия «Лодзь», армия «Краков» и армия «Карпаты» – на юге [39]. Специальная зона прибрежной обороны под командованием адмирала флота охватывала морские подходы к Данцигу, Гданьску и Коридору. Районы концентрации основных резервных группировок, поддерживающих эти армии, были разбросаны по всей стране: сильнейшие – южнее, северо – восточнее и западнее Варшавы. Общее число фактически мобилизованных приближалось к 27–30 дивизиям или эквивалентной им численности. В сущности, поляки пытались создать сплошной оборонный кордон на незащищенных 1 750 милях границы с Германией.
   Поддержку армии оказывали две воздушные дивизии – менее 1 000 самолетов, причем лишь половина из них были боевыми и большая часть – устаревшими [40].
   Флот был незначительным – около 3 100 человек, несколько эсминцев, подводных лодок, канонерок и речных судов.
   Было некоторое количество не сплошных и изолированных бетонных и стальных укреплений и укрепленных позиций. Прочные укрепления, частично сооруженные более четверти века назад, были разбросаны по стране возле городов Быдгощ, Лодзь, Ченстохов, Катовице, Краков, Млава, Познань, вдоль реки Нарев и также на полуострове Хель и на балтийских подходах к Данцигу и Гдыне. Однако полевые укрепления оказались примитивными и плохо подготовленными – несколько траншей, колючая проволока и ловушки для танков, которые было легко избежать. Даже погода – стояло жаркое и сухое лето – играла не на пользу защитникам: обычные для сентября дожди не шли. Уровень Вислы и других польских рек оставался низким: все реки можно было перейти вброд из – за твердой и сухой земли, а знаменитый польский «капитан грязь» не участвовал в кампании [41].
   Поляки оказались жертвами беспомощного географического положения их страны и их собственного неопределенного поведения. Они почитали и ненавидели немцев, презирали и боялись русских. Министр иностранных дел Бек был до кризиса настроен против Франции и дружественно к Берлину. Рыдз – Смиглы как – то сказал: «С немцами мы рискуем потерять нашу свободу, с русскими мы потеряли бы душу» [42].

   Население нового рейха Адольфа Гитлера составляло около 80 000 000 человек, и в нем производилось ежегодно более 21 000 000 тонн стали, что в 15 раз превышало все производство Польши.
   Всего за несколько лет дисциплинированный однородный немецкий народ под хлыстом страшного фашистского национализма создал сильнейшую в мире военную машину. Германия была хорошо подготовлена к короткой войне, хотя ее вооруженные силы имели большие недостатки. Гитлер не был настроен на длительную войну в течение нескольких лет («…самое позднее, – сказал он, – все закончится к 1943–1945»). Многие танки вермахта имели слабое вооружение и были слишком легкими; надводный флот сильно уступал британскому; для люфтваффе требовалось больше станций обслуживания и ремонта, а также запасных частей. Кроме того, ощущался недостаток в боеприпасах.
   Однако люфтваффе с 4 300 действующими самолетами, большинство из которых были современными боевыми машинами, являлось мощным инструментом политики – в частности в воздушных операциях при поддержке сухопутных войск. Морской флот, хотя и небольшой, качеством компенсировал количество; его линейные корабли (бронированные крейсеры) «Шарнхорст» и «Гнайзенау» водоизмещением 26 000 тонн и его 57 подводных лодок представляли серьезную угрозу британским торговым судам.
   Германская армия извлекла выгоду от поражения в 1918 году и ограничительных положений Версальского договора. Ее оснащение было новым, ее тактическим концепциям и политике не мешали отжившие идеи, а ее «сердцевина» – офицеры и унтер – офицеры – были настоящими военными профессионалами, мастерами своего дела.
   Мобилизационные планы предусматривали формирование в целом более 100 дивизий по категориям или «волнами» с общей численностью несколько миллионов человек.
   Против Польши в сентябре 1939 года Берлин бросил более 50 дивизий, 4 бригады и несколько полков СС [43] плюс два воздушных флота и некоторые морские силы, что в общей сложности значительно превышало 1 500 000 человек.
   Кампания была рассчитана на быстроту действия, использовались все четыре немецкие моторизованные и шесть танковых дивизий.
   Германский план проведения кампании был, по существу, приспособлен к получению преимущества от невероятных проблем польской географии. Стратегически он задумывался как гигантская битва при Каннах: сражение на уничтожение – двойное окружение польской армии западнее Вислы, а затем Варшавы и остальных польских сил.
   Познаньский выступ, где польская граница вдавалась далеко в территорию Германии, лишь слегка удерживался пограничными подразделениями и резервистами, засевшими в укреплениях вдоль реки Одер. Немцы намеревались остаться в обороне в этой центральной области. Сильнейшие германские силы были сконцентрированы на юге, сгруппированные в группу армий «Юг» под командованием генерала Карла Герда фон Рундштедта. В нее входили три армии – 14–я генерала Вильгельма Листа, 10–я генерала Вальтера Райхенау и 8–я генерала Иоганна Бласковица, объединяющие 34 дивизии. Они – то и перешли границу из Силезии, Моравии и Словакии.
   Миссия 10–й армии заключалась в прорыве к Висле и взятии польской столицы. Силы 8–й армии, расставленные по вогнутому в сторону германской границы флангу, обеспечивали его защиту от любой польской угрозы с Познанского выступа. 14–я армия в самой южной точке наступала от Бескид в направлении рек Сан и Буг в Галиции.
   Группа армий «Север» под командованием генерала Федора фон Бока была разделена Польским коридором. 4–я армия (генерал Гюнтер фон Клюге) наступала из Померании, 3–я (генерал Георг фон Кюхлер) – из Восточной Пруссии. Всего в них насчитывались 21 дивизия и другие меньшие подразделения.
   4–я армия должна была форсировать переправу на Висле между городами Торунь и Грудзендз, а затем установить контакт с левым (северным) флангом группы армий «Юг» в надежде загнать в ловушку тысячи польских солдат. 3–я армия, продвигаясь к югу из Восточной Пруссии, должна была окружить Варшаву в ходе широкого наступления на восток.
   Крупные армейские группировки поддерживали воздушные флоты 1 и 4, насчитывающие в своих рядах более 1 600 самолетов. Морская группировка «Восток» на Балтике, сосредоточенная вокруг старого учебного линкора «Шлезвиг – Гольштейн», стоящего на якоре в Данцигском заливе, включала в себя канонерские лодки, подводные лодки и малые суда.
   Для ответа на это наступление частично мобилизованные польские силы (многие подразделения которых не были организованы и плохо оснащены) пытались удержать все, но в результате и потеряли все. Угольные месторождения Силезии и польские промышленные области находились в уязвимой западной части страны. Варшава пыталась удержать их, а также незащищенный Коридор вместо того, чтобы организовать сконцентрированную оборону за реками Висла и Сан. Поляки, подобно французам, непоколебимо верили в свои укрепления и оборону – наследие траншейного выживания Первой мировой войны. Они были горды и слишком самоуверенны, живя прошлым. Многие польские солдаты, пропитанные военным духом своего народа и своей традиционной ненавистью к немцам, говорили и мечтали о «марше на Берлин». Их надежды хорошо отражают слова одной из песен:
…одетые в сталь и броню,
Ведомые Рыдзом – Смиглы,
Мы маршем пойдем на Рейн… [44].

   Однако поляки, как и весь остальной мир, никогда не сталкивались с тактикой «молниеносной войны».
   Несмотря на угрозы и предупреждения, немцы преподнесли тактический сюрприз; многие польские резервисты были еще на пути в свои подразделения, а подразделения перемещались к точкам концентрации или местам дислокации, когда люфтваффе сбросило первые бомбы в 4:40 1 сентября.
   По всей стране – в Варшаве, Кракове, Лодзи и на девяти других главных польских авиабазах, а также на 75 грунтовых взлетно – посадочных полосах и малых аэродромах – взрывы бомб ознаменовали начало войны. Через несколько часов большая часть польских военно – воздушных сил была уничтожена на земле, так и не расправив свои крылья.
   Граждане вольного города Данцига были разбужены громом орудий и обнаружили, что они уже больше не «вольные граждане»; войска СС в черной форме патрулировали улицы города, а над городской ратушей была поднята свастика. «Шлезвиг – Гольштейн» обстреливал польские позиции на берегу. Лишь вдоль полуострова Хель и на Вестерплатте, где поляки воздвигли внушительные бетонные огневые точки с прибрежными оборонительными сооружениями и легкими орудиями, немецкие танки были отбиты. В других районах немецкие войска быстро двинулись через границы, легко преодолевая слабое сопротивление: «Все дивизии продвигаются в соответствии с планом».
   Однако Польша в первые дни войны не была сломлена. Варшава верила обещаниям своих союзников, Англии и Франции, предпринять атаку на западе. «…Моральный дух народа в момент мобилизации был великолепен» [45].
   В крупных и малых городах и деревнях воинственные слова польского национального гимна возбуждали энтузиазм:
…пока мы живы,
Польша не умрет.

   Мужество не было редкостью. Время от времени, под непрекращающимися воздушными налетами, среди пылающих домов, поляки добивались успехов: иногда, хотя и редко, 37–миллиметровые противотанковые орудия подбивали легкие немецкие танки.
   Однако волна немецкого наступления была непреодолима.
   На многих участках фронта сильный туман на земле, который ограничивал поддержку с воздуха и препятствовал наблюдению за артиллерийским огнем, мешал больше немцам, чем противостоящим им полякам.
   Недостаток боевого опыта немецких войск и некоторая нехватка лидерства – неизбежные в любой армии, не закаленной в сражениях, – также создавали препятствия, которые преодолевались с появлением нескольких сильных профессионалов.
   Генерал Хайнц Гудериан, командующий 19–м корпусом, следил за продвижением на реке Браэ, когда полковой командующий позволил увязнуть своему подразделению. Молодой лейтенант – танкист предстал перед Гудерианом. «…Рукава его рубашки были закатаны, а руки черны от пороха.
   «Господин генерал, – сказал он. – Я только что с Браэ. Вражеские войска на дальнем берегу слабы. Поляки ведут огонь по мосту в Хаммермюле, но я открыл огонь из своего танка. Мост можно перейти. Наступление было остановлено лишь потому, что некому возглавить его. Вы должны отправиться туда сами, господин генерал». Гудериан «отправился туда сам», увидел, что продолжается «идиотская» паническая стрельба, прекратил ненужный обстрел, посадил батальон в резиновые лодки, создал предмостовое укрепление и взял в плен польскую велосипедную группу – единственных защитников на этой части реки. «Потери, – отметил Гудериан, – были незначительными» [46].
   Наступление продолжалось, но с короткими задержками.
   Между северным флангом 8–й армии (подразделением, которое фельдмаршал фон Рундштедт вынужден был назвать «мой всегда проблемный участок») и группой армий «Север» был большой разрыв, а польские силы на Познаньском выступе, как ожидалось, должны были атаковать в южном направлении, чтобы врезаться в открытый фланг группы армий «Юг». Вместо этого большая их часть любезно отступила на восток и была разбита.
   С первых часов передвижению польских войск мешали толпы беженцев со своим скарбом, нагроможденным на повозки всех видов… которые гнали перед собой стада коров, перекрывавших дороги. <…> Военная связь была почти невозможна. Надвигалась тень катастрофы [47].
   Для иностранцев, как и для поляков, внезапное известие о войне и о быстром передвижении германских армий казалось невероятным и недостоверным.
   Один англичанин, находившийся в Кракове 3–5 сентября, писал:
   «Краковская архитектура в стиле барокко стала, странным образом, невесомой при лунном свете… У меня было ощущение чего – то одновременно близкого и потустороннего – сон или сюжет для дона Джованни. Затем внезапно раздался крик:
   «Увага! Увага! Увага!» – и завыли сирены. Это была воздушная тревога.
   …Вскоре после восхода солнца были отчетливо слышны выстрелы тяжелой артиллерии… Я обратил внимание на странное спокойствие евреев. Другие кричали, а от грохота зенитных орудий, казалось, должны были лопнуть барабанные перепонки, но евреи со своими большими бородами, в черных пальто, продолжали идти по улицам с чувством собственного достоинства» [48].
   В польском городе Быдгоще население бежало в панике рано утром 3 сентября, когда пушки начали методично обстреливать городские улицы. «Военные повозки с багажом мчались настолько стремительно, насколько быстро могли бежать лошади; автомобили и грузовики сталкивались друг с другом, и все это направлялось к мосту через реку Брда».
   Однако не германские танки, а, как называли их поляки, диверсанты – немецкие поляки, симпатизирующие нацистам или немцам, – вторглись в Польшу в качестве «пятой колонны» в дни, непосредственно предшествовавшие войне.
   Жители города Быдгощ забыли о своих панических настроениях, повернулись лицом к врагу и в жестоких уличных сражениях, типичных для столкновений возле границы с Германией, отвоевали свой город, предоставляя расстрельной команде безотлагательно вершить правосудие над каждым захваченным диверсантом.
   Но триумф был недолгим. Немецкие танки, слегка запаздывая, с грохотом въехали в город Быдгощ 4 сентября [49].
   К 3 сентября Гитлер отметил «хорошие успехи в целом…».

   Победа Германии в Польше – это триумф «больших батальонов», настоящего над прошлым, силы над слабостью. И результат новой тактики: использования большого числа танков и пикирующих бомбардировщиков. Эту тактику в основном разработал беспокойный немецкий генерал Хайнц Гудериан, который в свою очередь перенял многие идеи от известного французского офицера по имени де Голль и от двух английских ветеранов Первой мировой войны – генерал – майора Дж. Ф.С. Фуллера и капитана Б.Х. Лиддела Харта.
   Три тысячи танков ринулись по сухим польским равнинам, обошли укрепленные районы, глубоко врезались в тыл. Со свистом были выпущены внушающие ужас пикирующие бомбардировщики «Штука», которые, как соколы, падали на свою добычу.
   Поляки сопротивлялись и погибали. С севера, запада и юга, от песчаных пляжей Балтийского моря, озерных районов Восточной Пруссии и равнин Померании до Яблунковского перехода и отрогов Карпатских гор, германские легионы широким фронтом шли по территории Польши. Только на самом севере, на берегах Балтийского моря, где мощные укрепления не поддались ливню снарядов и бомб, поляки держались.
   В спорном Коридоре, который удержать было нельзя, две пехотные дивизии поляков и кавалерийская бригада армии «Поморже» были отрезаны немецким 19–м корпусом 4–й армии, которая перерезала основание Коридора до Восточной Пруссии. На следующий день после начала войны, 2 сентября, эти подразделения были сметены. Великолепные наездники с пиками на изготовку, со скрипучими кожаными седлами погибали под дробь галопирующих копыт вместе со своими конями, сбивавшимися в гурт.
   Вновь и вновь люди и лошади шли против танков и пушечного огня, но силы были неравными.
   3–я (Восточно – Прусская) и 4–я (Померанская) армии из группы армий «Север» полностью соединились к 3 сентября. Коридор, за исключением его северной оконечности, был уничтожен. Упорно сопротивлявшиеся бетонные и стальные огневые точки, а также противотанковые орудия были обойдены с флангов, и продвижение 3–й армии к Варшаве продолжилось.
   Яблунковский переход был взят 1 сентября при яростном, но неэффективном сопротивлении польских горно – пехотных войск, и части группы армий «Юг» в первый день продвинулись на 15 миль, сметая польскую оборону или обходя ее и оставляя на расправу идущей следом пехоте. Длинные вереницы мулов и людей шли, петляя между гор и холмов, к самому сердцу Польши.
   Взорванные мосты, изрытые взрывами дороги, заминированные туннели и поваленные деревья замедляли, но не останавливали наступления немцев. Инженеров пускали вперед. Они устраняли препятствия, наводили мосты, ремонтировали железные дороги. Вслед за боевыми частями бесперебойно везли бензин, порох и продовольствие – вещественное обеспечение войны.
   Продвигающийся фронт был отмечен грязной линией опустошения; «черный дым горящих деревень и пушечного огня навис низко над землей» [50].
   Ченстохов пал 3 сентября. Части 10–й армии из группы армий «Юг» пересекли реку Пилицу и повернули на северо – запад к Варшаве 5 сентября. Гальдер записал в своем дневнике: «Враг разбит». 6 сентября 14–я армия заняла древний Краков, гордящийся успехами польского величия, средневековыми зданиями и традиционным наследием. «Наши танки показали себя очень хорошо, – отметил Гальдер. – Польские противотанковые ружья не могут пробить нашу броню.
   Краков взят. Познань пала… Польское правительство ночью покидает Варшаву…
   Из всех польских сил пять дивизий, можно считать, уничтожены; <…> десять <…> все еще совершенно не тронуты; остальные сильно потрепаны в боях и на маршах».
   Немецкие военно – воздушные силы царствовали в воздухе. Польские железнодорожные пути и дороги постоянно подвергались атакам; польские войска так и не вышли на намеченные позиции. Время от времени польские летчики требовали возмездия за пролитую кровь; время от времени, взлетая с отдаленных или временных аэродромов, они праздновали короткие моменты победы. 3 сентября в Новы – Тарге легкие бомбардировщики 31–й эскадрильи внесли свою лепту в историю. Польский летчик об этом случае писал: «Одномоторные самолеты с экипажем из трех человек с тремя пулеметами и 600 килограммами бомб с ревом летели над дорогой и просто втискивались в мотоколонну – великолепную цель – по всей ее длине. Первые бомбы были очень хорошо нацелены. Они разорвались посреди дороги. Бензовоз горел синим огнем. Два танка, получившие прямые попадания, перевернулись, и из их искореженной стальной брони шел дым. Они блокировали дорогу. Наши пулеметчики стреляли по пытавшимся бежать немцам.
   Хотя для немцев это было полной неожиданностью, их паника длилась недолго, и вскоре с земли было оказано сильное сопротивление.
   Белые следы трассирующих пуль прорезали воздух за хвостами, у крыльев и спереди наших самолетов, один (из польских бомбардировщиков) был подбит и горел» [51].

   Но такие успехи были редкими и незначительными. Польские военно – воздушные силы с первоначальным соотношением к силам противника один к четырем или пяти были измучены и «пощипаны». Оставшиеся самолеты постоянно перелетали с выжженных солнцем посадочных полос или площадок на новые «аэродромы»; самолеты терпели крушения или ломались; радиопередатчики выходили из строя; за короткое время в рейдах стало участвовать один – два самолета с 18–килограммовыми бомбами. «Через три дня (к 3 сентября) люфтваффе вытеснило военно – воздушные силы с неба, разрушило большинство их баз на земле и привело в негодность мастерские по ремонту и обслуживанию самолетов» [52].
   Поляков, хотя они быстро отступали, постоянно настигали с флангов, их фронт прорывался, а укрепленные точки обходились стороной. Тысячи солдат, рассеянных и дезорганизованных в давке немецкого наступления, позднее не спеша были уничтожены.
   Члены «пятой колонны», немецкие шпионы и саботажники сыграли свою роль в падении народа в пучину хаоса. За пределами Варшавы, где польские артиллерийские батареи были размещены среди деревьев, был пойман на месте преступления человек в штатском, запускавший сигнальные ракеты для наведения немецких пикирующих бомбардировщиков. Он имел чемодан с двойным дном, где аккуратными рядами, как винные бутылки, были уложены заряды для ракетниц.
   Однако враг извне – танки, самолеты и «блицкриг», а не враг внутренний – сломил польское государство.
   Польское верховное командование, руководствуясь личным указанием маршала Рыдза – Смиглы, пыталось в первые дни после начала войны реорганизовать оборону и сконцентрировать большое число рассеянных частей и разрозненных армейских группировок в трех основных армиях. Одна располагалась к северу от Варшавы и Вислы, другая – к югу от Варшавы до реки Сан, и еще одна – на самом юге. Однако немецкие атаки вновь и вновь рассеивали польские части и разрушали мосты. К тому же поляки передвигались пешком и на лошадях, а передовые отряды немцев – на танках и грузовиках. Нацисты двигались слишком быстро, и у поляков оставалась нескоординированная оборона из разрозненных частей шести так называемых армий.
   К 8 сентября 4–я танковая дивизия достигла пригородов Варшавы, а несколько танков проникли на улицы города 9 сентября, однако были вытеснены продолжавшимся четыре часа ожесточенным огнем. Главный город был призом, который ожесточенно удерживался.
   Обстрел Варшавы, заполненной тысячами беженцев, немцы начали методично, тщательно и упорно 8 сентября, а шестичасовой воздушный рейд на восточную окраину Праги через Вислу привел к сильным пожарам [53].
   9 сентября мэр Варшавы Стефан Старжинский, неутомимый и упорный, обратился за помощью к польским добровольцам. 150 тысяч мужчин и женщин рыли траншеи и воздвигали уличные баррикады.
   К 10 сентября началось медленное умирание. «Все здания вокруг нас лежали в руинах. Пожар в госпитале Преображения, в котором находилось несколько сотен раненых, представлял собой ужасное зрелище. Я видел солдата с ампутированными ногами, который выползал из здания на локтях; другие раненые выпрыгивали из окон на мостовую», – сообщал очевидец [54].
   Немецкие танки теперь сжимали клещи [55]. За ними творился хаос – дезорганизованные остатки, прячущиеся в лесах или на болотах; отделения, взводы, роты или батальоны, которые выходили из своих укрытий для кратких боев или с высоко поднятыми руками, чтобы сдаться «высшей расе».
   Немецкий солдат Вильгельм Прюллер записал в своем дневнике, ставшем позже известным, такие слова: «Мы продвигаемся с ужасающей [для противника] скоростью. Дороги вне всякого ожидания. На каждом шагу мертвые поляки. Пыль глубиной не меньше фута». И позже: «Везде наблюдалась одна и та же картина: горящие дома, разрушенные нашей артиллерией, бездомные семьи, рыдающие женщины и дети, у которых нет будущего» [56].

   Однако немцы столкнулись с дерзкими действиями поляков: над полуостровом Хель все еще развевался польский флаг, а дальше к югу, возле Кутно, немецкая 30–я пехотная дивизия 8–й армии понесла «тяжелые потери», когда ее чрезмерно выдвинутый открытый фланг и широкий фронт были атакованы несколькими польскими дивизиями [57].
   Но генерал Гальдер радостно записал в своем дневнике 10 сентября: «Везде войска в хорошем состоянии… действия войск великолепны» – и предсказал наступление грядущих ужасов войны: «Артиллерия СС загнала евреев в церковь и уничтожила их…»
   К 10 сентября Гитлер дал люфтваффе разрешение осуществить разведывательные полеты с пересечением франко – германской границы, а Гальдер отметил в дневнике, что британские солдаты прибыли в Перл (близ франко – люксембургской границы). На военной конференции, начавшейся 10 сентября в 16:00 уже обсуждались детали действий администрации на завоеванных польских территориях и переброски войск на западный фронт.
   Поляки продолжали воевать, однако к этому времени надежды на победу померкли. Везде было одно и то же – бесконечные марши, отступления и столкновения, постоянные воздушные налеты, медленное наступление конца. К 13 сентября от 11–й пехотной дивизии Польши возле Пшемысля осталось едва ли шесть батальонов, в каждом из которых насчитывалось не более 300 человек…
   «Немецкие самолеты совершали налеты на наши позиции с частыми интервалами, – сообщает тот же очевидец. – Нигде нельзя было укрыться – вокруг ничего, кроме проклятой степи. Солдаты бросались бежать с дороги, пытаясь найти убежище в канавах, лошади же оказались в худшем положении. После одного из налетов мы насчитали 35 убитых лошадей, а несколько дней спустя артиллерийское подразделение дивизии потеряло 87 лошадей за один налет. Этот марш не был похож на марш армии; он был больше похож на бегство некоего библейского народа, движимого вперед Божьим проклятием и растворяющегося в пустыне» [58].
   Связь между разрозненными польскими армиями почти не осуществлялась: рации не работали или были потеряны, наземная кабельная связь прервана. Контроль над войсками невозможен, хотя его пытались наладить, как в наполеоновские времена, с помощью курьеров или невооруженных легких самолетов связи, которые сбрасывали приказы на землю.
   В осажденной польской столице нарастало смятение.
   «Даже в присутствии врага бюрократы остаются бюрократами – бездейственными и глупыми», – с горечью заметил свидетель [59]. Под ужасающий свист снарядов и взрывы бомб организованная жизнь города быстро приходила в упадок; лишь голос мэра, спокойный и настойчивый, звучавший ежедневно по радио, мобилизовывал людей, пораженных страхом.
   К середине сентября Польская кампания завершилась серией отдельных сражений с целью окружить и уничтожить противника. Два крепостных города, Варшава и Модлин, были окружены и обстреливались артиллерией на земле и бомбами с воздуха.
   Еврейский квартал Варшавы Налевски подвергся жестокой бомбардировке; система водоснабжения была разрушена огнем, ощущался недостаток продовольствия. Около 700 лошадей, включая элитных польских призеров, ежедневно забивали на мясо. «В этой войне насмарку пошли 20 лет племенного разведения лошадей в Польше». Немцы продолжали неумолимые и непрекращающиеся обстрелы – два снаряда в минуту. «Рухнули многие здания, – писал житель Варшавы. – Королевский замок разрушен, в руины превращена электростанция. Город остался в темноте, покрытый мелкой пылью развеваемого ветром мусора и дымом от бесчисленных пожаров. Верующие погибали во время богослужения. Снаряд попал в собор Святого Иоанна во время мессы» [60].
   Огромная перемолотая масса людей – остатки 12 польских дивизий и трех кавалерийских бригад – отчаянно сопротивлялась сжимающемуся кольцу к северу от реки Бзура близ Кутно. Генерал Владислав Бортновский, командующий польскими силами, предпринял две серьезные попытки вырваться из «котла» 12–го и 16 сентября, однако кольцо медленно продолжало сжиматься, и 17 сентября части люфтваффе, участвовавшие в налетах на Варшаву, перенесли свои цели на район Кутно. Поляки пали. По меньшей мере 40 000 пленных были захвачены, тысячи погибли.

   Намного дальше к востоку, где на дорогах стояли столбы «белой выжженной пыли», 14 сентября 10–я немецкая танковая дивизия подошла к городу Брест (Брест – Литовск) на реке Буг, но мужество поляков позволило добиться передышки. После того как были пробиты нерушимые укрепления города, его защитники отошли в крепость с мощными стенами, преградив ворота старым танком. Малые силы поляков держались до 17 сентября.
   Но все это было кратковременным утешением. Гудериан, олицетворявший собой концепцию «блицкрига», доказал действенность теории, которую он помог развить. Именно его 19–й корпус, 10–я и 3–я танковые дивизии и 2–я и 20–я моторизованные пехотные дивизии проникли глубоко в Восточную Польшу и заняли Брест. Его быстрые бронетанковые части с подразделениями мотопехоты, которые шли вслед за передовыми отрядами, совершили прыжок, руководимые только по рации; их левый фланг даже не был защищен во время броска на юг. Укрепленные участки противника обходили стороной, чтобы расправиться с ними позже и без спешки. Скорость, мобильность и мощность немецкого наступления свели на нет все попытки поляков сформировать сплошной фронт; наступление Гудериана предопределило характер глубокого проникновения бронетанковых подразделений в ходе последующих военных кампаний.
   К 11 сентября другие окруженные польские силы в Радоме – остатки пяти дивизий и кавалерийской бригады – были разбиты группой армий «Юг»; при этом в плен попало 60 000 человек. К 17 сентября части 10–й армии вели бои на улицах Люблина на «акрах руин» [61].
   Далеко к югу силы целевого назначения немецкой 1–й горно – пехотной дивизии под командованием полковника Фердинанда Шернера, позже снискавшего славу и ставшего фельдмаршалом [62], достигли 12 сентября Львова. Это была последняя цитадель поляков. За несколько дней до этого правительство и верховное командование устроили там штаб – квартиру. Львов был окружен, но его упорные защитники стояли насмерть, несмотря на падение 15 сентября сильной польской позиции в Перемышле, расположенном западнее.
   Внезапно 17 сентября, подобно разразившемуся по всему миру удару грома, части Красной армии русских (около 35 дивизий и 9 танковых бригад) вторглись в Польшу с востока. Это был смертельный удар для уже умирающей страны, организованный ранее Гитлером, хотя большинство немецких солдат о нем не знали, пока он не был нанесен. Произошел четвертый раздел Польши за время ее долгой трагической истории.
   Вход в Восточную Польшу русских, встретивших непоследовательное и разрозненное сопротивление (части около двух дивизий и двух кавалерийских бригад) уже побитой польской армии вызвали некоторое замешательство в рядах двух тоталитарных союзников. В ходе некоторых воздушных атак русских были убиты и ранены немецкие солдаты. Часто происходили беспорядочные перестрелки, пока с подозрением относящиеся друг к другу солдаты двух традиционных врагов Польши не встретились восточнее рек Буг и Сан [63].
   Все, что произошло позже, было концом. Маршал Рыдз – Смиглы, польский президент Игнаций Мосьцицкий и другие правители бежали (18 сентября) в Румынию [64]; разрозненные группы солдат и небольшие подразделения прятались в болотах и лесах или пробирались через границы, а ОКВ (главный штаб вооруженных сил Германии) начал сдвигать силы к Западному фронту.
   21 сентября Львов сдался.
   Варшава умирала.
   Снаряды и бомбы уничтожали все, что было создано людьми. Тысячи жертв захоронены под обломками или в вырытых наспех могилах в городских парках. 21 сентября эвакуировались оставшиеся дипломаты; поляки натягивали еще больше заградительной колючей проволоки.
   22 сентября окончательно была разрушена насосная станция, линии водоснабжения повреждены во многих местах; поляки пытались бороться с зажигательными бомбами с помощью песка, однако борцы с огнем на крышах становились добычей немецких самолетов.
   23 сентября убитые лежали на улицах незахороненными; дома рушились; в Варшаве в полдень было темно от пыли и дыма: горела художественная галерея и французское посольство.
   К 24 сентября было разрушено здание администрации, повреждена канализация, оставшиеся в городе колодцы осаждали длинные очереди людей, сделавших выбор между водой и возможной смертью от обстрелов. Эпидемия и голод царили на улицах; еще трепещущее мясо сдиралось с костей лошади сразу после ее поражения при взрыве снаряда; безжалостные бомбардировки продолжались [65].
   Мораль была разрушена.
   «Сегодня [24 сентября] впервые мы услышали, как женщины смеялись над нашей армией… «Возможно, мы будем вынуждены воевать против танков с луками и стрелами, как абиссинцы», – горько заметила одна из них» [66].
   С безжалостной решительностью 3–я и 10–я германские армии медленно изнуряли защитников Варшавы непрерывным артиллерийским огнем и воздушными атаками, и 26 сентября, когда в городе возникло 137 сильных пожаров, 8–я армия, пришедшая в помощь 10–й, начала наступление с юга.
   Это была для польской столицы – горящей, изрытой, залитой кровью, но не покорившейся – первая голгофа из нескольких, которые война принесла на ее древние улицы. Немецкие танки обстреливались из завалов, на завоевателей из окон и подвальных убежищ летели бутылки с зажигательной смесью [67]. Здания Варшавы выгорели или разрушены, многие погибшие не захоронены, а радио Варшавы передавало жалобные призывы о помощи, за которыми следовали ее известные позывные – первые ноты «Полонеза» Шопена. Лондон и Париж наблюдали за осадой с беспомощным ужасом и сдержанной гордостью. Однако надежда угасла.
   К 14:00 27 сентября генерал Юлиуш Руммель, бывший командующий армией «Лодзь», старший офицер в Варшаве, сдал 140 000 польских солдат.
   Это было великое время. Город пережил 27 дней бомбежки, 19 дней артобстрела. Был хаос и катастрофа. Ни один человек – военный или гражданский, мужчина или женщина, поляк или немецкий пленный – не был защищен от смерти или увечий. Город стал бойней, больницы – адом.
   Каждый день «телеги, заваленные трупами, выглядевшими в лучах утреннего солнца как груды восковых фигур, отвозили их на общие могилы. Раненые лежали без оказания им помощи – «столы и пол покрыты стонущей человеческой массой» [68].
   Больницы были разбиты бомбами. Они горели и изрыгали огонь и дым, а раненые умирали с криками вместе со своими сиделками.
   В одной из больниц, когда обстрел прекратился и жуткая тишина опустилась на избитый город, «буквально река крови текла по коридору… с берегами из искалеченных тел» [69].
   «Около 16 000 защитников гарнизона были ранены, убитых жителей никто не считал, водоснабжение города было прервано на пять дней, и неизбежной казалась эпидемия тифа» [70].
   И все же для страдающих варшавских жителей «день 27 сентября, когда наступила внезапная тишина, стал худшим днем за время всей осады и самым тревожным» [71]. Тишина означала капитуляцию. Она означала конец надежды.
   Модлин и его укрепления держались на несколько дней дольше – до 29 сентября. Когда в город прекратилась подача воды, генерал Виктор Томм сдал 24 000 солдат, 4 000 из которых были ранены, 3–й и 8–й немецким армиям. Укрепленный песчаный полуостров Хель на Балтике, который все это время сопротивлялся орудиям «Шлезвиг – Гольштейна» и бомбам самолетов «Штука», был сдан последним.
   Контр – адмирал Дж. Унруг сдался со своими 5 000 1 октября.
   Последняя организованная позиция была в Коке, где с 4–го по 6 октября шли тяжелые бои. Танковые подразделения и части мотопехоты 10–й армии положили конец польскому сопротивлению, и силы Кока сдались 6 октября, на 17 000 человек увеличив число пленных, взятых немцами. Польская кампания завершилась, хотя время от времени в некоторых самых отдаленных районах еще долго продолжались бои [72].

   Завоевание Польши ошеломило мир. Исход кампании, в которой было задействовано более двух миллионов человек, был фактически решен менее чем за неделю, ее крупнейшие сражения продолжались две недели, а страна разрушена за месяц.
   Немецкая тактика молниеносной войны (бронированные передовые отряды, отважно продвигавшиеся к сердцу вражеской страны при поддержке авиации, наносящей тяжелые постоянные удары, при предательском сотрудничестве «пятой колонны» [73]) вполне соответствовала массовому использованию танков, пикирующих бомбардировщиков «Штука» и безжалостной власти. Это была тактика, которую уже давно обсуждали, но которая никогда раньше не применялась.
   Это новое слово «блицкриг» – молниеносная война – означало войну движения, мобильности и маневренности, в ходе которой использовался двигатель внутреннего сгорания – в танках на земле и в самолетах в воздухе.
   Польскую кампанию изучали во всех штабных училищах мира. Было очевидно, что окопное противостояние, которое представляла линия Мажино, стало достоянием истории. Как позже кратко прокомментировал генерал – лейтенант Мечислав Норвид – Нойгебауэр, «войны со сплошными фронтами определенно ушли в прошлое» [74].
   Танк и самолет стали новыми королями на поле брани, и в войну вернулась мобильность. Передовые отряды германской армии пробились в глубь Польши на 200–400 миль за две – три недели. Особенно впечатляющим было действие 19–го корпуса Гудериана (с двумя танковыми дивизиями), который очистил район вокруг Бреста (Брест – Литовска). Польша стала очень хорошим полигоном для сторонников теории бронетанковых войн, которые считали, что танки следует использовать в массе в качестве средства атаки, проникновения и закрепления на местности.
   Даже для неспециалистов стало очевидно, что появился новый и мощный вид наступления, а вера англичан и французов в оборону и в концепцию постоянных позиций оказалась под сомнением.
   Нацисты без колебаний «золотили лилию», несмотря на то что статистика польского поражения впечатляла без преукрашивания. Берлин заявил о пленении около 700 000 поляков, еще более 100 000 были убиты, попали в руки к русским, бежали в Румынию или Венгрию или прятались на болотах и в лесах своей родной земли. (Возможно, 80 000 бежали через границы нейтральных стран [75].) Немцы захватили целый военный арсенал – более 3 200 полевых пушек, десятки тысяч пулеметов, около 1 700 минометов и большое количество боеприпасов. Только 5 из 77 легких кораблей польского флота укрылись в Англии. Польские военно – воздушные силы были уничтожены, хотя несколько пилотов бежали и позже участвовали в сражении за Британию. Завоеванные территории, после того как немцы ушли с части Восточной Польши, которую Гитлер согласился передать на милость русским, насчитывали более 22 000 000 человек, оказавшихся под игом нацистов, менее миллиона из них были этническими немцами.
   Победа была завоевана не без потерь для германской армии. Всего 40 389 человек (убитые, раненые и пропавшие без вести) плюс очень малые потери (около 5 500 человек) в авиации и на флоте. Более 10 500 немецких офицеров и солдат из всех служб было убито за 36 дней [76].
   Триумф был настоящим и впечатляющим.
   Уинстон Черчилль так охарактеризовал Польскую кампанию: «Прекрасный образец современного «блицкрига»; тесное взаимодействие на поле боя сухопутных и воздушных сил; жестокие бомбежки коммуникаций в любом городе, который казался привлекательной целью; вооружение активной «пятой колонны»; свободное использование шпионов и парашютистов; и самое главное – неотразимые броски больших количеств бронетехники» [77].

   Немецкая армия была хорошо обучена и хорошо организована в целом. Ее военные традиции, а также прошедшие длительную подготовку офицеры и унтер – офицеры, которые служили в стотысячной армии Веймарской республики, обеспечили ей квалифицированное руководство. Ее однородность – этнически она состояла полностью из немцев – обеспечивала силу. Ее тактическая организация была проста и могла приспосабливаться к изменчивым требованиям современной войны. Так называемая «айн – хайт» (целостная система) уменьшила проблемы приспособления сил целевого назначения по форме и величине, которые требовались для выполнения их конкретной задачи; один унитарный составляющий блок можно было легко добавить к другому; нужное количество артиллерии, инженеров и т. д. можно было добавлять по мере модернизации подразделения.
   Немецкая армия во Второй мировой войне породила силы целевого назначения; фактически в последующих боях многие ее подразделения, ослабленные потерями, были сгруппированы в силы целевого назначения (или «кампфгруппен» – то есть боевые группы, обычно называемые по имени их командующих). Для тех, кто тщательно изучил кампанию, Польша показала, что армия нацистского рейха была составлена из солдат, проявлявших большую тактическую и практическую инициативу на поле боя. Б.Х. Лиддел Харт прокомментировал это как «инициативность и гибкость в лучшем духе старой традиции», которые продемонстрировали немецкие командующие в Польше. Но, как отмечает Харт, «победа в Польше оказала отравляющее действие на Гитлера» [78].
   Он стал еще более самоуверенным. После Польской кампании Гитлер все больше и больше играл роль главнокомандующего: он не предлагал, он располагал.
   В Польской кампании, которую Гитлер рассматривал как полицейскую акцию, верховное командование не действовало, как таковое. Гитлер более или менее довольствовался ролью активного наблюдателя, он следил за кампанией вместе с небольшим и неактивным штабом из своей штаб – квартиры в поезде – специальном поезде фюрера, который обычно находился возле военного тренировочного района в Померании. Гитлер ездил на фронт, посещал штабы армий и корпусов, что – то предлагал, но не отдавал приказы. Польскую кампанию фактически вело высшее армейское командование (фон Браухич, главнокомандующий, и Гальдер, начальник штаба). Но Польша была исключением. Гитлер всегда жаждал власти, и он брал ее все больше и больше по мере продолжения войны. Во время кампании в Нидерландах (май 1940 г.) он четко дал понять, что был «теперь полон решимости руководить операциями сам» [79]. Пока победа осеняла его легионы, это не оказывало сильного действия, но когда неудачи и поражения иссушали лавровые венки, он становился все более догматичным и устанавливал все более жесткий контроль. Позже в войне, в частности после битвы за Москву, стратегию нацистов определял главным образом Гитлер; слишком часто, как это было под Сталинградом, она перестала быть гибкой, и малые поражения стали большими. Однако тактика немецкой армии почти до самого конца оставалась гибкой; ее солдаты брали инициативу до тех пор, пока полуобученные солдаты, приходившие на замену, и подавленные или неподготовленные граждане всех рас и наций Европы не образовали огромные бреши в их рядах, и это было вызвано неограниченными амбициями и грандиозными планами Гитлера.
   Для большей части западного мира, пропитанного пропагандой о том, что немцы – это автоматы, марширующие только под дудку капризов Гитлера, это было трудно понять. Действительно, миф о том, что немецкая армия была жесткой неповоротливой структурой, бездумно выполнявшей приказы до последней буквы, долго не умирал. Польша не положила ему конец – его отбросили лишь те, кто хорошо изучил ее уроки. Этот миф все еще преобладал даже в американской армии, когда Соединенные Штаты вступили в войну тремя годами позже. Миф умер, как и многие американцы, на поле боя.
   Польша поставила на вермахт клеймо лучшей в мире армии по ведению короткой войны. Но Гитлер и Геббельс не только создавали ей полную рекламу, они преувеличивали силу Германии и умаляли слабость Польши. Польская армия была сильна людьми – многие, если не все в ней, были мужественными людьми, однако ее стратегия оказалась некомпетентной, руководство – слабым, тактика – устаревшей. Кроме того, ее вооружение прошлой войны уступало немецкому. А самолеты и танки разрушили несовременную связь Польши так досконально и быстро, что согласованная оборона уже через несколько первых дней войны оказалась невозможной.
   Западные комментаторы отмечали значение передовых танковых отрядов и внушающих ужас пикирующих бомбардировщиков «Штука», но не обратили внимания на то, что стало самым слабым местом на огромных пространствах России – «гужевые конвои снабжения немецкой пехоты, недостаточное количество тяжелых танков и бронемашин для личного состава, подразделений связи, специальных войск тыловой поддержки и снабжения и хорошо обученного резерва» [80].
   Но эти недостатки компенсировала сила. Немцы придавали основное значение артиллерии – и это оправдалось. 88–миллиметровые зенитные пушки доказали свою универсальность при стрельбе по наземным целям и начали бороться за право называться лучшими пушками Второй мировой войны. Они были достойны славы, заслуженной ранее 75–мм французской пушкой в Первой мировой войне. Легкие дивизии были слишком легкими военными гермафродитами; позже они были преобразованы в танковые. Было и много других уроков, из которых Германия извлекла больше, чем Франция или Англия. Рейхсвер устранил слабые места и повел свое мощное пропагандистское наступление по всему миру, основанное на победе в Польше, а несколькими месяцами позже – на поле боя, когда его танки завоевали Францию.
   Берлин окрестил Польскую кампанию «восемнадцатидневной кампанией» [81], а фильмы военной хроники о нацистской военной машине, которая катится по равнинам Польши, продемонстрированные в посольстве Германии в Вашингтоне, пересланные в Рим и попавшие в Париж и Лондон и показанные по всему миру, глубоко поразили нейтральных и колеблющихся, вдохновили сторонников, посеяли семена сомнения и пожали урожай страха.
   «Дойчланд юбер аллес» – «Германия превыше всего» [82].

   Но победа в Польше была для Гитлера двоякой, так как ознаменовала не короткую локальную войну, как он хотел, а начало Второй мировой войны – долгого, изнурительного тотального конфликта, который охватил весь мир. Но когда, немного позже, гитлеровские танки были остановлены у ворот Москвы, а Соединенные Штаты вступили в войну, «блицкриг» стал войной на истощение, войной нескольких фронтов, которую, как и Первую мировую войну, Германия выиграть не могла.
   После победы над Польшей мания величия Гитлера проявилась с новой силой. Он был готов к новым и еще более великим победам: его военная машина мчалась по Европе, затемняла небо над Англией, охватила всю Западную Россию, расколола Средиземноморье, проникла в глубь Египта, чтобы отступить окровавленной и разбитой под Сталинградом и Эль – Аламейном и закончить свое существование в руинах Берлина.
   То, что Гитлер начал 1 сентября 1939 года, после нападения Японии на Пёрл – Харбор 7 декабря 1941 года переросло во вторую тотальную войну века – войну, которая по географическому охвату была несомненно больше Первой мировой войны и даже более кровопролитной. Около 16 000 000 человек из 33 стран и доминионов, одетые в форму, были убиты или умерли. Вероятно, около 24 000 000 гражданских жителей погибли от бомб и снарядов, голода и болезней или в концентрационных лагерях от бесчеловечного отношения человека к человеку [83].
   Вторая мировая война, как и Первая, заставила задрожать цивилизацию, ослабила империи, разрушила страны и с католической беспристрастностью косила миллионы злых и мелочных, отважных и лучших [84].

Глава 2
Битва за Британию
Июль – сентябрь 1940 г

Уинстон Черчилль, 20 августа 1940 г.
   Англия стояла перед возможным поражением.
   Полная трагедия Дюнкерка завершилась, а неукротимый голос Уинстона Черчилля мобилизовывал народ Британии:
   «Мы не сдадимся и не падем. Мы будем идти до конца… Мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться <…> в воздухе… мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться в горах, мы никогда не сдадимся».

   Бредовые амбиции Адольфа Гитлера, шовинизм на фоне мании величия и жестокий антисемитизм, которые привлекли немецкий народ под его знамена, депрессия 30–х годов, слабая и нерешительная дипломатия Великобритании и Франции эпохи потакания – эти и многие другие факторы соткали паутину судьбы, в которую попали страны Европы во время Второй мировой войны.
   Подготовка к новому Армагеддону, покрытая секретностью, с помощью которой человек всегда скрывает свои планы убийства другого человека, началась за несколько лет до того, как силы вермахта пересекли польскую границу в сентябре 1939 года. А король в своей нерешительной речи во время душевной агонии сообщил империи, над которой никогда не заходило солнце, что Британия вступила в войну.
   В Германии странный триумвират руководил предвоенным возрождением люфтваффе. Жирный и опустившийся Герман Геринг, главнокомандующий германскими военно – воздушными силами, министр авиации, ветеран знаменитого Рихтгоффенского кружка Первой мировой войны, архиапостол гитлеризма, потребитель наркотиков и любитель хорошей пищи и вина, а также пышной военной формы, дилетант в искусстве, человек яркий и обаятельный, но неуравновешенный, человек гнева и отточенного спокойствия, был политическим и психологическим лидером возродившейся воздушной мощи Германии.
   Эрнст Удет, пилот скоростных самолетов, планерист – энтузиаст, авиаконструктор, пилот истребителя в Первой мировой войне, «космополитичный, забавный, бон вивант», руководил, как техническая повитуха, процессом рождения гитлеровского люфтваффе. Ему и некоторым другим германские военно – воздушные силы обязаны преобладанием одномоторных конструкций истребителей; он лично провел в 1937 году полетные испытания Ме–109, которому было суждено сыграть значительную роль в сражении за Британию. Его направленность, а также необходимость быстрого создания Гитлером военно – воздушных сил и стратегическая концепция Германии о том, что воздушная мощь должна преимущественно играть роль поддержки сухопутных войск, привели к тому, что в первые годы войны Германия делала ставку на пикирующие и на легкие и средние двухмоторные бомбардировщики [1].
   Эрхард Мильх, заместитель Геринга, главный квартирмейстер люфтваффе, сторонник дисциплины, политик жестокий и динамичный, был организатором и специалистом по кадрам.
   Уже в 1936 году для всех все стало ясно; легион Кондор – 200 самолетов нацистов – был направлен в Испанию под командованием генерала Гуго Шперрля, и это имя вновь будет записано в историю в самые мрачные дни британской голгофы. Лаборатория крови в испанской гражданской войне предопределяла тактику более значительного конфликта. Это:
   Переброска войск: 10 000 марокканцев генерала Франсиско Франко пересекли Гибралтарский залив на «Юнкерсах–52».
   Поддержка сухопутных сил: «Хейнкели» и «Хейншели» на бреющем полете бомбили Мадрид, Толедо, Сантандер.
   Бомбардировки. Древние, выгоревшие под лучами солнца города с мелодичными названиями Малага, Картахена, Аликанте почувствовали на себе тяжесть немецких бомб во время генеральной репетиции 1936–1939 годов.
   И на Британию уже легла тень грядущих событий.
   Военно – воздушные силы Великобритании, на которые сильное впечатление произвели пробные стратегические бомбежки в Первой мировой войне, под влиянием стратегии Тренчарда, считавшего, что самолет является главным образом наступательным, а не оборонительным оружием, были одержимы «идеей бомбардировщиков», также подпитываемой в послевоенные годы пьянящим вином Джулио Доуэта, итальянского предтечи воздушной авиации. Таким образом, еще до Мюнхена невидящая и сомневающаяся Англия, для которой Чемберлен был неудобным человеком, не хотела вкладывать средства ни в наступательную, ни в оборонную авиацию [2].
   Санкционированных решений было достаточно. Уже в 1934 году, через год после того, как «британские агенты в Германии сообщили, что Гитлер перевооружался в нарушение Версальского договора», кабинет инициировал пятилетний план укрепления военно – воздушной мощи Британии, который впоследствии был пересмотрен. Но при этом были задержки и противодействие. Германия стартовала первой.
   Однако были и дальновидные люди. И среди них был человек со странной смесью качеств, с кальвинистской непоколебимой скрупулезностью и неприятными личными качествами, получивший по этой причине прозвище Зануда. Зануда Даудинг – маршал авиации Королевских ВВС, который станет командующим истребительной части и будет решать судьбы наций в самый черный для Великобритании день.
   А тот дар технического предвидения и гений изобретательности, которые всегда отличали развитие Британии со времени промышленной революции, не покинули потомков Нельсона и Веллингтона. Уже в 1934 году министр военно – воздушных сил, побуждаемый Даудингом, сформулировал характеристики конструкции истребителя с мощным вооружением и скоростью свыше 300 миль в час. В феврале 1935 года Роберт Уотсон – Уатт запустил радиоволны к летящему самолету и победоносно проследил электронное отражение цели. Появился радар, и к 1936 году была начата работа по созданию «первой практической радарной системы (установленной) где – то в мире», которая представляла собой цепь электронных стражей, охранявших восточное и юго – восточное побережье Англии 24 часа в сутки, начиная с Пасхи 1939 года, когда уже приближался кризис, до окончания Второй мировой войны [3].
   И все же после Дюнкерка соперники не соответствовали друг другу. Давид против Голиафа.
   Мюнхен, синоним сговора, был для британских ВВС и сухопутных войск замаскированным благословением; он дал им необходимое время.
   В марте 1938 года Объединенный кабинет начальников штабов Великобритании единогласно и категорически призвал премьер – министра Невилла Чемберлена избегать войны до тех пор, пока Британия не будет лучше подготовлена. В длинном письменном докладе господину Чемберлену они утверждали, не делая никаких оговорок, что страна не готова к войне, что силовые меры, самостоятельные или в союзе с другими европейскими странами, не могли в то время остановить сокрушительный разгром Германией Чехословакии и что любое участие в войне с Германией на этом этапе может привести к полному поражению…
   «…не важно, какой ценой, мы должны быть в стороне до тех пор, пока программа по перевооружению не даст ощутимых результатов» [4].

   А за несколько дней до Мюнхена военный министр того времени Лесли Хор – Белиша записал в своем дневнике: «Премьер – министр (Чемберлен) всегда говорит нам об ужасах войны, о немецких бомбардировщиках над Лондоном и о том ужасе, который он сам испытывает при мысли о том, что нашим людям придется переносить все несчастья войны в нашем нынешнем государстве. Никто в большей мере, чем я, не осознает наши сегодняшние недостатки. Начальники штабов считают, что против Германии следует предпринять наступление, но в настоящее время это все равно что выйти охотиться на тигра с незаряженным ружьем».
   Для аплодирующей толпы, которая приветствовала премьер – министра и его зонтик, Мюнхен мог означать «мир в наше время», но ВВС знали все лучше; это была следующая ступенька на пути к войне, дипломатическая пауза с целью выиграть время.
   Во время Мюнхена у Зануды Даудинга было 406 самолетов в 29 эскадрильях, и только 160 в резерве, и ежемесячно производилось 35 истребителей. В составе его сил было лишь несколько восьмипушечных «Харрикейнов», ни одного современного «Спитфайера», а Германия уже применяла смертоносные Ме–109.
   Между Мюнхеном и началом войны в сентябре 1939 года британские ВВС увеличили свою общую передовую внутреннюю силу (включая истребительные силы Даудинга) до 1 476 самолетов и 118 000 человек личного состава. Но люфтваффе имело в своем распоряжении приблизительно 4 300 действующих самолетов (включая 540 транспортных) и полмиллиона человек. Только статистика производства самолетов в Великобритании и Германии была примерно одинаковой. Британия производила почти 800 самолетов в месяц, когда в сентябре 1939 года Варшава подверглась бомбардировке; Германия, рассчитывавшая на молниеносную войну, так и не мобилизовавшая в полную силу свое производство во время Второй мировой войны, производила лишь немного больше самолетов. (В 1939–м для военно – воздушных сил Германии было произведено 1 856 истребителей, 2 877 бомбардировщиков, 1 037 транспортных самолетов, 1 112 тренировочных самолетов и 1 413 самолетов других типов – в общей сложности 8 295 самолетов.)
   Однако тогда в мире об этом не знали. Официальные цифры производства самолетов в Германии были огромными, и, когда началась война, Лондон ожидал воздушного налета.
   Но налет произошел на земле. Польша была повержена, затем – Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия, Франция. Гитлер танцевал непристойный танец возле своего исторического железнодорожного вагона в Компьене, где он получил известие о том, что Франция сдалась, а Британия осталась сама по себе, одна против завоевателя.
   Еще задолго до поражения Франции, фактически вскоре после начала войны в 1939 году, зародилась мысль о вторжении. Операция «Морской лев» – так назвали ее нацисты. Подобно Наполеону, они вглядывались в туманные воды Ла – Манша в направлении меловых утесов Англии. «Морской лев» дремал, когда германские легионы двигались по Польше, в Копенгаген и Осло, Гаагу и Брюссель, в Париж… Но 2 июля 1940 года, когда порты Ла – Манша оказались в руках у Германии, а ее враги на континенте были разбиты, верховный штаб издал свою первую директиву: «Фюрер и верховный главнокомандующий постановил, что высадка в Англии возможна при условии, когда можно будет достичь превосходства в воздухе, а также и при выполнении других определенных условий…» [5].
   И двумя неделями позже: «Поскольку Англия, несмотря на ее безнадежное военное состояние, не пойдет против выполнения требований, я принял решение о подготовке операции по высадке в Англии и о ее осуществлении в случае необходимости. <…> Полная подготовка к операции должна быть завершена к середине августа» [6].
   Это действительно был незначительный срок для подготовки к завоеванию земли, не подвергавшейся военному нападению со дней норманнского завоевания; небольшой срок, один короткий месяц, чтобы спланировать самую сложную из известных военных операций – десантное вторжение.
   Британия дрогнула от потрясающих поражений, но ее мужество не было сломлено. Она понесла огромные потери при Дюнкерке, где эвакуация в лучшем случае была ограниченной моральной победой, доставшейся дорогой ценой.
   Королевский военно – морской флот Великобритании спас более полумиллиона бойцов при разгроме Норвегии и Франции, но они были скорее толпой, чем армией. Почти все тяжелое вооружение было оставлено, подразделения дезорганизованы, выжившие измучены, ранены и слабы [7]. 22 танка из 704, направленных во Францию, вернулись домой; осталось мало артиллерии, боеприпасов, совсем немного ружей и военной формы. Королевский военно – морской флот также понес потери: «…более половины эсминцев во внутренних водах были выведены из строя, 16 затонули и 42 получили повреждения за 2 месяца. Флот пострадал, осуществляя эвакуацию из Дюнкерка, а морскому вооружению явно недоставало зенитных орудий».
   В то судьбоносное лето 1940 года «силы завоевателей в 150 тысяч отборных солдат в течение недель могли произвести смертельное опустошение в центре нашей страны», – заявил позднее Черчилль в парламенте.
   Зануда Даудинг тоже страдал. В боях за Нидерланды и Францию погибло 463 самолета и 284 пилота; его реальные силы после Дюнкерка (466 самолетов на 5 июня) были не намного больше, чем в злосчастное время Мюнхена [8].
   Немцы, следуя директиве Гитлера о подготовке к вторжению в Англию, работали с великой энергией, но с малой убежденностью. 31 июля была установлена предполагаемая дата вторжения – 15 сентября. Однако ни германское адмиралтейство, которое относилось с «сердечным уважением» к британскому флоту и хорошо осознавало сложности такой крупной десантной операции, ни германские сухопутные силы не испытывали восторга от «Морского льва». Сам Гитлер рассматривал операцию как «чрезвычайно дерзкое и смелое предприятие», по крайней мере с четырьмя условиями достижения успеха: превосходство люфтваффе над Ла – Маншем и пляжами высадки десанта; успешное применение дальнобойных орудий, установленных на побережье Ла – Манша напротив Дувра (для обеспечения дальнобойной артиллерийской поддержки при высадке и нейтрализации британских военных кораблей); мощная полоса минных заграждений, преграждающих британскому флоту путь к маршрутам переброски; и хорошая погода.
   Осуществление планов и упорядоченная подготовка шли полным ходом, в то время как Англия наблюдала за созданием Гитлером континентального пояса для испытания огнем. К началу сентября 1940 года германское адмиралтейство получило 168 транспортных кораблей водоизмещением более 700 000 тонн, 1 910 барж, 419 буксиров и тральщиков и 1 600 моторных катеров и начало стягивать их к югу по направлению к портам Ла – Манша от Роттердама до Гавра. После многочисленных споров и резких перепалок между немецкими военными службами Гитлер выдвинул компромиссный план: высадка широким фронтом между Фолкстоуном и Богнором должна осуществляться во время первой атаки с участием 90 тысяч человек. 16–я, 9–я и 6–я армии – 13 дивизий в атаке, 12 в резерве – должны пересечь пролив, выйти на побережье и завоевать Англию!
   В Берлине нацисты пели:
Heute gehert uns Deutschland,
Und Morgen, die ganze Welt!
[4]

   Когда немецкие корабли были размещены, а армии подготовлены, люфтваффе собрало свои силы для adlerangrif. «Орлиное нападение» предусматривало нанесение сокрушительного удара Королевским военно – воздушным силам за четыре – шесть недель до даты вторжения. Предварительные операции начались в июне, и их интенсивность возросла в июле; практически между сражением за Францию и сражением за Британию не было промежутка. В июле среди прочих целей были намечены порты Фалмут, Плимут, Портланд, Веймут, Дувр и конвои, находящиеся в проливе. 10 июля английские истребители совершили более 600 дневных вылетов. Однако атаки были беспорядочными и плохо спланированными. Только за пять недель с 10 июля по 12 августа между Лендс – Эндом и Нором было потоплено кораблей с общим водоизмещением 30 000 тонн, старые порты Англии работали круглосуточно, несмотря на взрывы бомб. Действия люфтваффе были слишком слабы и разрозненны, однако усилили напряжение в британской истребительной авиации.
   Немцы не планировали атаки всеми воздушными силами до августа. Однако вскоре после середины июля эскадрильи самолетов, помеченных свастикой, оказались в «полной готовности». Англичане посчитали, что великая воздушная битва вступила в свою решающую фазу 10 июля, хотя подготовительные атаки в этом месяце были незначительны по сравнению с тем, что произошло позже.
   По различным оценкам, главное сражение началось между 8–м и 13 августа. Англичане были готовы, их храбрость поддерживалась бессмертными словами Уинстона Черчилля: «Вскоре должна начаться битва за Британию… Очень скоро на нас будет обращена вся ярость и мощь врага. Гитлер знает, что он должен разбить нас на этом острове или проиграет войну… Давайте же сплотимся и выполним наш долг, и поведем себя так, что, если Британская империя и ее Содружество просуществуют тысячу лет, человек скажет: «Это был их лучший час» [9].

   На 11 августа 1940 года у Зануды Даудинга было 704 «готовых к действию» самолета (620 из них «Харрикейны» и «Спитфайеры») [10]. В резерве у него было 289 самолетов. Британия хорошо использовала передышку после Дюнкерка.
   Британские заводы, пришпориваемые лордом Бивербруком, в июле выпустили 1 665 самолетов, среди них 500 – истребители [11]. Главное радарное прикрытие до 15 000 футов, дополняемое глазами и ушами корпуса наблюдения, простиралось от Саутгемптона, вокруг южного, восточного и северного побережья Великобритании. В районе Дуврского пролива и Ла – Манша мощный глаз британского радара мог «наблюдать» через водное пространство, как вражеские самолеты взлетали с прибрежных аэродромов.
   Однако этого было явно недостаточно. Не хватало хорошо обученных летчиков; эскадрильи Даудинга пополнились летчиками авиации военно – морских сил, канадской эскадрильи, поляками и чехами. Британия располагала лишь четвертью необходимых зенитных орудий. Аэростатные заграждения и устройства Руби Голдберга, известные под названием «Пи Эй Си» (парашют и трос) – ракеты, несущие тросы, свисающие с парашютов для использования против низколетящих самолетов, – защищали авиационные заводы. Тысячи британских женщин и детей были эвакуированы из Лондона. Англия ждала, в то время как Зануда Даудинг, страж ворот, в штаб – квартире истребительной группы в Стэнморе изучал поле битвы – крупномасштабную карту Англии…
   К сражению готовились три военно – воздушных флота Германии: 2–й под командованием фельдмаршала Альберта Кессельринга, базирующийся в Голландии; 3–й под командованием фельдмаршала Гуго Шперрля, базирующийся во Франции; и 5–й под командованием генерал – полковника Ганса – Юргена Штумпффа, базирующийся в Норвегии и Дании. Их общая сила составляла 3 350 самолетов, но лишь 75 процентов из них были готовы к боевым действиям. В любом случае почти полностью бремя сражения выпадало на долю 2–го и 3–го военно – воздушных флотов. Немцы использовали против Британии около 900—1000 истребителей – главным образом одномоторных «Мессершмиттов–109», а позже Ме–110, и около 1000 «Хейнкелей–111», «Дорниеров–17» и «Юнкерсов–88», а также 300 Ю–87 – знаменитых «Штук».

Начальная фаза

   Утром 8 августа на планшете в штаб – квартире 11–й бригады в Аксбридже отмечают 60 самолетов противника, приближающихся к острову Уайт. 11–я бригада, «от которой во многом зависела наша [Британии] судьба», прикрывает сердце Англии – Лондон и графства Эссекс, Кент, Сассекс, Гемпшир и Дорсет. «Харрикейны» и «Спиты» поднимаются в гневной спешке, чтобы перехватить «Штуки» и Ю–88, и южное побережье Англии представляет собой грандиозную картину воздушного сражения. Немецкой целью является конвой; утреннее сражение заканчивается потоплением двух кораблей. Однако немцы вновь наносят удар днем, и эскадрильи 10–й бригады (прикрывающие юго – запад) быстро идут на помощь. Надводные корабли разбегаются, когда с неба раздается оглушительный вой; четыре корабля потоплено, шесть повреждено.


   Лейтенант авиации Д.М. Крук из 609–й эскадрильи взлетает в «Спитфайере» со своими пятью товарищами из Миддл – Уоллоп; он видит «большое количество вражеских истребителей, кружащих над конвоем, которые выглядят как рой мух, жужжащих вокруг банки с вареньем». Крук замечает Ме–109 под своим самолетом. Немец представляет собой «сидящую цель», но прежде, чем «Спит» достает его, появляется «Харрикейн» и поджигает его. Крук «раздосадован».
   11 августа древние порты ощущают на себе ярость с небес; Портланд и Веймут и конвои в дельте Темзы и близ Норича подвергаются бомбежке.
   Темп нарастает. 12 августа варвары приходят вновь большой силой. Конвои и флоты «Штук», Ю–88 и «Хейнкелей», прикрываемые Ме–109, ревут над белыми скалами Дувра и сотнями совершают пять или шесть налетов, нанося удары по радарным станциям и аэродромам, по Портмуту и конвою на Темзе.

   Радарные станции представляют собой безошибочную цель. Их стальные мачты высотой 360 футов возвышаются на утесах, мысах и прибрежных холмах, являясь современным вариантом сигнального огня, который пять веков назад предупреждал о приближении Испанской армады. Станция в Вентноре на острове Уайт полностью поражена – выведена из строя и будет заменена 23 августа другой; пять других повреждены меньше, а немецкие бомбы падают на аэродромы в Мэнстоне, Лимпне и Хокиндже, оставляя воронки на дорогах. Однако не без потерь: 10–я и 11–я бригады берут дань с налетчиков; «Штуки» оказываются уязвимыми; 31 горящий самолет нацистов падает на британскую землю или в прибрежные воды; потери Королевских ВВС составляют 22 самолета.
   13 августа, прикрываемые облаками, на Британию летят 1 400 самолетов. Для немцев это было началом их великой атаки – «Днем орла». Но радарные глаза Англии заметили их, набирающих высоту над Амьеном, двигающихся на север из Дьепа и Шербура. А 11–я бригада готова вновь. С многих аэродромов южных графств поднялись «Спиты» и «Харрикейны», чтобы встретить врага у воздушных ворот Англии. В этот день бомбы мутят воду у Саутгемптона, а от Маргита до Саутэнда над дельтой Темзы в небесах идут непрекращающиеся сражения.
   «Это день кипящего лета», и британцы летают в рубашках с короткими рукавами, но они «полностью пропитаны потом», когда бросаются на нацистские самолеты. Лейтенант авиации Крук побарывает свою «досаду», возникшую несколькими днями раньше. Он попадает в самое пекло (200 варваров) над островом Уайт.
   «Там были все военно – воздушные силы Германии, кроме Геринга!»
   Крук ныряет «прямо в середину» немецкого круга истребителей, на несколько секунд открывает огонь из своих пушек, видит, что его наводка не верна, в последний момент избегает столкновения с другим истребителем, выходит из пикирования над морем, теряя сознание от «ужасной скорости», видит, как горящий «Мессершмитт» «падает позади в 200 ярдах» и возвращается в Миддл – Уоллоп, чтобы выпить пинту пива, – и чувствует себя лучше.
   Но Крук и его товарищи не могут предотвратить урон.
   Кессельринг и Шперрль направили свои бомбардировщики на аэродромы и авиабазы британских ВВС; две из них сильно повреждены; семь других, включая базы с историческими названиями Миддл – Уоллоп, Торни – Айленд, слышат пронзительный вой падающих бомб, сирену и сигнал отбоя, но избегают сильных повреждений. Цена: 45 нацистских самолетов. Британские ВВС потеряли 13.
   Но генерал – полковник Франц Гальдер оптимистически замечает в своем дневнике: «Результаты очень хорошие… Восемь крупных авиабаз практически уничтожены».
   В ту ночь происходят и другие зловещие события. Немцы проводят успешные ночные атаки на британские авиазаводы. 100–я группа бомбардировщиков, специально обученная действиям в ночных условиях, поражает завод в Касл – Бромич, производящий жизненно важные «Спиты», одиннадцатью бомбами.
   14 августа – день затишья перед бурей; немецкие бомбы падают на различные районы по всей Англии; восемь авиабаз Королевских ВВС ощущают на себе молнию с неба, но это несогласованные удары, незначительные, а в Мэнстоне Ме–110 (двухместные двухмоторные истребители), несущие бомбы, заменяют уязвимые «Штуки».
   15 августа Геринг, высокомерный и самоуверенный, начинает свою самую крупную атаку [12]. В небо запускается со скандинавских баз 5–й воздушный флот; мощные воздушные рейды не достигают Британии из Норвегии и Франции. Если Зануда оголит север, чтобы усилить защиту «сердца», пострадают Тейнсайд и Йоркшир. Сплошные бомбардировки выводят из строя британский радар.
   В этот день в 11:29 60 «Штук» и 50 Ме–109 пересекают береговую линию к югу от Дувра. 54–я и 501–я эскадрильи 11–й группы идут на перехват; аэродром Лимпне поврежден; днем, далеко к северу, на картах операций 13–й группы, обеспечивающей защиту северной части страны, появляется первая схема действий немецких самолетов – 65 «Хейнкелей» и 34 Ме–110 в 100 милях от залива Ферт – оф – Форт. 72–я эскадрилья, совершающая патрулирование, направляется на перехват; позднее 79–я, 41–я, 605–я и 607–я эскадрильи присоединяются к ней, а зенитные орудия Тейнсайда открывают огонь. Немцев преследуют по всему небу; двухмоторные Ме–110, единственные немецкие истребители с дальностью полета, достаточной для пересечения Северного моря, не выдерживают огня «Спитов» и «Харри». В Сандерленде разрушено 24 дома, но ни один завод или аэродром не поврежден. Немецкие налетчики уничтожены.
   Другой налет из Скандинавии был успешнее. Немецкие самолеты, вступив в бой, расстреливают устаревшие самолеты из Бленгейма, подрывают склад боеприпасов близ Бридлингтона в низвергающемся аду из дыма, пламени и глубоких рытвин, доходят до аэродрома в Дриффилде, где англичане теряют десять самолетов на земле.
   Однако результаты для 5–го воздушного флота неутешительны; никогда больше в ходе сражения за Британию Штумпфф не будет пытаться совершать дневные налеты на северо – восточное побережье; немецкие бомбардировщики без поддержки Ме–109 слишком уязвимы.
   Однако день еще не закончился. На юго – востоке 11–я группа испытывает сильное давление. Тысячи самолетов совершают налеты на севере дельты Темзы, крутятся над Фолкстоуном и Дилем, а позже в этот же день разыгрывается жестокое и беспорядочное сражение. Крупные соединения, разбившись на группы, ввязываются в схватки друг с другом. Пули на излете поражают английских крестьянских девушек; следы самолетов прорезают небо, а дым, вытянувшийся аркой по небу, похож на разгоняемый ветром эфемерный монумент летчикам, которые погибли в бою и у которых нет могил. В этот день почти 1 800 самолетов противника нападают на Британию – более 500 бомбардировщиков, почти 1 300 истребителей. Два авиазавода сильно повреждены; нанесен некоторый ущерб аэродромам, но британцы ликуют. Они считают, что 182 вражеских самолета точно уничтожены, 53 – вероятнее всего, а потери Британии составляют 34 самолета. Заголовки в прессе оповещают о том, что это величайшая победа с начала сражения. Немцы выдворены. Однако в Германии занижают цифры. Они подтверждают гибель лишь 32 своих самолетов; в действительности же потеряли 75 – намного меньше, чем утверждают Королевские ВВС. Тем не менее это крупнейшие потери по сравнению с любым другим днем сражения.

   В своей прусской загородной резиденции дородный Геринг, задавая корм своим жеребцам – призерам, проводит конференцию с Кессельрингом, Шперрлем, Штумпффом.
   «До дальнейших распоряжений, – указывает рейхсмаршал, – операции будут направлены исключительно против военно – воздушных сил врага. Сомнительно, что есть смысл продолжать атаки на радарные станции, поскольку ни одна из атакованных не была выведена из строя».
   16 августа бандиты роятся над Британией, как пчелы вокруг улья, – 1 700 самолетов, в том числе 400 бомбардировщиков.
   Немцы отмечают «величайший успех за все время сражения», когда два Ю–88, выныривающие из низких облаков, уничтожили 46 самолетов в ангарах в Бриз – Нортоне. Но немецкая разведка слаба – лишь три из восьми аэродромов, подвергшихся в этот день бомбежке, используются парнями Зануды Даудинга.
   Капитан авиации Дж. Б. Николсон из 249–й эскадрильи заслуживает крест Виктории в воздушном бою в тот день над Госпортом. Его истребитель «Харрикейн» в «горячей схватке с врагом» подбивают четырьмя 20–мм пушечными снарядами. Николсон ранен, бензобак пробит, пламя проникает в кабину. Летчик готов выпрыгнуть, но замечает в прицеле Ме–110. Николсон остается в своем горящем самолете и изливает столб огня на врага. Только после этого, обожженный, окровавленный и задыхающийся, он прыгает с парашютом. Во время приземления Николсон получает ранение в зад от открывшего пальбу возбужденного добровольца из войск местной обороны.
   17 августа – день передышки, желанный период с мелкомасштабными боями и несколькими тревогами.
   Но 18–го немцы приходят вновь и проливают кровь. Они уничтожают большинство ангаров в Кенли, авиабазы 11–й группы в важном районе, достают четырех «Харрикейнов» на земле, буравят дороги, повреждают линии связи. Также повреждены авиабазы в Кройденне, Биггин – Хилле, Уэст – Маллинге, Госпорте, Торни – Айленде и Полинге. Британские ВВС сообщают о верной гибели 155 немецких самолетов; немцы признают потерю лишь 36, а в действительности теряют 71 самолет. Это вторые по количеству потери за время сражения. Знаменитые «Штуки» истреблены; Геринг выводит большую их часть из сражения.

Нападение

   Передышка длится пять дней. Беспорядочные налеты беспокоят Британию, но они незначительны по силе. Тяжелые облака сдерживают великие армады. Королевские ВВС проводят инвентаризацию. Враг потерял почти 400 самолетов с первой недели августа (по утверждениям англичан, в то время как эти цифры в два раза больше); британская истребительная группа – 213. Но Зануда Даудинг уже начал въедаться в резерв; разбомбленные заводы не могли восполнить потери «Харрикейнов» и «Спитфайеров», составлявших костяк обороны. И погибли или ранены 154 британских летчика, и только 63 новых были обучены. Выжившие ветераны ночных полетов выбиваются из сил.
   Крупномасштабные рейды начинаются вновь 24 августа; и с того времени по 6 сентября Кессельринг и Шперрль в среднем в день посылают на Британию 1 000 самолетов. Основной целью является 11–я группа, страж сердца Британии – ее внутренних аэродромов, узлов связи, ангаров, ремонтных мастерских, подразделений сектора. Это – расплата. «Мы вступили, – говорит Геринг, – в решающий период воздушной войны против Англии».
   Кенли и Биггин – Хилл, Хорнчерч, Норт – Уилд и Норт – холт – командные пункты секторов, аэродромные стражи Лондона, атакуются вновь, вновь и вновь. Мэнстон с его искореженными зданиями, изрытыми воронками дорогами и полями, усеянными бомбами – замедленного действия или неразорвавшимися, – оставлен. День за днем великие вражеские армады ревут над зелеными полями Англии. Высоко в небесах парни Даудинга направляются к врагу, выкрикивают «ату!», когда ловят его в прицел, отжимают рукоятку управления и пикируют с ревом от их пушек. День за днем взрывы бомб сотрясают сельскую местность Англии; день за днем от повреждений изнашивается крепкая оборона.
   Молодые люди Англии поднимаются на пламенную борьбу: безногий летчик Дуглас Бэйдер, известный канадцам, которых он ведет, под прозвищем Оловянные Ноги; южноафриканский Моряк Мэлан; компания юношей, чьи имена навечно запечатлены в сердцах всех англичан.
   День за днем ночные пилоты – немногие, которым во многом обязаны многие, – забираются в свои самолеты, поднимаются ввысь, чтобы бороться, может быть, умереть и, если останутся в живых, снова бороться. День за днем лейтенанты и капитаны авиации, механики и женская вспомогательная служба ВВС (те молодые женщины в шлемах с такими английскими именами, как Элспет Хендерсон, капрал, Фелисити Хэнбери, младший офицер части) упорно продолжают свою работу, как это обычно делают англичане. Некоторые даже находят время в моменты отдыха в пабах у аэродромов присоединиться к хору и спеть «Танцующую Матильду».
   Но для большинства нет передышки. Они летают и воюют, приземляются, чтобы заправиться и зарядить оружие, едят у своего самолета, ожидают в беспокойной готовности.
   «Эскадрилья два – сорок – два, на вылет! Пятнадцать вражеских самолетов, Норт – Уилд».
   Оторвавшись от взлетной полосы – еще крутятся колеса, – командир эскадрильи докладывает: «Отрыв» – и слышит по радио голос оператора на земле: «Курс один девять ноль. Полный газ. Еще тридцать бандитов приближаются к Норт – Уилду».
   Далеко над Англией эскадрилья замечает врага – вспышка солнца, еще одна «и, через несколько секунд, – масса маленьких точек».
   «Бандиты – около десяти часов».
   «Харрикейны» разделяются. Одна часть берет на себя «верхнюю часть» немцев. Шесть самолетов пикируют на рой из шестидесяти «Дорнье». Обе группы разбиваются и превращаются в вихрь отдельных самолетов, ведущих бой. Небо распускается цветом огненных пуль. Внезапно огонь и дым расцветают у крыльев и в кабинах. Пилоты погибают в воздухе. Через несколько секунд все кончено – завершилась очередная миссия, но еще очень многое впереди…
   21 августа истребительная часть несет крупнейшие потери: 39 самолетов сбито, 14 летчиков погибло. Немцы теряют 41 самолет за эти же 24 часа.
   Атак так много, что за один день 4 сентября планшет истребительной части «насыщен» рейдами. Завод «Викерс» в Брукленде (Вейбридж) не получает предупреждения и разбомблен; жертвы велики, и сокращается производство «Веллингтонов» – тяжеловесов во флоте бомбардировщиков Королевских ВВС. Завод «Хокер» – источник половины английских «Харрикейнов» – также поврежден Истребительная часть Королевских ВВС сильно побита. В августе 300 пилотов погибли или получили ранения. Им на смену пришли только 260 летчиков, часть фактически «иссякает» [13].
   «Именно на этой стадии, – говорит Деннис Ричардс, – усилия немцев до крайности напрягли нашу оборону, и Гитлер <…> вновь пришел нам на помощь» [14].
   На первых стадиях сражения за Британию, фактически задолго до того, как началось сражение, часть бомбардировщиков Королевских ВВС не бездействовала. Первые британские воздушные атаки на немцев, целью которых был немецкий флот на военно – морских базах Вильгельмсхафен и Брунсбюттель, начались небольшими силами вскоре после вступления Великобритании в войну 4 сентября 1939 года, когда германский вермахт наносил Польше свой смертельный удар.
   Британские бомбардировщики 3 декабря по случайности сбросили несколько бомб над островом Гельголанд, но жертв не было.
   16 марта 1940 года немецкие самолеты, целью которых был британский флот в Скапа – Флоу, случайно сбрасывают бомбы на соседние острова. Королевские ВВС незамедлительно в знак возмездия проводят ночной налет на немецкую базу гидросамолетов в Хернуме на острове Силт, который несколько неверно описывают в официальной британской истории как «впервые проведенную атаку частью бомбардировщиков на наземную цель» [15].
   В начале мая 1940 года девять «Уитли» атакуют «дороги, железнодорожные пути и мосты в четырех немецких городах и возле них на пути врага в Южную Голландию». И, впервые с мая 1940 года, часть дневных бомбардировщиков была направлена на немецкие цели, главным образом на авиационные заводы и коммуникации [16]. 25–26 августа, «в ночь, когда Лондон был непреднамеренно атакован немецкими бомбардировщиками», британские летчики атаковали Берлин [17].
   Это – первые налеты на обе столицы, и в Берлине моральный эффект, по словам Ширера, «огромный». Военный результат в этих первых рейдах британских ВВС на Берлин был незначителен, однако травмирующее действие – очень велико [18]. Часть бомбардировщиков наносит все новые и новые удары по Берлину и другим немецким целям в последние дни августа и первые – сентября, в то время как люфтваффе до предела усиливает атаки на аэродромы 11–й группы Зануды Даудинга.
   4 сентября Гитлер гневается в своей публичной речи: «Британцы сбрасывают свои бомбы без разбора и без плана на жилые кварталы, фермы и деревни….Три месяца я не отвечал….Британцы будут знать, что мы сейчас отвечаем все ночи подряд. Если они нападут на наши города, мы сотрем [уничтожим] их города с карты….Придет час, когда один из нас двоих сломается, и это не будет нацистская Германия» [19].
   За день до этого неизвестный британцам Гитлер, все еще нерешительный, обозначил предварительную дату вторжения в Британию – 21 сентября. Но он отложит это решение до 10–11 сентября.
   А тремя днями позже люфтваффе прекращает свои нападения на базы секторов и начинает атаки на Лондон. Это не только ответная акция, но и цель вынудить истребительную часть британских ВВС бросить свои истощающиеся ресурсы на защиту города.

Кризис

   День для Британии начинается зловеще. Фоторекогносцировка показывает, что порты, откуда будет начинаться вторжение, заполняются немецкими кораблями; 31 августа в Остенде было 18 барж, 6 сентября их уже 205. Рейд забит баржами и моторными катерами, за последние два дня еще 34 баржи сфотографированы в Дюнкерке, еще 53 в Кале. Пойманы четыре немецких шпиона. Они говорят, что подготовка Гитлера к вторжению почти завершена.
   И днем начинается стремительное наступление. Почти 400 бомбардировщиков, которых сопровождают более 600 истребителей, нацелены на Лондон.
   Испытывающая сильное давление 11–я группа, еще удерживающая важнейшие районы страны, поднимается на битву; она усилена тремя эскадрильями из 12–й группы, которая прикрывает центральные графства. Ближе к вечеру воздух над Кентом закипит от воздушных боев. На земле многие слышат слабый рев десятков моторов, мерный стук пулеметов «подобный звуку, издаваемому маленьким мальчиком на соседней улице, когда он проводит палкой по железной изгороди», отдаленные разрывы бомб и грохот падающего самолета, уничтожаемого пламенем.
   Королевские ВВС наносят поражения, но немцы хитры. Они усилили прикрытие истребителями, и их Ме–109 занимают позиции над «Дорниерами» и «Хейнкелями». Враг летит в поднимающемся порядке – «это как смотреть вверх эскалатора в метро Пикадилли – Серкус». Воздушные бои возникают на высоте от 12 до 30 тысяч футов.
   Самолеты противника достигли Лондона, город несет потери. «Вулвич покрыт дымом и огнем от взрывов бомб, доки в Уэст – Хэме горят. К ночи небо над Темзой похоже на огненный ад, и вдоль всей Темзы шум горящих пакгаузов смешивается… с серой пылью низких домов».
   В 8:07 вечера, когда немецкие ночные бомбардировщики выходят на сцену дневной бойни, главная штаб – квартира сил ополчения передает шифровку: «Кромвель – вторжение неизбежно» [20].
   На протяжении долгой ночи, когда немецкие бомбардировщики высоко в небе пересекают ночное небо и Ла – Манш, женщины и мужчины Англии берутся за оружие и выходят на мысы, к меловым утесам и на песчаные огражденные пляжи.
   250 нацистских бомбардировщиков продолжают «медленную мучительную процессию над столицей с 8 часов вечера до 4 утра; сбит лишь один из них».
   В воскресенье 8 сентября горящий Лондон становится похож на сигнальный маяк. Дым покрывает его похоронной мантией, вздымающейся вверх в безветренное небо, как знамение и монумент. Дневные самолеты – налетчики приходят вновь, но меньшими силами; осажденная крепость ликует, когда противовоздушные пушки калибром 3,7 дюйма открывают огонь и выдергивают с неба три первых в эскадрильи из 15 самолетов «Дорниер–17» к югу от Темзы. Но враг вновь приходит в эту ночь. Ист – Энд несет потери – и вновь доки.
   Разрушены железнодорожные станции, а глубоко в подземке царит печальное и сильное смятение.
   В понедельник к утру сильно достается службам гражданской обороны. Пожары нельзя предупредить, стены обрушиваются, улицы превратились в развалины, несчетные тела лежат в руинах разрушенных домов.
   9–го, 12–го, 13 сентября самолеты прилетают и днем и ночью, но 11–я группа все еще их отбивает. (А 10–го Гитлер, все еще колеблющийся, откладывает сложное решение о начале вторжения до 14 сентября.) Большинство дневных налетов отбито; бомбежка ведется с перерывами и не точно, а к ночи главенствуют наземные пушки, ведущие заградительный огонь, но защита слаба. Даунинг – стрит, и Трафальгар – Сквер, и даже Букингемский дворец повреждены.
   Но Англия отвечает. Подразделение бомбардировщиков, Королевский военно – морской флот и британская дальнобойная артиллерия на утесах Дувра усилили свои удары после предупреждения 7 сентября «Кромвель – вторжение неизбежно». Порты, откуда может начаться вторжение, подвергаются бомбежке и обстрелам; британские моторные катера обшаривают Ла – Манш. 12 сентября главное командование морской группы «Запад» докладывает в Берлин: «Задержки, вызванные действиями военно – воздушных сил противника, дальнобойной артиллерии и легких военно – морских сил, впервые подтвердили их большую значимость. Гавани в Остенде, Дюнкерке, Кале и Булони нельзя использовать в качестве ночной якорной стоянки кораблей из – за опасности британских бомбардировок и артиллерийских обстрелов. Подразделения британского флота в настоящее время могут действовать почти безнаказанно в Ла – Манше. Из – за этих трудностей вероятны дальнейшие задержки концентрации флота для вторжения» [21].
   14 сентября Гитлер соглашается, что «Морской лев» «еще практически неосуществим»; необходимая степень превосходства в воздухе «не достигнута». Однако фюрер уверен в себе: «Воздушные атаки были очень эффективными и были бы еще более значимыми, была бы хорошая погода».
   15 сентября – кульминационный день. Герман Геринг, человек щедрый на кровь, бросает тысячу самолетов на Лондон. Каждый бомбардировщик сопровождают пять истребителей. Формирование произведено скрупулезно, концентрация – тщательно. Британская радиолокационная станция фиксирует группу самолетов далеко над Ла – Маншем. 11–я группа располагает достаточным временем. Канадцы взмывают в небо; ожесточенные поляки взбираются высоко к солнцу; поддержку оказывают эскадрильи 10–й и 11–й групп.
   В этот день над всей Англией происходят воздушные схватки. Стучат пулеметы, а в шлемофонах звучат возгласы: «Ату! Враги! Высота двенадцать» или гортанными голосами: «Ахтунг – Шпитфойер!»
   День яркий и ясный. В небе на высоте 2 или 3 тысячи футов легкие кучевые облака – там над южными графствами разворачивается сражение.
   Истребители – перехватчики врезаются в немецкий строй; строгий порядок эскадрилий разрушается; пушки сверкают огнем; желтоносые «Мессершмитты» с воем бросаются вниз от солнца – это «ужасная свалка», «бедлам машин». И горящая развалина падает с неба от моря до Стэнмора. «Дорниер–17» падает неподалеку от Виктория – Стэйшн. Он стал жертвой сержанта Р.Т. Холмса из 504–й эскадрильи. Но Холмс, когда его «Харрикейн» вошел в штопор, покидает свой немощный самолет и приземляется в Челси на крышу, откуда скатывается в мусорный ящик. Подбитые самолеты падают на зеленые поля Кента, на утесы Дувра, на песчаные пляжи южного побережья.
   Искалеченный прусский крест, искореженная свастика, яркая вспышка указывают на место погребального костра многих немецких летчиков. Англичане выигрывают сегодняшнее сражение.
   Немцы вновь прилетают ночью и проводят самую мощную за последний месяц атаку. Бомбардировщики четко вырисовываются на фоне полной луны. 181 самолет наказывает Лондон. Сотни мирных жителей погибают [22]. Железнодорожные станции выведены из строя или повреждены; большие пожары светят и мерцают. Но это неразумное разрушение. Большинство летчиков истребительной части отдохнули к ночи и собираются с силами для завоевания дневного воздуха.
   15 сентября, «ожесточеннейшее, самое запутанное и самое обширное сражение всей битвы», стало днем славы для парней Зануды Даудинга. Они провозгласили крупнейшую победу – 185 самолетов врага уничтожено. Немцы согласились на 43, на самом деле потеряв 60. Бомбардировка в военном отношении оказалась неэффективной. Даже геринговское соотношение истребителей и бомбардировщиков как пять к одному не смогло отпугнуть «Харри» и «Спиты».
   И теперь у Германа Геринга истекает срок. Лондон почувствовал сталь и силу, но британцы остаются несогбенными. Королевские ВВС продолжают бороться. Близки осенние туманы, короткие зимние дни и высокая водная зыбь в Ла – Манше…

   В ту ночь, как и в следующую, британская часть бомбардировщиков действует в полную силу. К 21 сентября около 12,5 процента транспортных судов и барж было затоплено или повреждено в портах Ла – Манша.
   На конференции, проводимой Гитлером 17 сентября, наконец, открыто взглянули в лицо фактам. В голове крутится мысль о возможности высадки в октябре. Однако «вражеские военно – воздушные силы совсем не уничтожены; напротив, они проявляют усиливающуюся активность. Погодные условия в целом не позволяют нам ожидать периода затишья. <…> Поэтому фюрер принимает решение отложить проведение операции «Морской лев» на неопределенный срок» [23].
   Британский разведывательный самолет подтверждает это решение. К 23 сентября концентрация в Ла – Манше кораблей для вторжения резко сократилась.
   Далее наступил спад. Воздушные бои продолжались. 2–й и 3–й воздушные флоты вновь совершали дневные нападения на Лондон и на авиационные заводы в разных районах Южной Англии. 27 сентября был еще одним днем тяжелого боя. Немцы потеряли 55 самолетов, англичане – 28. А 13 сентября средние бомбардировщики противника осуществили свой последний налет на Лондон – в течение октября бремя легло на истребители – бомбардировщики «Мессершмитт». Ночные рейды продолжались, и их хотели продолжать. Жизнь в Лондоне все эти годы войны была сконцентрирована вокруг мощных взрывов, ярких пожаров, разрушенных стен и покалеченных тел.
   Рейхсмаршал Герман Геринг сделал все самое худшее, но и этого ему казалось недостаточно.
   4 октября Черчилль телеграфировал президенту Рузвельту:
   «Джентльмен снял свою одежду и надел купальный костюм, но погода становится холоднее, а в воздухе чувствуется приближение осени».
   12 октября стало похоронным звоном для «Морского льва»; немецким силам вторжения было сказано, что операция откладывается «до весны» (1941 года). На передовых рубежах Англии часовые стояли вольно, и побережья, которые не нарушались врагом с дней Гарольда Гастингса, были все еще безопасны.
   А к весне 1941 года губительный аппетит к завоеваниям обернул надежды фюрера к дальним горизонтам на Востоке… Англия была спасена.

Ретроспектива

   Сражение как выявило, так и породило множество мифов. Один из них заключался в том, что немцы фактически пытались осуществить вторжение, но были отбиты. Эта история основана на обнаружении тел сорока немецких солдат на южном побережье Англии. В действительности же эти солдаты были убиты, когда немцы отрабатывали посадку на корабль и высадку на французском побережье. Британские бомбардировщики или штормовое море потопило их десантные баржи. Как замечает Черчилль в «Their Finest Hour» («Их лучший час»), британцы побудили мир по психологическим причинам поверить, что попытка вторжения была отбита.
   Другим мифом, порожденным сражением, стало тщательно подпитываемое общественное мнение о безукоризненном характере британских бомбардировок. В действительности же обе стороны хорошо спланировали задолго до войны – а британцы в намного большей степени, чем немцы, – бомбежку городов, промышленных предприятий и коммуникаций противника.
   Однако в ходе фактического осуществления бомбардировок возник некий курьез. Как показал майор ВВС США Рэймонд Дж. Фредетт в своем подробном исследовании «Sky On Fire – The First Battle Of Britain» («Небо в огне – первая битва за Британию»), немцы взяли свою стратегию ведения воздушных боев из Первой мировой войны, когда ими использовались Цеппелины, Готы и Джайнтс, совершавшие налеты на британские города. Задолго до того, как Дуэт, или Тренчард, или Билли Митчелл стали предвестниками победы воздушной державы, немцы наносили удары непосредственно по людям, городским центрам, вспомогательным и промышленным районам и по национальной воле к сопротивлению. Результаты, небольшие по меркам тотальной войны, стали разочарованием для немцев, но остались не забыты англичанами. Воспоминания о бомбежках во время Первой мировой войны, постоянно подкрепляемые массой страшных историй, опубликованных между двумя войнами, вполне определенно оказывали отрицательное действие на британскую политику. Британия предчувствовала массовые бомбовые налеты на Лондон и другие британские города в начале Второй мировой войны. Это привело к запоздалому акценту на создание истребительной группировки. И напротив, способствовало увеличению числа тяжелых бомбардировщиков в Британии. Анахронически нацисты сконцентрировали внимание в предвоенные и в первые военные годы на одномоторных и двухмоторных бомбардировщиках и пикирующих бомбардировщиках, большинство из которых были предназначены для осуществления тактической задачи по поддержке сухопутных сил. Разработчики стратегических бомбардировок во время Первой мировой войны отклонили эту концепцию во Второй мировой войне, но слишком поздно [24]. В первые месяцы войны обе стороны воздерживались от так называемых «стратегических» атак или атак на города. Немцы, однако, использовали свои самолеты против Варшавы (в атаках на «военные цели», как эвфемистически называл их Кессельринг), а также предприняли известный устрашающий налет на Роттердам [25].
   Но их первые бомбы на британской земле упали на Оркнис 16 марта 1940 года, когда нацистские бомбардировщики атаковали базу флота местной обороны в Скапа – Флоу. Несколько мирных граждан были убиты на приграничном острове Хой, а британцы в ответ совершили атаки на немецкие базы в Силте и Хернуме. Но намного раньше, в сентябре 1939 года, британские бомбардировщики бомбили военно – морские базы Германии в Брунсбюттеле и Вильгельмсхафене, Силте, Хелиголанде и другие цели. А 10–11 мая 1940 года, пару дней после того, как несколько немецких бомб упало на Кентербери, британские бомбардировщики начали систематическую атаку, которая не прекращалась до окончания войны, на коммуникации и промышленные предприятия в самой Германии [26].
   Спор о том, кто кого бомбил первым, поэтому сравним с поговоркой: «говорил горшку котелок: уж больно ты черен, дружок». Обе стороны постепенно наращивали бомбардировки, сначала по «чисто военным» целям, потом все менее и менее выборочно, а в конце – вполне открыто, по городам. Таким образом, достигшие апогея немецкие атаки на Лондон в сентябре 1940 года можно рассматривать с точки зрения рейха как ответ на более ранние атаки англичан на Берлин. В то же время британцы чувствовали, несколько оправдывая себя, что все средства хороши после Варшавы и Роттердама.
   Еще один миф о сражении связан с заявлениями сторон о потерях противника. Британцы заявляли, выдвинув в поддержку аргументы, которые убедили их самих и большую часть нейтрального мира, и вполне искренне верили в то, что они уничтожили намного больше немецких самолетов во время сражения, чем это было на самом деле. По официальным подсчетам Королевских ВВС, немецкие потери с начала сражения за Британию с 10 июля по 31 октября, включая потери при дневных бомбардировках Лондона, составили 2 698 самолетов. В действительности немцы потеряли 1 733 самолета (221 был сбит противовоздушным огнем), признав потерю всего 896 самолетов. Еще 643 самолета были повреждены. Немцы заявили об уничтожении 3 058 британских самолетов, фактически сбив 915. Нацисты, как и британцы, верили своей собственной статистике, и думали, что они нанесли британским ВВС значительно больший ущерб, чем было на самом деле.
   Сражение за Британию выявило ограниченные возможности воздушных атак. Обе стороны перед войной слишком сильно преувеличивали влияние бомбардировок на промышленное производство и гражданскую мораль; они сильно недооценивали воздушную силу, которая требуется для достижения значительных результатов. Бомбардировщик считался непревзойденным, но сражение показало, что в небе главенствовал истребитель.
   Британцы, вероятно, менее, чем немцы, заблуждались в оценке роли истребителей в воздушном бою. Все авиаторы тех дней, включая, в частности, большинство офицеров военно – воздушных сил США, наделяли бомбардировщик всемогуществом и сильно приуменьшали число бомбардировщиков, которое необходимо для того, чтобы произвести хотя бы слабое впечатление на определенную страну.
   Сэр Джон Слессор, пионер британской авиации, командующий береговой авиацией Королевских ВВС во время войны, а после войны начальник штаба военно – воздушных сил, написал (в послесловии к книге майора Фредетта):
   «Где мы сильно ошибались в 1939 году… так это в сильной недооценке массы взрывчатки и технической эффективности средств доставки, необходимых для достижения решающих результатов, а также почти в такой же недооценке способности гражданского населения выстоять перед атакой, которая существовала до изобретения ядерных зарядов».
   Профессор Уильям Р. Эмерсон, работавший в то время в Йельском университете, в своей лекции в Хэрмоне «Операция с прямой наводкой» перед слушателями Военно – воздушной академии США 27 марта 1962 года в сжатой форме суммировал общий недостаток прогнозов. Его замечания были обращены специально к летчикам Соединенных Штатов, но его тщательное исследование глобального развития военно – воздушных сил перед Второй мировой войной отчетливо показало, что его комментарии можно отнести, с немногими вариациями, и к англичанам, и к немцам. Нельзя сказать, что американские командующие воздушными силами ясно понимали характер будущей войны или что они точно оценили предъявляемые требования. В частности, они не смогли полностью понять основное значение превосходства в воздухе… если американские летчики совершили ошибки, то, несомненно, они сделали их меньше, чем летчики какой – либо другой страны… любое характерное предвоенное убеждение <…> военная доктрина была перевернута или полностью изменена под воздействием военного опыта. Оказалось, что Германия отнюдь не уязвима при стратегических бомбардировках… Германские военно – воздушные силы не были уничтожены. Они были разбиты в ходе сражения, отчасти в результате действий тяжелых бомбардировщиков, которые вынудили их защищать свою родную землю, частично в результате действий американских дневных бомбардировщиков, которые нанесли удар не только по их материальной базе, как это делают бомбардировщики, но и по другим не менее важным составляющим военно – воздушных сил – по их руководству, их летчикам – ветеранам, их командной структуре, их морали, их надеждам…. Во время Второй мировой войны воздушная война, вопреки довоенным убеждениям ее сторонников, стала, не в меньшей степени, чем война на суше и на море, войной на уничтожение. Она не заменила операции обычных вооруженных сил, она дополнила их» [27].
   К этому следует добавить, что британское подразделение бомбардировщиков внесло крупнейший вклад в поражение немцев в ходе сражения за Британию, когда осуществляло бомбардировки Берлина, что оказывало прямое влияние на немецкую стратегию бомбежек, а также мощные атаки на немецкие морские порты, откуда планировалось начать вторжение. В результате атак было уничтожено большое количество барж, кораблей и складов.
   Вглядываясь в прошлое, можно сказать, что сражение за Британию выиграли британцы, но с помощью немцев.
   Планы нацистов оказались ошибочными, ослабленными напыщенным Герингом и колеблющимся Гитлером. Их воздушная сила была неадекватной, перемена целей оказалась фатальной; их было слишком мало, и они слишком запоздали.
   Послевоенное утверждение о том, что Королевские ВВС одни спасли Британию от вторжения, не подтверждается при последующем исследовании. Королевские ВВС были решающим фактором, однако такими же факторами было географическое положение Ла – Манша (мощная психологическая, а также физическая преграда для немцев) и присутствие Королевских военно – морских сил. Сам по себе флот вызывал искреннее уважение у немецких адмиралов. Более важным фактором, вероятно, была нерешительность Гитлера и равнодушное отношение немецких военно – морских (в особенности) и сухопутных войск к операции «Морской лев». Гитлер верил, что после Дюнкерка Англия заключит мир на его условиях; он колебался, когда ему нужно было нанести удар. Немецкие наземные службы не так верили Герингу, как рейхсмаршал верил в себя; военно – морские силы с особым почтением относились к мощи британского флота и ширине Ла – Манша. Между службами случались трения, и было плохое планирование; генерал Йодль справедливо заметил после войны, «что наша организация во многом походила на организацию Юлия Цезаря».
   Кессельринг написал после войны: «…я вынужден согласиться с мнением британского военного историка (генерал – майора Дж. Ф.С. Фуллера), когда он пишет, что операция «Морской лев» часто рассматривалась, но никогда не была спланирована» [28].
   А вице – адмирал Вальтер Анзель констатировал: «Гитлер вел не сражение оружием, а сражение нервами, в котором как орел, так и морской лев представляли собой не очень убедительные устрашающие жесты. Более того, – добавляет он, – Гитлер считал невозможным вторжение» [29].
   Исторические «если бы» остаются. Кажется вероятным, что, если бы немцы попытались осуществить вторжение вскоре после сражения за Францию (при наличии смелого и полностью разработанного плана, которого никогда не было), они бы могли добиться успеха, несмотря на сопротивление британских ВВС [30].
   Заплаченная цена была бы очень велика. Но после Дюнкерка Британия была ослаблена и уязвима. У нее фактически не было защиты от воздушных атак. Ночью крупные воздушные и десантные силы могли бы переправиться через Дуврский пролив и Ла – Манш и, вероятно, форсировать высадку на британской территории, несмотря на вмешательство британских военно – морских и военно – воздушных сил. Но немцы не предприняли такой попытки.
   Также вполне возможно, что немцы могли бы достичь воздушного превосходства в месте вторжения – единственном, имевшем тогда значение. Как замечает Кессельринг в своей книге «A Soldier's Record» («Записки солдата»): «При вторжении боевые воздушные силы могли бы выполнить свою работу, если бы разработчики плана вторжения предприняли необходимые шаги, чтобы достичь только качественного превосходства в воздухе, если бы удалось избежать рассеяния всей мощи и если бы все имеющиеся на день «зеро» военно – воздушные силы были полностью приведены в порядок. Эти условия могли бы быть прекрасно выполнены» [31].
   Было много технических причин, по которым немецкие военно – воздушные силы не смогли достичь результата, которого ожидал Геринг. Их одноместный истребитель Ме–109 превосходил «Харрикейн», был настолько же хорош или даже лучше, чем «Спитфайер», в частности в скорости набора высоты и при полете на большой высоте. Однако у него были «короткие ноги» – дальность его полета была достаточной лишь для того, чтобы проникнуть в область Лондона и вернуться на базу. Немцы потеряли большое число Ме–109 во время сражения, потому что у них кончалось топливо, прежде чем они успевали вернуться на свои базы. Двухмоторный двухместный Ме–110 имел большую дальность полета и мог действовать от Норвегии до Дании, однако он уступал «Харрикейну» и «Спитфайеру». Это означало, что немецкие атаки были сконцентрированы на юго – восточной части Англии, а остальная часть страны выходила за рамки серьезных угроз во время дневных налетов.
   После кульминационного 15 августа 5–й воздушный флот, базировавшийся в Норвегии и Дании, фактически не играл роли в сражении. Его Ме–110 не были конкурентами британских перехватчиков; в действительности немецкие двухместные истребители сами нуждались в защите. Это означало, что после 15 августа фактически ни один немецкий фланг не представлял угрозу северу и что только часть немецких военно – воздушных сил участвовала в нападении. Многие бомбардировщики 5–го воздушного флота и некоторые из его истребителей были переброшены к югу в конце августа при подготовке планировавшегося вторжения. Начиная с 24 августа 2–й воздушный флот (Кессельринг) в Па – де – Кале нес основную нагрузку дневных налетов. Поэтому британцы могли сконцентрировать свои силы в обороне, а не рассеивать их.
   Англия имела и другие преимущества. Британские самолеты были бронированными, а немецкие истребители и бомбардировщики не имели брони, и их спешно покрывали ею во время сражения. Немецкие бомбардировщики не подходили для выполнения своей задачи. В то время у ВВС Германии не было четырехмоторных бомбардировщиков, а пикирующий («Штука»), применяемый в сражениях сухопутных войск, оказался медлительным и уязвимым при стратегических бомбардировках. «Хейнкели» и «Дорнье» были хорошими рабочими машинами, но их защитное вооружение оказалось недостаточным, а бомбовые загрузки слишком малы для выполнения поставленных задач. Дальность их полета и вооружение, а также обучение немецких ВВС не подходили для осуществления эффективных атак на Королевские военно – морские силы, которые должны были стать одной из наиболее важных целей.
   Огромное преимущество британцев, заключавшееся в применении радиолокационных станций обнаружения и в контроле за истребителями с земли, было важным (возможно, главным) фактором в сражении. У немцев не было сравнимых электронных средств [32]. Немецкая воздушная разведка не отвечала поставленным требованиям. Короче говоря, немцы предприняли операцию, которую люфтваффе не было способно осуществить и для которой не было обучено и оснащено.
   Тем не менее немецкие военно – воздушные силы были близки к успеху и могли бы изменить ход истории, если бы Гитлер, Геринг и их маршалы не нарушили основополагающий принцип войны. На военном языке это называется принципом цели. Другими словами, немцы упустили из виду главную цель. Гитлер только одним глазом смотрел на Англию; еще до начала сражения он уже обратился взором на Восток.
   Большое значение тех месяцев кризиса летом и в начале осени 1940 года имела постановка хорошо определенной цели. Немецкие воздушные атаки на Англию и планы десантного вторжения никогда не были связаны с ясной политической или военной целью. Военно – воздушные силы вели свою собственную войну и в очень плохой увязке – пока не стало слишком поздно – с планами вторжения других служб.
   Немцы начали сражение с беспорядочных, широко растянутых операций против различных целей. 8 августа они сконцентрировались на конвоях, портах, радиолокационных станциях, аэродромах и береговых целях. С 24 августа по 6 сентября направляли свои атаки на внутреннее и жизненно важное кольцо британских аэродромов вокруг Лондона и на основные радиолокационные станции, которые контролировали операции 11–й группы. 7 сентября они переключили основные усилия на удары по Лондону.
   Целью же их с начала до конца должно было стать истребительное подразделение Британии, в частности 11–я группа – та часть истребительного подразделения, которая больше всего могла вмешаться в их планируемое вторжение. И главное – добиться локализованного превосходства в воздухе над Ла – Маншем и над пляжами, где готовилась высадка.
   Их же второй целью было подразделение бомбардировщиков, очевидно, с их точки зрения, главные враждебные силы на пути вторжения, а также британский флот. Но истребительное подразделение было выведено из дела или сильно ослаблено, и эти вторичные цели можно было атаковать на досуге. Открытые радиолокационные станции были особенно уязвимы для нападения. Аэродромы и коммуникации, истребители, в воздухе и на земле, и авиационные заводы стали решающими целями для немцев.
   Сконцентрировавшись на них, Гитлер стал выигрывать сражение. К 6 сентября Королевские ВВС пошатнулись; истребительному подразделению не хватало силы и эффективности. Черчилль отмечает («Их лучший час»), что «чаша весов склонилась не в сторону истребительных сил» в период с 24 августа по 6 сентября. В это время Даудинг потерял убитыми 103 летчиков, 128 получили серьезные ранения и выбыли из сражения. 286 «Спитов» и «Харрикейнов» было сбито, а большое число аэродромов для истребителей и штаб – квартиры станций слежения были сильно «побиты». Англия потеряла почти четверть личного летного состава, и только 260 «новых, горячих, но неопытных пилотов, взятых из тренировочных частей, во многих случаях до окончания курса обучения», заменили их. Бомбежки аэродромов повлияли на моральное состояние рабочих бригад или на ремонтников, которые засыпали бомбовые воронки и ремонтировали здания. «Часто во время воздушного налета бригада уходила в убежище и людей нельзя было сдвинуть с места. Они заявляли, что не собираются работать, если это опасно» [33]. В книге «Royal Air Force» («Королевские военно – воздушные силы», т. 1) говорится, что «не только был нанесен значительный ущерб наземной дислокации» истребительного подразделения в этот период, «но британские потери в истребителях настолько сильно превышали выпуск производства, что через три недели такой же активности (если бы немцы могли продержаться еще три недели) запасы истребителей были бы полностью истощены» [34].
   Командующий воздушными силами Королевских ВВС И.М. Доналдсон опубликовал в лондонской «Дейли телеграф» и в американской «Нэшэнел обсервер» через четверть века после сражения свои воспоминания, в которых писал: «…когда я оставил командование знаменитой 151–й эскадрильей истребителей в августе 1940 года, получив звание полковника авиации, то был убежден, что мы побиты и проиграли сражение.
   Я был фантастически изнурен и сильно подавлен. Моя эскадрилья вела тяжелые бои с мая без перерыва. Я оставил, как я думал, очень истощенное и сильно потрепанное боевое подразделение» [35].
   А сам Даудинг прокомментировал позже, что ситуация была критической. Летчиков брали из бомбардировочной и прибрежной авиации и из авиации военно – морских сил. Статус большинства эскадрилий истребительного подразделения был снижен до уровня тренировочных подразделений.
   Но 7 сентября с перспективой близкой победы Гитлер дал волю своей ярости, и Лондон заменил истребительное подразделение, став главной немецкой целью. Это решение, как видно при ретроспективном рассмотрении, поставило печать на победы Великобритании. Это был один из величайших просчетов Германии. Бомбардировки Лондона дали истребительному подразделению возможность восстановиться, и это вынудило люфтваффе совершать более дальние рейсы, что вызвало большие потери бомбардировщиков и истребителей с малой дальностью полета. Общественность выразила всемирное сочувствие и поддержку Британии, укрепило английскую решимость и помогло добиться поражения Германии в войне.
   И в достижении этого эпохального результата большую роль сыграли парни Зануды Даудинга, те немногие, которым так много должны многие. Они не «выиграли» сражение, но они не дали врагу выиграть его [36]. 402 британских летчика, 5 бельгийских, 7 чехословацких, 29 польских, 3 канадца и 3 новозеландца погибли при защите Британии в воздухе с 10 июля по 31 августа. Этим добродушным, открытым молодым людям, которые пели и улыбались, глядя в лицо смерти, – людям, любившим вечеринки, бой и шутку, Бэйдеру Оловянные Ноги, Моряку Мэлану, Станфорду Таку и чувствительному Хиллари, капитану авиации Николсону, кавалеру креста Виктории, сержанту Холмсу, который приземлился в мусорный ящик, кальвинистическому мрачному Зануде Даудингу и тысячам летчиков, которые охраняли воздушные ворота Англии, история обязана блестящему посвящению:
   «Это был их лучший час».

Глава 3
Крит – вторжение на крыльях
20–31 мая 1941 г

   Остров с его панцирем из бурых горных хребтов в тот май 1941 года вновь, через много веков, стал центром истории.
   Крит, древняя земля танцоров на быках, место великой минойской цивилизации, которая когда – то, очень давно, удерживала в своих владениях большую часть Леванта; остров, где зародился миф о Дедале и Икаре. На третий год и вторую весну величайшей в мире войны Крит, который в течение многих веков покоился в тени истории, был обречен вновь стать на несколько недель сценой великих событий – первого завоевания с воздуха в ходе войны. Да, подобно несчастному Икару, многие, весомые на хрупких крыльях, упадут с небес и найдут свою смерть на суше или в море.
   Крит, подобно всем островным крепостям, обязан древним величием исключительно своим географическим положением. Длинная и узкая масса суши, он лежит перпендикулярно подходам к Эгейскому морю. Остров длиной около 160 миль и шириной 40 миль в самом широком месте простирается с востока на запад. На его северном побережье, плавно нисходящем в синие воды моря, находится гавань Суда – Бэй, возможно лучшее природное убежище для кораблей в Восточном Средиземноморье. Вдоль южного побережья вздымаются отвесные крепкие скалы с острыми вершинами и изношенные и выветренные вершины Левка – Ори (Белых гор) высотой 8 000 футов, горные цепи Ипсилоритис, Ласити и Сития, их скалистые отроги, узкие теснины и глубокие ущелья, в то же время являющиеся святилищами первобытных богов и крепостью давно умерших критских царей.
   Крит был расположен в центре древнего средиземноморского мира и надежно защищен от сухопутного вторжения, как остров, достаточно большой, чтобы поддерживать здоровое общество, и достаточно изрезанный, чтобы иметь достаточно преград на пути рыскающих грабителей. Он был способен прокормить морскую державу, внушительную по тем временам. Древнему Криту цари и царства приносили дань и человеческие жертвы, чтобы умилостивить минойских богов.
   Но средиземноморский мир тех давних времен был невелик, а Крит лежал в его центре. К весне же 1941 года человек достиг того, к чему стремился Икар, и в мире пароходов и воздушных сообщений карта была пересмотрена, старые эмпирические данные географии пошатнулись. Крит стал зависимым островом в кильватере истории. В 1941 году он был неразвитой базой ограниченного стратегического значения.
   Однако над островом, вокруг него и на нем самом разыгралась, пожалуй, самая драматическая битва Второй мировой войны.

   Война пришла на Крит неожиданно, по воле случая, скорее в результате ошибочного суждения, чем хорошо составленного плана.
   Сражение за Крит является лучшим опровержением распространенного мнения о том, что война представляет собой спланированный и рациональный процесс, где логика преобладает над стратегией.
   Адольф Гитлер и его молодые парашютисты были вовлечены на Крит постепенно, непреднамеренно, даже с нежеланием, самонадеянностью Муссолини, нахальством Геринга, его приверженности к процессу уничтожения вообще. Взор Гитлера был обращен намного дальше, у него были более грандиозные амбиции – вторжение в Россию; его не интересовала Средиземноморская кампания. Англия также была вовлечена на остров под действием неумолимых обстоятельств, сплетениями судеб, частично незапланированными и в лучшем случае неясно просматриваемыми. Ее стратегическая концепция была туманной, а политика нерешительной.
   На исходе зимы 1941 года Великобритания в одиночестве стояла перед завоевательными легионами Гитлера. Сражение за Британию было с трудом выиграно, но Англия еще содрогалась от прошлых бомбежек. Гитлер отложил операцию «Морской лев» – планируемое вторжение на остров – и уже 27 марта 1940 года (перед завоеванием Франции) заявил, что «держит ситуацию на Востоке под тщательным наблюдением» [1]. 29 июля 1940 года, когда Франция уже была завоевана, а сражение за Британию едва началось, генерал Альфред Йодль, глава оперативного штаба верховного командования вермахта, сообщил четырем членам своего штаба, что «Гитлер решил избавить мир «раз и навсегда» от опасности большевизма и неожиданно напасть на Советскую Россию как только станет возможно, то есть в мае 1941 года» [2].
   Первая секретная и общая директива, указывающая на «план Барбаросса» – завоевание России – была выпущена в августе 1940 года и с тех пор, достигнув кульминации, с изданием директивы фюрера № 21 от 18 декабря 1940 года, амбиции Гитлера были сконцентрированы на Востоке и на кампании, которую он рассматривал как «столкновение различных идеологий» [3].
   Но секретные приготовления Гитлера к массированному вторжению в СССР были затруднены нестабильностью на Балканах и распираемой гордостью союзника – Бенито Муссолини, диктатора фашистской Италии.
   Россия оккупировала румынскую Бессарабию летом 1940 года. Гитлер, обеспокоенный судьбой поставок нефти, в то время осуществлявшихся благодаря румынским нефтяным скважинам, и готовящий свой «Дранг нах Остен», направил самолеты и солдат в Румынию летом и осенью 1940 года, в то время как король Кароль, его рыжеволосая любовница Магда Лупеску и внушительный по размерам поезд с антуражем и багажом отправились к солнцу и игорным столам Португалии. Причина породила действие, а ревностное отношение диктатора к победам других и немецко – итальянское соперничество на Балканах привели к дерзкому ультиматуму и изменению хода истории.
   Италия вступила в войну с опозданием, в июне 1940 года, позорно «вонзив нож в спину», как выразился президент Рузвельт, уже разгромленной Франции. Но Французская кампания принесла Риму мало трофеев, и в 1940–1941 годах Муссолини стал искать легких завоеваний. Апатичные итальянские дивизии вторглись в Грецию в конце октября, не предупредив Берлин, и после краткого продвижения увязли в суровых горах при лютой зиме. Как и предполагалось, уже через шесть дней в соответствии с англо – греческим договором 1939 года после итальянского вторжения части Королевских военно – воздушных сил прибыли в Грецию по приглашению Афин. К марту 1941 года итальянцы были звонко выпороты; раздутый Муссолини стал предметом насмешек в Европе. Итальянские армии были выброшены из Киренаики с большими потерями; за 62 дня кампании генерал сэр Арчибальд Уэйвел продвинулся глубоко в горы и захватил 133 000 итальянских пленных ценой своих общих потерь в 3 000 человек. Это стало одной из самых неравных побед в истории войн.
   Германия определилась. Гитлер понял: пришла необходимость вмешаться. Уже 13 декабря 1940 года он издал секретную директиву о войне за № 20 – «план Марита», предусматривающий завоевание Германией Греции для спасения Муссолини и защиты румынских нефтяных месторождений от возможных британских бомбардировок с балканских баз. В начале января 1941 года, после падения Бардии в Северной Африке, Гитлер приказал частям германского люфтваффе, базировавшимся на Сицилии, и сухопутным войскам отправиться в Северную Африку. Но, несмотря на стратегические устремления германских военно – морских сил в Средиземноморье, Балканы и Северная Африка для Гитлера имели второстепенное значение и явились лишь операциями по оказанию помощи и отвлечению сил противника. День 15 мая 1941 года должен был ознаменовать полное завершение подготовки к вторжению в Россию; пшеничные поля Украины и нефтяные месторождения Кавказа были отдаленной целью Гитлера.
   Но немецкая интервенция в Средиземноморско – Балканский театр военных действий сразу же изменила характер конфликта. Мальта в начале 1941 года подверглась бомбардировкам; прямой морской путь через Средиземное море стал затруднен, и даже Суэцкий канал был заминирован немецкими бомбардировщиками.
   Генерал Эрвин Роммель достиг Триполи 12 февраля, а двумя днями позже это проделал германский Африканский корпус [4]. Роммель не тратил время понапрасну. К концу марта он был близок к наступлению на британские силы, ослабленные в момент их триумфа.
   Но именно в этот момент красная линия империи растянулась до такой степени, что могла лопнуть. После несколько бессмысленной миссии Антони Идена, британского министра иностранных дел, в области Восточного Средиземноморья в феврале и марте [5] и повторяющихся дискуссий (сфокусированных на тревожных сигналах о немецком вторжении) с греческим правительством в Грецию были направлены британские экспедиционные силы.
   При таких обстоятельствах, когда прямым путем через Средиземное море для англичан, испытывающих недостатки во всем, кроме смелости, была в лучшем случае прибрежная Виа Долороса и когда вся Британия находилась в безвыходном положении, такой жест был политически и морально возвышенным, но странным в военном отношении. Подобно высадке легкой бригады в Балаклаве, британская экспедиция в Грецию была величественной, но это была не война.
   Генерал сэр Арчибальд Уэйвел, главнокомандующий штаба на Ближнем Востоке, ограбил одного, чтобы одарить другого. Он был командующим со многими проблемами, но с малыми возможностями. На юге Эфиопская и Сомалийская операции еще не были доведены до конца. Вишисты – францу – зы в Сирии и зарождающееся восстание в Ираке, поддерживаемое Германией, грозили катастрофой для тщательно выстроенного ближневосточного владычества Англии. Когда Роммель со своими немцами находился в Северной Африке, Египет, служивший соединительным звеном Британской империи, и Суэцкий канал – морская ее сцепка – оказались под угрозой захвата в клещи.
   Поэтому Уэйвел, в ответ на решение кабинета министров, направил в марте 6–ю австралийскую дивизию, новозеландскую дивизию и одну бронированную бригаду, а также соединения – около 58 000 человек – из Африки в Грецию.
   Британские экспедиционные силы так и не попали на конечные позиции. Антигерманский удар Югославии в конце марта укрепил твердость Гитлера, и 6 апреля нацистские легионы вторглись в Югославию и Грецию. Это была легкая победа: югославское сопротивление потерпело поражение, нацисты быстро пробились через тонкую, истощенную линию греков, а англичане, обойденные с флангов, провели ряд отчаянных арьергардных боев, завершившихся такой же отчаянной эвакуацией.
   Где – то к 27 апреля, вскоре после того, как британский эскадренный миноносец «Дифендер» покинул Каламату с 250 солдатами и «драгоценными камнями югославской короны в чемоданах», немцы вошли в Афины. Афинское радио сообщило:
   «Выходим в эфир последний раз и прекращаем работу в надежде на лучшие дни. Да пребудет с вами Бог» [6].
   Британия в Греции ничего не сделала. Она пришла на помощь своему давнему союзнику, уступив просьбе Греции, которую во многом побудил на это Лондон в ответ на обещание действовать в зависимости от развития событий.
   Как написал Кристофер Бакли, «…так же, как Уильям Питт завоевал Канаду на равнинах Германии, и Греции можно было оказать максимальную помощь, одержав победу в пустыне Ливии» [7].
   И все свелось к нулю, за исключением катастрофы. В Греческой кампании англичане потеряли более 12 000 человек, «по меньшей мере 8 000 автомашин», большую часть оснащения, 209 самолетов, 6 кораблей Королевских военно – морских сил и более десятка торговых кораблей [8]. Что еще хуже – ослабленные легионы Уэйвела в Африке фактически потеряли Египет.
   Греция была покорена. Потери немцев оказались пустячными. И история повернулась к Криту.

   3 ноября 1940 года премьер – министр Уинстон Черчилль отметил в двух меморандумах, что залив Суда и Крит должны стать «второй Скапой», постоянной военной крепостью» [9].
   Легче сказать, чем сделать. Скапа – Флоу на Оркнейских островах, расположенных к северу от Шотландии, в течение десятилетий был базой Королевских военно – морских сил. Крит, не развитый, примитивный, с флагом другой страны, находился на расстоянии 3 000 миль от Англии.
   География Крита была не в пользу Британии. Его гавани, его единственная дорога, его главные города Ханья и Ираклион, более 400 000 жителей и три его аэродрома находились на северном побережье, поблизости от немецких военно – воздушных баз в Греции, греческих островов и островов Додеканес (ближайший лишь в 50 милях), но на расстоянии в 300–400 воздушных миль от Египта (от 420 до 480 миль по морю от Александрии до Суда – Бэй), что было слишком большим расстоянием для истребителей того времени… Английские конвои и боевые корабли, находившиеся близ северных портов, должны были проходить через два узких пролива – Китира на западе и Касос – на востоке, между Критом и итальянским Додеканесом.
   Пока совершался рискованный переход, корабли получали мало помощи от портов. Вместительный Суда – Бэй имел лишь одну разгрузочную пристань, способную управиться с двумя небольшими кораблями, Ираклион мог принять четыре, а в Ханьи и Ретимноне корабли разгружались на лихтерах.
   Тем не менее англичане рассматривали Крит, находись он в руках врага, как возможную угрозу своим морским путям в Восточном Средиземноморье. Под их контролем он мог бы служить, как они считали, морской заправочной станцией и передовой базой, с которой корабли и самолеты ее королевского величества могли бы беспокоить немцев в Эгейском море.
   При быстрой высадке на Крит эта стратегическая концепция Британии могла бы стать вполне убедительной. Но англичане не спешили, несмотря на постоянные понукания Черчилля и многочисленные тщательно разработанные предложения британских начальников штабов.
   Небольшое число солдат направлялось на остров; средств доставки добавили, установили несколько (что было явно недостаточно) противовоздушных орудий, а также построили или расширили взлетно – посадочные полосы.
   Медлительность можно было отчасти понять.
   Крит имел не главное стратегическое значение. 18 апреля британские начальники штабов заявили генералу Уэйвелу: «Победа в Ливии – прежде всего; затем эвакуация солдат из Греции; корабли для Тобрука, если это будет необходимо для победы, должны быть подготовлены, Ирак можно проигнорировать, а Крит разработать позже» [10].
   Недостаточно было ходить кругами. Но ясно определенной цели и побудительного стимула не хватало. В период с ноября по конец апреля на Крите сменилось несколько британских командующих; там была военно – воздушная база, но на ней мало самолетов и еще меньше вспомогательных средств; там была военно – морская база, но ее портовые возможности оставались допотопными, гавани открытыми для бомбежек и не охраняемыми сеточными заграждениями.
   Уязвимость Крита драматически проявилась 26 марта, когда шесть итальянских быстроходных катеров проникли в залив Суда, атаковали и повредили крейсер «Йорк» [11].
   Для немцев Крит имел меньшее значение, чем Греция. Окончательное решение напасть на остров не принималось до 25 апреля. Однако к этому призывал рейхсмаршал Геринг, заинтересованный в Средиземноморской кампании и желающий продемонстрировать способности летчиков люфтваффе. Нападение на Мальту с воздуха было изучено, однако возникли многочисленные возражения, и поэтому в качестве замены люфтваффе с энтузиазмом взялись за Крит [12].
   Генерал Курт Штудент, командующий 11–м военно – воздушным корпусом, надеялся, что завоевание Крита с воздуха станет первой ступенькой на пути к Суэцкому каналу, а Кипр будет вторым завоеванием.
   Но взор Гитлера был обращен к России. Он рассматривал операцию на Крите как окончание Балканской кампании. Он не отрицал потенциальную возможность «арабского движения за свободу» в Ираке и на Ближнем Востоке. Но его ближневосточная политика, если это можно было назвать политикой, была явно вторичной, отвлекающей и оппортунистической. Главной целью оставалась Россия.
   «Станет ли позже, и каким образом, возможно окончательно разрушить позицию Англии между Средиземным морем и Персидским заливом наряду с захватом Суэцкого канала, одному Богу известно», – отметил он в своей директиве [13].
   Крит, попади он в руки немцев, запечатал бы проход в Эгейское море, помог обеспечить нейтралитет Турции, защитить румынские нефтяные месторождения и ослабить еще больше контроль Королевских военно – морских сил над морскими путями в Восточном Средиземноморье.

Подготовка

   Никогда в войне не было и никогда не повторится такое, чтобы силы оказались такими неравными, такими разноязыкими и представляли такой резкий контраст друг с другом. Походило на то, как бог войны свел в критском колизее воина с трезубцем и сетью и его врага с щитом и мечом. История сплела по своему разумению сеть судьбы, соединив разрозненные части мира, людей разного цвета кожи и с разным наследием отцов, чуждых друг другу своими именами, языком, временем, чтобы они собрались на общую встречу в битве за Крит.
   На эту битву в критских горах и на критских морях прибыли мужчины и женщины с далеких континентов. Там жил дикий критский горный народ, яростный и независимый, гордый и смелый и, к удивлению немцев, настроенный резко против них. Там были маори из Новой Зеландии, суровые маленькие люди, которые прониклись природным братством к горному народу из другого мира. Там были пьянствующие австралийцы, поющие «Танцующую Матильду». Там были королевские морские пехотинцы и части из некоторых древних британских полков, соблюдающие традиции. Там было 16 000 итальянских пленных, греческие солдаты, эвакуированные с материка, палестинцы и киприоты и полный набор подразделений и частей, в спешке эвакуированных из Греции, – «артиллеристы, которые потеряли свои пушки, саперы, которые потеряли свои инструменты и <…> водители, которые потеряли свои автомобили» [14].


   А через узкие проливы, в которых так часто плавали Дарий и Ксеркс и завоеватели прошлого, на них смотрели немцы, ободренные недавними убийствами и уверенные в своей победе.
   И с самого начала воздушная мощь Германии была против морской мощи Британии, а на земле – подданные Британской империи против солдат Третьего рейха.

   В последний день апреля, когда последние части британских экспедиционных сил были эвакуированы из Пелопоннеса, генерал Уэйвел приехал на Крит. Уже пора было это сделать. Англичане ожидали нападения на остров в ближайшие три недели, но на Крите царила неразбериха.
   Остров был наводнен эвакуированными с материка, многие из которых не имели экипировки, обладая низкой дисциплиной и моралью.
   «У людей не было оружия или экипировки, тарелок, ножей, вилок или ложек; они ели и пили из консервных банок или сигаретных коробок. Мораль этой «смеси» была низкой», – писал Давин [15].
   Одни уходили бродить в горы – в поисках питания, желания пограбить или выпить крепкого, с привкусом смолы греческого вина. Другие спали в тени оливковых рощ без крова над головой и одеял.
   Многие из них, усталые и истощенные тяжелыми испытаниями в Греции, нежились под жарким солнцем или наблюдали, как местные жители танцуют свой критский танец пентоцали. Мало кто из них понимал слова народных песен, но тот, кто понимал, считал пророческим двустишие Стефанидиса:
Юнец, который никогда не стремился прокатиться верхом на облаках,
Какая польза ему от жизни, и зачем ему этот мир? [16].

   Кроме артиллерии и сил поддержки, в начале мая на Крите было только три британских пехотных батальона (не считая частей, эвакуированных из Греции). Еще два прибыли из Египта до начала боев. Общее число новых солдат, довольно хорошо экипированных и организованных в подразделениях, составляло 8 700 человек – все из Соединенного Королевства. Около 27 000 солдат Британской империи эвакуированы на Крит из Греции. Почти 10 000 из них были отбившимися от своих частей или без оружия, палестинскими или кипрскими рабочими, больными, ранеными или ослабленными в боях. Доставили кое – какое оружие и экипировку. Многих отправили морем в Египет еще до нападения на Крит.
   Греческие военные и полувоенные силы насчитывали в общей сложности почти 15 000 человек – 11 000 солдат, около 3 000 вооруженных жандармов и кадетов греческих военной и военно – воздушной академий. Из них было сформировано около одиннадцати стрелковых батальонов без тяжелого оружия и с ограниченным количеством боеприпасов (в среднем менее 30 патронов на человека). Эти подразделения, однако, были усилены за счет критских нерегулярных частей, горного народа, вооруженного саблями, охотничьими ружьями и свирепой гордостью.
   Таким образом, защитники острова в общей сложности насчитывали более 42 000 человек – более 17 000 британцев, 6 500 австралийцев, 7 700 новозеландцев, 10 000—12 000 солдат регулярной греческой армии плюс неопределенное число нерегулярных солдат и полувоенных сил. По числу военных защита была внушительной, значительно большей, чем подсчитала немецкая разведка [17].
   Но при этом наблюдался большой недостаток вооружения и снаряжения. Многие (в частности, греки) оставались без ружей или другого легкого вооружения. Было очень мало моторизованного транспорта, в некоторых подразделениях оно вообще отсутствовало. Было немного танков, большинство из них устаревшие или находящиеся в плохом состоянии [18]. Артиллерия слабая, а количество боеприпасов – ограниченно. Было только около половины необходимых зенитных орудий, две (вначале, а затем три) взлетные полосы, максимум (в мае) 36 самолетов, половина неисправных и лишь половина в рабочем состоянии. Королевские военно – морские силы намного превосходили имевшиеся небольшие подразделения итальянского флота, но базы Аксиса располагались в нескольких часах от Крита. А флот адмирала сэра Эндрю Б. Каннингхэма (главнокомандующего Средиземноморским флотом) зализывал свои многочисленные раны, полученные во время эвакуации из Греции и в предшествующие этому месяцы изнурительной войны. Был лишь один авианосец с четырьмя самолетами на борту в восточной части Средиземного моря, а все военно – морские подразделения, которые действовали к северу от Крита, должны были проходить через узкие проливы Китира и Касос и являлись объектом непрекращающихся воздушных атак, осуществляемых с ближних немецких баз.

   Последней соломинкой непосильного груза были обременявшие защитников острова 16 000 итальянских пленных (перед вторжением только офицеры были переправлены в Египет) и ответственность за королевскую семью, так как греческий король Георг II и его кабинет находились в резиденции возле Ханьи.
   Залив Суда и порты северного побережья, а также взлетно – посадочные полосы уже 30 апреля подвергались частым атакам с воздуха; танкер, разбомбленный и выброшенный на мель, лежал, охваченный пламенем, у входа в залив; траурное облако черного дыма возносилось в небо, а в гавани плавали тела – мрачное предзнаменование завтрашнего дня.
   Чтобы из хаоса сотворить порядок, в гонке со временем генерал Уэйвел разрубил гордиев узел командования, наладив сотрудничество и координацию [19], и 30 апреля назначил прославленного новозеландца генерала Бернарда С. Фрейберга, кавалера креста Виктории, командующим «Крифорс» (критскими силами). Фрейберг, завоевавший во время Первой мировой войны репутацию опытного командира, был рожден стать боевым солдатом и любимцем Черчилля [20]. Ему отдали приказ «скрывать от врага использование военно – воздушных баз на Крите», но предупредили, что комбинированное нападение немцев на остров с воздуха и с моря неминуемо и маловероятно ожидать какого – либо воздушного подкрепления из – за нехватки в Британии истребителей.
   У немцев также были свои проблемы. Нападение на Грецию произошло слишком поздно, и его пришлось проводить так быстро (из – за грядущей Русской кампании), что для планирования и подготовки плана «Меркурий» не хватало времени.

   Немецкие парашютисты были использованы 26 апреля для захвата Коринфского канала и его переправ; транспортные самолеты этой компании предполагалось применить и в Критской операции. Несколько сотен транспортных самолетов Ю–52 были возвращены в район Вены для проверки, установки новых двигателей и ремонта, а затем в спешке вновь переброшены на передовые аэродромы в районе Афин.
   В Греческой кампании англичане были «загнаны в угол из – за нехватки аэродромов» [21]. Немецкие самолеты оказались лучше приспособлены к импровизированным аэродромам, а германские инженеры и строительные части, мобилизовав греческих рабочих, проявляли огромную энергию и инициативу при строительстве новых взлетно – посадочных полос. Немцы захватили остров Мелос 10 мая; через три дня уже была готова посадочная полоса. На Молау полосу построили за неделю. Крит окружали аэродромные площадки в Скарпанто, Коринфе, Аргосе, Афинах, аэродромы Салоников, Родоса и Болгарии, целое полукружье взлетно – посадочных полос в Мегаре, Фалероне, Элефсисе, Татои, Тополии, Араксе, Китире, ближайшая из которых находилась лишь в пятидесяти милях [22].
   Многие из аэродромных площадок, в том числе в Тополии и Мегаре, использовались как вспомогательные «<…> не более чем большие поля, расположенные между горными хребтами.
   Очень плохое качество грунта вызывало большие сложности. Тяжело груженные самолеты увязали по ось в песчаной пыли. Во время взлета или посадки самолеты окутывались плотным облаком, которое сразу же поднималось в воздух на высоту до 1 000 метров. Из – за сухого воздуха, чрезвычайно высокой температуры и полного отсутствия ветра это облако стояло над долиной довольно продолжительное время… Двигатели самолета засасывали эту гранулированную пыль» [23].
   Дороги и железнодорожные пути в Греции и на Балканах были разрушены, мосты подорваны; большую часть топлива и других материалов приходилось доставлять морем. Распределение топлива и материалов между отдаленными временными аэродромами также представлялось проблематичным, а средства заправки были примитивными. На многих взлетно – посадочных полосах топливо закачивалось в самолеты вручную из цистерн. Подготовка материально – технического обеспечения Русской кампании усложняла проблему снабжения. Перегруженная линия [24] препятствовала переброске 22–й пехотной (воздушно – десантной) дивизии из Румынии, и поэтому пришлось заменить 5–ю горно – пехотную дивизию, которая уже находилась в Греции после участия в кампании на материке. 7–я воздушная дивизия, однако, была перекинута в Грецию из Германии. Немцы преодолели огромные трудности, связанные с материально – техническим обеспечением; действительно, это была одна из самых удивительных в войне операций по тыловому обеспечению, о чем свидетельствует способность немцев осуществить такую внушительную операцию, как захват Крита с воздуха, менее чем за три недели после завоевания Греции и Югославии, в то время как окончательное уничтожение противника еще продолжалось.
   Однако в меньшей степени заслуживает одобрения планирование, тщательность которого ранее всегда была присуща немцам.
   Одной из причин была спешка. Лишь один месяц прошел между решением о нападении на Крит и фактическим наступлением. Другой – чрезмерная уверенность. Англии нацисты не придавали значения и до Крита; когда бы немцы и англичане ни встречались на поле битвы, нацисты праздновали победу, доставшуюся сравнительно легко. Неудовлетворительная рекогносцировка и незавершенная разведка привели к недооценке силы защитников острова. Кроме того, сказывалось давление со стороны Гитлера, требующего быстрого завоевания, и Геринга, жаждущего славы для люфтваффе. Армия и генеральный штаб ничего не имели общего с планированием. Это была операция военно – воздушных сил, и некоторые летчики вместе с Герингом считали, что они могут выигрывать сражения без какой – либо поддержки. Поэтому вторжение с воздуха стало новым видом военной операции.
   Генерал – полковник Александр Лер, командир 4–го военно – воздушного флота, который оказывал поддержку сухопутным войскам в Югославской и Греческой кампаниях, рекомендовал осуществить оккупацию Крита с целью защитить нефтяные месторождения Плоешти. Генерал Курт Штудент, командир 11–го военно – воздушного корпуса (приписанного к 4–му военно – воздушному флоту), который включал в себя 7–ю воздушную дивизию (парашютисты), согласился с воздушной операцией и разработал основные детали на совещаниях с генерал – лейтенантом Вильгельмом Зюсманном, командиром парашютной дивизии.
   Генерал Лер осуществлял общее командование. 4–й воздушный флот включал в себя 8–й летный корпус (командир генерал Штудент). При необходимости некоторое количество дополнительных самолетов можно было получить от 10–го летного корпуса и сухопутных частей 12–й армии (включая 6–ю горно – пехотную дивизию).
   Боевые самолеты, сгруппированные в 8–м летном корпусе, включали около 280 бомбардировщиков Ю–88, Хе–111 и До–17; более 150 знаменитых пикирующих бомбардировщиков «Штукас» Ю–87; более 100 одномоторных истребителей Ме–109 и еще 100 двухмоторных истребителей Ме–110; а также около 50 разведывательных самолетов [25]. В общей сложности 17 мая действовало более 500 этих самолетов, а другие включились в сражение позже.
   11–й летный корпус генерала Штудента включал в себя 500 транспортных самолетов, надежных Ю–52, более 70 планеров и всех солдат, выделенных для проведения операции, включая тех, которые должны были перевозиться морем. Их было около 22 750 человек: 7–я воздушная дивизия из трех парашютно – стрелковых полков и силы поддержки общей сложностью в 13 000 человек; специальный наступательный полк из трех батальонов парашютистов и одного планерно – пехотного батальона; два полка 5–й горно – пехотной дивизии и один полк 6–й горно – пехотной дивизии, танковый батальон, мотоциклетный батальон и подчиненные подразделения противовоздушной обороны. Остальная часть 6–й горно – пехотной дивизии была готова при необходимости поступить в распоряжение тех, кому она потребуется. Для транспортировки по морю имелось некоторое число (очевидно, 63) моторных греческих каиков [26]. 7 небольших речных пароходов и 7 итальянских эскадренных миноносцев, 12 торпедных катеров, моторные и патрульные катера и минные тральщики.
   Из них сформировали две группы каиков и две пароходные флотилии под командованием адмирала Зоутхеста (немецкий адмирал, командир в районе Эгейского моря). Все они были готовы к высадке солдат на побережье Крита.
   Таким образом, немцы, имевшие подавляющее преимущество в воздухе, около 30:1 в боевых самолетах, но фактически без военно – морских сил, намеревались завоевать остров, расположенный в 100 милях от материковой Греции, которую защищали более 40 000 солдат, с помощью 22 750 человек, 750 из которых должны были быть доставлены планерами, 10 000 выброшены с парашютами, 5 000 доставлены самолетами и 7 000 морем [27].
   Фрейберг, который попеременно переходил на крайности в своих оценках оборонной способности Крита, вынудил Уэйвела (при этом заверив Черчилля) предоставить дополнительные самолеты, артиллерию, инструменты для рытья траншей (некоторые защитники острова вынуждены были рыть траншеи и индивидуальные окопы своими касками) и другое всевозможное материально – техническое обеспечение.
   «Я хорошо понимаю, – написал Фрейбергу Уэйвел в ответ, – сложность и опасность вашего положения» [28].
   Но он мало что мог сделать. На всем театре восточной области Средиземного моря и Ближнего Востока британские военно – воздушные силы в конце апреля имели менее 15 бомбардировщиков и одномоторных самолетов, причем не все из них были исправны [29].
   Фрейберг, осознающий угрозу высадки с моря, как и с воздуха, и имея мало или вообще не имея моторного транспорта, а следовательно, ограниченный в мобильности своих резервов, в результате сформировал группировку из четырех «изолированных» или независимых групп, каждая из которых отвечала за оборону конкретных районов. На острове было три используемые взлетно – посадочные полосы (строительство одной из них было почти завершено англичанами непосредственно перед вторжением); англичане понимали, что они станут главными целями немцев, а суда в заливе были очевидным военным трофеем. По этой причине оборонные силы были разделены на четыре основные группировки. На востоке город Ираклион и его взлетно – посадочную полосу (так называемое «Лютиковое поле») защищала 14–я бригада: три британских батальона, австралийский батальон, артиллерийский полк, сформированный и вооруженный как пехотный, противовоздушные и другие подразделения, шесть танков, различные «обрывки и куски» и три греческих «полка» (каждый размером с батальон) под командованием бригадира Б.Х. Чеппела. Вокруг Ретимнона и его взлетно – посадочной полосы – более 30 миль к западу от Ираклиона – находилась 19–я австралийская бригада бригадира Дж. А. Вази с двумя – тремя греческими батальонами и австралийской пулеметной группой. Оборонный сектор Ретимнона охватывал две большие прибрежные полосы – одна из которых находилась в пяти милях к востоку, а другая в 12 к западу от Ретимнона; таким образом, защитники были растянуты более чем на 20 миль. И там не было противовоздушных орудий для прикрытия аэродрома. Сектор Суда – Бэй – Ханья защищали силы, составленные из британских морских пехотинцев, противотанкового полка, вооруженного ружьями, более 2 000 австралийцев, греческого батальона и тесно размещенных орудий ПВО. Всем этим командовал британский морской пехотинец генерал – майор Э.С. Уэстон. Этот сектор отстоял более чем на десять миль к северо – западу от «острова» Ретимнон. Еще в десяти милях к западу находился недавно построенный аэродром Малама, находящийся вместе с деревней Галатас и прибрежными пляжами, тянущимися к востоку, под защитой новозеландцев бригадира Эдварда Путтика, неполной новозеландской дивизии, британских и греческих частей, поддерживаемых несколькими самолетами. Греческий полк занял позиции вокруг Кастелли и Кисамоса, защищая залив Кисамос на западной оконечности Крита, и еще были небольшие греческие силы, прикрывающие восточную часть острова.
   Генерал Фрейберг с наспех собранным штабом и недостаточной связью разместил свою штаб – квартиру в траншеях близ Ханьи. Его четыре главных оборонительных сектора (особенно Ретимнон) были сильно растянуты на 70 миль северного побережья, и связью друг с другом оставалась единственная плохая дорога. Резервы «Крифорс» – реально часть обороны Суды и Малама – насчитывали одну неполную новозеландскую бригаду и британский батальон. По два танка прикрывали каждый аэродром. Но в некоторых греческих частях приходилось по три патрона на человека, подходящих к их ружьям, многие из людей получили лишь двухнедельное обучение, а у некоторых кипрских и палестинских солдат совсем не было оружия. Было очень мало мобильной полевой артиллерии, за исключением небольшого числа захваченных у итальянцев пушек, французских пушек, гаубиц, стационарных пушек прибрежной защиты и противовоздушных орудий. И ни один из «изолированных» секторов обороны не мог оказать поддержку другому.
   Фрейберг стоял перед лицом судьбы.

   Планы немцев предусматривали захват всех трех аэродромов в первый день наступления. Генералы Лер и Штудент поручили Малам одному полку (за вычетом двух планерных частей); 7–я воздушная дивизия должна была захватить Ханью, Ретимнон и Ираклион, причем на каждую цель выделялся один парашютно – стрелковый полк, а также, как это было в Ханье, две планерные части наступательного полка. Малам и Ханья должны были быть атакованы утром, Ретимнон и Ираклион – днем. Морские конвои с тяжелым оборудованием частей воздушного подразделения 5–й горно – пехотной дивизии и небольшое число итальянских морских пехотинцев должны были высадить следующую группу солдат в Маламе и Ираклионе, как сначала предполагалось, в первую ночь атаки, но позже этот срок был отложен до второй и третьей ночи.
   Немцы надеялись разместить своих парашютистов в районах, оставшихся без прикрытия обороны. Трем крупным подразделениям целевого назначения были поставлены следующие задачи.
   Группа «Марс»: Центральная группа (командующий генерал Зюсманн), состоящая из основной части воздушной дивизии и небольшого числа солдат планерного подразделения, – захват Ханьи и Галатаса, Ретимнона и взлетно – посадочной полосы.
   Группа «Комета»: Западная группа (командующий генерал – майор Юджин Мейндель), состоящая из наступательного полка, – захват аэродрома Малама и подходов к нему.
   Группа «Орион»: Восточная группа (сначала под командованием полковника Ганса Брауэра; позже командование должен был принять генерал Рингель), состоящая из одного парашютного полка и одного горно – пехотного полка, – захват города Ираклиона и его аэродрома.
   Генерал Лер и подчиненные ему командиры разместили свой командный пункт в Афинах. Днем «Д» было назначено 20 мая; задолго до этого англичане знали, что час испытаний не за горами.

   Бомбардировка начиналась медленно в начале мая. «Дорнье» и «Юнкерсы» высоко в небе час за часом облетали остров Крит в майские дни при солнечном свете и безоблачном небе, а тонкий серп луны по ночам разбухал, превращаясь в полный круг» [30]. Первыми целями были доки и суда: к 20 мая в гавани Суды было 13 поврежденных или разбитых кораблей [31]. Облака черного дыма висели над заливом, поднимаясь из ревущих нефтяных пожаров; в беспомощный крейсер «Йорк» вторично попали бомбы, когда немцы пытались разрушить батареи противовоздушной обороны. Между 1–м и 20 мая «более половины британских инженерных запасов <… > было потоплено в море или в гавани» [32]. Гражданские портовые грузчики покидали разбомбленные доки; из 400 австралийских и новозеландских добровольцев, солдат, работавших в качестве «докеров» во время мирной жизни, были сформированы сменные бригады. Корабли прокрадывались в залив Суды ночными часами, поспешно разгружались и до рассвета вновь отправлялись искать убежище в открытом море. Эти солдаты – стивидоры обеспечивали жизненно важную отправку на Крит; каждую ночь, несмотря на бомбежку, за несколько дней до вторжения они разгружали по 500–600 тонн.
   Но этого было недостаточно. Начиная с 14 мая 8–й летный корпус усилил свои атаки, расширил круг целей для бомбардировки, которыми теперь также стали аэродромы и позиции противовоздушной обороны. День за днем в течение недели продолжались неумолимые упорные бомбежки, к которым присоединились воющие «Штуки».
   Характер атак явно показал, что британская разведка, предупреждавшая о неминуемом вторжении, не ошибалась. 18 мая два сбитых немецких авиатора были вытащены из моря. Они рассказали своим критским пленителям, что «Дер Таг» (день нападения) назначен на 20 мая. Об этом сообщили генералу Фрейбергу [33].
   Горстка одномоторных «Харрикейнов» и устаревших бипланов «Гладиатор», поднимавшихся с критских аэродромов, энергично противостояла немецким бомбардировщикам, но недолго.
   Неравенство было слишком велико. В достатке не было ничего – топлива, запасных частей, обслуживания. Некоторые самолеты разбирали, чтобы могли летать другие. Летчики были изможденными от усталости и напряжения. Королевские военно – воздушные силы заявили, что до 19 мая они сбили 23 вражеских самолета, но к этому дню на всем Крите осталось четыре дееспособных «Харрикейна» и три «Гладиатора». Они стали обузой, а не имуществом. Для этой горстки самолетов оборона должна была предоставить аэродром и персонал для его обслуживания. 19 мая оставшиеся самолеты улетели в Египет. Немцы выиграли воздушное сражение [34].
   Генерал Фрейберг хотел заминировать или разрушить аэродромы и сделать их бесполезными. Но было слишком поздно [35].
20 мая
   На рассвете люди из «Крифорс» проснулись под кривыми оливковыми деревьями. Небо было безоблачным, а воздух чистым и неподвижным. Над морем, как это случалось много раз раньше по утрам, гул самолетных двигателей из приглушенного гудения, подобного далекому жужжанию пчел, перерастал в оглушительный звук, который, казалось, заполнял все небо. Когда с воем и тяжелыми ударами упали первые бомбы, австралийцы, новозеландцы, англичане и греки укрылись в траншеях и одиночных окопах. Сначала ничто в этой атаке не отличалось от предыдущих; Фрейберг, возможно сомневаясь в правдивости слов подобранных немецких летчиков, не предупредил своих командиров, что вторник 20 мая может стать днем «Дер Таг».
   Но через час все стало ясно. Это был тот самый день. От залива Суды и Ханьи до Малама небо было заполнено немецкими самолетами, сбрасывающими бомбы, делающими полубочку и пикирующими, чтобы бомбить и атаковать с бреющего полета позиции противовоздушной обороны [36]. Тяжелые орудия вокруг залива Суды, которые в предыдущие недели постоянно стреляли, чтобы защитить корабли, подверглись точечной бомбежке; вскоре от бомбежек и пулеметных обстрелов позиции были разрушены, а зенитные расчеты уничтожены. Были атакованы дороги, и тропы, и аэропорт в Маламе; громадные облака пыли грибами вздымались с сухой земли Крита, а дым и мгла заслоняли цели артиллеристам.
   «Прежде чем мы поняли, что произошло, небо наполнилось немецкими самолетами, – сообщал очевидец. – …Казалось, что их сотни, пикирующих, гудящих и летающих в разные стороны… Затем стая больших серебристых машин прошла низко над нашими головами… Они шли беззвучно, как призраки… а их крылья были очень длинными и острыми» [37].
   Легкий свист воздуха, обтекающего длинные, заостренные крылья планеров, стал прологом к вторжению на Крит; 750 немцев из планерного батальона элитного наступательного полка были сброшены с неба на Малам и Ханью. За ними медленно шли военно – транспортные самолеты Ю–52 – «огромные черные звери с желтыми носами» [38] с «зарядом» (грузом) из 13–15 немецких парашютистов.
   Генерал Фрейберг, наблюдавший за высадкой с горы, расположенной позади Ханьи, был ошеломлен величественностью операции:
   «…сотни самолетов, ряд за рядом, приближались к нам… Мы смотрели на них, кружащих против часовой стрелки над аэродромами Малама, а затем, когда они находились лишь в нескольких сотнях футов над землей, словно по волшебству, под ними внезапно появились белые пятна вперемешку с другими цветами; облака парашютистов стали медленно опускаться на землю» [39].
   «Воздух весь дрожал от шума моторов, воя пикирующих самолетов и разрывов бомб; немецкие истребители с бреющего полета так сильно обстреливали землю, что было почти невозможно продвигаться, иначе как короткими рывками и бросками» [40]. В начале дня в результате бомбардировок была прервана телефонная связь; бригадир Путтик, возле Ханьи, немного знал о том, что происходило, а Фрейберг знал еще меньше.

   На немецком командном посту в Афинах первые известия казались обнадеживающими; операция началась, как и планировалось. Генерал Штудент был уверен; его люди были элитой из элиты – молодые, гордые, хорошо натренированные и тщательно обученные. Часть их – ветераны, участвовавшие при выброске с воздуха в Голландии на начальной стадии войны и при нападении на бельгийскую крепость Эбен – Эмэль; кое – кого сбрасывали над Коринфским каналом. Они верили в то, чему учили «Десять заповедей парашютиста»:
   «Вы – избранные германской армии…
   Для вас смерть или победа должны быть вопросом чести…
   Будьте ловкими, как борзые собаки, прочными, как кожа, твердыми, как сталь Круппа, и тогда вы станете воплощением немецкого воина» [41].
   Парашютисты носили круглые защитные шлемы без краев и крапчатую форму, некоторые были одеты в специальные кожаные кители, камуфляжные накидки и сапоги. Их форма на швах имела толстую набивку. Далеко не у всех были «шмайссеры» или гранаты; у большинства при выброске – только пистолеты и ножи. Их оружие (автоматы «шмайссер», автоматические винтовки, маузеры с телескопическими прицелами для снайперов) спускали в отдельных контейнерах.
   Рацион парашютистов включал в себя «утолители жажды» и энергетические таблетки типа бензедрин; сухари; шоколад; шприцы с ампулами для подкожного впрыскивания кофеин – натриевого салицилата для снятия усталости [42].
   Они были в отличном настроении при взлете; в ночь перед днем «Д» парашютистам выдали пиво и коньяк, и они пели старые величественные элегические немецкие песни.
   Подполковник фон дер Хайдте, командир 1–го батальона 3–го парашютного полка, немецкий офицер с поэтической жилкой, сказал Максу Шмелингу, немецкому боксеру, который был одним из его людей, когда тот пожаловался на сильную диарею: «Ты можешь сообщить о своей болезни, мой дорогой друг, когда мы попадем на Крит. Наш медицинский персонал летит вместе с нами» [43].
   В транспортных самолетах, летевших над синим Эгейским морем, молодые лица были напряженными, решительными. В некоторых Ю–52 группы из 13–15 человек пели «Песню парашютистов»:
Летим сегодня на врага!
В самолеты, в самолеты!
Товарищи, нет дороги назад!

   Над Критом последовали команды: «Приготовиться к прыжку».
   Люди осмотрели вытяжные стропы парашютов, укрепленные на идущем по всей длине фюзеляжа тросе, и двинулись к двери.
   «Тени от наших самолетов простирались как призрачные руки над залитыми солнцем домами», – писал барон фон дер Хайдте [44].
   Парашютисты прыгали с очень малой высоты – 300–400 футов. Небо расцвело разноцветными куполами: черными – у солдат, фиолетовыми или розовыми – у офицеров, белыми – у груза оружия и боеприпасов, желтыми – у груза с медицинскими принадлежностями.
   Это было первое сражение, дикая схватка малых подразделений, человека с человеком, почти не контролируемая обеими сторонами.
   Вид маленьких висящих фигурок под раскрывающимися куполами был «невыразимо зловещим», потому что каждый летящий человек нес с собой смерть – свою или чужую.
   Даже приземлившись, они были в пределах досягаемости, и стрельба из винтовок и пушек «Брена» достигла кульминации. Некоторые уже в воздухе стреляли из своих «шмайссеров». Парашютисты приземлялись в террасных виноградниках, с шумом опускались сквозь мирные оливковые ветви на дворы домов, на крыши, на открытые поля, где короткие стебли ячменя не могли их скрыть. Многие нашли себе могилу там, где коснулись земли [45].
   «Залитая солнцем арена для этих молодых людей различных рас была экзотической… рощи лимонов, олив, апельсинов… живые изгороди из серо – зеленых гротескно очерченных агав, кактусы высотой с человеческий рост… Горы, козы и овцы. Утыканный шипами чертополох, молочай и колючий ракитник, скопления алеппских сосен, каменных дубов и сучковатых оливковых деревьев» [46].
   Так началось сражение.

   Операция высадки десанта на планерах и с парашютами всегда вносит в сражение безумные схватки и длящуюся часами «дикую суматоху» с обеих сторон. Для обороняющихся и их противников высадка десанта означает, что нет ни флангов, ни тыла; враг может быть везде, а «фронт» – кольцевым. В первые часы любой высадки упорядоченный контроль почти невозможен; командование переходит к командирам малых подразделений; бой жесток – передышки не просят и не дают.
   Так было и на Крите.
   Планеры бесшумно опустились около 8:15—8:45 утра. Около 45–50 из них – возле аэродрома Малама, большинство в высохшем русле реки Тавронитис, другие рассеялись дальше к востоку. Часть их потерпела крушение; один при последнем приземлении превратился в горящий воздушный факел; другой был сбит противовоздушным орудием «Бофорс» на спуске; многие были изрешечены пулеметным огнем и стали гробами для своих летчиков, но большинство из этих больших птиц, с коробчатыми фюзеляжами, с изогнутыми ветвями оливковых деревьев крыльями, с рваными пробоинами в фюзеляжах, сбрасывали с себя тяжело вооруженных людей с мотоциклами, огнеметами, минометами [47]. Наступательный полк сразу выполнил две поставленные перед ним цели: он захватил батарею противовоздушных орудий «Бофорс» (40–мм), расположенную в устье Тавронитиса (у артиллеристов были винтовки, но не было патронов), и мост через реку с некоторыми позициями у западной стороны аэродрома.
   Но планерная группа, которой было поставлено задание захватить доминирующую местную высоту – 107 (около 300 метров) – для контроля над взлетно – посадочной полосой, понесла тяжелые потери от 22–го новозеландского батальона и не справилась с задачей. Уже в первые часы боя большинство немецких командиров отделений были убиты или ранены.
   Среди дыма, пыли и шума сражения появились Ю–52, летевшие ниже угла поражения тяжелыми зенитными орудиями, и сбросили парашютистов. Но некоторые тесные группы самолетов представляли собой легкую мишень для зениток «Бофорс».
   «Можно было видеть, как снаряд разбивал самолет, и оттуда, словно мешки с картошкой, вываливались тела» [48].
   Парашютисты приземлялись среди и около новозеландских и греческих позиций, одни – близко к заданным районам, другие, в суматохе сражения, – далеко от своих целей.
   Восточная часть немецких клещей, которые должны были сомкнуться на аэродроме Малама, была сброшена далеко от заданной позиции, и большинство ее парашютистов приземлились среди новозеландцев или в пределах легкой досягаемости их пушек.
   «Внезапно они оказались среди нас… пара ног появилась в ветвях ближайшего оливкового дерева. Они были прямо над нами. Вокруг меня трещали винтовки. У меня был автомат, и все это походило на стрельбу по уткам», – сообщал капитан Уотсон [49].
   Была «ужасная паника». Командир одного новозеландского батальона за несколько минут убил пятерых немцев; батальонный адъютант застрелил двух, не поднимаясь из – за стола.
   Близ и вокруг Модиона, где новозеландцы создали полевую гауптвахту, парашютисты приземлялись десятками. Лейтенант У.Дж. Дж. Роуч, командир центра, выдал все имевшиеся ружья заключенным и взял их на охоту. Они убивали немцев и пополняли свое вооружение захваченным у нацистов оружием. Вокруг домов в пригородах Модхиона, где немцы приземлялись на плоские крыши и грязные улицы, греки, а также новозеландцы набрасывались на них. «Критяне, женщины, дети и даже собаки, использовали любое оружие, кремневые ружья, захваченные у турок сотню лет назад, топоры и пики», – пишет Кларк [50]. Их вооружение значительно пополнилось еще до исхода дня, когда Ю–52, выполняющие миссию допоставки, сбросили немецкое оружие прямо в руки обороняющихся.
   Командир одной артиллерийской батареи сообщал: «Один немец застрял лишь в 25 ярдах от нас, в винограднике. Сделано несколько выстрелов, но может быть, он просто затаился. Артиллерист Макдональд снимает наше беспокойство: он приближается с другой стороны, идет прямо на немца и говорит: «Не смотри так на меня, ты понял, ублюдок?» – и совершает соответствующее действие. Другой бедняга получает свое в воздухе. Его парашют запутывается в ветвях оливкового дерева, и он умирает, прислонившись к скале; его руки подпирают голову – как будто он о чем – то размышлял в момент, когда его настигла смерть. Мертвые немцы везде – парашюты путаются в деревьях и еще трепещут на ветру…» [51].
   Восточные клещи немцев, нацеленные на Малам, оказались разбиты еще до полудня. На всем пути от Модиона до аэродрома были рассеянные группы немцев, прячущиеся в домах, лежащие на земле в оврагах или в кустах или укрывающиеся в сточных канавах, но это не была единая управляемая группа. Угроза была создана к западу от Тавронитиса, где часть наступательного полка высадилась нетронутой и удерживалась у западной части аэродрома.
   Немецкие парашютисты «Центра», или специальные силы «Марс», при высадке сильно рассеялись вокруг Ханьи, сконцентрировавшись в районе Галатас – Тюремная долина вдоль дороги в Аликану и на полуострове Акротири (доминирующем над заливом Суда) и южной части Ханьи. Начало этого наступления ознаменовалось дурным знаком. Генерал Зюсманн, командующий 7–й воздушной дивизией и специальными силами «Центр», и члены его личного штаба погибли на острове Айина, «находясь ввиду Афин», когда в воздухе оторвались крылья их планера.
   Основное наступление парашютистов в этом районе началось почти через час после того, как первая волна парашютистов «погасила свои парашюты» возле Малама. Главный военный госпиталь англичан № 7 на Крите был расположен в палатках на мысу возле побережья, и среди лежачих пациентов и ходячих больных и раненых, которые скрывались в узких траншеях, появилась группа парашютистов. Но триумф для немцев оказался недолгим. До окончания дня захваченных в плен раненых освободили новозеландские солдаты, мыс был очищен с помощью нескольких легких танков; большинство немцев бежали.
   Подобным же образом угроза скалистому полуострову Акротири была быстро ликвидирована. Немцы приземлились на большом расстоянии друг от друга; четыре из 15 планеров опустились в этом районе, и атакующие потеряли почти половину своих людей в первые несколько часов. Их сдерживали и осаждали до тех пор, пока оставшиеся в живых ослабели от голода и жажды и не сдались англичанам двумя днями позже.
   Многие немецкие парашютисты погибли, выполняя свой долг. Подполковник фон дер Хайдте доложил: «…из моих самолетов <… > только три человека приземлились целыми и невредимыми».
   В некоторых местах все походило на тир. Зажигательные снаряды подожгли несколько шелковых парашютов; немцы падали на землю, оставляя за собой огненный след, и ломали себе ноги и спины. Висевшие в воздухе фигуры дергались, как подвешенные на нитках марионетки, а затем обмякали, когда английские пули достигали своей цели.
   «Беспорядочное сражение … серия отдельных боев – весь день разгоралась вокруг Галатаса» и вдоль дороги между Ханьей и Аликану [52].
   Результат был непредсказуем. Полковник Ричард Хайдрих, который после Зюсманна стал командующим 7–й воздушной дивизией, сумел сконцентрировать большое число солдат в так называемой Тюремной долине и занял большую территорию к югу от Галатаса, доминирующего в этом районе. Но один из трех батальонов его парашютно – стрелково – го полка был уничтожен или рассеян; два других понесли значительные потери [53].
   Временные пункты первой помощи были полны стонущих людей, оказавшихся в сильном шоке или в бессознательном состоянии. Фон дер Хайдте заметил «серые» лица раненых в палате; он откинул «светлые волосы» со лба молодого и сильно раненного англичанина и, говоря о другом пациенте, отметил, что «морфий не всегда помогает. <… > Человек продолжал кричать от боли. От его криков холод пробирался по спине; это походило на крик раненого животного» [54].
   Залив Суда и Ханья хорошо контролировались англичанами. И исход сражения еще не был предрешен. Но не для короля эллинов Георга II и его аристотелевского правительства. Немецкие парашютисты опустились в полумиле от королевской резиденции (в доме критского премьер – министра М. Цоудераса, к югу от Периволии). По совету британского военного атташе королевские особы – король, принц Петр, премьер – министр и другие сопровождаемые британскими и критскими солдатами лица быстро направились в горы по направлению к южному побережью, карабкаясь по скалам под жарким солнцем. На короле была надета «перевязанная лентами туника». В это время немецкие самолеты властвовали в небе, бывшем раньше греческим [55].
   К середине дня, безоблачного и жаркого, немцы приступили ко второй фазе своего наступления.
   Ретимнон и Ираклион почувствовали на себе всю тяжесть атаки с неба.
   В Ретимноне тяжелая бомбардировка позиций противовоздушной обороны началась в 4:15 после полудня, но многие усилия немцев были затрачены на фальшивые позиции. Затем подоспели остальные парашютисты… Немцы потеряли лишь семь самолетов из более чем 500 Ю–52, задействованных в качестве пассажирско – транспортных средств во время утренней атаки на Малам и Ханья – Суда, но примитивные средства заправки на материковой части Греции и густые пылевые облака, поднимаемые вращающимися пропеллерами, являлись причиной задержки вылетов. Интервал между сбрасываемым «грузом», который доставляли группы самолетов, составлял более получаса. И вновь, как утром, «с неба пошел дождь из лепестков» [56]. И вновь была сильная неразбериха; в одних районах немцы приземлялись в места их назначения, в других – были сильно рассеяны. Нападающие двинулись к главенствующей высоте и к восточной оконечности аэродрома и захватили два английских танка. Но они понесли тяжелые потери; 21 мая один австралийский батальон захоронил 400 немцев. И греки, вначале нестойкие, воодушевились.
   В Ираклионе ближе к вечеру немцы атаковали четырьмя батальонами парашютистов, но вновь время было потеряно. Транспортные самолеты отставали; около 600 парашютистов вынуждены были остаться в Греции, так как график не соблюдался, а немецкие истребители не могли задерживаться достаточно долго, чтобы обеспечить прикрытие запаздывающим пассажирско – транспортным самолетам [57].
   Британские зенитные орудия, молчавшие во время предварительной бомбардировки, открыли огонь, когда транспортные самолеты летели на низкой высоте, и 10–15 Ю–52 сбили в воздухе.
   «Я видел, – писал Букле, – как воспламенялись самолеты, а затем из них лихорадочно выскакивали люди, как будто падали сливы из разорвавшегося мешка. Некоторые парашютисты во время падения на землю горели. Я видел, как один самолет падал в море, а позади него на стропах своих парашютов свисали шестеро человек… Летчик всячески маневрировал, чтобы сбросить их» [58]. «К востоку от Ираклиона несколько немцев укрылись на ячменном поле. «Давайте, парни, подожжем этот чертов ячмень», – крикнул британский солдат. Ячмень был довольно сухим и загорелся при касании зажженной спички… Спрятавшиеся немцы вскочили и побежали, как кролики, выкуренные из своих нор. Когда они бежали, по ним стреляли из пулемета и доставали винтовочным огнем» [59].
   Несколько высадок парашютистов возле Ираклиона были осуществлены с опозданием, и вновь немцы понесли большие потери; от двух групп к наступлению темноты осталось 60–70 человек; три другие были почти полностью уничтожены, когда сразу после приземления их контратаковал Королевский шотландский полк «Блэк уотч» и танки. Тем не менее немцы укрепились на большом участке к востоку от взлетно – посадочной полосы, а в самом городе Ираклионе парашютисты, избегая греков, австралийцев, «Блэк уотч» и «Йорков» и «Ланкастеров», по ночам, в кратких перестрелках, пробивались к гавани.
   Для генерала Фрейберга, как об этом свидетельствует новозеландская история, мастерски умалчивая о многом, «день был беспокойным». Сумятица, непонимание ситуации и ошибочные рапорты, как это неизбежно при любой воздушно – десантной операции, делают оценку затруднительной. Полное прерывание связи с некоторыми секторами и, в лучшем случае, нерегулярные и урывочные доклады по плохо работающей рации не позволяли правильно оценить ситуацию. Беспокоящие полеты немецких истребителей и пикирующих бомбардировщиков «Штука», царивших в небе, во многих районах фактически препятствовали какому – либо перемещению англичан по дорогам в дневное время и делали сложным осуществление даже контратак на пересеченной местности. У Фрейберга было одно преимущество: в ту ночь он прочитал перевод захваченного приказа об операции для 3–го парашютного полка, в котором в сжатой форме приводился полный вражеский план нападения на Крит. Приказ подтвердил то, что Фрейберг и предполагал: последующие атаки будут наноситься с воздуха и с моря. Но в нем также раскрывались планы немцев на быстрый захват в первый день Малама, Ханьи, Ретимнона. Насколько Фрейберг знал, враг нигде не добился успеха, однако его доклад Уэйвелу был сдержанным: «День выдался тяжелым, но, насколько известно, силы обороны продолжают удерживать аэродромы Малама, Ираклиона и Ретимнона, а также две гавани, однако с трудом» [60].
   Одного Фрейберг не знал. Уже когда он писал свое сообщение, было принято фатальное решение главной целью немцев сделать захват аэродрома в Маламе.
   Подполковника Л.У. Эндрю, командира 22–го новозеландского батальона, который удерживал аэродром в Маламе, тревожило наступление ночи. Связь с его группами прерывалась и была неудовлетворительной, как и его собственная со штабом. Он знал, что солдаты с немецких планеров закрепились вдоль Тавронитиса и с западной части аэродрома. Сам полковник продолжал удерживать значительный район. Время от времени с помощью сигнальных ракет и флагов он безуспешно пытался призвать к себе на помощь 23–й новозеландский батальон, находившийся восточнее. Он считал вполне определенно, что может рассчитывать только на два из своих пяти подразделений; с другими не было связи, или же он знал, что парашютисты приземлились в месте их дислокации и потери их велики. Большинство его минометов и пулеметов вышли из строя [61]. В 5 часов пополудни Эндрю попросил своего бригадного командира приказать 23–му батальону осуществить запланированную контратаку, но ему ответили, что это невозможно: у 23–го батальона было много своих забот.
   Тогда подполковник Эндрю обратился к последнему средству; он понимал, что больше не может ждать, пока враг не укрепится без помех к западу от Тавронитиса. Он считал, что должен этой ночью усилить свои позиции: завтра будет поздно. Эндрю приказал своим двум танкам при поддержке снабженческого взвода новозеландской пехоты и артиллеристов – зенитчиков, сформированных в пехоту, провести контратаку с западного края маламского аэропорта в направлении моста через Тавронитис.
   Почти сразу обнаружилось, что во втором танке его двухфунтовые снаряды не входят в затворный механизм и башня плохо вращается. Поэтому его оставили. Первый танк… сел на брюхо в каменистом русле реки, башня была зажата, и экипаж оставил его.
   Пехота столкнулась с «испепеляющим огнем спереди и слева». Восемь раненых из девяти человек – это все, что осталось, – отступили к новозеландской линии [62]. Фиаско!
   С наступлением темноты Эндрю принял решение. Он предупредил своего бригадира, что может совершить ограниченный отход, и отвел две свои группы, с которыми имел связь, с Тавронитиса и края аэродрома на высоту 107 и на хребет позади нее. Однако и это не удовлетворяло полковника. Когда рассветет, его люди, находящиеся на голых отрогах, могут быть выведены из строя пулеметными и бомбовыми атаками немецких самолетов. Эндрю решил отодвинуть то, что оставалось от его батальона, еще дальше к востоку, чтобы соединиться до наступления утра с 21–м и 23–м новозеландскими батальонами. Высота 107, доминирующая над аэродромом, была оставлена, исключая изолированную и окруженную часть. Немцы были близки к захвату своего первого аэропорта на Крите. Это была важная победа.
   В отеле «Гранд Бретань» в Афинах в ночь 20 мая ситуация не казалась обнадеживающей для генерала Штудента и генерала Лера. Стало очевидно, с опозданием, что силы англичан на Крите оказались большими, чем предполагали немцы. Было известно о смерти генерала Зюсманна; позднее Штуденту придется узнать, что генерал Мейндель серьезно ранен и погибло много командиров специальных сил и батальона; потери были очень велики. С некоторыми плацдармами воздушного десанта не было установлено связи, и ни один из аэродромов не был захвачен.
   Для Штудента немецкие силы на Тавронитисе и вдоль западного края маламского аэропорта, а также силы под командованием полковника Хайдриха в Тюремной долине к юго – западу от Ханьи представлялись единственными цельными и организованными подразделениями на Крите. Высадка в Маламе и Ираклионе с моря не планировалась соответственно до 21–22 мая. Немцам необходим был аэропорт, чтобы принять транспортный самолет с боеприпасами и тяжелым оружием, в котором немцы так нуждались.
   Гибкость немецкой военной доктрины и – вопреки популярному мнению – слаженное действие немецкого штаба позволили Леру и Штуденту переменить свои планы. Они решили закрепить успех и сконцентрировать все имеющиеся силы на Маламе.
   «Я решил, – писал позднее Штудент, – что весь резерв парашютистов целиком должен быть введен в действие на аэродроме в Маламе» [63].
   Его фразеология – «весь резерв парашютистов» – была высокопарной; у Штудента в то время было только четыре с половиной члена команды десантной пехоты и противотанковое подразделение. Решение немцев: поставить все на опорный пункт Малам; с первыми лучами солнца 21 мая вылететь в боевом порядке к наступательному полку и войскам вдоль Тавронитиса, затем сбросить оставшихся парашютистов и высадить батальон 5–й горно – пехотной дивизии на взлетно – посадочной полосе Малама, как только это станет безопасно. В то же время 1–я мотокатерная флотилия, которая находилась у острова Мелос в ночь 20 мая, должна атаковать Крит 21 мая с тяжелым вооружением и дополнительным числом горнопехотинцев. Итальянский флот, истощенный и поврежденный после сражения за мыс Матапан, отказался отправиться в море, а разведка 4–го воздушного флота сообщила, что британские военные корабли находятся юго – восточнее и юго – западнее Крита. Но шанс надо было использовать. Скорость была решающим фактором…
   Штудент, Лер и немецкое верховное командование провели остаток той ночи на своем командном пункте в «Гранд Бретани», ожидая контратаки против тонкой линии истощенных немцев, удерживающих Тавронитис и западную часть Малама. Но ее не произошло…
21 мая
   На море стояла тихая ночь; легкие силы ее королевского величества, патрулирующие в темноте севернее Крита, ввязывались в стычки с несколькими итальянскими торпедными катерами, но этим все и ограничилось.
   Но на самом Крите темнота не принесла передышки. Сражение продолжалось под звездным средиземноморским небом; двое сражающихся схватились в смертельной схватке; ничто, кроме победы одного или другого, не могло остановить ее.
   Пока небо еще было темным на западе, на песчаной прибрежной полосе западнее Тавронитиса дерзко приземлился Ю–52 – первый из последующих. Один из них прихватил на обратном пути раненого генерала Мейнделя. Еще до прибытия грохочущих снабженческих самолетов наступательный полк расширил свою линию на запад, захватив фактически всю посадочную полосу и большую территорию к северу, очистив ее от разрозненных остатков англичан. В 8:10, несмотря на огонь четырех 75–мм французских, трех 75–мм итальянских и двух 3,7–дюймовых английских горных гаубиц, на полосе Малама приземлился Ю–52 – предвестник полного британского поражения [64].
   Полоса и песчаные пляжи восточнее ее – не как на западе – еще контролировались британской артиллерией и минометами, но немцы бросили вызов огню. Некоторые самолеты проиграли игру и были повреждены или сбиты, но большинство вышли победителями; на протяжении всего дня одиночные самолеты устремлялись вниз, приземлялись и взлетали, чтобы обеспечить передачу грузов.
   Самолеты должны были приземляться… фактически на клочке земли – 600–метровой полосе близко к побережью. Им препятствовал сильный поперечный ветер и чрезвычайно интенсивный огонь вражеской артиллерии и пулеметов. Батарея, еще не захваченная немецкими силами, обстреливала аэродром с интервалами в один выстрел в минуту… Горящие самолеты на единственной взлетно – посадочной полосе мешали посадке кружащим вверху Ю–52. Операции по доставке груза можно было осуществлять только при взлете и посадке самолетов на пляже с каждой стороны аэродромной полосы, независимо от неизбежных при этом потерь [65].

   Если не учитывать хлопков минометов, быстрых голосов пулеметов и более сильного грохота артиллерии, раннее утро было относительно спокойным; обе стороны зализывали раны и ждали.
   Но около восьми утра небо вновь распустилось шелковыми грибами, когда Ю–52 сбросили около двух с половиной групп своих парашютистов к западу от Тавронитиса. Они должны были присоединиться к наступательному полку. Солдаты приземлились безопасно, вне досягаемости английских пушек, и сразу же стали пробиваться на восток.
   Около трех часов дня под жарким солнцем Крита немецкие пикирующие бомбардировщики «Штука» и истребители бомбили и стреляли, несясь вниз с оглушительным воем на свои цели – деревни Малам и Пиргос и позиции 23–го новозеландского батальона к западу от аэродрома. Когда наступательный полк атаковал с запада, еще две группы парашютистов были сброшены на побережье к востоку от Малама.
   Но вновь немецкая разведка просчиталась; парашютисты высадились прямо на позиции новозеландцев. Результат – всеобщая беспорядочная стрельба и дикая свалка.
   «Там были все – офицеры, – сообщает капитан Андерсон, – повара, посудомойщики… немец свалился менее чем в десяти футах… я влепил ему, когда он еще не поднялся с земли… Я едва пережил шок, как еще один спустился почти мне на голову, и я ему тоже всадил пулю, пока он отстегивался. Понимаю, нечестно, но так было» [66].
   Маори упорно выслеживали немцев и убивали их из ружья или закалывали штыком.
   К сумеркам большинство из двух групп погибли или были ранены; около 80 выживших пробирались на окраины Пиргоса, чтобы присоединиться к немцам, наступающим с запада. А наступательный полк, захватив Пиргос и Малам, остановился, оставив после сильной атаки около 200 мертвых немцев перед позициями 23–го батальона.
   Тем не менее неумолимо прилетали Ю–52, останавливаясь среди горящих обломков, выгружали своих людей или груз и, не выключая моторов, вновь взлетали. В 5 часов дня батальон и полковой штаб 5–й горно – пехотной дивизии начал высаживаться в Маламе и на соседних песчаных пляжах. Полковник Бернард Рамке принял командование над наступательным полком (заменив раненого Мейнделя) и всеми специальными силами. В течение двух часов определились его планы: завтра он будет атаковать вновь…
   Для англичан наступал решительный момент. Теперь, когда Малам находился в руках у немцев и использовался для перевозки людей и грузов из Греции, аэродром следовало вернуть. Бригадир Эдвард Путтик, который командовал новозеландской дивизией, его командиры и Фрейберг решились атаковать.
   В Ретимноне и Ираклионе 21 мая как защитники, так и атакующие вели жестокие и злобные небольшие сражения; батальоны и группы вступали в перестрелки – действия, которые вихрем вырывались из главного потока истории… В Ретимноне и Ираклионе сражение было самостоятельным, изолированным, атака и защита как бы сражались в вакууме, а главной целью обеих сторон был Малам. Немцы в последний раз оказали своим рассеянным батальонам достаточную поддержку с воздуха, чтобы они могли продолжать действовать. Англичане и греки были отрезаны расстоянием, постоянно рыкающими хищниками немцев в небе и немецкими позициями (захваченными в первый день) от всех, исключая непрямые связи с областью Суда – Бэй – Ханья – Малам. Небо принадлежало Германии; ястребы со свастиками на крыльях ныряли и парили высоко в небе на протяжении всего дня, наскакивали на любую движущуюся жертву, рвали ее когтями и долбили своими клювами…
   В Ретимноне австралийцы достигли нескольких незначительных успехов. Со второй попытки австралийский батальон после ожесточенного боя вернул высоты, доминирующие над аэродромом с востока, и еще одна гора была без труда вновь захвачена. Командир 2–го парашютного полка был захвачен австралийцами днем, а для немцев, со свирепым упорством удерживающих свои позиции в маленьком городе Платанес и вокруг Периволии, все казалось обнадеживающим, хотя и ненадолго. Атакующих вокруг Ретимнона рассеяли к востоку и западу от аэродромной полосы, но англичане и греки в свою очередь были отрезаны от Суды. А боеприпасов оставалось мало…
   В Ираклионе сражение с переменным успехом завершилось к концу дня противостоянием. Там немцы также удерживали восточную и западную части; их незначительное преимущество в обладании аэродромом было ослаблено, но они все еще удерживали высоты к юго – востоку, и некоторым из них удалось прорваться к гавани.

   Британские резервы на Крите – вернее, то, что оставалось от них, – были прикованы к своим позициям 21 мая немецкой авиацией, постоянно рыскающей в небе, и угрозой вторжения с моря. Разведывательные самолеты Англии высмотрели немецкий конвой в море поздно вечером 21 мая, и Фрейберг со своими бригадирами считал, что «вероятно, скорее всего, ждать нападения с моря в районе Ханьи» [67].
   Их информация оказалась достоверной.
   Первая мотопарусная флотилия, собранная из различных посудин и «консервных банок», днем отправилась с острова Мелос с целью высадить 2 331 солдата (3–й батальон, 100–й горно – пехотный полк – подразделения с тяжелым вооружением – и часть 2–го полка ПВО) возле Малама по возможности 21 мая до наступления темноты. Маленькие каики, заполненные людьми и оружием, направлялись и контролировались в конвое лейтенантами с карманными компасами и самодельными мегафонами [68]. На итальянской торпедной лодке «Люпо» был пулемет – единственная защита конвоя.
   Это было смелым действием, рассчитанной, даже отчаянной игрой, но немцы верили, что их «Штуки» и бомбардировщики не позволят британскому флоту покинуть залив.
   Действительно, для такой веры были основания: королевские военно – морские силы будут разбиты в Критском сражении – худшее на долю любого флота испытание – да и столкновения на Окинаве с камикадзе уже начались.
   Адмирал Каннингхэм разделил свой флот на легкие силы и силы прикрытия. Легкие – силы Ди (крейсеры «Дидо», «Орион» и «Аякс» и эсминцы «Кимберли», «Изис», «Империал» и «Янус») и силы Си (крейсеры «Найяда» и «Перт»; эсминцы «Кандагар», «Нубиан», «Кингстон» и «Джуно») – патрулировали севернее побережья Крита в ночь на 20 мая, а утром 21–го двинулись к югу через проливы Касос и Антикитера. К западу от Крита курсировали для обеспечения прикрытия в случае выхода итальянского флота из своего логовища линейные корабли «Уорспайт» и «Вэлайант» и шесть эсминцев под командованием контрадмирала Х.Б. Роулингса. Другие корабли были южнее Касоса и стремились как можно быстрее присоединиться к основным силам.
   Испытание бомбами началось до полудня 21 мая. Высотные бомбардировщики подходили в отблесках солнца, и, хотя хлопковые коробочки со взрывом распускались вокруг них, они аккуратно укладывали свои заряды, почти не снижая скорости, и при этом повреждали британские корабли.
   Жизненные части эскадренного миноносца были разворочены бомбой, другая привела к детонации отсека боезапасов, и за несколько секунд корабль, весь в огне, ушел под воду. Шокированные, в оцепенении, пропитанные соляркой люди – шесть офицеров и 91 матрос – были спасены из воды, и сражение продолжилось. Ю–87 и 88 присоединились к атаке; пикирующие бомбардировщики, низкополетные штурмовики, торпедные бомбардировщики набрасывались на корабли. Крейсер «Аякс» получил повреждение от упавшей рядом бомбы. В течение всего дня неумолимо, настойчиво, без передышки, почти демонически приходили бомбардировщики, а корабли оборонялись.
   «Нет более открытого места под небом, чем палуба эсминца, когда пакеты бомб падают под уклоном на нее. Когда рядом падали бомбы, казалось, что гигант пинал его, повредив рулевой механизм, погнув рамы и переборки», – сообщал очевидец [69].
   Темнота принесла передышку, и легкие корабли прошли через Касос и Антикитера в опасное Эгейское море, чтобы патрулировать северное побережье Крита. Где – то около полуночи, в 18–20 милях к северу от Ханьи, 1–я мотопарусная флотилия, тормозимая тревогами, отменяемыми приказами о движении и встречным ветром во время ее прохода от Мелоса к Маламу, нашла свою судьбу. Контр – адмирал И.Дж. Гленни, с силами Ди – «Дидо», «Орион», «Аякс» и четырьмя эсминцами – перехватили первый немецкий морской конвой, направлявшийся к Криту. Это была дикая давка, в которой наполненные солдатами каики, освещаемые рыскающими прожекторами, становились легкой добычей пушек [70]. Конвой был разбросан, а маленький «Люпо», 679–тонный итальянский эсминец, смело носился вокруг, делая все, что мог, чтобы сохранить строй и защитить своих уязвимых подопечных. «Люпо» выбросил дымовую завесу и дерзко обменивался ударами с намного превосходящими британскими силами. Он выпускал торпеды с расстояния 800 ярдов, стрелял из орудий и пулеметов, протискивался между британскими кораблями и, хотя получил 18 пробоин от вражеских зарядов, остался на плаву и продолжал вести бой [71]. Его смелость спасла большую часть конвоя, но даже того, что он смог сделать, было недостаточно; конвой повернул назад изрядно побитый; 320 немецких солдат утонули.
   У сил Си под командованием контр – адмирала И.Л.С. Кинга появился свой шанс вскоре после первых лучей солнца 22 мая. Королевские силы пустили ко дну одиночный каик, а затем перехватили конвой из 30 малых судов, направлявшихся на Крит как раз в тот момент, когда, в ответ на приказ адмирала Саутиста, конвой повернул к Греции. Единственное судно сопровождения, небольшой итальянский эсминец «Сагиттарио», конкурировало по галантности с «Люпо». Пока его конвой терялся за дымовой завесой, «Сагиттарио» вступал в схватки с британцами, выпускал торпеды и сильно кренился, отвечая на резкое изменение курса и избегая снарядных разрывов от орудийных залпов врага. «Сагиттарио» избежал повреждений, как и англичане; возможно, один или два каика были затоплены, но большинству удалось бежать [72].
   Британский флот не был нейтрализован; проблема перевозки тяжелого военного оборудования немцами на Крит не была решена. Попытки немцев получить подкрепление с моря не удались.
22 мая
   Однако для Королевского военно – морского флота испытание бомбами лишь только началось. Силы Си, которые были усилены противовоздушными крейсерскими кораблями «Калькутта» и «Карлайсл» находились далеко в Эгейском море, в поисках разбросанных каиков. Над ними на протяжении бесконечной мили в воздухе царили немецкие «Штуки». Скорость эскадры была ограничена, а противовоздушная защита слаба. Она повернула назад, увидев врага, отказавшись от изречения Нельсона о том, что ни один капитан не может бежать, если он поставил свой корабль бортом к вражескому кораблю [73].
   Силы Си («Уорспайт» и «Вэлайант» контр – адмирала Роулингса) спешили к проливу Китера, чтобы очистить опасное Эгейское море, а силы Ди Гленни приближались к нему для поддержки.
   Но было слишком поздно. Час за часом в этот долгий ясный день под небом поразительной яркости корабли британского военно – морского флота вели тяжелые бои и погибали. Их боевые флаги натягивались и трепетали на ветру; разрывы грохочущих зенитных орудий разукрашивали над ними небо, но каждую минуту появлялись самолеты, которые устремлялись вниз, а их бомбы падали с воем, который леденил кровь.
   Первой погибла «Найяда»; чудовищных размеров бомбы разорвались у борта, приподняли ее и изрешетили. Эскадренный миноносец «Грейхаунд» получил два серьезных удара, разломился и через несколько минут пошел ко дну. «Глочестер» вместе с «Фиджи» на всех парах старался уйти в безопасное место; его нос вспенивал волну, закручиваемую волнорезом, когда бомбы изрешетили его; корабль дрогнул, прекратил движение и загорелся. Его «верхняя палуба походила на место бойни» [74]. Он медленно умирал, а вместе с ним и его капитан: «его тело, узнаваемое по короткой форменной куртке и сигнальным флажкам в кармане, было выброшено на берег к западу от Мерза – Матрух (Северная Африка) четырьмя неделями позже. Путь домой был долог» [75].
   «Фиджи» продержался немногим дольше. Легкий крейсер, который пережил 20 бомбовых атак за какие – то четыре часа и защищал себя всем имеющимся оружием, не устоял перед одним самолетом. Он перевернулся и затонул в тот вечер в 8:15. Затем двумя бомбами был подбит «Вэлайант», а 4–и 6–дюймовые батареи на правом борту «Уорспайта» вышли из строя.
   22 мая стал черным днем для британского военно – морского флота; он потерял слишком много для того, чтобы остановить вторжение немцев с моря. Но немцы могли прийти вновь, а на берегу все еще цеплялись за Малам.
   Для англичан на Маламе был простой выбор – победить или погибнуть. Фрейберг, Путтик и его офицеры поздно вечером 21 мая проводили совещание. Ночью должна быть предпринята контратака для захвата аэродрома; темное время суток должно обеспечить прикрытие от кружащих в небе немецких ястребов. Два батальона – один из которых находился в Ханье, а другой – австралийский батальон в Георгиуполисе, расположенный еще далее на 18 миль к востоку, – должны были атаковать вдоль прибрежной дороги на восток по направлению к деревне Пиргос и аэродрому. Начало броска 4:40 22 мая.
   С самого начала это было делом безнадежным. Австралийцы подверглись бомбардировке на дороге и прибыли поздно; один из атакующих батальонов двигался к исходной позиции в полном беспорядке, и когда атака наконец началась двумя с половиной часами позже, темнота уже сходила на нет и вместо двух батальонов в ней участвовало лишь полтора. Уже давно было светло, когда подразделения вышли к Пиргосу, а передовые новозеландцы, которые пробрались в темные часы, столкнулись с группами немцев, которые оказывали упорное сопротивление.
   «У меня было такое впечатление, – сообщал капитан, – что мы не могли с того момента полностью осуществить атаку из – за продолжающихся налетов с воздуха. Положение казалось нестабильным и неудовлетворительным» [76].
   Фактически подразделения проникли к краю маламского аэропорта, на котором находились «группы немецких самолетов»; «некоторые повреждены, некоторые – нет» [77], но, несмотря на интенсивный минометный и пулеметный огонь, аэродром продолжал действовать. И немецкие самолеты приземлялись под огнем, высаживая новых солдат прямо на поле боя.
   Батальон маори с их «врожденным желанием воевать» применил гранаты и холодное оружие, прокладывая себе дорогу с криками «А! А!» и стреляя от бедра» [78].
   Но и храбрости оказалось недостаточно. На прибрежной дороге и в руинах Пиргоса кровавая борьба вспыхивала и вновь угасала; к северу, где доминирующая над аэродромом высота привлекала к атаке, другой новозеландский батальон попытался предпринять фланговое перемещение, но остановился в середине утра, когда на него набросились немецкие ястребы и начался немецкий пулеметный обстрел; они вынуждены были отступить к полудню в этот жаркий майский день. Дело было сделано, шанс – потерян, контратака провалилась. «В ходе контратак на Малам не удалось захватить большой территории» [79].
   В то время как ослабленные британцы становились еще слабее и медлительнее, немцы, подобно Антею, коснувшемуся земли, крепли.
   В Афинах генерал Штудент хотел вылететь на Крит и взять на себя командование, однако генерал Лер отказал ему в этом, и вместо Штудента туда был направлен генерал Юлиус Рингель, командующий 5–й горно – пехотной дивизией – ему было поручено очистить район Малам – Суда – Ханья и взять на себя командование всеми сухопутными операциями на Крите.
   На протяжении 22 мая транспортные самолеты прилетали в Малам и на пляжи близ него и доставили два пехотных батальона 5–й горно – пехотной дивизии, инженерный батальон и парашютную артиллерийскую батарею. Посадочная полоса, «замусоренная горящими и подбитыми самолетами, вновь и вновь расчищалась с помощью захваченных танков» [80].
   Но контратака англичан, хотя и не принесшая ощутимых результатов, расстроила планы наступления немцев; только когда солнце стояло уже низко на западе, они начали продвигаться, вернули потерянную территорию и двинулись дальше на восток. Генерал Рингель приземлился на пляже к западу от Малама около восьми вечера, когда британские снаряды еще продолжали рваться на аэродроме, и сразу же спланировал операции по расширению периметра его войск и обеспечению полной защиты аэродрома на следующий день.

   Далеко от главной точки удара вокруг Малама жестокая, круговоротная борьба, то затихая, то разгораясь с новой силой на протяжении всего дня, – в районе Галатас – Тюремная долина, вокруг Ираклиона и в Ретимноне. Не было явного централизованного направления; как для англичан, так и для немцев эти секторы были отрезаны, в каждом велось свое ожесточенное сражение – не по плану, а за выживаемость.
   Для англичан и греков «проблемы транспорта и связи не могли быть решены» [81], немцы царили в воздухе; и рассеянный характер воздушной операции означал, что не было явно очерченных линий фронта, а скорее «котлы» из немецких солдат, разбросанных повсюду, на дорогах, в оливковых рощах, вдоль морского побережья.
   «При плохом беспроводном оборудовании, уничтоженных бомбами или перерезанных парашютистами телефонных линиях, когда нельзя было выделить какой – либо автомобиль, чтобы отправить сообщение, оставался только гонец… Один раз курьер был послан с сообщением из Ретимнона в Суда – Бэй на расстоянии 45 миль. Гонцу пришлось бежать сквозь преграду из хаотичного огня по дороге, через вражеские позиции, ползти в кустах на животе, в него стреляли снайперы, стоило ему осмелиться поднять голову. В конце концов он дошел. Но ушло у него на это – шесть дней» [82].
   В районе Тюремная долина – Галатас день закончился почти так же, как и начался, – в противостоянии, без особых изменений в позициях сторон. Но чтобы так было – люди умирали. Около семи часов вечера, когда немецкие парашютисты захватили гору к северу от Галатаса и положение новозеландцев ухудшилось, «над открытым пространством среди деревьев возле Галатаса появилась бегущая, прыгающая и вопящая, как краснокожие индейцы», разношерстная и странная толпа, какую на Крите никогда не видели. Это была атака, какие редко случаются на войне. «Из – за деревьев вышел капитан [Майкл] Форрестер из «Темно – желтых» [ «молодой светловолосый англичанин из королевского полка», приданного греческой военной миссии, который принял командование над несколькими отставшими от своих подразделений греками] одетый в короткие брюки, длинный желтый армейский жакет, доходящий почти до конца брюк, с отполированными и блестящими застежками, плетеным ремнем и револьвером, которым он размахивал, держа его в правой руке. Он был высок, с худощавым лицом, светловолосый, без металлической каски – и очень не походил на здешних солдат; казалось, что он только что вышел на парадный плац. Он был похож… на персонаж Вудхауса. <…> Форрестер был во главе толпы беспорядочно стоящих греков, среди которых были женщины; у одного грека было ружье, к которому наподобие штыка был примотан зазубренный хлебный нож. У других – древнее оружие всех видов. Без колебания эта странная группа с Форрестером впереди перелезла через бруствер и бесстрашно ринулась на гребень горы. Враг бежал» [83].
   В Ретимноне англичане оказались вплотную у аэродрома, но их атаки на немецкие позиции не принесли успеха. Ни одна из сторон не получила и не могла получить подкрепление. В Ираклионе, где немецкий транспортный самолет сбросил боеприпасы и легкие орудия (как «манна небесная», большая их часть попала на британские позиции), англичане, австралийцы и греки кое – где продвигались к западу и к югу от города, захватывали и прочесывали районы, но немцы упорно держались за высоту на востоке, откуда их пушки могли обстреливать аэродром.
   В ту ночь 22 мая король эллинов Георг и его свита – многие из его кабинета министров, британские дипломаты, атташе – сказали Греции свое последнее «прости». В течение трех дней король и его сопровождение шли пешком, верхом на ослах и мулах по извилистым скалистым тропам, поднимаясь высоко к хребту южных гор, а затем снова спустились вниз по горной круче к южному побережью. Они спали в пещерах и расщелинах; король снял с себя свой генеральский мундир с золотыми украшениями и рядами медалей. Они видели последнюю битву за Крит с высоты над северной прибрежной равниной – «красная земля и поля созревающей кукурузы… покрытые и запятнанные бесчисленными парашютами – белыми, как покрытые снегом части земли, иногда красными, как пятна крови». На высоте 7 000 футов они очистили от снега камни и зажарили на огне тощую горную овцу, а затем пошли дальше в своих изорванных и истоптанных ботинках на «стертых кровоточащих ногах» на рандеву в маленькой деревеньке Айла – Румели на южном побережье. Леди Палайрет, жена британского министра, сэра Майкла Палайрета, приготовила королю его последний ужин на греческой земле, и глубокой ночью с 22–го на 23 мая король Греции и его избранная партия взобрались на корабль ее королевского величества «Декой» и отправились в Египет. Было самое время [84].
   Но последняя кровь в этот день не была английской. Пятая флотилия эсминцев под командованием лорда Люиса Маунтбэттена только что пришла с Мальты, и в темноте на быстром ходу в заливах Ханьи и Кисамоса четыре корабля подбили или подожгли два каика с солдатами и обстреляли аэродром в Маламе. Затем они отошли и быстро направились к проливу Китера, чтобы спрятаться от ястребов до наступления утра.
   По воле иронии в ту самую ночь, когда Малам был потерян и англичане подавлены, транспорт «Гленрой» отправился из Александрии на Крит с 900 солдатами полка ее королевского величества.
23 мая
   23 мая, когда совершенно рассвело, оказалось, что британские линии к востоку от Малама полностью отодвинуты. Новозеландцам, которые накануне приложили столько усилий, было приказано отступать к Ханье для создания более сильной оборонительной линии. Решение Фрейберг принял предыдущей ночью. Он хотел вновь предпринять контратаку, но прежде, чем ее можно было провести, бригадир Путтик обнаружил, что прибрежная дорога – главный путь сообщения между двумя его бригадами – перерезана немцами; он опасался, что два его первых батальона будут разбиты. Поэтому до наступления утра 23 мая был отдан приказ: «Отходить на новую позицию, восточнее на две с половиной мили». Позиции немцев в Маламе укрепились: англичане теперь находились в семи милях от аэродрома и наращиванию немецких сил помешать стало невозможно [85].
   Враг преследовал быстро – так быстро, что англичанам пришлось повредить и оставить несколько орудий. А до окончания дня британским бригадирам стало ясно, что «дальнейшее отступление неизбежно» [86].

   Парашютисты Рамке быстро двигались на восток по прибрежной дороге; солдаты 5–й горно – пехотной дивизии направлялись на юг и восток через горы, чтобы с фланга обогнуть отходящих новозеландцев, а с юга в районе Тюремная долина – Галатас 3–й парашютный полк Хайдриха, хотя и испытывающий недостаток в боеприпасах, наращивал давление сдерживания, направляясь к Айя – Марина, чтобы попытаться отрезать прибрежную дорогу за отходящими англичанами.
   Это был грустный день – такой грусти воюющие люди вокруг Суды и Ханьи еще никогда не испытывали. Они знали, что нанесли немцам чувствительный удар, хотя потери врага были преувеличены, и солдаты, воюющие в западной части Крита, думали, что другие немецкие плацдармы в Ретимноне и Ираклионе разгромлены. И они верили в Королевские ВВС и британские военно – морские силы. В тот день бомбардировщик британских ВВС атаковал аэродром в Маламе, после чего последовали другие атаки. Уставшие новозеландцы слышали разрывы бомб, видели дым и огонь и радовались [87]. Но это были лишь слабые и запоздалые усилия; в тот день немецкие транспорты доставляли в Малам людей, боеприпасы и пищу. Немцы теперь прочно удерживали критский аэропорт в нескольких милях от Суда – Бэй, единственного порта, через который можно было снабжать британские войска на острове. И Суда – Бэй представлял собой печальное зрелище. Кроме корабля британского военно – морского флота «Йорк», еще два эсминца, дюжина торговых кораблей и десять – двенадцать других судов, больших или малых, оказались повреждены в большей или меньшей степени. Некоторые горели, и в небо поднимались столбы черного и белого дыма [88].

   В Ретимноне и Ираклионе обороняющимся и нападающим удавалось сдерживать друг друга; каждый вел отчаянное сражение вдали от основных событий битвы. Мертвые и раненые покрывали землю к востоку от Ретимнона; часовое перемирие позволило передохнуть, а австралийцы перенесли 70 раненых немцев в пункты оказания медицинской помощи.
   В Ираклионе, несмотря на пулеметный огонь немцев, днем под ликование британцев совершил посадку истребитель «Харрикейн», базирующийся в Египте [89], позже шесть «Харрикейнов» сделали попытку воспрепятствовать рейду немецких бомбардировщиков, и четыре поврежденных истребителя нашли спасение на обстреливаемой посадочной полосе. Очень малой силе противостояла большая. Вначале медленно, а затем с каждым часом все быстрее преимущество немцев возрастало.

   Мрачным был день и на море. Ошибка в сигналах привела к тому, что Каннингхэм посчитал: на «Уорспайте» и «Вэлайанте» фактически нет боеприпасов. Всем кораблям был отдан приказ вернуться в Александрию для пополнения запасов. Но рассвет 23 мая застал 5–ю флотилию эсминцев, которая осуществляла патрулирование севернее Крита в темное время суток, на небольшом расстоянии от южного побережья острова. Четыре «Дорнье» напали на нее первыми; маневрируя и вздымаясь на синих волнах в ответ на резкие повороты руля, эсминцы увертывались от серий бомб. До того как пробило восемь утренних склянок, 24 «Штуки» с ревом появились с севера и, пикируя, клевали одну за другой свои жертвы. «Кашмир», качающийся и вздымающийся на волнах, увернулся от первой полдюжины бомб, но затем судьба нашла его. Он затонул в две минуты, но не ранее того, как младший матрос Ян Д. Родес, доброволец из австралийских морских резервистов, перебрался через искореженную груду своего полузатонувшего «Эрликона» к другому орудию и сбил Ю–87, когда палуба корабля уже уходила под его ногами.
   Флагманский корабль «Келли» был следующим, приняв на себя 1 000–фунтовую бомбу. Он шел со скоростью 30 узлов с полным правым рулем. Маунтбэттен крикнул: «Стреляйте из всех орудий, мы подбиты!» Но «Келли» уже был готов. Он просто перевернулся вверх дном; винты еще вращались, а пушки стреляли до последнего. Через некоторое время корабль ушел под воду.
   Удерживающиеся на надувных жилетах и плотах, пропитанные маслом, потрясенные и раненые, но выжившие матросы ответили ревом на крик Маунтбэттена: «Поприветствуйте ее, парни!» – когда «Келли» погружалась под воду. Затем, в ожидании спасения или смерти, моряк слабо запел:
Выкатывайте бочку;
У нас будет бочка веселья… [90].

   «Киплинг», избежавший бомб, приблизился с широко открытыми люками и поднял на борт спасшихся, среди которых был лорд Люис Маунтбэттен, будущий главнокомандующий. Между 8:20 и 13:00 «Киплинг», нагруженный спасенными, пережил 40 воздушных атак и удары 83 бомб, прежде чем нашел убежище в Александрии [91].
   Это была последняя капля. Адмирал Каннингхэм после консультации с Уэйвелом отдал указание «Гленрою», на борту которого находилось 900 человек подкрепления, возвращаться в Египет [92].

   В ту пятницу 23 мая Фрейберг получил на Крите телефонограмму от Черчилля:
   «Весь мир смотрит на ваше безупречное сражение, в котором вершатся большие события» [93].
   Но Фрейберг был обеспокоен поставками и вынужден был позже ответить: «Ситуация в секторе Малама ухудшилась» [94].
   Лондон не допускал возражений. Приказ Уэйвелу: «Крит надо удержать; высылайте подкрепления».

Разгром и эвакуация

   Для британцев сражение в то время складывалось не в их пользу, и день за днем, час за часом ореол поражения навис над австралийцами, греками, маори и англичанами.
   24 мая командующие в ответ на запрос начальников штабов дать оценку событиям вынуждены были признать, что масштаб воздушных атак в настоящее время больше не позволяет военно – морским силам действовать в Эгейском море или возле Крита. Адмирал Каннингхэм не мог гарантировать предотвращение высадки с моря без понесения дальнейших потерь. А это настроило британское командование против действий в восточной области Средиземного моря. Подкрепление и поставки, посчитали они, можно осуществлять на Крит только в ночное время военными кораблями [95].

   День 24 мая стал концом отважной защиты Кастелли, небольшого порта на крайней западной оконечности острова, который оборонял 1–й греческий полк, представлявший собой странную смесь из диких критских ополченцев и небольшого тренировочного новозеландского подразделения. 20 мая 72 немецких парашютиста совершили попытку захватить город и тем самым обеспечить западный фланг немецкого наступления на Малам. Но с ними обошлись жестоко – все они были убиты, ранены или захвачены в плен. Немцам город нужен был, и срочно. 24 мая специальные силы, двигаясь на запад от Малама, преодолели оборону, и Кастелли пал. Но ожесточенные критские партизаны преследовали завоевателей еще долго [96].
   Над Критом мрачные ястребы со свастиками на крыльях кружили и падали вниз; сила воздушной атаки была намного больше, чем мог себе когда – либо предположить Фрейберг. В этот день 24 мая реквиемом по Ханье стал нескончаемый грохот бомб и вспышки от разрывов. Час за часом эскадрилья за эскадрильей с большой точностью сбрасывали черные бомбы; печать смерти пересекала узкие улочки и превратила город в ад из пламени, дыма и развалин.
   По иронии судьбы в ту ночь минный заградитель «Абди – эль» сумел высадить в Суде 200 человек из группы командос; остальные из группировки в 800 человек, размещенные на эсминцах, вернулись в Египет.
   Но этого было слишком мало и слишком поздно; в течение всего дня немцы постоянно усиливали свои ряды.
   В воскресенье 25 мая, на шестой день сражения, генерал Штудент, рвущийся в бой, вылетел из Афин в штаб Рингеля возле Малама. Это был день ожесточенной борьбы для англичан и навсегда разрушенных надежд. Немецкий тройной удар: в направлении Аликану с целью отрезать путь отступления к южному побережью; далее восточнее Ханьи, чтобы отрезать прибрежную дорогу между Судой и Ретимноном; от Тюремной долины и Малама в направлении Галатаса – был проведен с ожесточением и полной решимостью. Вскоре с британских позиций ручейком потянулись дезертиры. Это стало зловещим симптомом…
   «Внезапно ручеек дезертиров превратился в поток, многие из них были в панике». Полковник Х.К. Киппенбергер шел среди них и кричал: «Стой ради Новой Зеландии!» и всякое другое, чего я уже не расслышал», – писал Давин [97].
   Дело было решенным, но британцы держались, чтобы отойти, пусть побитыми, сильно потрепанными, но в порядке. Это был день атаки, ожесточения и беспорядочных контратак. Галатас пал под натиском немцев, но ненадолго. Разрозненные подразделения новозеландских формирований с двумя легкими танками ворвались в руины города и взяли его в штыковой атаке, не дав немцам перегруппироваться.
   Вот как писал об этом лейтенант Томас:
   «Те, кто поднимался на нас, попадали на наши штыки, и штыки с их восемнадцатидюймовой сталью входили в горло или грудь с такой же <…> легкостью… как это было, когда мы тренировались на соломенных муляжах… Один из парней сзади тяжело оперся на меня и упал возле моих ног, схватившись за живот. У него в горле на секунду заклокотало, он пытался сдержаться, но рана в живот очень болезненна, и человек не может контролировать себя, и вскоре его стоны перекрыли все остальные. Немец, казалось, совсем ошалел» [98].
   Но это была лишь краткая победа.
   Британцы были повержены; в ту ночь они отступили на дальнюю позицию, а Галатас был оставлен немцам вместе с телами и руинами.
   И пока атакующие и атакуемые в Ретимноне и Ираклионе шли к общему поражению, Фрейберг доложил 25 мая Уэйвелу: «Линия уничтожена, и мы пытаемся ее стабилизировать… Я испытываю тревогу» [99].
   Но Уэйвел, который только что вернулся из Ирака, в Египте, и британское правительство в Лондоне совершенно не осознавали ситуацию; они еще говорили о «большом риске» для военно – морских сил, о большей воздушной поддержке и о «большой цене разгрома» для врага.
   Позже Уэйвел был вынужден назвать понедельник 26 мая «критическим днем», но он прошел уже тогда, когда был потерян Малам. Но 26 мая стал днем, когда все надежды исчезли, даже та тоненькая нить, которая привязывала человека к долгу. Немецкие воздушные налеты на передовые позиции и тыловые районы, на склады материального обеспечения и линии отхода были неумолимыми, непрерывными и мощными; нервы защитников острова оказались натянутыми от бесконечного ужаса, когда «Штуки» пикировали и взрывались бомбы. Линия фронта отходила все дальше; докерам, персоналу материально – технического обеспечения было отдано распоряжение самостоятельно пробираться через суровые горы к Сфакиону, рыболовецкой деревне на южном побережье. Распространялись слухи; дисциплина, которая заставляет человека бороться до конца, ослабла; некоторые солдаты, отставшие от своих частей, не пытались с ними воссоединиться и, напротив, бежали прочь, бросая оружие.
   Все препятствия вскоре будут сметены – и Фрейберг знал это. В 9:30 утра 26 мая после ночного совещания доблестный новозеландец признал поражение. В докладе Уэйвелу он писал: «С сожалением должен сообщить вам, что, по моему мнению, достигнут предел терпения солдат под моим командованием здесь, в Суда – Бэй. Не важно, какое решение примет главнокомандующий с военной точки зрения, наша позиция безнадежна <…> сложности, связанные с высвобождением этих сил из сложившегося положения, сейчас непреодолимы. При условии, что решение будет принято сразу же, некоторые части можно будет эвакуировать на кораблях» [100].

И так началось отступление…

   На следующий день 27 мая Уэйвел и Лондон наконец согласились с неизбежным, даже после того, как Черчилль телеграфировал Уэйвелу рано утром: «Победа была важна, и мы должны продолжать переброску для поддержки» [101].
   Черчилль был далек от событий и лишь позднее в этот день осознал, что Британия вновь испила до дна чашу поражения в войне. Эвакуировать. Спасти людей, если не пушки. Вновь Королевские военно – морские силы, которые прошли через такие горькие и жестокие испытания в Дюнкерке, Греции и сейчас на Крите, должны набраться смелости принять на себя огонь, чтобы спасти то, что может быть спасено.

   Конец не замедлил себя ждать. Наступление немцев было мощным; оборонительные препятствия сломлены повсеместно. Безнадежность и бесконечные бомбардировки сделали свое. Разложение распространялось, как гангрена; поражение и отступление многих частей переросло в беспорядочное бегство. Фрейберг писал: «Дорога и тропа, идущая вверх от северного побережья от Суды и Ханьи, а затем еще выше к вершинам холмов и гор, превратилась в черную, переполненную муравьиную тропу, заполненную ковыляющими, изможденными, ранеными людьми – повсюду «подразделения, соединяющиеся вместе и марширующие со своим оружием… но в целом представляющие собой дезорганизованную массу… Так или иначе звучит слово «Сфакион», и многие из этих людей уже устремились туда на любом доступном транспорте, который они смогли украсть, чтобы потом бросить» [102].
   Ружья, кители, противогазы, ручные гранаты и ружейные чехлы заполняли рвы [103].
   Обожженные солнцем, измотанные люди с коротко остриженными бородами, хромающие раненые – все двигались упорно и инстинктивно, разбегаясь и сжимаясь при появлении над головами ревущих немецких самолетов. Все это происходило на дороге, которая, как они надеялись, приведет их к спасению.
   В этот же день 27 мая немцы прорвали оборону резерва «Крифорс», вторгшись в Ханью, превращенную в тлеющую груду пепла.
   Немцы прошли мимо брошенных британских позиций, мертвых тел с их «желтеющей кожей». Они атаковали под «веселые птичьи трели» и двигались сквозь сладковатый смрад разлагающихся трупов.
   В Ханье улицы были превращены в развалины, распространяющие зловоние мертвых тел и едкий запах дыма, смешанного со смолистым запахом оливкового масла и вина [104]. Крысы, до этого бывшие полными хозяевами развалин, разбегались при приближении немцев.
   Из 1 200 британцев резервных сил только 150 избежали смерти или плена.
   В тот же самый день остальная часть 5–й горно – пехотной дивизии и один батальон 6–й дивизии высадились в Маламе.
   Сражение было закончено; теперь осталось только сократить потери от поражения.
   И вновь пришел черед военно – морских сил спасать армию, проявляя при этом отвагу и смекалку взамен хорошо разработанного плана.
   Еще одна эвакуация под крыльями люфтваффе для побитого и ослабленного флота казалась невыполнимой даже для людей, воспитанных в традициях Нельсона. Но адмирал Каннингхэм был исключительным человеком, настоящим последователем нельсонских традиций.
   «Флоту требуется три года, чтобы построить новый корабль, – сказал он, – но ему потребуется 300 лет, чтобы создать новые традиции. Эвакуация [то есть спасение] должна продолжаться» [105].
   Сфакион, крошечная рыбацкая деревушка на южном побережье, должен был стать пунктом эвакуации для того количества солдат из Суды, Ханьи, Малама, которые добрались бы до него. Рассчитывали, что защитники Ретимнона смогут преодолеть горные хребты и добраться до Плака – Бэй, а 4 000 человек из Ираклиона будут приняты на корабли прямо из бухты.
   Это был смелый, но очень рискованный план. Самолеты немецких ВВС кружили в небе, чтобы помешать его осуществлению.
   К утру среды 28 мая Фрейберг со всем, что осталось от его штаба, переправился через горы в Сфакион и с помощью частично сохранившейся системы связи, единственным оставшимся авиационным радиопередатчиком, работая в пещере, пытался организовать порядок эвакуации. Доклад Фрейберга был полон отчаяния: лишь 2 000 человек с тремя пушками, 140 артиллерийскими снарядами и тремя легкими танками, пригодными для боя, – это было все, что могло оказывать сопротивление в ночь с 31 мая на 1 июня.
   За Фрейбергом на этой гористой, забрызганной кровью Виа Долороса, которая петляла в глубоких лощинах и ущельях, поднимаясь в горы и опускаясь вниз, проходя мимо плато Аскифоу, называемого «блюдцем», и над острыми хребтами двигалась нескончаемая колонна побежденных, частично еще сохраняя присутствие духа. Кое – кто еще пел песню отступающих, неукротимую военную австралийскую «Танцующую Матильду». Но немногие. Солнце блистало, дневная жара становилась невыносимой. Кому – то не хватало воздуха, горло пересыхало без воды.
   Большинство людей научились взбираться по горам ночью, когда было не так жарко и когда их не могли достать немецкие самолеты. Но были и такие, кто в отчаянии от страха плена бросал вызов солнцу и бомбам. Капитан Питер Масинтайр, новозеландский военный художник, позже написал: «Насколько мог видеть человек, длинная беспорядочная череда людей устало тащилась вверх по горам и вдоль всего пути лежали изможденные люди. Потом стали кружить самолеты, мы покинули дорогу и стали взбираться со дна ущелья, где скалы и деревья являлись неким укрытием. Сплошная бесконечная вереница поднималась все выше и выше; одни спали или отдыхали прямо на тропе, а другие переступали через них и шли дальше.
   Иногда со скалы внизу можно было видеть разбитые военные грузовики, сброшенные под откос с дороги при нападении бомбардировщиков…
   Горная тропа поднималась все выше и выше. Казалось, что ноги налиты свинцом и люди с трудом тащились в бессознательной коме, ощущая лишь боль в ногах и в ссадинах, набитых ружьями на бедрах. Пот бежал по лицу и разъедал растрескавшиеся губы. Иногда откуда – то снизу доносилась чья – нибудь горькая реплика… Вереница людей двигалась все выше и выше, а затем появлялись самолеты, и колонна цвета хаки растворялась между скал. Грохот бомб эхом отражался в горах. Огромные клубы дыма и пыли поднимались над дорогой.
   Жажда, инстинкт выживания, кажется, приходят на помощь человеку в самый необходимый момент и становятся основной мыслью и движущей силой» [106].
   Желание жить, концентрация немецких воздушных и сухопутных сил против Ираклиона и Ретимнона и Королевские военно – морские силы способствовали побегу многих защитников Малама и Суды.
   Немцы просчитались. Немецкое командование знало, что путь в Сфакион заканчивался над высокими утесами южного побережья; они не верили, что британцы попытаются эвакуироваться из такого труднодоступного места. Крупные немецкие силы были направлены на восток вдоль северного побережья в направлении Ретимнона; только 1–й горно – пехотный полк и небольшое число приданных ему солдат двинулись через горы в направлении Сфакиона [107].
   За длинной колонной отставших от своих частей солдат, командос, австралийские и новозеландские солдаты, наталкиваясь друг на друга, возводили дорожные преграды, сдерживали быстро карабкавшихся немцев, вступая с ними в короткие перестрелки.
   Немецкие горные пехотинцы, несмотря на то что их было мало, упорно шли по пятам, карабкаясь по скалистым откосам, козьим тропам и спускаясь в ущелья, постоянно обходя с фланга британский арьергард.
   «В своей тяжелой форме солдатам горной пехоты приходилось днями терпеть обжигающую жару, когда температура доходила до 130 градусов по Фаренгейту, а ночами на высоте, достигавшей 7 000 футов, горный воздух был таким холодным, что они не могли спать» [108].
   В ту первую ночь с 28–го на 29 мая четыре эсминца «Напьер», «Низам», «Кельвин» и «Кандагар» забрали более 1 000 человек из Сфакиона, около 230 из них были ранены. Дело шло очень медленно; корабельных шлюпок слишком мало, а отчаявшиеся люди, которых не включили в состав эвакуируемых, пытались силой пробраться на шлюпки. В ту первую же ночь эсминцы со своим человеческим грузом отправились с южного побережья сражающегося острова, но за собой они оставили развороченный муравейник взбудораженных сражающихся людей, карабкающихся по козьим тропам последние две мили своего ужасного путешествия, поскальзываясь, спотыкаясь, падая с 500–футовых утесов к берегу моря.
   В ту самую ночь морские силы итальянцев с Родоса высадились, не встретив сопротивления, на северном побережье Крита близ восточного края острова, но слишком поздно, чтобы сыграть заметную роль в истории. А несколько итальянских торпедных катеров, направившихся в Суда – Бэй 28 мая, обнаружили празднующих победу немцев.
   Военно – морские силы Великобритании в ту ночь с 28–го на 29 мая сконцентрировали свои основные усилия на Ираклионе, где осажденные силы бригадира Б.Х. Чэппела до конца пытались цепляться за свою позицию на взлетно – посадочной полосе. Немцы 28 мая сбросили дополнительные людские силы и запасы около Ираклиона. Полоса простреливалась насквозь; тем не менее два «Харрикейна» из Египта сделали посадку для дозаправки; один получил повреждение при взлете. Но было ясно, что отважная оборона Ираклиона завершалась. Из Александрии на рассвете отправились крейсеры «Аякс», «Орион» и «Дидо» и эсминцы «Хотспер», «Декой», «Кимберли», «Хиэруорд», «Джэкл» и «Империал», чтобы преодолеть пролив Касос и бросить вызов кружащим самолетам люфтваффе, забрав 4 000 человек.
   Чтобы собраться в Ираклионе в темные часы, корабли должны были достичь Касос засветло; с 17 часов до самого захода солнца прилетали бомбардировщики. «Империал» содрогнулся от упавшей рядом бомбы, но казалось, повреждений не получил; «Аякс» был поврежден и получил приказ вернуться в Александрию. Но остальные пробились и зашли в гавань Ираклиона в 11:30, а через три с половиной часа забрали 4 000 человек.
   «Город представлял собой смрадное место из разлагающихся трупов, развалин, разбомбленных домов. Дороги были разбитыми, по ним текла вода из труб водоснабжения, голодные собаки копались среди трупов. Стоял запах серы, удушливого пожара и грязи от поврежденных канализационных труб», – писал капитан Томлинсон [109]. Это был вагнеровский финал. Позади остались мертвые и раненые и покинутый арьергард. Но теперь пришло время испытаний.
   Корабли вышли из Ираклиона в 3 часа утра и шли со скоростью 29 узлов. Еще стояла полная темнота. Тремя четвертями часа позже рулевой механизм «Империала» внезапно заклинило. Времени на раздумья не было. Командующий адмирал Роулингс приказал солдатам и команде перебраться с «Империала» на «Хотспер»; «Империал» был покинут и затоплен. Часом позже «Хотспер» с 900 пассажирами на борту присоединился к основной флотилии, но солнце уже поднималось и почти совсем рассвело, когда эскадра с полуторачасовым опозданием вошла в опасный пролив Касос.
   «Юнкерсы» были безжалостны; как ястребы, они бросались и падали на умирающую добычу, сгрудившиеся под ними корабли. «Хиэруорд» стал первым. В него угодила бомба, и он потерял ход. Роулингс проявил стальной характер; флотилия шла дальше – интересы многих взяли верх над жизнями немногих. «Хиэруорд», когда его видели в последний раз, медленно карабкался в направлении критских берегов, в пяти милях от них, а все его орудия стреляли в небо. Он погибал под безоблачным небом, но большинство его экипажа добрались до берега, где попали в плен или были подобраны итальянскими торпедными катерами и другими судами, которые по иронии судьбы прикрывали 28 мая первую морскую высадку итальянских солдат в самой восточной точке Крита.
   С 6 часов утра до 3 часов дня продолжался этот ужасный поход. Британские истребители дальнего радиуса действия из Египта, которых было, к сожалению, слишком мало, должны были прикрывать отход флотилии, но она запаздывала, и общий сбор не состоялся.
   «Вблизи от «Декоя» взорвалась бомба; кожухи двигателей были повреждены, скорость эскадры снизилась до 25 узлов. Солдаты на всех открытых палубах присоединились к стрельбе счетверенных зенитных установок и зенитных орудий, открыв огонь из своих «Бренсов» и «Люисов» и встречая воющие «Штуки» очередями огня.
   Близ «Ориона» разорвалась бомба, его скорость снизилась до 231 узла. «Дидо» был подбит, «Орион» вновь подбит и загорелся.
   Роулингса ранило; капитан Дж. Р.Б. Бэк, командир флагманского корабля «Орион», попал в 7:35 под пулеметный огонь. Он умирал медленно, в полусознательном состоянии; двумя часами позже, когда корабль «был парализован несколькими непрямыми попаданиями, Бэк пришел в сознание, попытался привстать и призвал всех держаться! Когда атака закончилась, он крикнул: «Все хорошо, ребята, – эта атака закончилась», – и умер» [110].
   Передышки не было. Самолеты немцев время от времени подбивали, и они погибали в огненном величии в синем море, но все шли и шли, неумолимо и решительно. Подбитый «Орион» с потушенными пожарами и исправляемыми повреждениями опять был подбит, когда несколько Ю–87 с воем спикировали на него.
   Одна большая бомба пробила капитанский мостик крейсера и разорвалась на палубе машинного отделения, заполненной солдатами.
   До полудня потерявший ход «Орион», палубы которого были усеяны мертвыми и ранеными, с тремя поврежденными котельными помещениями и неисправным рулевым управлением, вышедшим из строя машинным телеграфом, с тремя погибшими из пяти инженерных офицеров, с сильным креном на правый борт и лишь с одним вращающимся валом, казалось, был обречен. Но, выплевывая из своих труб и изрешеченных строений верхней палубы клубы желтого и черного дыма, он добрался до Александрии с поврежденными кораблями сопровождения в 8 часов вечера 29 мая. У него оставалось лишь два орудийных снаряда и десять тонн топлива.
   Из 4 000 эвакуированных из Ираклиона около 800 человек были «потеряны»: «…убиты, ранены или взяты в плен после того, как покинули Крит… При потерях такого масштаба, вероятно, было бы лучше приказать остальным солдатам сдаться» [111].
   Но военно – морские силы Британии упорствовали. Ночь с 29–го на 30 мая была назначена для величайшей эвакуации морем. «Гленгайлду» с судами «Перт», «Калькутта», «Ковентри» для принятия на борт людей и шести эсминцам был отдан приказ направляться в Сфакион. Они вернулись домой с 6 000 солдатами, почти без потерь. Только «Перт» заполучил бомбу в переднее котельное отделение; несколько истребителей Королевских военно – воздушных сил подтвердили, что есть разница между успехом и разгромом.
   На критском берегу пробил одиннадцатый час. Небольшой гарнизон в Ретимноне, так долго находившийся в осаде, оставался без пищи и боеприпасов; сила немцев возрастала. Фрейберг пытался связаться с гарнизоном. Это же делал ближневосточный штаб, но между Ретимноном и Ханьей, Ираклионом и «Крифорс» не было связи; защитники Ретимнона сражались в полном неведении о происходящем. Действительно, известия о том, что происходило в других частях Крита, поступали главным образом из эфира Британской радиовещательной корпорации (Би – би – си); лишь 28 мая подполковник И.Р. Кэмпбелл, австралийский командующий, услышал по радио Би – би – си, что «ситуация на Крите чрезвычайно опасна» [112].
   30 мая стал концом Ретимнона. Приказы маленькому гарнизону попытаться отступить на юг к Плака – Бэй на южном побережье так никогда до него и не дошли, и 30 мая защитники увидели грузовики, танки и полевые орудия германской армии, двигающиеся к востоку из района Ханьи. Подполковник Кэмпбелл пришел к верному заключению: линия Ханья – Суда – Бэй перекрыта врагами, его положение – безнадежно. Боеприпасы почти закончились; на следующий день закончилось продовольствие. Кэмпбелл «испил самую горькую чашу войны… он вышел вперед с белым флагом и сдался» [113].
   Генерал Фрейберг по приказу из Египта был эвакуирован вечером в 8:45 вместе с некоторыми из его бригадиров и командиров различных подразделений на летающих лодках «Сандерленд». Он оставил под командованием генерал – майора Уэстона из Королевской морской пехоты сильно разбитый арьергард, еще продолжавший пытаться отбросить врага с высот Сфакиона, а также истощенные остатки войск на пляжах, в пещерах и в горах.
   Дикие жители Крита использовали свою хитрость и знание гор для нападений на продвигающихся немцев. Они не проявляли милосердия по отношению к раненым врагам, которые попадали им в руки; тела мертвых немцев были изрублены и изувечены [114].
   Четыре эсминца должны были забрать еще группу солдат из Сфакиона в ночь с 30–го на 31 мая; один из них был поврежден и возвратился обратно в Александрию. «Кельвин» из – за прямого попадания бомбы тоже повернул назад. Но два оставшихся корабля «Напьер» и «Низам» забрали почти 1 500 человек и успешно отплыли.
   31 мая, двенадцатый день битвы, был последним для организованного сопротивления Крита. Австралийцы, несколько легких танков, британские морские пехотинцы и командос удерживали последние арьергардные позиции в проходах и на высотах, но немецкие горные пехотинцы начали фланговые перемещения в направлении береговых линий, и время было потеряно. Кроме того, прикрытие с воздуха Королевскими ВВС было совершенно необходимо в осажденном Тобруке; в ночь с 31 мая на 1 июня должна была быть проведена последняя эвакуация. Уэстон и его помощники знали, что по меньшей мере еще 5 500 человек на Крите придется оставить. Солдаты были «отчаянно голодны»; немецкие патрули фактически проникли в расположение штаба «Крифорс», находящегося в пещерах над побережьем. Это был страшный день. А ночь стала финальной сценой. Крейсер «Феб», минный заградитель «Абдиэль», эсминцы «Джекал», «Кимберли» и «Хотспер» лежали в дрейфе близ темного берега. Они взяли на борт 4 000 человек за 3 часа 40 минут и отплыли в Египет.
   Но последняя кровавая добыча досталась немцам. Противовоздушные крейсеры «Ковентри» и «Калькутта» должны были обеспечивать прикрытие эвакуационным силам во время их возвращения. За 85 миль от Александрии две бомбы Ю–88 поразили «Калькутту»; она погибла за несколько минут с большим количеством своих людей.
   Генерал Уэстон в соответствии с приказами был переправлен в ту ночь на летающей лодке, и на следующий день, 1 июня, австралиец подполковник Т.Дж. Уолкер, командир батальона, действуя в соответствии с письменными распоряжениями, официально объявил о капитуляции австрийскому офицеру 100–го горно – пехотного полка. Все было кончено.
   Дальше была агония. Побег, уклонение от встречи с противником, вылавливание отчаявшихся, дезорганизованных, голодных людей на холмах и в горах и поиск убежища в критских горных лачугах. Некоторые из оставшихся солдат говорили, подобно одному австралийцу: «Я не сдамся в руки этим ублюдкам. Я ухожу в горы».
   Одни отправлялись в море на оставленных при эвакуации шлюпках, в рыбацких лодках, любым другим способом; около 600 человек таким образом достигли северной Африки, многие после тяжелых мытарств. Другие бродили в горах неделями и даже месяцами, а потом создали ядро критского подполья. Третьи выбросили белый флаг. Почти для всех свобода была недолгой; немцы с примерной аккуратностью прочесывали деревни и побережье, рыскали в неприступных горах и взяли в плен людей многих рас со всего мира, которых свели вместе британские военные знамена для защиты Крита.

Потери

   К его завершению у Средиземноморского флота осталось всего лишь два линкора, два крейсера и 13 эсминцев, пригодных к боевым действиям; итальянский флот, который оставался в гавани во время сражения, имел, по крайней мере по официальным данным, четыре линкора и по меньшей мере 11 действующих крейсеров.
   Королевские военно – морские силы Великобритании потеряли убитыми и ранеными 183 человека; три крейсера и шесть эсминцев были потоплены; один авианосец, три линкора, шесть крейсеров и семь эсминцев получили повреждения, многие из них – серьезные.
   Кроме того, более 300 000 тонн британских или союзнических товаров были потоплены или сильно повреждены в ходе Греческой и Критской кампаний в марте, апреле и мае [115].
   Британские военно – воздушные силы потеряли 46 самолетов, большинство которых сбили при безуспешной попытке остановить немецкие воздушные силы на Крите [116].
   Потери личного состава британцев – убитые, раненые, взятые в плен и без вести пропавшие – составили почти 48 % из примерно 32–тысячного контингента британских войск на острове. Ниже приводятся подробные данные:

   Кроме того, было захвачено около 400 палестинских и кипрских рабочих, а греческие военные и полувоенные части, насчитывающие от 10 000 до 15 000 человек, были полностью разрознены в результате гибели людей в боях, ранений, пленения [118] или растворения среди гражданского населения. Около 2 600 из них были убиты [119]. Число убитых мирных греческих граждан неизвестно, но, по всей видимости, составляет четырехзначное число.
   Ради своей победы немцы заплатили высокую цену, хотя и не настолько большую, как это утверждали британцы в то время и несколькими годами спустя. Хотя британский военно – морской флот эффективно препятствовал высадке с моря до тех пор, пока битва за Крит не была проиграна, потери, понесенные при перехвате конвоев каиков были намного больше, чем считалось. Генерал Фрейберг в своем докладе подсчитал, что немцы потеряли 4 000 убитыми, 2 000 утонувшими и 11 000 ранеными – всего 17 000 человек, что в три раза превышает действительное число. В действительности лишь 324 немца погибли в море. Ниже приводятся подробные данные:

   Немцы потеряли 147 самолетов и 64 были повреждены в боях. Еще 73 погибли во время аварий при выполнении военных заданий.
   Но такой ценой они получили Крит, и вновь, как было часто во время Второй мировой войны, британские солдаты боролись, умирали и были разгромлены под натиском неумолимой военной мощи Гитлера.

Критика

   Никогда более во Второй мировой войне немцы не применяли воздушные силы в таком количестве; никогда, ни до, ни после этого, остров не был завоеван с воздуха.
   Немцам нечем было особо похвастаться после этой победы. Она была побочной, а элитные парашютисты и наступательный полк оказались сильно потрепаны. Более чем 25 % потерь из 25 000 высадившихся солдат, включая многих старших и профессиональных командиров, – это большие потери для той фазы Второй мировой войны (хотя и небольшие в сравнении с будущими). Ни Гитлер, ни Геринг не получили удовлетворения; после этого на протяжении всей войны, за исключением небольших специальных заданий, парашютисты воевали как элитные пехотные подразделения.
   Крит показал, что немцам, как всем людям, свойственно ошибаться. Они делали ошибки.
   Оценки британских сил и диспозиции, как до, так и во время сражения, представленные их разведкой, были очень неточными, несмотря на превосходство в воздухе.
   Частично из – за недостатка времени (готовность к 15 мая начать осуществление «плана Барбаросса» – завоевание России) «разведка оказалась полностью неадекватной и привела к серьезным просчетам» [121] в отношении позиций и сил противника и места боевых действий.
   Частично из – за вмешательства служб в дела друг друга и политики отдельных личностей в Третьем рейхе внутренняя борьба за власть, которая в любое время и различными путями подрывает любую форму правления, немецкое планирование и подготовка к завоеванию Крита были слишком спешными и импровизированными.
   Фельдмаршал Альберт Кессельринг позже сказал, что «особенностью Крита была импровизация <…> высадки спланированы таким образом, что несли в себе семена поражения» [122].
   А Давин, кратко подводя итог ошибкам немцев, сказал, что он переоценил симпатии гражданского населения Крита… недооценил силу и стойкость гарнизона. Но что еще хуже – не смог определить место концентрации…
   К его плану атаки вряд ли можно относиться без критики, так как было очевидно, что районы, которые он больше всего хотел захватить, были наиболее защищенными. Однако он выбрал именно их для высадки своей ударной силы и в результате потерял лучших своих солдат; этого бы не произошло, если бы он избрал районы, отдаленные от аэродромов…
   И еще он пытался ночью провести две свои флотилии при слабом сопровождении. Его контроль в небе был настолько полным, что он мог бы провести их и днем под прикрытием самолетов, и в этом случае корабли Кэмпбелла не смогли бы вмешаться или по меньшей мере их попытка это сделать не принесла бы успеха [123].
   Командиры германских сухопутных сил позже жаловались – и для этого были определенные основания, – что в Критской, как и в других воздушных операциях Германии во Второй мировой войне, все было в руках люфтваффе, а командующие сухопутными силами или верховное армейское командование не участвовали в их подготовке [124].
   Разногласия распространились и на саму концепцию. Генерал Штудент отдавал предпочтение тому, что он называл «тактикой масляного пятна», – изначальной высадке парашютистов и солдат с планеров во многих различных местах, чтобы создать небольшие плацдармы для высадки десанта без какой – либо конкретной точки основных сил». Плацдармы в этом случае распространялись бы как масляные пятна по мере подпитки с воздуха и соединились бы друг с другом. Генерал Мейндель, однако, считал, что главный пункт (Schwerpunkt) или район основных усилий следует наращивать с самого начала. Он был более прав, чем Штудент. В этом случае не все первоначально сильно разбросанные пункты высадки десанта с воздуха в пяти основных и нескольких второстепенных районах могли бы получать надлежащую поддержку от немецких военно – воздушных сил; «были тяжелые потери и не было определенного результата».
   В какое – то время вся операция висела на волоске, так как «плацдармы, которые были слишком слабы и слишком отдалены друг от друга, сужались» [125].
   Кессельринг позже отметил, что «исключительно неблагоприятные условия высадки [на Крите] должны были <…> побудить их [немецкое командование] осуществлять массированную высадку вне занятых целей и вне пределов эффективного оборонительного огня, захватить ключевые точки [аэропорт и морской порт] и укрепить позиции при последующей атаке в точке главного удара» [126].
   Многие районы высадки все же оказали тормозящее действие на мобильность обороны; сильно разбросанные плацдармы связали руки британским войскам и вынудили Фрейберга придержать введение в действие резерва, пока он не определил район, который представляет максимальную опасность. Однако можно было бы достичь такого же результата и применить военный принцип концентрации сил, если бы немцы понимали, что естественный разброс присущ каждой высадке с воздуха, как это и произошло. Сильно разбросанные парашютисты неизбежно должны были создать неразбериху, даже если бы они с самого начала сконцентрировались против одной позиции. Кроме того, англичане, не контролирующие небо и опасающиеся десанта с моря, не могли бы двинуть свои резервные силы до тех пор, пока не убедились бы, что еще какая – либо высадка не произойдет в каком – либо месте. Более сильная концентрация сил в районе Малама могла бы уберечь немцев от многих ненужных потерь.
   Однако в этом случае немецкое командование живо и быстро среагировало на кризисную ситуацию. Штудент и Лер благоразумно решили закрепить успех, и после первоначального замешательства и колебаний они сконцентрировали все имеющиеся в их распоряжении силы в одном районе – Малама, где первые же операции оказались успешными. У немцев не было хорошего плана, однако на деле они проявили присущую им гибкость и инициативу.
   Крит дал много тактических уроков. Никогда раньше воздушные десантники не сталкивались с такой задачей: не хватало техники, оборудования и оружия [127]. Парашютисты, высадившиеся на Крите, имели при себе только пистолеты и ручные гранаты; их тяжелое оружие сбрасывали в отдельных контейнерах. Это сделало их уязвимыми перед огнем противника из ручного оружия в критический момент высадки.
   «После Критской операции произошли изменения». В германской сухопутной армии, как и в воздушно – десантных подразделениях других армий, парашютисты в последующие годы Второй мировой войны прыгали вместе со своими пушками [128].
   В течение года после Критской операции немцы разработали безоткатные орудия двух калибров, которые заменили артиллерию и предназначались для первой десантной атаки, и скоростную противотанковую пушку малого калибра. Были также разработаны другие типы специального или модифицированного вооружения, но они мало использовались во время ведения боевых действий.
   Таким образом, немцы вынесли хорошие уроки из сражения за Крит. Они одержали победу за 12 дней – намного быстрее, чем думали англичане. Это было возможно, но намного медленнее, чем планировали сами немцы. Вместо захвата Ханьи в первый день им понадобилось для этого семь дней, а впоследствии их потери составили почти 7 000 человек.
   Штудент позже был вынужден назвать Крит «могилой немецкого парашютиста», что звучит несколько мелодраматично и довольно упрощенно [129]. Почти нет сомнений в том, что тяжелые потери на Крите разубедили Гитлера использовать в дальнейшем массированную высадку воздушного десанта, и не только из – за потерь – другие обычные подразделения понесли позже в России куда более значительные потери, но из – за расходов и материально – технических сложностей при обучении и содержании крупных воздушных сил. После Крита все согласились с тем, что быстрое слияние плацдармов высадки за линиями противника и более тяжелое вооружение обычных сил было необходимо для того, чтобы можно было избежать чрезмерно больших потерь среди воздушных сил.
   Обширные пространства и огромная людская сила России, факторы (тыловая поддержка, военные поставки и погода), которые, в частности, ограничивают возможности проведения воздушно – десантных операций и требуют больших затрат на содержание этих специализированных подразделений, – факты, говорящие против их массового использования после Крита. «Только богатый может позволить себе содержать такие силы» [130]. В дальнейших событиях ни немцы, ни русские не использовали воздушных десантников в большом количестве. Немцы в дальнейших военных действиях осуществили две воздушно – десантные операции, в которых принимали участие десантники численностью не более одного батальона, – против Лероса в Эгейском море и в Арденнах. Но это было все.
   После Крита Гитлер пришел к заключению, что «только те воздушно – десантные операции могут принести успех, которые осуществляются с полной неожиданностью» [131].
   И он никогда не был убежден, как сказал Штудент, «в необходимости идти дальше, чем Крит; его общее отношение к северо – африканскому фронту не предполагает, что он когда – либо выделял его особую значимость…».
   «Победой нашего [англичан] поражения, – как сказал Давин, – было то, что никогда больше против Кипра или еще где – либо парашютистов не сбрасывали с воздуха в больших количествах с целью завоевать победу ценой огромных потерь» [132].
   Разрабатывать до конца искусство воздушного десантирования и завоевания с воздуха было оставлено Соединенным Штатам и Великобритании.
   Однако, несмотря на то что немцы совершали ошибки, британцы ошибались еще больше.
   Уинстон Черчилль со своей выпяченной бульдожьей челюстью похвалялся в мае, что «мы намерены защищать ценой жизни, не думая об отступлении, и Крит, и Тобрук… Не будем думать о том, как сократить наши потери».
   Однако сражение уже было проиграно, даже когда еще не началось, так как на Крите Британия действовала кое – как. Не было четкого плана развертывания военно – морской базы на острове, не было хорошо продуманной системы обороны.
   Как показывает австралийская история, «планирование и подготовка к защите Крита от крупного нападения не были начаты до середины апреля. Многое, что можно было сделать: рекогносцировка, доставка автомобильного транспорта, улучшение дорог и гаваней, обучение греческих солдат и создание для них эффективной тыловой поддержки, – осталось неосуществленным. Ответственность лежит не на местных командирах… а на верхах» [133].

   Сам Черчилль позже написал: «Не было ни плана, ни цели». Вина, как он правильно чувствовал, должна была быть поделена «между Каиром и Уайтхоллом» [134].
   Британская защита была даже более импровизированной, чем немецкое наступление. Это была импровизация, обреченная на провал; силы Уэйвела повсюду были окружены, а британского льва везде загоняли в угол – на севере, юге, востоке и западе. Поэтому было бы невозможно, даже в случае наличия самого лучшего плана, предоставить им орудия, корабли, самолеты, главное – самолеты, что сделало бы защиту Крита возможной.
   Воздушная мощь сформировала победу Германии в небе над Критом и вокруг него; недостаток авиации обрек британцев на поражение.
   При этом решимость, которая прозвучала в непокорной речи Черчилля, не нашла отражения в реальном действии, как при планировании и подготовке, так и при исполнении. Задолго до сражения и почти до его окончания слишком много людей пытались командовать слишком малым количеством людей. Сам Черчилль со своими надоедливыми телеграммами, которые порой шли в обход централизованного командования, британские начальники штабов в Лондоне и главнокомандующие на Ближнем Востоке – все имели свои собственные соображения о том, как Фрейбергу вести войну. Иногда приказы ответственных командиров были основаны на догадках, иногда за 3 000 миль поступали приказы, идущие вразрез с предыдущими; Каннингхэм сделал по этому поводу несколько язвительных замечаний в своих мемуарах [135].
   Уэйвел, который был в черном списке Черчилля задолго до сражения, подвергался безжалостным нападкам из Лондона до начала боевых действий и во время них. Фельдмаршал сэр Джон Дилл, начальник имперского генерального штаба, не раз говорил Черчиллю: «Поддержите его или отправьте в отставку». Но Черчилль не сделал ни того ни другого.
   Он продолжал направлять категорические и поучительные послания. Генерал – майор сэр Джон Кеннеди, руководитель военными операциями генерального штаба, отметил, что во время Критского сражения «вмешательство в детали» командования Уэйвела «стало нестерпимым», и добавил замечание, которое впоследствии стало широкоизвестным: «Я не вижу, каким образом мы можем выиграть войну без Уинстона, но, с другой стороны, я не вижу, как мы можем ее выиграть с ним» [136].
   Крит не повысил репутацию верховного британского командования. Уэйвел не был увенчан лаврами и проявил мало проницательности, силы и энергии, а Фрейберг, хотя еще до критских событий столкнулся почти с явным поражением, был не совсем точен в рапортах своим начальникам и продемонстрировал, как верховный командующий, слишком мало наступательной и твердой решимости, которая ранее принесла ему славу на менее высоких постах. Только Каннингхэм с отважным упорством моряка и моральной отвагой – Черчилль никогда ему не досаждал – проявил себя не только как решительный лидер, но и как стратег, который предвидел значение морской мощи в полной зависимости от воздушной. Каннингхэм четко осознавал, что большие потери британского военно – морского флота могут изменить баланс морских сил в Средиземном море, он продемонстрировал намного больше проницательности в отношении возможных стратегических последствий, чем Лондон. Во всяком случае, Великобритания рисковала потерять превосходство на море – и почти потеряла его при поражении на Крите.
   Бригадиры Фрейберга, отвечавшие за оборону района Малам – Ханья, проявили слишком мало инициативы. Как и у Фрейберга, их оценка фактического положения отставала от действительных событий. Однако сегодняшняя критика должна всегда помнить ограниченность вчерашней; сейчас по прошествии лет мы знаем намного больше, чем тогда знали те командиры, которые участвовали в сражении. Их неточная информация объяснялась частично плохой связью и превосходством немцев в воздухе и частично расположением их штабов, пытавшихся вести сражение с командных пунктов. Быстрая контратака в ту первую ночь на немецкие позиции вокруг Малама могла бы отсрочить поражение.
   «Только то, что защитники острова ограничивались лишь чисто оборонительными мерами, и не сразу и не энергично атаковали первых высадившихся солдат, спасло последних от разгрома в чрезвычайно опасной ситуации» – так оценивали немцы положение во время и после войны [137].
   Другие немецкие критики говорили о «пассивности» британского руководства в первые решающие часы около Малама.
   Но даже при таких обстоятельствах решительная контратака могла бы предотвратить полный разгром, не важно, насколько временно успешной она могла быть, поскольку материально – техническое обеспечение немцев зависело не только от аэродромов.
   Позже британские офицеры сообщили, что они чувствовали: была сделана крупная «ошибка», когда до начала вторжения они не разрушили взлетно – посадочные полосы. Разрушение и выбоины сделали бы их временно непригодными, немцам пришлось бы проделать значительную работу после их захвата, чтобы транспортные самолеты могли приземляться. Действительно, Фрейберг планировал вывести аэродромы из строя, но приказ уничтожить одну из взлетно – посадочных полос в Маламе был отдан только 19 мая, когда последний британский самолет покинул Крит. Было слишком поздно, так как немцы начали атаку на следующий день. И при таких обстоятельствах, даже после начала сражения, нереалистическое планирование предусматривало широкое использование Ираклиона самолетами, прилетающими из Египта. (Определенное число самолетов там действительно приземлилось, но большинство из них так больше никогда и не взлетело вновь.)
   Немцы проявили необычайную способность сажать свои тяжелые транспортные самолеты почти на любой ровной и относительно гладкой площадке. Многие из них приземлялись на прибрежной полосе возле Малама; в конце немецкое подкрепление высаживалось с воздуха вне досягаемости британских пушек на берегу близ Ираклиона. Таким образом, хотя быстрый захват Малама и определил судьбу Крита, его успешная защита все равно не обеспечила бы победу британцам.
   Несмотря на то что англичане уступали немцам в воздухе, они знали многое о немецких планах и приготовлениях. Превосходная разведка защитников несомненно отчасти объясняется их агентурной сетью в Греции и на Крите.
   Крит стал триумфом британского солдата, а не высшего командования. Это была борьба командиров взводов, рот и батальонов, и эти младшие командиры, их сержанты и их солдаты продемонстрировали в жарких и пыльных горах и нецивилизованных деревнях Крита великолепное рвение, бодрость духа, упорство и отвагу, что принесло британцам славу героев во Второй мировой войне.
   Для обеих сторон и всего остального мира Крит в стратегическом, тактическом и техническом отношении стал предвестником нового порядка, демонстрацией силы авиации. Наступление и оборона – сухопутная, морская и воздушная – были революционизированы. С тех пор мир станет другим – и во время войны, и в мирное время, поскольку, если через моря можно было навести «мост» с помощью воздушных армад, сухопутные преграды больше не имели такого значения, как в древние времена; с этих пор война станет трехмерной.
   Крит несомненно доказал (хотя и не нужна была столь кровавая демонстрация), что сухопутные силы не могут действовать без прикрытия с воздуха в пределах досягаемости мощных воздушных сил противника без неприемлемых потерь. Прикрытие ночи дало британскому флоту несколько часов защиты от нескончаемой атаки, но присутствие английских истребителей в небе над Королевскими военно – морскими силами Великобритании обеспечили бы им безопасность в большей степени, чем в темные часы. После Крита было или должно было быть ясно, что морская мощь с тех пор стала подразумевать и воздушную, а контроль над морем нельзя обеспечить только морскими кораблями.
   Однако трудно не прийти к заключению, что как для немцев, так и для англичан Крит был неправильным сражением, в неправильном месте и в неправильное время. В стратегическом отношении остров не стоил той цены атаки и защиты. Его потеря англичанами, во всяком случае, не изменила в корне ситуацию в районе Средиземного моря и Ближнего Востока; его захват немцами, как оказалось, имел в стратегическом плане небольшое значение для дальнейшего хода Второй мировой войны.
   Для англичан, учитывая близость греческих островов и итальянских позиций в Додеканесе, а также завоевание немцами Балкан, Крит никогда не смог бы стать полезной базой или даже передовой позицией. Он был слишком близок к позициям противника и, следовательно, слишком открыт для возможной и чрезвычайной концентрации сил; англичане просто не могли позволить себе такой ужасный поток потерь кораблей и самолетов, который был бы неизбежен при удержании Крита. В отличие от Мальты Крит был бесполезен для англичан, и это следует отчетливо понимать [138].
   Для немцев Крит после завоевания оказался скорее местом обороны, а не трамплином для дальнейшего наступления. Он имел определенную естественную пользу, представляя собой фланговую угрозу для английских морских путей в восточной области Средиземного моря и как база для бомбардировщиков и минных заградителей для Суэцкого канала. Однако обе миссии фактически осуществлялись с материковых баз, которые было легче снабжать и содержать, чем базы на Крите. Крит, как ступенька по пути к Кипру (амбиции Штудента), и Левант могли бы сформировать часть стратегии в восточной области Средиземного моря. Но взоры Гитлера были обращены на Россию, и в любом случае главный путь в Левант находился в Северной Африке, где Роммель уже одержал ряд своих первых побед. В Критской кампании немцы не закрепили успех, но еще больше рассеяли свои силы. Если бы Гитлер поставил важнейшие задачи на первое место, то Мальта, а не Крит оказалась бы ключом к Центральному Средиземноморью и тем узким местом, где происходило все морское движение англичан с востока на запад и наоборот, и все немецко – итальянские пути снабжения между севером и югом. Роммель и африканский корпус зависели прежде всего от снабжения по морю. При окончательном анализе видно, что именно британские корабли, самолеты и подводные лодки, базирующиеся на Мальте (а также в Северной Африке), определяли очень малую разницу между Роммелем в дельте Нила и на берегах Суэцкого канала и Роммелем при полном отходе в Тунис.
   Ближе к концу в Северной Африке немцы использовали все виды бесполезного военного оборудования, включая специально созданные конвойные зенитные установки, чтобы попытаться защитить свои конвои, идущие в Тунис. Даже в 1941 году, в первые пять месяцев до и во время Критской кампании, итальянцы и немцы потеряли 31 корабль, при этом затонуло в общей сложности более 100 000 тонн грузов на пути между итальянскими и североафриканскими портами. Корабли, подводные лодки и самолеты, а также устанавливаемые ими мины несли разрушение, и Мальта вместила много того, что медленно вело к поражению Роммеля.
   Мальта, несомненно, была правильно выбранной целью немецких военно – воздушных сил. Действительно, генерал – полковник Ганс Ешоннек, начальник штаба немецких ВВС, на совещании у Гитлера 3 февраля 1941 года предложил сделать захват Мальты первоочередной задачей 10–го воздушного корпуса. В результате были подготовлены планы ее захвата в середине марта, а военно – морские силы поддержали их. Планы предусматривали применение крупных подразделений, позже использованных на Крите, с некоторой помощью итальянского флота. 1–я авиабригада пикирующих бомбардировщиков «Штука», базирующаяся на Сицилии, все же осуществляла нейтрализующие атаки на Мальту в начале 1941 года до тех пор, пока ее внезапно не перевели в Грецию после начала Критского сражения для укрепления там немецких воздушных частей.
   Генерал Вальтер Варлимонт, шеф отдела национальной обороны штаба (заместитель начальника штаба по операциям) верховного главнокомандования вермахта (Oberkomando der Wehrmacht – Wehrmahtfuhrungsstal), вспоминает: «В разгар Балканской кампании отдел L должен был сделать прогноз с целью показать, насколько важной для дальнейшей стратегии на Средиземном море является оккупация Крита или Мальты.
   Все офицеры отдела, и я вместе с ними, единогласно высказались за захват Мальты, так как это казалось единственным путем обеспечения постоянного морского пути в Северную Африку. Однако события перечеркнули наши мнения, которые еще не дошли до Йодля [генерал – полковник Альфред Йодль, начальник штаба главнокомандующего сухопутными войсками, или начальник оперативного отдела штаба вермахта]. Гитлер твердо был уверен, что Крит не должен оставаться в руках англичан из – за опасности их нападения на румынские нефтепромыслы, и он вновь согласился с люфтваффе, что с базы на Крите открываются хорошие перспективы наступления в восточной области Средиземного моря» [139].
   Варлимонт, Ешоннек, профессионалы военно – морских и сухопутных сил, были подавлены Герингом и Штудентом, которые воспламенили воображение Гитлера перспективами легкой победы на Крите. Йодль, как обычно, поступал в соответствии с желаниями Гитлера; он был катализатором, промежуточным человеком, а не плановиком.
   Поэтому было решено завоевать Крит, а не Мальту – ключевой стратегический объект в Средиземном море. Возможно, поэтому Крит – неправильное сражение в неподходящем месте и в неподходящее время был, в отрицательном смысле, решающим; возможно, он спас Египет [140].

   Остается только один вопрос: отсрочила ли Критская кампания (или Балканская кампания) начало осуществления «плана Барбаросса»? Немецкие армии должны были быть полностью подготовленными к вторжению в Россию к 15 мая; фактически же они пересекли советскую границу 22 июня. Спасла ли эта задержка Россию? Было ли достаточно пятью месяцами позже, когда гитлеровские легионы были так близко и в то же время так далеко от луковицеобразных куполов Москвы, позволить сильному морозу русской зимы помочь свежим сибирским частям отвратить массивный натиск Гитлера и превратить триумфальную молниеносную войну немцев в медленную изнурительную смерть?
   На эти вопросы обычно отвечали утвердительно; действительно, английским историкам было свойственно вытягивать из поражения в Греческо – Критской кампании утешительную мысль о том, что эти отважные сражения оказали задерживающее действие такого значения, что они в конечном счете привели к разгрому Германии.
   В пользу этого утверждения говорят некоторые исторические факты; Варлимонт прямо говорит в своей книге, что «из – за кампании на Балканах нападение на Россию пришлось отложить с середины мая до 22 июня» [141]. Другие немецкие генералы соглашались с тем, что Балканская кампания вызвала задержку исполнения «плана Барбаросса»; в действительности уже 28 марта после югославского переворота разработчики генштаба сухопутных войск согласились, что «план Барбаросса» следует отложить на четыре недели.
   Наиболее заметным и выразительным сторонником утверждения о том, что Балканская кампания в конечном счете стоила Германии поражения в войне, был Антони Иден, который, как британский министр иностранных дел, в значительной мере нес ответственность за Британскую кампанию в Греции и на Крите. В своих послевоенных мемуарах он написал, что задержка вторжения в Россию «оправдала страдания греков и югославов, солдат Британии и доминиона… Карл Риттер, офицер по связи немецкого МИД с [немецким] верховным командованием, <…> определил последствия отсрочки в следующих словах: «Эта задержка стоила немцам зимнего сражения под Москвой, и именно там была проиграна война» [142].
   Однако большое число исторических фактов говорит против такого утверждения.
   Сам Варлимонт, отвечая на вопросы после войны, прямо заявил, что нападение на Крит не отсрочило Русскую кампанию, хотя и отвлекло некоторое количество самолетов, в частности транспортно – пассажирских, в Грецию с русского фронта. Он сказал, что завоевание Греции и Югославии отложило «план Барбаросса», но сразу же добавил к этому утверждению, что «было сомнительно, что он мог бы начаться 15 мая из – за сильных наводнений и периода запоздалой распутицы после суровой зимы в России» [143].
   Бригадный генерал Герман Буркхарт Мюллер – Хилле – бранд в отдельном послевоенном исследовании Немецкой кампании на Балканах утверждает, что теоретически 15 мая 1941 года был самым ранним сроком начала кампании против России, так как этот день был установлен как дата завершения всей подготовки.
   Однако другим условием для начала великого наступления было снижение уровня русских весенних паводков, вызванных таянием снега…
   Неожиданная кампания против Югославии отсрочила завершение полной подготовки «плана Барбаросса» приблизительно на шесть недель, «с 15 мая по 23 июня (вторжение началось 22 июня). Однако следует понимать, что отсрочка с 15 мая на более поздний срок была вызвана в любом случае тем, что весна установилась сравнительно поздно. Даже еще в середине июня были сильные разливы в течении польско – русских рек. Поэтому вполне можно утверждать, что даже без операции против Югославии Русская кампания могла бы начаться лишь одной – двумя неделями раньше, чем это произошло в действительности» [144].
   Чарльз фон Люттичау из Главного управления военной истории считает, что «исторические факты не подтверждают предположения о том, «…что Москва была спасена в Афинах, Белграде и на Крите». Он отмечает, что 15 мая был «пробной датой» вторжения в Россию, что «весна 1941 года была необычайно сырой и чрезвычайно тяжелой» с «сильными наводнениями» и что «погода – более чем что – либо другое – препятствовала началу Русской кампании до 22 июня» [145].
   15 мая был срок, к которому должна была завершиться подготовка к осуществлению «плана Барбаросса», но даже когда его установили, стало очевидно, что день фактического вторжения нельзя определить, пока сама природа не вмешается в шаткие планы человека. Для тактики «блицкрига», которую намеревался применить Гитлер – он надеялся сломить сопротивление русских примерно за четыре месяца, – не было спокойных рек и твердой почвы для его танков.
   Действительно, весна 1941 года отличалась в Западной России таянием снега и морем грязи. Большие реки в мае разлились; так или иначе «план Барбаросса» был официально отложен, было бы невозможно осуществить удар с той скоростью и натиском, которых требовали планы Гитлера. Немецкая армия увязла бы, затопленная на русских границах, и началась бы мобилизация во всей России.
   Поэтому неверно делать заключение, что Балканская кампания и упорная защита Крита сами по себе задержали вторжение в Россию. Так или иначе, велись бы эти сражения или нет, отсрочку предопределила природа. Природа, которая весной 1941 года, а затем и осенью открыла путь ранней суровой зиме через пять месяцев после начала вторжения, была величайшим союзником русских. Именно она, а не британская отвага, явилась ключевым фактором, вызвавшим задержку нападения.
   Итак, Крит не оказал большого влияния на общий исход Второй мировой войны. Но эти несколько дней дикой бойни навсегда изменили характер боевых действий и оставили вечную запись в истории человеческой доблести.

Глава 4
Рок. Падение Коррехидора
Декабрь 1941 г. – 6 мая 1942 г

6 мая (1942 г.). 16:15. Филиппины

   Коррехидор и Батаан всегда будут в памяти американцев синонимами боли и гордости – боли за тяжелейшее поражение, когда – либо приходившееся на долю американского оружия, гордости за храбрость людей, которые воевали, страдали и умирали в первой военной кампании в Тихом океане.
   Для Соединенных Штатов в 1941 году Манильский залив – как это было в войне с Испанией – был ключевым звеном их стратегии в западной части Тихого океана. Это была прекрасная гавань под флагом США, отсюда контролировались морские пути между севером и югом от Японии через Южно – Китайское море. Это был центр мощи Соединенных Штатов на Востоке; все планы «Оранж» (война с Японией) подчеркивали важное значение Манильского залива.
   Предстоящая война с Японией всегда рассматривалась в 20–х и 30–х годах как морская кампания. Но почти до самого начала войны было немало американских морских стратегов, которые все же мыслили терминами военных действий типа Ютландского флота и которые предвидели после начала войны прохождение флота США через или мимо сети японских баз на подмандатных островах (Маршалловы, Каролинские, Гильберта) к Филиппинам. Где – то в этой области – возможно вблизи от мощной и загадочной базы в Труке – произойдут действия флота, которые определят ход войны. Разгром Японии на море позволил бы ослабить давление на Филиппины и воссоздать базу Соединенных Штатов в Манильском заливе, из которой можно было бы проводить операции по очистке территории от противника.
   Успех любого такого плана, казалось, зависел в значительной степени от присутствия защищенного флота в Манильском заливе. Филиппинская оборона была построена на этой концепции. Если бы силы США и Филиппин могли удерживать полуостров Батаан и укрепленные острова при входе в Манильский залив, не давая противнику использовать его в течение трех – шести месяцев, флот смог бы, как думали, пробить себе путь к западу от Пёрл – Харбора, поддержать и укрепить оборону.
   «Ничего не говорилось, – отмечает Мортон в ВПО–3 (Военный план «Оранж–3»), – что произошло бы после разрушения системы обороны на Батаане. Предположительно к тому времени, по расчетам, через шесть месяцев, Тихоокеанский флот США пробил бы себе путь в Тихом океане, одержал победу над Объединенным (японским) флотом и обеспечил бы безопасность линии сообщений… Филиппинский гарнизон, усиленный таким образом, мог бы осуществить контратаку и отбросить противника в море» [1].
   Обоснование такой концепции в век воздушной мощи всегда вызывало большие сомнения. Взаимоподдерживающая сеть баз в Японском море и воздушных баз по всей западной части Тихого океана, которая раскинулась, как щит, на пути всех морских подходов к Филиппинам, и сила Японии, которая, правда, была преувеличена, сделали освобождение Филиппин химерическим. В действительности задолго до Пёрл – Харбора первоначальная концепция полностью изменилась.
   В конце 1940–го и в начале 1941 года, несмотря на большие надежды на ВПО–3, между армией и флотом в Вашингтоне установилось, по крайней мере, молчаливое понимание того, что в случае удара Японии Филиппины обречены; ничего нельзя было сделать, за исключением двух и более лет войны, чтобы защитить их.
   «Фактически было признано, что в войне с Японией Филиппины нельзя было защитить» [2].
   Вашингтон уже согласился на штабных переговорах с англичанами (совместный основополагающий военный план США и Британского Содружества) с тем, что главным вопросом в повестке дня была Германия; пока нацисты не разбиты, Тихий океан должен был оставаться вторичным театром военных действий.
   Летом и осенью 1941 года отношение к этому плану изменилось. Заразительность и несвоевременный оптимизм и динамизм генерала Макартура, который в конце июля был назначен на пост командующего вооруженными силами США на Дальнем Востоке, что предусматривало его контроль над силами Филиппинского Содружества, были в значительной степени ответственны за изменение акцента в военных планах. Макартур считал, что Соединенные Штаты должны, и со временем смогут, удерживать весь Филиппинский архипелаг, и военному департаменту передался его энтузиазм. Когда его призвали к исполнению обязанностей на новом посту, Макартур был военным советником филиппинского правительства со званием фельдмаршала и шляпой с кокардой его собственного фасона.
   Как советник, он разработал планы обороны Филиппин, которые в основном еще оставались на бумаге, когда наступил военный кризис. Но их теоретический характер не помешал Макартуру, несмотря на преувеличения, характерные для многих его заявлений, предсказать создание сильной обороны, которая помогла бы защититься от врага или по меньшей мере завоевать незначительные острова. Он стал с энтузиазмом относиться к созданию филиппинского военного потенциала. Но летом 1941 года, за несколько месяцев до катастрофы, филиппинская армия существовала главным образом в его мечтах. Казарм, лагерей, тренировочных площадок и военного оборудования, а прежде всего обученных офицеров – ядра любой армии – явно недоставало.
   «Когда началась война, ни одна дивизия не была целиком мобилизована и ни одно подразделение не было полностью укомплектовано… Дисциплина оставляла желать лучшего… Была серьезная нехватка почти всех видов военного снаряжения… Сержанты и солдаты, казалось хорошо уяснили только две вещи: «Во – первых, как громко следует кричать «Смирно!» при появлении офицера, вскакивать и отдавать честь, во – вторых, – требовать еду три раза в день» [3].
   На протяжении своей карьеры Макартур по своим суждениям и взглядам на историю был фаталистом; он никогда не сомневался в справедливости своих взглядов и чувствовал, что, где бы он ни служил, именно там сконцентрированы усилия американцев.
   Он также обладал способностью драматизировать, общаться и убеждать; его сильная личность, его обаяние и воинские чины очаровывали многих его подчиненных по армии, как в Маниле, так и в Вашингтоне.
   Однако изменение акцента в военных планах США летом 1941 года произошло не только благодаря способности Макартура убеждать.
   Генерал Джордж Маршалл, начальник штаба американской армии, 1 августа заявил своему штабу: «Политика Соединенных Штатов – это защита Филиппин», – и были запущены планы укрепления островов, что явилось полным отходом от прежних взглядов. Политическое давление на Филиппинах, общественное мнение и, в частности, просчеты Вашингтона помогли осуществить это изменение и последующее наращивание силы, хотя и бесполезное.
   Частично на это повлияла также сильная переоценка возможностей воздушных соединений, что явилось результатом убеждений и пропаганды генерала Счастливчика Арнолда (генерал – майор Генри Х. Арнолд, командующий военно – воздушными силами американской армии) и способных молодых офицеров, которых он выбрал для создания и «продажи» новой формы ведения войны. Укрепление островов с помощью военно – воздушных сил началось в середине лета 1941 года, и, создав новые оптимистические планы, военный департамент надеялся к марту 1942 года развернуть на островах 165 тяжелых бомбардировщиков.
   Доктрины Джулио Дуэ, итальянского предсказателя победы с помощью воздушных сил, и Александра де Северски были возбуждающим стимулом летом 1941 года, а теоретики стратегического ведения воздушной войны находили своих приверженцев. Даже профессиональное мышление и длительный военный опыт не устояли перед зародившимся энтузиазмом. Генерал Маршалл на секретной пресс – конференции для семи вашингтонских корреспондентов 15 ноября 1941 года (за три недели до нападения на Пёрл – Харбор) кратко охарактеризовал неверные суждения того времени.
   Он отметил, что война с Японией неизбежна, но считал, что положение США на Филиппинах очень благоприятно. «Наша сила на островах, – сказал он, – была намного больше, чем представляли себе японцы. Мы готовились не только защищать Филиппины, но и осуществлять военное наступление с этих островов на Японию. На Филиппинах базировалось 35 «Летающих крепостей» Б–17, что представляло собой величайшую в мире концентрацию тяжелых бомбардировщиков. На острова дополнительно отправлялись самолеты, а также танки и пушки; каждый день шло укрепление Филиппин. Если бы война началась, Б–17 сразу атаковали бы военно – морские базы Японии и подожгли ее «бумажные» города. Хотя Б–17 не хватало дальности, чтобы достичь Японии и вернуться на филиппинские базы, генерал Маршалл с политической наивностью, характерной для многих военных США в то время, оптимистически заявил, что бомбардировщики могли бы совершать полеты до русского города Владивостока и осуществлять челночные бомбовые рейды из Владивостока и с территории Филиппин.
   Вскоре начнется производство новых бомбардировщиков Б–24 фирмы «Конвэр», сказал генерал Маршалл, и эти самолеты смогут летать выше любого японского перехватчика.
   Генерал подытожил оптимизм армии того времени, дав одну из самых удивительных и ошибочных оценок истории. Он сказал, что примерно к середине декабря военный департамент будет чувствовать себя на Филиппинах довольно уверенно. Над Японией стояла хорошая летная погода; наши высотные бомбардировщики могли быстро нанести поражение. Если бы началась война в Тихом океане, не было бы больше нужды в нашем военно – морском флоте; американские бомбардировщики могли осуществить победное наступление фактически в одиночку или, если привести слова генерала Маршалла, без применения наших кораблей. Наш собственный Тихоокеанский флот оставался бы на Гавайях вне досягаемости военно – воздушных сил Японии [4].
   Оптимизм генерала Маршалла, в свою очередь вызванный энтузиазмом Макартура и Счастливчика Арнолда, также вырос из плодородной почвы незнания, которое позже характеризовало всю армию: незнание того, что значит воздушная сила, недостаток понимания значения воздушной мощи и астигматическое отношение к японцам.
   Однако было уже поздно. Когда японцы нанесли удар 7 декабря 1941 года, на Филиппинских островах было лишь две действующие радарные установки, 35 тяжелых бомбардировщиков и, вероятно, не более 60 действующих истребителей первой линии. Десять резервных дивизий филиппинской армии лишь частично мобилизовались. В них призвали более 100 тысяч филиппинцев, одетых в некую форму, но большинство из них знало мало и еще меньше заботилось о том, как вести боевые действия. Солдат армии США насчитывалось 30 ноября 31 095 человек, включая почти 12 000 филиппинских скаутов, представляющих собой элитную и хорошо обученную специальную часть регулярной армии (филиппинские сержанты, офицерами у которых были в основном американцы) [5].
   Однако департамент военно – морских сил, который не разделял оптимизма военного департамента относительно способности защищать Филиппины, не мог обещать подкрепления Азиатскому флоту, и только 20 ноября адмирал Томас Харт, его «маленький, взвинченный, напряженный и раздражительный» [6] командующий, издал приказ осуществить ранее запланированную передислокацию своего флота на юг, как требовал военный план, а не концентрировать его в Манильском заливе, как предполагал адмирал Харт.
   Адмирал Харт знал, как знал и генерал Макартур, что никакой поддержки Филиппинам ожидать было нельзя до тех пор, пока Тихоокеанский флот США не осуществил постепенное продвижение через Каролинские и Маршалловы острова и не захватил передовую базу в Труке. Эта концепция была заложена в план «Рэйнбоу–5», генеральный план, разработанный в согласовании с англичанами, предвосхищавшими войну США как с Германией, так и с Японией. Она обновила устаревший план войны в океане «Оранж–1». Однако «Рэйнбоу–5», который возник в результате штабных переговоров между Соединенными Штатами и Англией в январе, феврале и марте 1941 года и был завершен незадолго до Пёрл – Харбора, явно призывал к оборонительной стратегии в Тихом океане и по меньшей мере без сомнений «признавал… потерю Филиппин, Гуама и Уэйка» [7]. В нем первоначально говорилось, что Соединенные Штаты не намеревались наращивать свою военную мощь на Дальнем Востоке, но пересмотр в ноябре 1941 года, ставший результатом нового оптимистичного настроения в Вашингтоне и Маниле, дал красный свет наступательным воздушным операциям «в развитии стратегической обороны».
   Оба военных плана, «Оранж» и «Рэйнбоу–5», предусматривали концентрацию филиппинской обороны возле входа в Манильский залив, но планы генерала Макартура относительно Филиппинской федерации предусматривали оборону всего архипелага – даже если планы не будут завершены до 1946 года, когда Филиппины должны стать политически независимыми.
   Для Японии завоевание Филиппин было частью амбициозной программы, которая нацеливала островную империю на главенство в западной части Тихого океана и в Азии. Нефть и каучук, потенциальное богатство Малайи и Индонезийского архипелага, стали экономическими целями и главными задачами. Тихоокеанский флот США должен быть скован внезапной атакой на Пёрл – Харбор, его островные аванпосты на Гуаме и Уэйке захвачены и начаты одновременные атаки на американские, британские и голландские позиции. Вторжение на Филиппины должна была осуществлять 14–я армия под командованием генерал – лейтенанта Масахару Хоммы, состоящая (первоначально) из 16–й, 18–й дивизий и 65–й бригады. Ее поддерживала 5–я воздушная группа (японские сухопутные силы), 11–й воздушный флот (японские военно – морские силы) и японский 3–й флот.
   Воздушные удары с предшествовавшей высадкой десанта и захватом воздушных баз должны были разбить американские самолеты на островах. В Токио считали, что крупные десанты в заливе Ламон и вдоль Лингайенского залива на Лусоне и в Давао на Минданао приведут к быстрому завоеванию Филиппин. Силы США на Лусоне, как ожидалось, должны были оказать главное и последнее сопротивление на Манилах.
   «Имперский генеральный штаб ожидал, что генерал Хомма завершит свою миссию дней через пятьдесят; в конце этого срока приблизительно половина 14–й армии должна была отправиться с Филиппин [в другие, более важные районы]… Ожидалось, что трудностей будет немного» [8].
   Но война никогда не идет по плану, ни для победителя, ни для побежденного.

   Масштабы, скорость, сила и интенсивность неожиданных атак японцев поразили мир. После атаки на Пёрл – Харбор было разбито много военных кораблей Тихоокеанского флота США; это нападение ошеломило, но и объединило нацию.
   В западной части Тихого океана «в первые утренние часы 8 декабря [7 декабря в Восточном полушарии] японские военно – морские и военно – воздушные силы нанесли почти одновременные удары по Кота – Бхару в британских Малайях (1:40), Сингоре, рядом с таиландской границей (3:05), Сингапуру (6:10), Гуаму (8:05), Гонконгу (9:00), Уэйку и Филиппинам» [9].
   Для Японии Малайи, Сингапур и Индонезия были главными целями, а Филиппины – вторичной. Противник был несколько встревожен наращиванием американской воздушной силы на островах. Его информировали о том, что у Соединенных Штатов на островах сконцентрировались 900 самолетов, но японский самолет фоторекогносцировки, очевидно летавший на недосягаемой для обнаружения высоте, принес японцам победу в Филиппинской кампании в последние дни ноября – прежде, чем был сделан первый выстрел. Самолет противника сделал точные снимки и определил главные места концентрации самолетов США на островах; в результате японцы пересмотрели свою оценку воздушных сил противника, которая составляла в действительности 300 самолетов, и разработали тщательные планы поражения наших самолетов на земле ранним утром 8 декабря (7 декабря по времени в Пёрл – Харборе). Вмешалась плохая погода, и первые фактические бомбовые атаки были проведены от полудня до 13 часов 8 декабря (по времени в Пёрл – Харборе) вместо утренних часов. Но при этом участвовало 192 самолета, все дальнополетные, базировавшиеся на Формозе. Результат был таким же – неожиданное и беспрецедентное уничтожение «сидячих уток». За первыми успехами противника быстро последовали другие решительные рейды с Формозы, которые поддержали самолеты малого радиуса действия японских сухопутных сил, базировавшиеся на других аэродромах, захваченных в ходе первых нападений.
   Успехи японцев – результат неожиданности, тщательного обучения и чрезмерной самоуверенности их противника – поразительны. В первый день войны военная мощь США на Филиппинах, на которую возлагались такие большие надежды, была смертельно подорвана. К концу первой недели американские воздушные силы на островах были практически уничтожены ценой 30 японских самолетов; военно – морские стоянки в Кавите, Маривелесе и Олонгапо (Субик – Бэй) подверглись бомбардировке; большинство оставшихся мобильных частей Азиатского флота бежали на юг. Японцы захватили главенство в воздухе и на море.
   За воздушными ударами последовало вторжение на сушу. Приказы об этом застали генерал – лейтенанта Хомму на Формозе 20 ноября 1941 года, за 18 дней до Пёрл – Харбора, но японские силы фактически начали там подготовку к вторжению еще в марте 1941 года.
   Второй флот Японии под командованием вице – адмирала Нобутакэ Кондо, предназначенный для поддержки операций в юго – западной части Тихого океана, собрался во Внутреннем Японском море в середине ноября, вышел оттуда 23 ноября и направился к Формозе, где получил директиву о дне «Д». Этот флот (организация флота в японских военно – морских силах была гибкой, и его сила сильно варьировалась) первоначально состоял из линкоров «Харуна» и «Конго» и тяжелых крейсеров «Такао», «Атаго», «Чокай» и «Мая», но для проведения операции он был усилен другими крейсерами и легкими судами. Главная часть, которая выполняла функцию только общей поддержки, состояла из двух линейных кораблей, двух тяжелых крейсеров и четырех эсминцев. Филиппинская островная группа, разделенная на четыре группировки специального назначения для обеспечения поддержки, защиты перевозок и выполнения других заданий, состояла из шести тяжелых, трех легких крейсеров, 46 эсминцев и вспомогательных судов. 11–й воздушный флот со штаб – квартирой в Такао на Формозе обеспечивал поддержку Филиппинской операции с помощью около 300 самолетов, базировавшихся на Формозе. Около 150 самолетов сухопутных сил Японии также поддерживали филиппинские операции. До тех пор пока не были захвачены военно – воздушные базы на Филиппинах, дальность полета самолетов сухопутных войск Японии не позволяла им действовать над Центральным Лусоном или в районе Манила – Батаан. После вторжения воздушные части сухопутных сил были переброшены в Лаоаг и Виган, но аэродромы там оказались непригодными, и японские самолеты впоследствии базировались на захваченных аэродромах Кларк и Николс – Филдз.
   Третий флот Японии, который состоял из транспортных кораблей, кораблей снабжения (около 60), минных тральщиков, сил вторжения и морских кораблей поддержки (крейсеры, эсминцы, подводные лодки), с флагманским тяжелым крейсером «Ашигара» базировался на Формозе и Палау. Та его часть, которая непосредственно осуществляла вторжение на Северо – Западный Лусон, вышла с Формозы утром 10 декабря и в тот же день высадила первый десант в Апарри. Затем быстро последовала другая высадка, в Вигане. Фактически не было оказано сопротивления, если не считать нескольких неорганизованных налетов американских самолетов, что стоило силам в Апарри одного потопленного и одного поврежденного минного тральщика, а силам Вигана морского охотника и транспорта, которые были потоплены.
   Соединенные Штаты сразу заявили, что капитан Колин Келли – младший на своем бомбардировщике Б–17 потопил японский линкор «Харуна». Келли был впоследствии награжден посмертно Крестом за отличную службу. Но «Харуна», в действительности затонувший тремя годами позже, в конце войны в Куре (Япония), даже не был атакован: он находился в составе сил поддержки 2–го флота далеко от побережья Филиппин. Возможно, Келли бомбил тяжелый крейсер «Ашигара», но и он не был поврежден.
   Силы с Палау осуществили вторжение на Юго – Восточный Лусон (японские силы высадились в Легаспи 11 декабря) и Минданао, а 22 декабря произошла крупнейшая высадка японцев, как и предполагалось, в районе Лингайенского залива.
   Численность американских сил была недостаточной, не хватало военного снаряжения. Не хватало хорошо обученных солдат для защиты обширного побережья Лусона. О многих местах высадки противника догадывались, но их количество и сроки, а также двусторонний охват противником с севера и юга поставили небольшие американские силы в безнадежное положение. Оборона Филиппин основывалась главным образом на филиппинской армии, большой по численности, но невысокого качества. Большинство ее солдат прошли обучение лишь в течение пяти с половиной месяцев, подразделения еще продолжали формироваться, когда японцы начали вторжение; офицеров не хватало, а тем, кто служил, недоставало профессионализма; снаряжения оказалось недостаточно, а понятия филиппинцев о дисциплине были в зачаточном состоянии.
   При высадке десанта японцы фактически не встречали сопротивления, и многие филиппинские «дивизии», на которые возлагались такие большие надежды, фактически растворились в горах (часть солдат ушли в партизаны, а остальные разбрелись по своим домам) сразу после первых выстрелов.
   К Рождеству японцы легко осуществили основные десантные операции, встречая лишь слабое и плохо организованное сопротивление; снабжение и подкрепления не доходили до филиппинцев, и Макартур со своими многоязычными силами был отрезан, очутившись среди ширящегося моря завоеванных японцами территорий. А на Лусоне генерал Макартур, наконец – то убедившийся в низких боевых качествах филиппинской армии, уже отдал приказ отходить на Батаан.
   Это был беспорядочный, но успешный отход, если не учитывать того, что некоторые части филиппинской армии просто исчезли в кустах. Однако при отступлении ядро регулярных частей США и хорошо обученные и чрезвычайно преданные филиппинские скауты вписали в историю краткую главу славы, когда сумели соединиться на полуострове Батаан.

   Коррехидор – остров в форме головастика недалеко от полуострова Батаан при входе в Манильский залив – стал местом штаб – квартиры всех американских и филиппинских сил архипелага, а также президента Федерации Филиппинских островов Мануэля Л. Кэйсона и верховного комиссара Франциса Б. Саире. Люди, грузы, военное снаряжение и продовольствие потекли беспорядочным торопливым потоком из Манилы и других частей Лусона по морю и суше на Батаан и Коррехидор. К концу первой недели 1942 года Манила, давняя столица Филиппин, гордость американского могущества на Востоке, была захвачена и все дополнительные силы США в Лусоне были заперты на полуострове Батаан и на укрепленных островах при входе в Манильский залив.
   Осажденные гарнизоны об этом тогда еще не знали, но уже потеряли всякую надежду на поддержку. Японцы повсюду одерживали победу; союзники держали оборону, но этого было недостаточно. Морские и воздушные силы США растянулись. Нельзя было в тщетной надежде рисковать небольшими, но дорогими ресурсами – людьми, кораблями, самолетами, пушками. Острова, некогда бывшие гордостью американского «декларируемого предназначения», списали со счетов.
   И началось длительное испытание, которое стало для защитников еще более тяжелым из – за внезапных изменений военных планов в предвоенные месяцы и самого наращивания «силы» за счет филиппинской армии, которая в первые недели войны оказалась слишком незначительной и ненадежной.
   80 000 солдат и 26 000 гражданских беженцев (большинство из которых филиппинцы) толпились на Батаане [10], первоначальные планы предусматривали 43 000 человек. Вместо создания шестимесячных запасов, временные склады продовольствия и военного снаряжения были переброшены на прибрежные места возможного вторжения и в другие районы Лусона, чтобы поддержать выдвинутый Макартуром в последний момент план защиты всех Филиппин.
   В течение нескольких лет военные планы «Оранж» предусматривали отход на Батаан и укрепленные острова при входе в Манильский залив; однако в декабре 1941 года на полуострове не было даже полевых укреплений, а создание военно – морской базы на Маривелесе, возле его оконечности, еще не завершено. Хотя Филиппины находятся близко к крупнейшим в мире районам по производству хинина, запасов этого лекарства на армейских складах в Лусоне не хватало. Не было противомоскитных сеток, защитных принадлежностей или одеял; мало военной формы, одежды и обуви. Филиппинские рекруты выглядели как боцманская команда.
   Последствия оказались катастрофическими. Пищи хватало только на 20–50 дней (в зависимости от продукта; например, риса – на 20 дней, мясных и рыбных консервов – на 50 дней, и т. п.). Бензин приходилось жестко нормировать; нехватка ощущалась во всем.
   Недостаток снабжения, особенно продовольствием, оказал более сильное влияние на исход осады Батаана, чем какой – либо другой фактор. «Ежедневные сражения, ежедневный выплеск психической энергии, – написал один офицер в своем дневнике, – наносили урон человеческому телу, урон, который нельзя было возместить… Когда это понимают, – добавил он, – вспоминают историю Батаана» [11].
   На Коррехидоре, который давно был местом расположения постоянного гарнизона и был напичкан береговой артиллерией, штаб – квартирами и вспомогательными службами, давно были созданы запасы продовольствия. Их увеличили перед Рождеством путем завоза из Манилы, что должно было обеспечить продовольствием 10 000 человек в течение шести месяцев. Однако военное и полувоенное население крепости Рок чрезмерно увеличилось за счет целого ряда штаб – квартир высокого порядка – армии, флота, филиппинского правительства и верховного комиссара США, – а также интендантской службы и других подразделений, эвакуированных из Манилы.
   Ту же парафразу Черчилля, которая позже применялась по отношению к штаб – квартире союзников в Северной Африке – «Никогда в ходе человеческой истории так мало людей не управляло таким большим числом людей», – можно было бы применить в равной мере к вооруженным силам США на Дальнем Востоке и к Коррехидору. Значительно прибавил сил 4–й полк морской пехоты – единственное подразделение пехоты в Роке, – который был эвакуирован из Шанхая; морские пехотинцы привезли свой рацион. Тем не менее даже на Коррехидоре почти с первого дня войны было введено нормирование продовольствия, и двухразовое питание стало обычным.
   Таким образом, началась медленная смерть, и не было надежды, что рано или поздно придет помощь.
   Коррехидор, изрезанный скалистый остров с тремя высокими горными массивами с самой высокой точкой 500 футов и низкой равнинной оконечностью в виде хвоста головастика с восточной стороны, простирался на четыре мили в длину и на полмили в ширину в самых крайних точках. В начале осады он был покрыт тропической зеленью и ярко выделялся на восхитительном фоне Манильского залива. Перед началом войны Рок считался крепостью, но он был построен в дни, когда самолеты не были угрозой. Как и в Сингапуре, его создатели предполагали, что главная опасность грозит с моря, а не с близких берегов Батаана. Орудия его береговой охраны готовились отбить нападение морских судов, но были малополезными при использовании против наземных целей.
   Оборонительные укрепления Коррехидора казались на бумаге внушительными, и в некоторой степени это соответствовало действительности. Его батареи времен Первой мировой войны насчитывали 56 орудий береговой защиты и минометов, а также 24 трехдюймовые зенитные пушки и 48 пулеметов калибра 50 мм. Они были установлены за бетонными барбетами, в открытых углублениях или на обложенных мешками с песком позициях, уязвимых для воздушных атак. Там было восемь 12–дюймовых пушек и десять 12–дюймовых мортир, а также много орудий меньшего калибра. Но мало осветительных снарядов для ночного времени, мало мощной взрывчатки или снарядов, которые можно было бы использовать для поражения наземных целей, а механические запалы для трехдюймовых зенитных снарядов оказались слишком короткими. Немногочисленные зенитные пушки с устаревшей системой контроля за ведением стрельбы были слишком маленькими и слишком старыми, чтобы оказать эффективное противодействие современным бомбардировщикам, летавшим на большой высоте.
   Знаменитая система туннелей на Коррехидоре обеспечивала подземные укрытия от снарядов для складов, боеприпасов, средств связи, штабов и медицинских пунктов. Туннель Малинта длиной 1 400 футов и шириной 30 футов, проложенный дальновидным генералом через 400–футовую толщу Малинта – Хилл, обеспечивал защищенный путь от восточных до западных частей Коррехидора. Через него проходила небольшая электрическая железная дорога. К главному туннелю примыкали боковые, и отдельная сеть соединительных туннелей, которым дали название по характеру расположенных в них служб, вмещала в себя госпиталь, участок интендантских складов, штабы, хранилище бензина, службы ВМС и т. д. Не хватало лишь воздуха; на сырых и жарких Филиппинах в туннелях, заполненных людьми, было душно.
   Один из недостатков острова – плохое снабжение водой. Двадцати одного колодца не хватало для населения во время войны; на первых ее этапах большое количество воды приходилось доставлять на барже из Зизиман – Коув на Батаан [12]. Еще более слабым местом острова оказалась незащищенность энергетической станции, которая давала электрический ток для насосов, качающих воду из колодцев, вентиляционной системы туннелей, электрической железной дороги, обработки портящихся продуктов, перевозки и подъема батарей береговой защиты. Электростанция находилась на так называемой «нижней стороне» – узком и низком участке, лишь слегка поднимающемся над уровнем моря. Она не была защищена от бомбовых ударов и не могла удовлетворять всем требованиям, а электрические кабели и провода связи проходили по поверхности или близко от поверхности, и поэтому во время осады постоянно выходили из строя от взрывов снарядов и бомб противника.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →