Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Последнее частное лицо, проживавшее в доме № 10 по Даунинг-стрит, звали мистер Чикен.

Еще   [X]

 0 

ХУШ. Роман одной недели (Абузяров Ильдар)

Этот роман – одна неделя из жизни разных людей. У каждого из них своя история, но судьбы причудливо сплелись в один странный узел на улицах Питера.

Год издания: 2010

Цена: 69.9 руб.



С книгой «ХУШ. Роман одной недели» также читают:

Предпросмотр книги «ХУШ. Роман одной недели»

ХУШ. Роман одной недели

   Этот роман – одна неделя из жизни разных людей. У каждого из них своя история, но судьбы причудливо сплелись в один странный узел на улицах Питера.
   Али чудесным образом попадает на саммит лидеров сорока государств в поисках своей возлюбленной, которую выдали замуж за богатого старика. Ирек – экскурсовод и интеллектуал "домашний" мальчик из Нижнего Новгорода, который сбежал от отчима. И еще писатель, невольно оказавшийся в центре событий, развернувшихся вокруг загадочной молодежной организации Хуш…
   И – остается всего неделя до страшного события, которого пока еще можно избежать…


Ильдар Абузяров ХУШ[1]. Роман одной недели

День первый
Понедельник. 13 февраля

Пролог

1
   Крыши домов, – подумал он, – как нечто, поднятое до высот человеческого бытия из праха земного. Нечто, взросшее бок о бок с цветущим деревом абрикоса, а потом этим же бытием спрессованное и засушенное. И уложенное – на этот раз с помощью рук человеческих – под солнце на крышах, поверх голов, как и сухофрукты. Рукотворно спрессованное, и обожженное в печи, и поднятое высоко в небо – поближе к рыжему солнцу.
   Он вышел на улицу, нахлобучив каракулевое кепи, до завтрака, чтобы купить хлебных лепешек и три пачки Г – «Галуаз», галет, газет. Увесистая кипа последних, зажатая под мышку на время поиска денег, давила, как пресс, на самое незащищенное, самое нежное место в человеческом теле – сердце. Так, стоя в очереди на рынке среди дряхлых старух и парной телятины, он вдруг ощутил сквозняк тревоги, холодное дыхание земли сквозь тонкие подошвы ботинок и подумал, что смерть уже здесь, она где-то рядом. Слева, справа, спереди, сзади, над головой и под ногами.
   Хотя внешне вроде бы ничего не изменилось. Лепешечники по-прежнему стряхивали со своего товара рафинадные хлопья сахарной пыльцы. Их загорелые румяные ладони выглядывали из-за лацканов вытертых пыльных пиджаков, словно солнечные лепешки из-за серого мрака неба. Да, лепешки были горячими и хрупкими, снег холодным и хрустящим.
   И вдруг от этого хруста – то особенное странное ощущение, будто он идет по краю пропасти, по тонкому льду. Идет под прицелом невидимого оптического ока. И теперь от каждого его шага зависит, будет ли жить эта планета. А еще эта огромная белая гостиница с неоновой вывеской-козырьком «Эльбрус», как гигантская машина «скорой помощи» с красным крестом: линия горящих окон вертикально, линия горизонтально. Точно такой же крест, по словам моего друга, возвышается на отелях «Хилтон» над очень черным городом Анкарой и над очень желтым Каиром, раздражая и без того заведенных до предела фанатиков-террористов. Муж моей племянницы смог хитро подкрасться, вцепиться когтями барса в еще не достроенную гостиницу и вырвать ее из лап корпорации «Хилтон».
   Эль Брус. Неопределенный артикль и вертикаль упирающегося в небо каменного бруса. Вывеска светится в полумраке серого утра как-то нелепо. По традиции принято давать название каждому судну. А этот столб на берегу канала – как белый пароход, зажатый айсбергами сотен однотипных серых высоток, и ничего здесь не поделаешь, коль попал в такую полосу.
   Перед самым подъездом он не удержался, чтобы еще раз не взглянуть на отель. А потом звонкое «ПИП» – прижал магнитный ключ к двери, и та легко поддалась. Так легко, что поехала нога на обледенелом бетоне. Еще бы чуть-чуть, и можно было бы уже не хвататься судорожно за лепешку в пакете, как за последнюю надежду вкусить еще от благ земных. Поистине смерть всегда где-то рядом.
2
   А дом мой – моя мрачная крепость. Укутавшись в белоснежное покрывало, урчит в полузабытье холодильник. Посапывая, словно досматривая ночные сны, закипает чайник. А я жду, когда они окончательно проснутся, зевнут, раскроют глаза и согласятся наконец со мной позавтракать. Расположившись в глубоком кресле, скрестив ноги, как младенец в утробе матери, я из кухонного угла наблюдаю за сиротливым кухонным уголком, еще не нагретым моим теплом, и угловой кухней-гарнитуром со спрятанными в его ящиках тайнами. Вилки, ножи, чайные хромированные ложечки, ситечко, банки с крупами, чаем, кофе, пакетики с ванилином и корицей, серебряные подстаканники и стаканы из венецианского стекла… И вспоминаю, что мне снилось, словно пытаясь ухватить за хвост пытающегося ускользнуть под кресло серого, в бликах, утра, но на самом деле пестрого кота-сновидение.
   Кажется, ночью мне снился брат. Ему было плохо, он просил о помощи. Конечно, уже сейчас, когда снег вместе со светом утра ослепил меня, из памяти стерлось почти все. Кроме, пожалуй, этого смутного ощущения, что ему плохо. Хотя я даже толком не помню, какому из моих братьев плохо. Родному ли, двоюродному ли, троюродному ли?.. Или брату по вере?
   Остается только тереть лоб и затылок, словно шерстяные бока кота, в надежде хоть что-нибудь высечь из глаз, хоть какую-нибудь искру озарения. И в желании разгадать эту тайну, открыть ящик Пандоры – открывать ящички кухонного гарнитура, доставать хромированную чашку, серебряные приборы, печенье, посыпанное пахучей корицей, белоснежный рафинад: за каждым предметом шлейф воспоминаний и пузырьков. Из самых глубин холодильника выуживать оливки, огурцы и масло. Добраться до консервированной крольчатины. И все лишь с одной мыслью – по цепочке вытащить воспоминание о сновидении.
   Кофе варится в кофеварке, словно в узкой шляпе фокусника. Шипит, булькает, дымит длинной-длинной лентой-серпантином. Вот-вот выплеснется на стенки чашки голубем или юношей в шляпе. Или каким другим знаком-символом. У волшебника Сулеймана все по-честному, без обмана.
   Засовывая руку в варежку-прихватку, я подношу кофеварку к дрожащей от пролетающего лайнера чашке, словно к зайцу, что прижал уши-ручки к спине, зайцу, что стоит на блюдце, как на льдине-острове, в ожидании Мазая, стоит на двух огромных лапах, в страхе распахнув глаза, каждый величиной с эту самую чашку.
3
   Резко брякнувшим о пол блюдцем зазвонил телефон, разрушая последние надежды, вырывая из медитативной попытки досмотреть кошмар. Это была племянница Аля. Ее голос был взволнован. Кто-то преследует ее. Уже который день идет по пятам. Она думает, что это бандиты или, что хуже, частный детектив. Ей очень неприятно и страшно. И главное – унизительно…
   Поговорив с напуганной девочкой и успокоив ее, я задумался: почему она жалуется мне, а не своему влиятельному богатому мужу? Неужели она так боится его ревности? Если так, то это очень плохо. Плохо жить без доверия и взаимопонимания.
   Впрочем, это совсем не мое дело. Сами разберутся. Мое дело – писать. На днях мне подкинули заказ на роман из одного издательства. Неплохо было бы сдать хоть одну рукопись в срок. А значит, нужно писать уже сегодня, с понедельника. И хотя, как известно, понедельник день тяжелый, все добропорядочные граждане начинают с него свою рабочую неделю-эпопею.
   Я включил телевизор. И всюду, на всех каналах, только и разговоров о саммите большой сороковки, что должен состояться в эти дни в Питере. Саммите сорока самых преуспевающих демократических государств, большая часть которых европейские, но есть и арабские, и дальневосточные.
   Программа саммита разнообразная. Обед, парад, подписание коммюнике и протоколов по борьбе с заразами-болезнями и помощи странам третьего мира. А также вопросы энергетической безопасности и обсуждение энергетической хартии. Затем посещение конгресса «Дети мира против террора», юбилей важного события и отдельная встреча в рамках большой восьмерки президентов США, Японии, Германии, Великобритании, Франции, Канады, Италии и примкнувшей к ней в последнее время России.
   И вдруг это окно в мир, именуемое телевизором, а точнее, восьмая кнопка пульта и восьмой канал, натолкнули меня на мысль. А что если?.. Может, написать что-нибудь о теракте?.. По телевизору показывают репортаж про будущий саммит сорока в этом городе. Сорок разбойников на саммите в шикарной пещере. В которую чудом проник бедный юноша Али. Али – сын своего Бабы.
   Когда-то я писал о любви Али к моей племяннице Алле, с ее слов. Пришла пора продолжить эту историю. Итак, Али-баба и сорок разбойников. Усевшись к третьему окну моего кабинета – компьютерному, я начал писать…

Глава 1
Ирек

1
   У каждого из нас существуют периоды распада, когда все вокруг и внутри тебя разом начинает рушиться, разом валиться из рук, твоих ли, Бога ли. И мир вокруг распадается-рассыпается на клетки, на атомы, на мелкие кристаллы-снежинки. И ничего не получается изменить или предотвратить, что бы ты ни предпринял, как бы ни крутил ручку и ни пробовал поменять угол зрения или координаты собственного местоположения в этом мире. Как бы ни пробовал эти снежинки на вкус и цвет, собирая их, словно пазлы, в единую, гармоничную картину.
   И вроде ты знаешь: надо пережить черную полосу, перетерпеть, и все само собой как-нибудь наладится и образуется. Все сама наладит и образует великая гармоничная сила, что есть сверху и вокруг тебя. Ан нет, ты в этом состоянии должен дойти до самого дна, до полного разочарования и отчаяния, до состояния, когда включаются ген самоуничтожения или код на взрывном устройстве внутри твоего организма – это уж кому как угодно.
   Чтобы лицом в грязь, в хлопья грязного мокрого месива, в урну-воронку с грязно-черными опаленными краями, чтобы было так стыдно и плохо, что ты достанешь из помойного ведра недокуренную сигаретку и судорожно уцепишься за нее, как за маковую соломку. И тебе это не покажется неприличным, потому что все границы дозволенного и недопустимого размыты, все ориентиры стерты.
   Представь, в таком состоянии ты выходишь на улицу и видишь вокруг столько веселых и энергичных людей. И не понимаешь: чему они так радуются и куда собираются приложить эту свою светлую, веселую энергию? И главное, зачем?
   Неужели они думают, что у них в этом городе-музее под открытым небом что-нибудь выйдет и срастется? В городе, в котором ты либо гений, либо полное ничтожество. В городе-инвалиде трех революций. В городе, изморенном блокадой и разрушенном осадой. В городе, где даже люди-памятники, эти бронзовые или каменные истуканы и идолы, титаны и атланты, что вроде бы призваны воспаленным сознанием художников и архитекторов держать небо, уже давно надломились, и их конечности повреждены коррозией и гнилью. Их кости превращаются в труху и осыпаются вместе со штукатуркой.
2
   И тебе уже кажется, сами болезни даны, чтобы почувствовать свою беспомощность. Почувствовать, что если ты вдруг дернешься, рванешь, сдвинешься с места, то непременно запнешься, споткнешься и сломаешь ногу или попадешь под троллейбус. И тогда уж точно ничего не срастется, никакая шейка бедра. И нога начнет гнить, превращая мир вокруг тебя в огненную гангрену. И даже троллейбусные шины и палки-костыли, через которые небо пытается поддержать хромающее движение: толчок – остановка. Эти палки на веревках, так напоминающие лямки-ходунки (ой, ямка, ничего, перешагнем), на которых передвигается сам троллейбус, тебе не помогут, не надейся. Отныне ты так и будешь двигаться дальше, опустив голову в надежде на одно лишь небо.
   Вот ты стоишь под мелким, противным дождем в голубином помете, боясь шелохнуться и что-то предпринять. Лишь горький осадок в глубине души от частых затяжек сигаретой. Что это вообще за мода – встречаться у памятников? Ходить туда-сюда нервно. Может быть, памятник должен послужить примером ожидания? Мол, вот чувак ждал, терпел и добился своего. Стал великим и всеми уважаемым.
   Затяжка – выдох – как какой-то временной ритм, отсчет. Свой особый ритм. А куда мне спешить, если мой приятель Хатим опаздывает? Куда мне вообще сейчас спешить, если я в первой половине дня свободен: понедельник у экскурсоводов выходной. Только вечерком у меня экскурсия по памятным местам для детишек с конгресса. Так что придется мне по плану Хатима опять возвращаться к этому памятнику. Дело-то, в общем, обычное. И почему я так сильно нервничаю? А вдруг Хатима арестовали и уже готовится облава на меня? Вот сейчас этот паренек с букетом цветов бросит свои розы в лужу и начнет заламывать мне руки, в то время как к нему на помощь из машины выскочат здоровые ребята. Я с подозрением оглядываю с ног до головы тщедушного мальчишку с цветами и снова мелкими шажками начинаю гулять вокруг величественного памятника.
   Нет, так нельзя. Надо успокоиться и подумать о чем-то философском. Есть время подумать обо всем по-хорошему. Дать отчет самому себе. Подумать, как меня угораздило угодить в этот гиблый, гнилой город. Кругом одна гниль и болото. Даже цветы здесь какие-то вялые.
   Впрочем, как мне казалось вначале, этот город принял меня вполне благодушно. Принял потому, что я приехал сюда безо всяких надежд. Приехал сломанный семейной трагедией, хуже не бывает. Так мне казалось вначале. И то, что мама не бросилась искать меня и не дала объявление по телеку (а я почти каждый день ходил в зал ожидания на вокзале – смотреть криминальные новости), еще более усугубляло мое состояние.
   Всем побывавшим здесь нравится этот город. Но не всех он признает и принимает. Потому что этот город выбирает сам, выбирает только сильных духом. Или вечно ускользающих и прячущихся. Сильных – потому что так интереснее. Какой смысл ломать тех, кто слаб и не брыкается? А я брыкался, еще как брыкался.
3
   Хотя, поистине, все познается в сравнении. Да и что за трагедия у меня случилась? Ну умер отец, ну потом мать вышла замуж за другого. И это спустя три месяца после трагической смерти отца. А отчим оказался офицером. Сильным мужчиной – она всегда о таком мечтала.
   И все вроде бы хорошо, но только отчим меня не любил. Скорее даже ненавидел. При матери делал вид, что относится хорошо, а как она за порог, сразу отношение менялось кардинально. Он меня муштровал, заставлял, как в армии, делать совершенно ненужные вещи, например, чистить зубной щеткой ванну. Или сортир. Подчинение ради подчинения. Унижение ради унижения. Работа ради работы.
   Но я не женщина, я тоже мужчина. И «настоящий полковник» рядом мне ни к чему. В армию я не собирался. Я не захотел и не смог подчиниться. Не смог признать в отчиме отца. Мать, охваченная слепой любовью к новому мужчине, не видела назревающего конфликта и моих страданий. Или старалась не обращать внимания, надеясь, что все как-нибудь само собой утрясется.
   Вот так я остался совсем один на высоком берегу Волги. Таком высоком, что душа хочет летать. Порхать с берега на берег. Но и сам город крыльями бабочки раскинулся на берегах Волги. Однако летать не давала тяжесть обиды. Крылья смочены накопившимися где-то внутри слезами, уже засохшими и закристаллизовавшими эти крылья солью. Потому что выйти обиде наружу я не давал. Не хотел показывать свою слабость.
   «Смол таун бой», – поется в английской песне, что сейчас надрывно льется из динамика подвального немецкого магазина, мимо которого я прохожу. «Провинциальный веснушчатый паренек» по-нашему, которому судьба уготовила прыгать-порхать с цветка на цветок своих фантазий и собирать их магический нектар.
   Но однажды, когда «настоящий полковник» назвал меня бездельником и нахлебником, а я его в ответ солдафоном – он взбесился и заявил: «Я тебе не твой отец, я тебя воспитаю настоящим мужиком». Я не выдержал и полез в драку. А потом, после того как мать отчитала меня за отчима, при этом голося так, словно хотела выгнать из меня бесов, я сбежал сюда.
4
   И вот, любуясь финским модерном, смотришь на горящие огни и задаешь себе вопрос: как же меня угораздило приехать в самый красивый город мира? На самом деле вначале я собирался сбежать в Финляндию. Потому что в Финляндии полный социальный пакет и мало детей. Там почти социализм и дети на вес золота. Там меня не оставят на улице, а в каком-нибудь теплом белом кабинете с лампами дневного освещения я сделаю вид, что у меня шок и что я не умею говорить и не помню, откуда приехал. Притворюсь временно глухонемым и потерявшим память.
   И тогда меня оставят на какое-то время, за которое я выучу язык. А если на мои фото никто не откликнется, то меня с радостью сделают финном. Сначала определят в интернат, а потом пристроят в какую-нибудь семью.
   А если мне не понравится, то я из Финляндии могу сбежать в любую страну Европы. Например, в Швецию, где, как известно, социализм и права детей эмигрантам приравнены к коренным чадам, – в космополитический Гетеборг.
   Так я думал, изучая карту и покупая билет на поезд Нижний – Москва. Я только что получил аттестат с одними пятерками и золотую медаль. В школе я два раза перепрыгнул через класс, и моим любимым предметом была география. Где-то в Малой Вишере я собирался пересесть на петрозаводский или мурманский поезд. Но в Москве мне не удалось купить билет, и до Твери я добирался на собаках, а из Твери в Вышний Волочок, а из Волочка почти волоком на стальном пузе электрички до Бологого, где я познакомился и разболтался с одним пареньком. Так мы и болтали от самого Бологого до Окуловки. А уже от Окуловки, считай, один нырок в шпальные волны – до станции Малая Вишера, где я пересел на мурманский, следовавший через Петрозаводск. Помню, в Малой Вишере меня поразило то, что молодежь приходит на станцию тусоваться. Потому что это самое интересное место.
5
   В поезде было полно народа, ехавшего в Карелию прекрасно провести свой отпуск. В основном, интеллигентные москвичи с детьми и рюкзаками. Много еды, и красные спортивные костюмы, и мягкие тапочки, как в лучших домах Европы. Даже от их плацкартных купе, которые, как проходной двор, веяло тихим домашним уютом. Они ехали на природу и были по-семейному счастливы. У них было так много туристского снаряжения и всяких необходимых вещей, что думаю, они даже из чистого поля или леса собирались сделать прекрасный, уютный домик для своих чад.
   Ох, как я завидовал их семейному шумно-суетливому счастью! Я даже хотел украсть палатку, но вовремя одумался.
   Ранним утром я был в Петрозаводске, где намеревался купить билет на электричку до пограничного пункта Костамукша. Из Костамукшы я собирался бегом пересечь границу. Я с детства очень быстро бегал на длинные дистанции, хорошо ориентировался в лесу и прятался.
   Но билет мне не продали, сказав, что продают по пропускам. Что Костамукша закрытая территория.
   – А как мне попасть к родственникам?
   – Через ФСБ. Они свяжутся с вашими родственниками и выпишут вам пропуск.
   А поскольку делать мне было до вечера нечего и единственным из моих знакомых в этом городе теперь было ФСБ, я решил попытать счастья.
6
   Электричка до Костамукши отходила часов в восемь. И я на всякий случай на шару зашел в здание ФСБ и позвонил снизу по шаровому телефону в указанный отдел. Вдруг им будет лень узнавать – и мне тут же выпишут пропуск?
   – Как, вы говорите, фамилия ваших родственников? – ответила трубка, когда по подсказке дежурного я набрал нужный номер и что-то неразборчиво пробубнил.
   – Петровы, – ответил я только потому, что со школы помнил, что Петровы – одна из самых распространенных в России фамилий.
   – А телефон не знаете?
   – Нет.
   – Перезвоните через пару часов. Мы с ними попробуем связаться. – Так я впервые узнал, что такое ФСБ. ФСБ – сухая организация в сером прямом бушлате большого серого здания. Этакий коллежский асессор в серой шинели, что мешает встречаться родственникам. Где бы, в каких бы городах, я потом ни был, везде эта серая выправка гигантского дома. Казенный, как мой «отчим дом».
   – Ну что? – спросил дежурный, подозрительно глядя на меня. Он был, как и мой отчим, одет в военную форму.
   – Сказали, чтобы позвонил позже! – ответил я. – Пойду пока покурю.
   Разумеется, через час я перезванивать не стал. А направился прямиком на вокзал. Я вполне сходил за туриста. В рюкзаке-ранце у меня было припасено несколько банок консервов. Буханка черного, походный нож, спички и солонка с солью. Бутыль питьевой воды. Вполне достаточно, чтобы продержаться в лесу несколько дней.
   На вокзал в Петрозаводске я шел по карте. Я вообще ориентировался в своем побеге по картам. И по ним мне, кровь из носу, нужно было добраться до Костамукши – ягодного края. До моей земляничной поляны. Коста – это я знал по названию пригорода Нижнего «Кстово» – ягодное место. Отсюда, возможно, и костяника и Костомукша. А уже оттуда, из моей Костамукши, лесом, лесом, ягодными и грибными местами до самой границы.
7
   Но, к моему ужасу, на вокзале я обнаружил, что то, что мне виделось, как обычная областная электричка, оказалось не совсем обычным поездом с дежурившими у вагонов проводниками в такой же зеленой, как у пограничников, форме. Проводники внимательно проверяли билеты, пропуска и паспорта.
   И тогда, не зная, что делать, в отчаянии я решил ехать на свою земляничную поляну на крыше поезда. Я лихо вскарабкался между вагонами по резиновым боксам. Меня вдохновили вестерны и «Неуловимые мстители». Ведь я тоже собирался на дикий Запад. Чувство мести и неизбежного торжества справедливости переполняло меня, особенно когда поезд качнулся и тронулся, а я убедился, что остался незамеченным.
   Но мой пыл очень быстро начал остывать, по мере того как поезд набирал скорость. То ли кино врет, то ли скорости изменились. Пронизывающий ветер сбил с меня спесь и выдул все романтические картинки из головы. Он пришиб меня к крыше вагона. Я лег за небольшую выпуклость воздухозаборника и ухватился за него руками.
   Я лежал, прижав голову, около полутора часов, пока состав не остановился на каком-то из полустанков. Это было отдушиной. Я очень сильно замерз, пальцы мои закостенели. Ветер был такой силы, что я захлебывался. А теперь у меня появилась возможность размять пальцы и перевести дух. Я поднял голову, осмотрелся и увидел, что мы стоим на разъезде среди других поездов и железнодорожных построек.
8
   И тут вдруг я услышал объявление из мегафона, так похожее на равнодушное объявление на вокзале. Мол, пассажир Петров Петроним Петрович, вас просят подойти к кассе номер восемь. Или: вас ожидают у кассы номер восемь. На вокзале я бы не обратил на это объявление никакого внимания. Но тут мне пришлось прислушаться, потому что теперь все объявления касались меня лично.
   – Внимание, внимание, на крыше вагона пассажирского поезда номер восемь человек! – монотонно гудел громкоговоритель. – Дежурная бригада! На крыше состава находится человек!
   Теперь сомнений, что объявление звучало про мою честь, не осталось. Видимо, меня заметили с верхотуры пограничной вышки. А тут еще раздался лай собак, может, деревенских или даже бездомных, а может, псин, побирающихся у смотрового домика обходчиков или вагончика дорожных рабочих. Но у страха, как известно, глаза велики: а вдруг это овчарки пограничников? Я мигом соскочил-спрыгнул с вагона, как когда-то прыгал с гаража и забора соседского сада. А потом юркнул под цистерну грузового состава, словно закатился под плинтус. Бежал я, петляя, то и дело ныряя между колесами грузовых вагонов и цистерн, пока лай собак не стих, не успокоился в моем сердце.
   По уши свалившись в овраг у опушки леса, я видел, как ушел мой поезд. А потом была ночь в глухом лесу. Бессонная, холодная. Солнце уже заходило, и не было никакого шанса вернуться в город. А на станцию я идти боялся. Сколько раз я представлял себе, как проведу один ночь в лесу. Но на деле все оказалось труднее. Может быть, от чувства невыполненной задачи. Поражение давило на меня, и, греясь у костра, я хотел только одного – очутиться рядом с мамой, в теплой постели своего дома.
9
   Утром, выйдя на дорогу вдалеке от станции, я на попутках вернулся в Петрозаводск. Теперь уже безо всякого настроения. Из Петрозаводска я помню только девушек с длинными волосами и голубыми, кристально чистыми глазами, а еще длинные и прямые, как волосы девушек, проспекты и улицы. Один из проспектов прямиком вел к осанистому зданию ФСБ. И еще помню блестящую гладь Онежского озера. Такую же нежную и чисто-голубую, как глаза фээсбэшника на дежурстве…
   Пристроившись к экскурсии, я узнал, что Петрозаводск основал Петр I. Тогда-то я впервые и подумал, если этот город – заводской район Питера, то какой же сам Питер?
   У себя на Волге я жил в заводском районе химиков. В бараках между цементным и химмашем. Гулять мы всегда выбирались в живописную центральную часть города. Тогда-то, видимо, и зафиксировалось в моем сознании, что центр города должен быть гораздо шикарнее окраин. И вот сейчас я думал: раз Петрозаводск – это пригород Питера и раз он такой чистый и красивый рабочий район, то какой же должен быть сам центр Питера? К тому же у меня был план номер два.
   Если лесом не вышло, то можно пробиваться в Финляндию морем. Я хотел, прикинувшись туристом, проникнуть на паром, соединяющий Питер и Хельсинки.
   По плану два я и начал действовать. Изображая из себя туриста, я попал в этот город, который открывает море возможностей. В город «Подростка», в город «Преступления и наказания». Где собирался либо умереть и сгнить, либо стать великим. Потому что в этом городе-музее третьего не дано.
   Но вначале, чтобы не сгнить сразу на улице от здешнего климата и нескончаемого дождя, я ночевал в подвалах и на чердаках старых коммуналок – третьего не дано. Сколько раз мне предстояло сталкиваться с этими крышами и подвалами! И вечно этот сырой климат и промозглое низкое небо!
10
   А вот, наконец, и великий Хатим. Пришел-таки. Идет, улыбается издалека, сверкая своими серебристыми эстетскими очками с тонким стеклом и начищенными до блеска безупречно черными английскими ботинками. В своем благородно-сером костюмчике, с галстуком, в короткой вельветовой теплой куртке и с толстым, разбухшим кожаным портфелем. Что сказать – большой человек! Юридический консультант государственной корпорации, занимающейся торговлей оружием. Студент последнего курса универа. Будущий юрист-международник. Хатим из весьма состоятельной семьи. Его отец – какой-то высокопоставленный чиновник. К тому же Хатим – старший в нашей террористической группе.
   – Здравствуй! – протягивает Хатим руку, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой.
   – Привет, – здороваюсь я.
   – Как у тебя дела? Что нового? – спрашивает Хатим, по-прежнему улыбаясь. Хотя я знаю, его больше всего сейчас интересует другое. Принес я или нет? Но точность расчета – вежливость королей.
   – Нормально. – Бросаю в урну сигарету и, не выдерживая резины этикета, говорю: – Я тебе принес то, что нужно.
   – Отлично, – еще шире улыбается Хатим, и мы идем с ним по проспекту в парк.
   Я ждал Хатима, чтобы передать информацию о месте проживания директора гостиницы, в которой будет проходить конгресс и план самой квартиры. За его хоромами мы собирались установить наблюдение и хотели в нее проникнуть, если получится, чтобы залезть в его домашний компьютер, где, как мы выяснили, он хранит много полезной информации о саммите и конгрессе.
   А еще я должен был согласовать наши дальнейшие действия. Дисциплина прежде всего.
   – Отлично, – говорит Хатим, выслушав мой подробный отчет.
   – Теперь нужно установить наблюдение и устроить проникновение, желательно без взлома, – продолжаю я. – Коды, всего скорее, поменяют перед самым заветным днем.
   – Да, нам нужны новые коды и шифры, – говорит Хатим. – Придется тебе это взять на себя, Ирек. Больше это организовать некому. Ты же знаешь, ребята занимаются подготовкой оружия.
   «Ясное дело, что нужны, – думаю я, – нужны не меньше, чем бомбы».
   – Тебе придется следить за этим домом. Хотя не знаю, будет ли хоть какой толк. Возьми в помощники более-менее свободных толковых ребят.
   – Наблюдение уже установлено с сегодняшнего дня, – говорю я. – Сегодня на дежурстве Баталь и Дженг.
   – Отлично. Тогда дальше действуйте по обстоятельствам…

Глава 2
АЛИ

1
   Стакан аэровокзала – рядом с блестящими, словно килька, взлетно-посадочными полосами, над которыми хищными чайками кружились белые лайнеры, то стремительно снижаясь к сверкающей глади, то снова взлетая ввысь. А вокруг клочьями вчерашних газет разбросаны заснеженные поля и дома.
   Стакан прижат к земле, к ее гулам и тревогам. Слышно, как дребезжит стекло от пролетающих лайнеров. Что сейчас, интересно, чувствуют пассажиры и встречающие, которые находятся у самого днища стакана – там, в зале ожидания, на втором этаже?
   – Рейс номер восемь задерживается…
   Или:
   – Рейс номер восемь захвачен террористами и в данный момент по их требованию направляется в город Г, – скажет металлически-утробным голосом диктор, словно через стакан. Словно он напуганный до полусмерти свидетель, стремящийся изменить до неузнаваемости голос или напугать сам.
2
   А может, он равнодушно, ровно сообщает в эту минуту, что рейс номер 108 прибыл к терминалу номер 8, но от самого сообщения на душе станет как-то теплее и веселее.
   Потому что именно на рейсе 108 в этот самый аэропорт прибыл наш мужественно перенесший первый свой перелет Али. Ведь весь этот полет Али не находил себе места на мягком, покрытом ворсом сидении. Он то с нетерпением, как на воздушных подушках, взмывал с ним вверх, то стремглав, попадая в воздушные ямы, падал вниз. Потому что сердце Али тоже скакало вверх-вниз, вместе с ковровыми дорожками самолета, по которым, как по подиуму, бортпроводницы разносили чай и барбариски. Скакало кузнечиком по стеблям цветов, то, взлетая в предвкушении возможной встречи, то, проваливаясь в пятки, в страхе за ее исход.
   Стоило ли ему вообще отправляться в столь рискованное и далекое путешествие, чтобы еще раз хоть одним глазком увидеть Аллу? Не харам ли это, не запретный ли плод, что своим нектаром, и ароматом, и цветом приглашает, притягивает в мягкую ворсистую плоть персика все летающие создания.
   Ведь в само это путешествие Али попал благодаря фиолетовому галстуку, кончики которого трепетали на ветру, словно фиолетовый дым из-под колес паровоза, подгоняемый протяжным гудком органчика. Ранее Али путешествовал только на автобусах и поездах. И этот дым – словно продолжение языков пламени, вырывающихся из груди юноши. Сердце Али горело, потому что он, наконец, достиг того города, куда, по слухам, со своим мужем-бизнесменом уехала жить его возлюбленная Алла.
3
   Да, есть такие аэропорты, про которые говорят: не будет ничего удивительного, если они скоро будут захвачены террористами. Потому что им не составляет особого труда просочиться сквозь таможенные и погранично-регистрационные службы, пронеся сквозь рентген и датчики не садовые ножницы или пакетик с маковой пыльцой, а свое взрывоопасное сердце.
   Юноша, спустившись по трапу, ступил на самодвижущуюся тропу страны «Тысячи и одной ночи». Документы были в порядке, и охрана не увидела ничего болезненно-чужеродного в горящих глазах Али. Беснующаяся толпа посадочного терминала оттесняла Али, пока он не уперся в полную даму, словно сошедшую с картины Рубенса, шляпка которой была диаметром несколько большим, чем ее наручные часы. В руках дама сжимала сплетенную корзинкой сумочку и маленькую картонку с именем Али.
   – А вот еще один наш товарищ, – протянула дама руку в кожаной перчатке с меховой опушкой, не успел Али подойти и представиться. – Я Анна, я здесь, чтобы встретить вас и ввести в курс дела.
   Али растерялся, не зная, что ему делать с этой пухленькой ручкой в коже и мехе, но потом опомнился, нагнулся и поцеловал своими жаркими восточными губами.
   – О, какой галантный мальчик! – воскликнула Анна. – Вы приехали один?
   – Да, – ощущая во рту неприятный запах, будто он поцеловал барана, отвечал Али. – Инструктор заболел малярией и не смог приехать.
   Анна задавала какие-то вопросы. Кажется, она интересовалась состоянием дел в пионерско-бойскаутской организации в его восточной стране, расспрашивая о численности, о проводимых акциях, сочувствовала сложностям.
   Но Али, оглушенный двигателями самолетов, почти ее не слышал. Его уши, испытавшие невиданные доселе нагрузки во время полета, болели до сих пор. И он старался смотреть в окно, отворачивая голову от толстых лопастей губ навязчивой женщины.
   Подали арбу без экипажа. И пока восемьдесят тысяч лошадей, закованных в железный панцирь капота, выцокивали по накрытой булыжниками мостовой, так тихо, словно они перебирают не копытами в подковах, а мягкими подушечками лап по песчаным рассыпчатым барханам, словно это вовсе не лошадиные, а верблюжьи силы с двумя горбами-цилиндрами под железным капотом, всю дорогу Али смотрел в окно, разглядывая соляные столпы высотных домов и задавая себе вопрос, в каком же из них сейчас его Аля. Впрочем, ехали они совсем недолго и в скором времени достигли ворот огромного отеля «Эльбрус».
4
   Есть такие отели, про которые нетерпеливые языки говорят: не будет ничего удивительного, если он в конце всей этой истории взлетит на воздух, к едрене фене. Уж слишком он хорош, слишком вызывающе белоснежен среди всей этой нищеты и грязи, среди мусора, что болтается под ногами, когда идешь по пыльным, узким улочкам родного городка Али. Идешь голодный, грязный измученный работой под палящим солнцем. И вдруг навстречу тебе выворачивает этакий белый господин в белых брюках, белоснежной сорочке и кремовых башмаках. Весь такой сияющий и довольный. И его тридцать два зуба сверкают, как окна роскошного отеля. Мол, хай, все отлично, парень, все чудненько и в порядке, жизнь прекрасна и удалась.
   А для них, мальчишек-оборванцев, было большой честью оказаться на секунду рядом с подобным господином. Им так хотелось пожать холеную руку с золотыми часами, сжимавшую секунду назад золотую зажигалку. Жутко хотелось просто схватиться за лацкан его пиджака, и одновременно было боязно.
   И вот теперь на ресепшне Али стоял рядом с подобным господином и тот не вызывал у него ничего, кроме раздражения и ненависти. А секунду назад он держался за золоченую ручку такого же, нет, даже еще более крупного и осанистого, господина – отеля.
5
   Потому что есть такие отели, к которым рано или поздно после уважения и чрезмерного детского почтения возникает одна лишь ненависть, и такие отели уже не спасет висящая над дверьми парадного входа доброжелательная и с виду человеколюбивая вывеска-растяжка в тридцать два зуба: «Добро пожаловать, дорогие дети! Мы очень рады вас приветствовать на нашем конгрессе!»
   Мол, все отлично, все ол райт. Мадлен Олбрайт. Нас всех спасет показное гостеприимство гостиниц. И еще одна крупная растяжка уже внутри отеля: «Первый международный конгресс «Дети мира против террора».
   «Ну дети – это ко мне не относится, – подумал Али, прочитав растяжку. – Я уже давно не ребенок».
   Но тут, странное и неслыханное дело, его во второй раз за один час назвали мальчиком.
   – Мальчик, – обратилась к нему женщина на ресепшне, – вы единственный представитель своей страны?
   – Да.
   – Вы хотите жить один или предпочитаете с кем-то?
   – Да, хотеть один, ответил Али на ломанном русском, не до конца поняв, почему ему задают одни и те же вопросы дважды. Неужели проверяют, как в аэропорту?
   – О’кей. Вы должны заполнить карточку гостя. Хотя вы можете это сделать и у себя в номере. Восемьсот первый, – протянула женщина пластиковую карточку.
   Али же заметил, что у него даже не взяли паспорт, как и у господина в белом костюме. Странно.
6
   Есть такие отели, двери в которые сами по себе разъезжаются, словно в пещеру сорока разбойников. Стоит только сказать им: «Сим-сим, откройся».
   Али все еще стоял как вкопанный, когда все формальности были улажены, разглядывая разъезжающиеся и съезжающиеся перед посетителями двери…
   – Что-то еще? – спросила женщина.
   – Скажите, пожалуйста, а что я должен сказать, чтобы двери открылись?
   Ему вдруг стало страшно, что он попал в этот отель, и, помня сказку «Али-баба и сорок разбойников», он заранее начал искать пути к отступлению из этих пещер-лабиринтов.
   – Ой, какой милый мальчик! – захлопала в ладоши Анна.
   – Не надо ничего говорить, – улыбнулась в свою очередь тетка на ресепшне. – Подойди поближе к тому мигающему огоньку, улыбнись и скажи «чиз», потому что тебя снимает скрытая камера.
   – Чиз, – улыбнулся Али, все еще не понимая, почему ж его назвали мальчиком, хотя он уже давно не ребенок. В том месте, где он жил свои неполные пятнадцать лет, это уже давно муж, защитник, воин. Они мужи, несмотря на то, что очень наивны.
   И это не могла понять непрерывно болтающая о всемирной бойскаутской организации Анна. А Али ошарашенно озирался по сторонам, не понимал сути ее вопросов об акциях всемирной бойскаутской организации.
   – Что-то не так? – поинтересовалась Анна.
   – Нет, все нормально, – растерянно улыбнулся Али, а сам подумал: «Это какой-то сон, это не может происходить со мной».
   – Вперед! Я тебя провожу, я здесь как раз для этого, мой милый мальчик.
7
   Есть такие отели, явившиеся к нам из сна или опустившиеся с неба, словно вырванные с корнем и перенесенные джиннами на пустырь из рая или фешенебельного района мегаполиса – в общем, из другой, менее запущенной местности.
   Вот и Али считал, все что с ним происходит – шутка, недоразумение. Что это джинны перенесли его на самодвижущемся ковре-самолете-трапе, и он смотрел на все окружающее через призму сна. Пытаясь вспомнить, как он умудрился очутиться в этом роскошном отеле. Но лишь вспоминал еще менее реальную картинку, когда к нему в его родном городке Саммари подошел один человек в странном одеянии.
   – Наконец-то, – воскликнул он, – хвала Аллаху! Есть хоть один человек, согласный носить фиолетовый галстук. А я уже отчаялся. Более месяца я пытаюсь создать организацию бойскаутов. Упрашиваю родителей, но все тщетно.
   Али оставил без ответа возгласы сумасшедшего.
   – Постойте, юноша, вы действительно придерживаетесь западных взглядов на мировые процессы?
   – Нет, – сказал Али.
   – Но вы ведь носите галстук!
   – Нет, – сказал Али еще раз. Фиолетовый галстук он носил в честь Али, вышедшей замуж и уехавшей в снежную Россию. Чтобы каждый миг жизни помнить о том волшебном чувстве полета фиолетовой бабочки. Но это никого вокруг не касалось.
   – Да, понимаю. У вас, видимо, свои личные причины, – человек в шортах и сандалиях был на редкость политвежлив и корректен, – Впрочем это сейчас не имеет большого значения. Могу я вам предложить поездку в страну «Тысячи и одной ночи», как активисту нашей организации? Мы как раз ищем кандидатуры ребят для поездки в Россию на международный конгресс.
8
   После этих слов Али действительно остановился как вкопанный. И хотя родители ему велели никогда не брать из рук постороннего человека даже игрушки и сладости, потому что конфетка может вдруг оказаться заминированной, тут он не мог устоять, ведь ему предложили отправиться в страну «Тысячи и одной ночи», в которую уже отправилась его Аля, удачно вышедшая замуж. И то было похлеще конфетки с заминированной начинкой – то была его тайная мечта.
   – Нет, нет, вы не беспокойтесь. Все, разумеется, за наш счет. И не смущайтесь, умоляю вас. Потому что в этой поездке мы заинтересованы больше вас. Прошу вас. Нам это так необходимо. Я вас очень прошу…
   – Нет, уверяю вас, ничего личного, – продолжал тараторить незнакомец, – вы нам нужны для отчета о проделанной работе. Для статистики, так сказать. Здесь нет никакого подвоха, это я гарантирую.
   Человек говорил очень жалостливо, словно извиняясь. Он выглядел совсем беспомощным и затравленным. Хотя вначале показался Али странным и подозрительным. Но, с другой стороны, страна «Тысячи и одной полярной ночи». Хотя, если бы Али сразу узнал, что ему предстоит жить в отеле «Эльбрус» в городе Санкт-Петербург, его решение было бы молниеносным.
9
   Потому что есть такие отели, про которые говорят: не будет ничего удивительного. Но это говорят взрослые товарищи из бедных кварталов, там, на его родине. А ты сам себе говоришь, каждый раз перед сном выходя во двор и любуясь на него, на его огни, и на луну, и на звезды: черт с ним, пусть взорвется, но только после того, как ты там побываешь, увидишь хоть одним глазком, что там внутри. Увидишь его внутренние убранства, его позолоченные перила и алмазные фонтаны, его золотых рыбок-танцовщиц и павлинов-лакеев, его горных соловьев-коридорных и фазанов-швейцаров.
   И вот теперь Али шел по холлу этого роскошного отеля, все еще не в силах поверить, что он будет жить здесь. Он шел, цепенея, через несколько кругов оцепления, показывая выданный пропуск и минуя различные ювелирные и сувенирные магазинчики, по большому холлу и видел фонтанище, вокруг которого сотни столов с маленькими фонтанчиками, а ля «Дружба народов» на ярмарке достижений сельского хозяйства и кулинарного искусства. За этими столиками, украшенными горящими цветами торшеров, люди ели лобстеров с таким вальяжным видом, что, казалось, фонтан роскоши и изобилия бил им в рот прямо из-под земли. И не надо было долго крутить горячую от солнца рукоять колодца, чтобы добыть обычную полупресную, полупригодную для питья воду.
   – Все в порядке? – спросила Анна, видя недоуменное лицо Али.
   – Да, – кивнул Али.
   – Тогда, с вашего позволения, я расскажу вам немного о программе мероприятия.
   И они двинулись по начертанному умелыми руками Анны маршруту, заодно пробегаясь по программе, в которой Али ну ничегошеньки не понимал.
10
   Они двигались, пока не уперлись в двери, но не понимания Али, а всего лишь лифта.
   – Чиз-чиз, откройся, – поспешил проверить полученные знания Али.
   – А здесь надо потереть вот эту кнопочку, чтобы вызвать лифт, – ткнула Анна в горящую немигающим глазком кнопочку на стене. – Видишь, цифры наверху показывают, что лифт сейчас находится на пятом подземном уровне, но сейчас уже направляется к нам.
   И тут, словно по мановению ее руки, двери лифта раскрылись и в огромной кабине он увидел черного верзилу в красном пиджаке и красной же фуражке. Ноги верзилы были спрятаны за столиком с супницами, из-под крышек которых вырывался густой пар. Эффект был такой, будто этот огромный, но почему-то не бородатый и безногий мужчина выпорхнул из большой чаши или кувшина. Будто он джинн из супницы, в которой в кроваво-красном бульоне бултыхались большие куски мяса.
   – Это обслуживающий персонал. Когда захочешь покушать борща, потрешь точно такую же кнопочку в собственном номере – ну помнишь, как в сказке про Аладдина и лампу. И слуга сразу же явится, словно из-под земли, и исполнит любое твое желание.
   Но Али уже знал, что никогда не дотронется до кнопки лифта, ведущего под землю, потому что учителя предупреждали его: надо опасаться джиннов и неизвестных предметов и остерегаться собственного любопытства. «Интересно, откуда они берут эту роскошь, – подумал Али, – неужели и вправду из-под земли? Неужели там есть такие серебряные чаши и кубки?»
11
   Есть такие отели, про которые говорят, что они взлетят к Аллаху, если только хватит тротила. Потому что уж слишком они большие, слишком громадные, как египетские пирамиды фараонов. И у этих отелей охрана похлеще фараоновой – это неудивительно, если комнаты-карманы в них по пятьсот долларов. А в той стране, откуда он родом, пятнадцати долларов хватает, чтобы целой большой семье прожить месяц, ютясь в полугнилой каморке или мазанке, в бараке из необожженной глины-сырца или хибаре из воловьего, засушенного с соломой дерьма. Где по ночам сидят прямо на полу или на набитых соломой тюфяках, при керосиновой лампе пытаясь отмазаться горючим маслом от проблем и отмахнуться от навязчивых мух. И где сердца разъедает черная тоска безысходности и несправедливости.
   А здесь кругом столько рубинового огня, что он своим светом затмевает солнце! Так зачем же столько лампочек, которые, как лучи, – по всему полу и потолку французских лифтов? А пятидесяти долларов хватило бы на весь квартал. Так неужели одна комната больше, чем целый квартал?
   Дверь в номер открывалась с помощью магнитной карточки. Похожей на те кредитные карты, с помощью которых перед иностранцами открывались все двери в стране Али. А свет включался с помощью голоса, так показалось Али, когда Анна сказала: «Да будет свет», – резко хлопнула в ладоши, одновременно тыкаясь во все стороны, виляя, как в твисте, своим широким и чересчур обтянутым плотной тканью задом.
12
   Свет возник почему-то из-под земли. Из панелей на полу. Али зажмурился. А когда открыл глаза, увидел, что его поместили в номер, больший, чем весь дом из ракушечника их семьи, номер с отдельной комнатой для одежды, с отдельной ванной, раковиной для рук и даже для ног.
   – Вот это комната для одежды. – Анна открывала Али все потаенные двери. – Вот здесь включается лампа в гардеробной. Здесь – лампа для подсветки зеркала. Вот это отдельный туалет, здесь же и раковина для умывания и биде… А здесь включается подсветка джакузи. Все можно включить хлопком…
   Информации было так много – просто беда.
   – Ну ладно, ты тут располагайся, – заключила Анна, когда Али вдоволь подивился на чудеса техники и инженерной мысли. – Если же вдруг проголодаешься, то можешь воспользоваться баром. – С этими словами она открыла потайной ящик в стене. – В баре есть печенье и напитки, – подмигнула она. – Но помни: через пару часов ужин, на который ты должен явиться с карточкой гостя и вот этими талончиками.
13
   Есть такие отели, про которые говорят: не будет ничего удивительного, если они взлетят на воздух к концу этого рассказа. Особенно если твой дом – глиняная приземистая мазанка и твоя мать всю жизнь стирала вручную, пока ее руки под золотым порошком песка не превратились в каменные и гладкие, как глиняные кирпичи под ветром и ее голос не стал гулким и грубо-низким, словно из опустошенного тандыра, – столько на ее долю выпало несчастий и страданий, что не осталось ни одной капли-слезинки.
   А в этом отеле, у всех, с кем ни здоровался Али, руки такие холеные и рукопожатие такое нежное, – сразу видно, они ничего не делают своими ручками. Не месят землю, не собирают хлопок под колючим палящим солнцем и органзу с колючих тенистых деревьев. Они даже сжать его мозоли не могут толком.
   Может быть, потому что здесь мыло такое нежное-нежное, как пальчики юной девушки? И полотенце мягкое-мягкое.
   Не зная, чем заняться, Али несколько раз умылся под краном и несколько раз прочитал намаз. Между молитвами он ходил из угла в угол и ел различные печенья: крекер, бисквитные, песочные с цукатами, мармеладом и шоколадные, запивая сладкой водой.
   Поистине, нигде так в полной мере не ощущаешь бренности бытия, как в бессмысленно больших и пустых номерах. Может быть, поэтому могилы так узки и прижимисты. Жуя почти безвкусное, чуть солоноватое, как земля, печенье-крекер, Али смотрел в гигантское окно-эркер и видел чужой город. Такой же бессмысленный, большой и чересчур ярко освещенный, как и доставшийся ему номер отеля.
   Он не испытывал ничего, кроме тоски с привкусом отвращения к слишком приторной, пустой жизни. В конце концов ему захотелось маленького керосинового или печного огня и окна поменьше. И он не выдержал и взял с тумбочки пульт от телевизора.

Глава 3
Чердаки и подвалы

1
   – Ты же знаешь, мне сегодня проводить экскурсию первой группы детишек с конгресса. А завтра ранним утром предстоит дежурить возле дома директора гостиницы, – улыбаюсь я. Вставать и тащиться на это долбаное дежурство не очень-то хочется. Но раз надо, так надо. О том, чем будет заниматься Хатим, я не спрашиваю, потому что Хатим – вечно занятой молодой человек.
   Ох уж эта работа, как много крови она выпивает! Неужели мне до последних минут своей жизни придется работать?
   Вставать рано утром я ненавидел с младенчества. Странно, что я так много и с удовольствием работаю, готовясь к смертельной операции. Но еще более странным для меня было то, что я вообще продолжаю ходить в туристическое агентство на работу, готовясь к возможной смерти.
   Но, с другой стороны, разве так не делают все остальные люди? Солдаты-минеры, например. Разве Хатим не продолжает трудиться в своей конторе и учиться в вузе? Почему это у меня не вызывает вопросов? На что вообще надеется Хатим в сложившейся ситуации – на повышение по службе?
   Так почему бы мне не поработать, раз это нужно общему делу? Тем более работать мне пришлось сразу, как только я приехал в этот город.
   Даже параллельно учебе мне приходилось подрабатывать. Работал на всякой поденщине. Поначалу, до учебы, искал работу с тем прицелом, чтобы было, где переночевать. Город с его коммуналками и неустроенностями – та же общага. По ночам сторожил магазины. Днем грузил вагоны или в тех же магазинах торговал обувью, компакт-дисками, сигаретами. Клеил огромные коробки на складе в фармацевтической компании. А когда поступил учиться и получил комнату в общежитии, устроился работать декоратором при молодежном театре «Лицедей». Декоратором – это громко сказано. Скорее тем же грузчиком и подсобным рабочим.
2
   Хотя долго не задерживался ни на одном месте. Всегда срывался, ругался с начальством или коллегами. Потому что больше всего ненавижу подчиняться и выслушивать распоряжения. Каждый день я говорил себе, что молодость дается только раз в жизни, и глупо тратить ее на зарабатывание денег и статуса. Зачем потом будут они нужны, деньги и статус, без молодости, без возможности их использовать? Хотя молодость без денег – тоже не сахар.
   И еще я напоминал себе, что лучше чай без сахара, чем чай с сахаром, но без жажды жизни. И что лучше быть в молодости бродягой. Что я приехал сюда не работать, а бродяжничать, что я не способен толком ни на какую работу. Разве что на ряд совсем низкооплачиваемых работ, таких, как работа сторожа или курьера.
   Да, больше всего мне по душе была работа курьера. Там тебе только с утра дают задание, и больше никто не висит над твоей душой дамокловым мечом. Никто не приказывает. И ты в своем собственном распоряжении и можешь сам планировать свой путь. Единственный минус – деньжат платили маловато.
   Но, с другой стороны, мне нравилось свободно ходить, шататься, слоняться по этому городу-музею. Ходить по нему, задрав голову и открыв глаза шире рта, рассматривать здания во всех возможных стилях. И ловить, впитывать в себя каждый звук и каждую новую информацию о жизни. Потому что основное мое предназначение – это любить жизнь и познавать ее в процессе общения, энергетического общения.
   А туристы сами приезжают к тебе толпами, нужно лишь обратиться к ним на английском или немецком с просьбой подкинуть пару долларов, если тебе нечего есть. Ведь я приехал в этот город жить бродягой, которым я стал уже тогда, когда после драки с отчимом меня отчитала мать и внутри что-то оборвалось.
   Из обувного я утащил черные полуботинки «Дакар» на толстой подошве. Некондицию или брак. И теперь ходил в этих бракованных ботинках по идеальному городу. Ступал массивной подошвой с протектором на барханы желтого снега. Бракованная стелька или строение подъема не давали мне подняться выше определенного уровня и стелиться ниже, чем я хотел.
3
   Кроме этих ботинок, у меня есть еще черное полупальто, светлая шляпа с широкими полями, длинный узкий красный шарф с черными ромбиками и бахромой на концах, тренировочные китайские штаны с ромбиком «Рибок» и теперь уже тоже с бахромой и, тапки, свитер, пара рубашек комплектов нижнего белья. А еще кружка, миска, чайник, ложка и рюкзак, в котором вся эта нехитрая поклажа умещается.
   Работая сторожем в одном офисе, я проделывал очень интересный фокус. В назначенный час начала своего дежурства я приходил, надевал треники, доставал из-за шкафа раскладушку, а из тумбочки сушки, ставил кипятиться офисный электрический чайник и включал телек, давая понять всем эти клеркам, что им пора домой к своим женушкам и мужьям.
   Было так забавно наблюдать за измученными лицами офисных сурков и хомяков в натянутых манишках и пиджаках, с выжатыми глазами и с лоснящимися от пота щеками. Словно их глаза-маслины выдавили прямо на эти щеки свой соленый сок, пока они продолжали до ночи обзванивать клиентов фирмы, предлагая фирменные консервы. Выполнять и перевыполнять поставленный план – такова была их работа, а еще одновременно выслужиться перед начальством, целиком забиваясь в консервную банку офиса.
4
   Если клерков и служащих я презирал, то буржуев я просто ненавидел. И дело здесь не в моей лени и не в неумении работать. Просто везде в этом городе буржуи к людям относятся, как к рабам. Даже к вакансии бармена такие требования, будто выбирают президента страны.
   Барменом я хотел устроиться в клуб-кафе «Лицедей», но не получилось. Впрочем, я не жалею. Я не раз испытывал на себе прелести местного рабовладения. Больше не хочу. Я вполне компенсировал эту работу свободой и посиделками в одном из клубов Питера. И свободными прогулками по ночному городу.
   Потому что существует два особых способа путешествий. Один – внешний, когда ездишь во все экзотические уголки мира, куда только душе угодно. Акинава, Сейшелы, Салоники, Чиангмаи… Такой способ живет в моих фантазиях: хочется путешествовать, но нужны деньги.
   А есть внутренний способ путешествий. Идущий от внутренней свободы. Когда размыты границы неба и воды, и ты в этом городе-музее идешь, куда пожелаешь, и, может быть, потом пожалеешь, а иностранцы сами слетаются к подножиям памятников и монументов этого города, то есть, по сути, к твоим ногам.
5
   И вот я ходил по этому городу, потому что какая-то сила вновь и вновь гнала меня на улицу, ночевал, где придется: на чердаках и в мокрых подвалах, у теплотрасс, там, где сливаются земля, небо и вода. В дешевых ночных клубах, в густых клубах танцпольного дыма и пара от теплотрасс: облака – как подушки под головой, земля – как нестираные простыни из-под больного в лепрозории, стекловата – как свалявшееся комками одеяло. И чувствовал, что эта внутренняя свобода, по сути, и есть халява.
   Но однажды я все-таки нашел свой особый, не иллюзорный, способ путешествовать. Потому что когда на очередном собеседовании очередной работодатель меня спросил, умею ли я заниматься впариванием, я, не моргнув и глазом, ответил, что всю свою независимую жизнь только этим и занимался, что впаривал и впаривал. Так я устроился в компанию, торгующую всякой ненужной всячиной в общественном городском транспорте и на остановках, в том числе путевками и экскурсиями по городу. Стоял возле Гостиного двора и зазывал прохожих. А потом, когда экскурсовод попал под троллейбус, я вызвался провести вместо него обзорную экскурсию, потому что не раз зимой садился, чтобы согреться, в экскурсионный автобус, а летом, чтобы проветриться, на речной трамвайчик и слушал, слушал рассказы об этом городе. В котором ты либо великий, либо полное ничтожество.
   Либо – либо. И третьей любви не дано. Ибо все остальные свои работы я считал лицедейством.
6
   И, надо сказать, в тот вечер у меня получилось. Я стал экскурсоводом, сталкером в этом городе мертвых. Работая не из-за денег – какие там деньги? – а ради свободы своей воли и власти. Экскурсоводство – это так себе, больше для души. Это единственная возможность свободно творить для меня, не имеющего никаких способностей и специального образования, а значит, шансов на прибыльную работу и долгий упорный карьерный рост.
   У меня нет профессии, которая бы смогла меня прокормить. Работать экскурсоводом – это единственная возможность руководить толпой. Нужно только встать на подножку автобуса или скамью речного трамвая, как артист, и через диктофон впаривать, вещать о великих событиях и великих зданиях, монументах и людях города-музея. Некоторым приемам, например, поклону после выступления, я научился у актеров, работая декоратором.
   Мне главное, чтобы людям было интересно, чтобы им было хорошо. Особого дохода это не приносит.
   Когда мне первый раз мужчина старой, но шелковой и прохладной рукой пожал руку, я подумал: вот старый педрила, во время экскурсии так и норовил до меня дотронуться. Ощущение его нереально-нежной женственной кожи долго не проходило и вызывало у меня приступ тошноты.
   Но когда я хотел уже идти мыть руки, то обнаружил прилипшую к ладони новенькую гладкую купюру. Вот откуда прохлада и нежность! Сначала я не понял: слишком мало, чтобы пытаться купить мои сексуальные услуги, слишком много для милостыни нищему.
   Поделившись с коллегами, я узнал, что на Западе экскурсоводам за хорошо проведенную экскурсию принято давать чаевые. Датчане давали чаевые в белых узких конвертах по несколько евро. Но зато чуть ли не всей группой.
   А однажды мне пытался всучить чаевые и местный абориген. Мы долго шарахались друг от друга.
   – Нет, возьмите!
   – Что вы, не надо! Оставьте себе!
   Было как-то ужасно неловко и стыдно.
7
   Но чаевые – не самое плохое. Хуже всего неинтересующиеся, зевающие, безразличные. Помню, один из экскурсантов сказал: «Я сюда приехал не для того, чтобы дома смотреть. А чтобы их покупать».
   Он присматривал квартирку где-нибудь в центре, на худой конец на Петроградской стороне, и просил меня подсобить в поисках. За то, что я принес ему газеты с объявлениями из почтовых ящиков, он мне дал большие чаевые. А потом пригласил на чай с ланчем в неплохой китайский ресторанчик.
   Абсолютно невыносимый человек без чувства юмора. Только и говорил о себе и своих деньгах. О квартирах, в которые вкладывается по всем перспективным направлениям. Потому что нельзя класть яйца в одну корзину.
   В ресторане он заказал себе деревенское яйцо всмятку с оранжевым желтком и красной икрой. Дешево и сердито.
   – В Москве жилье слишком дорогое, а значит, скоро так будет и в Питере, – пояснял он, медленно разжевывая яйцо. – Ибо власть захватили питерские: правительство питерское, и заводов много зачинается.
   И все без иронии и самоедства, с чувством собственного достоинства, с вполне самодовольным от съеденного яйца лицом. Я не знаю, как досидел до конца ланча, чтоб не бросить ему в рожу листом китайского салата.
   Как он может мне, бездомному, говорить о своем черном риэлторстве? Помню, в первые дни пребывания в Питере, когда у меня не было крыши над головой и вдруг зарядил сильный летний дождь, я, спрятавшись под козырек бутика, увидел над своей головой белую растяжку: «Купи себе этот дом. Участвуй в программе долевого строительства».
   «Издеваются, суки! – подумал я, стоя под козырьком в одиночестве. – Что я смогу купить с моим доходом? Разве только этот козырек, потому что на саму растяжку денег не хватит. И еще – нет ничего страшнее унижения полной ненужностью и равнодушием окружающих тебе людей».
   Может быть, покупающим дома в центре Питера стоит принять долевое участие в судьбе беспризорных или бездомных. Потому что это вы, сытые и довольные, сидите у своих телевизоров и через них, как через оконные стекла, наблюдаете, как малые дети и взрослые мужчины, каждый десятый из которых с высшим образованием, погибают за колючей проволокой социальной изоляции, словно в гетто.
   Но помните, вы, как те вертухаи с вышки, что деградируют, теряя сочувствие и социальное чутье, вы тоже обречены на гибель, потому что пять миллионов детей, что сейчас просят у вас на кусок хлеба, вырастут и сметут вас с высот ваших вышек. Они уже сейчас целая армия.
8
   А мой собеседник все трепался и трепался над белой тарелкой. О том, как он присмотрел себе квартиру на Петроградке с лепниной на потолках. Рядом дом с пауками Лидваля. И о том, как он все там переделает под хайтек и евро, потому что не любит всю эту русскую аляповатость. И потому что сегодня другая мода. «Пора рубить бороды нашим старым домам-боярам, – говорил он, – как это в свое время делал Петр I. Надо идти в ногу со временем. И евроремонт – тоже неплохое вложение средств. С евроремонтом жилье можно сдать за хорошие деньги иностранцам. И так, риэлторствуя, на родине ждать, пока недвижимость подрастает в цене».
   Я бы мог подумать, что он шутит, если бы к тому времени не был уверен, что у него совсем плохо с чувством юмора. И тут я взбесился, так что мне в первый раз пришла мысль захватить автобус с заложниками. И увидеть на первом сидении его недоуменное круглое, холеное лицо. «Нельзя класть яйца в одну корзину». Я так и видел заголовки таблоидов вместо неоновых вывесок. «Террорист-сталкер захватил автобус с туристами». «Среди жертв смертника оказался крупный бизнесмен-риэлтор».
   Вместо растяжки над Невским перед моими глазами красовался заголовок: «Террористы захватили лучшего из лучших владельца квартир, коттеджей и пентхаусов».
9
   Дети с конгресса, приехавшие со всего мира, с которыми я сейчас провожу экскурсию и рассказываю о красотах этого города, об архитекторах Гречинском и Кваренги, хотя ничего и не понимают в стилях, изо всех сил стараются вслушаться и вникнуть.
   Лучшим же моим клиентом-ценителем за всю практику была пожилая дама с седым пучком волос под беретом. «Бэрэтом», – как она говорила сама. Почти вымерший вид старой питерской интеллигенции, что дорожит каждым здаием. Сухая, худая, она останавливалась у каждого дома и подолгу стояла, задрав голову и разглядывая пилястры и лепнину до тех пор, пока жилки и желваки на ее шее не начинали натянуто дрожать, словно не выдерживающие напряжения нити струн.
   Однажды мы с той дамой оказались в неизвестном районе. Сначала ехали и ехали. А потом шли и шли улочками. И вот мы очутились в одном доме, который, по ее словам, должен был перестраиваться изнутри. Реконструкция, а не реставрация. Большая разница.
   – Я думаю, этот дом ХVIII века, – сказала она, внимательно рассмотрев здание, и вопросительно посмотрела мне в глаза. Я ничего не мог ей ответить и поэтому отвел взгляд.
   – А давайте зайдем внутрь и проверим.
   И вот мы уже входим во двор через узорные, чисто питерские, ворота и попадаем в заброшенный дом на Литейном. Пустые, разбитые окна и парадные лестницы с коваными перилами. Огромное треснутое и запыленное зеркало отражает как подъем по этой лестнице, так и спуск вниз. В одной из квартир мы обнаружили несколько бездомных подростков.
   – Привет, Ирек, что тут делаешь? – подошли ко мне пацаны.
   – Ну вот, – сказала женщина, – вы, кажется, знакомы. Оно и к лучшему. Я как раз хотела просить жильцов сохранить этот чудо-дом.
   – Не беспокойтесь, мадам, – сказал один из подростков, Курт. – Мы сделаем все, чтоб отстоять этот дом как памятник нашей архитектуры.
   И даже трудно было понять, чего больше в его словах: иронии, горечи или уверенности в собственных силах.
   – Это здание не уступит в своей красоте Эрмитажу, – говорит женщина.
   – Точно, – соглашается Курт.
   Мне же от стыда хочется побыстрее покинуть квартирку и увести дамочку. Я не раз наблюдал, как эти мальчишки жгли костры и мочились прямо на стены. Не здесь, но в домах, когда-то не менее прекрасных.
   Гнилому городу – гнилые внутренности.

Глава 4
Отель-Мотель

1
   Радио принес брат, и оно по форме напоминало персик, по цвету же синее яблоко Матисса. А по содержанию гранат или лимон, точнее, гранату или лимонку с шипами и кислым привкусом смерти – кто его знает, что там внутри. И остается только, чтобы не раздражаться по пустякам, крутить чертову ручку радио туда-сюда, пытаясь по звуку догадаться о сути, хотя все шейхи: и Фатих, открывающий последнюю страницу, если читать книгу не по-восточному, и Рустам-ага, сошедший со страниц книг не о герое Рустаме, а книг о шейхе Рустаме, и Абу Зари, пришедший с восходом солнца и скрывшийся со своей проповедью где-то на западе, – все говорили ему: радио – очень опасная вещь, в ней полно ненужного взрывоопасного хлама. Радио вроде той притягательной игрушки для детей, валяющейся на дороге между Каиром и Александрией, Багдадом и Басрой, Кабулом и Стамбулом. Той игрушки, что вроде бы помогает скоротать время в кабине у водителя автобуса, но на самом деле эта игрушка напичкана тротилом и отрывает не только руки и ноги, но и голову.
   Али же продолжал крутить ручку радио, словно играть со смертью, и сквозь хрип и шип океана он пытался на волнах эфира долететь до «Страны тысячи и одной ночи», туда, где скрывается его возлюбленная Алла.
2
   И то, что она сейчас где-то здесь, в этом городе, куда чудесным образом, словно на ковре-самолете переместился и он сам, делало пребывание Али в огромном пустом номере еще более невыносимым. Ведь что делать в огромном и холодном доме? Что делать в огромных хоромах ванной с хромированными кранами и сияющими золотом ручками и поручнями? С умывальником и туалетным столиком из яшмы, с душистым халцедоново-желтым мылом и гигиеническими салфетками, пропитанными чередой, для умащения и тонизирования кожи. С кристаллами океанической соли в пластиковых банках и масляными шариками, словно снятыми с нитки четками, для снятия стресса и релаксации, для укрепления нервной системы. Что еще делать, как не слушать болтовню по радио и не бултыхаться в джакузи?
   Потому что поистине есть такие отели, в меню которых не семь видов напитков в бокалах и рюмках, а семьдесят видов наполнителей в ваннах. А если вы готовы выйти за рамки меню, специальные сотрудники в миг наполнят для вас джакузи шампанским элитного сорта с головокружительными пузырями за несколько тысяч евро.
   Но и без шампанского возбужденное сердце Али колотилось, а голова кружилась. Весь вечер Али не находил себе места: первые три часа он слонялся из угла в угол, залезал через каждый час в джакузи. Пил кофе с миндальным печеньем и белоснежным рафинадом. И читал, читал намаз.
3
   Ведь есть такие отели, в номерах которых сразу же хочется читать намаз. Может, поразившись их райским великолепием и красотой. А может, будучи ошарашенным бессмысленностью их огромных размеров и пустотой, в которой уютно себя может чувствовать разве что хасим – ветер джиннов и пустыни Сахара. Вода от дуновения которого закипает сама собой даже в джакузи. И начинает булькать, словно в нее вместе с потоком ветра попали куски сахара.
   Али провел ладонью по гладким плитам кафеля кофейного цвета и цвета пустыни в сумерках, таким гладким, будто их веками лизал ветер-пес хасим, зализывая своим горячим шершавым языком, словно раны на своих лапах, создающие эффект старины трещинки. И вдруг рука Али угодила в горячий поток сухого воздуха, и его лицо, и волосы обдуло иссушающим жаром из пасти сушилки. Обдало спертым воздухом такой страшной силы, что руки и лицо Али высохли в мгновение ока. И юноша сразу почувствовал себя вновь в родной пустыне, в момент начала бури, от адского завихрения которой прячется все живое. К тому же гладкие настенные плиты и кристаллы океанической соли на кромке ванны, оставшиеся после отлива воды, напоминали его родные скалы, которые он излазил на пузе вдоль и поперек.
   Решив спастись в образовавшейся естественным путем впадине – лагуне, Али бросился в ванну, и тут вдруг прилив – вода начала прибывать стремительно. Но не просто прибывать, а еще и булькать-трепыхаться, словно ветер хасим проник и в эту лагуну. Поэтому Али не выдержал и выбежал в комнату, подальше от сушилки и джакузи, где накрылся барханом одеяла, спрятался с головой под него, словно суслик, а потом все-таки взял пульт и чуть было не нажал на кнопку, чуть было не вызвал джинна. Чтобы тот перенес его назад домой. Но вовремя одумался и отложил пульт в сторону.
4
   Собственно, тут и начинается наша история. Потому что подсознательно Али не спрятал пульт далеко-далеко, а положил на столик, рядышком с собой. А чтобы как-то удержаться от взглядов на это зло, исчадье порока и соблазна, Али пытался смотреть в окно и думать об Алле.
   Но, с другой стороны, думал он, разве любовь не более взрывоопасна, особенно если она запретна? А вся эта любовная история началась с покушения на запретные плоды. Говорили же ему и великий шейх Абу Зари, и Аль-Рустами, и Фатих-бей: не смотри телек, не слушай радио – по нему передают музыку для танца живота.
   Ведь всем в их стране хорошо известно, что телевизор – та же игрушка с радиоуправляемой миной, от которой полно детей в их городке осталось без рук или ног. Сегодня по нему покажут какой-нибудь сюжет, а завтра, считай, прилетят черные ястребы из города, где есть небоскреб-утюг, утюжить кассетными бомбами таинственные пещеры. Хотя истинные таинственные пещеры Торо-Боро, полные бесценных сокровищ и разбойников, прячутся именно в подобных отелях.
   Да, телевидение – это большое зло, как и кассетный магнитофон и радиоприемник. Как и вообще все блага цивилизации с их демократией и бытовыми приборами. Что уж говорить о выпускающих горячий пар танках и бомбардировщиках-утюгах. Но, клянусь, он не сам включил телевизор, как не сам вышел на улицу без надобности.
5
   Впрочем, вернемся в отель. Ведь есть такие отели, которые взлетают на воздух, если только к ним можно подобраться. Потому что они стоят, словно пуп земли, словно столб из первосортной белоснежной соли, возвышающийся надо всем миром. И выглядят так красиво, так подтянуто, с такой гордой осанкой, что, глядя на них, сам цепенеешь от восторга и превращаешься в соляной столб.
   Потому что внутри этого отеля, по слухам и словам уважаемых стариков и шейхов, находятся настоящие Содом и Гоморра. В них казино и аукционы, сауны и стриптиз, а иначе бежал бы из этого автономного мира, величиной с два древних города, пророк Лут со всем своим благородным семейством. Бежал бы со словами, что «они будут разрушены, как только мы покинем их. Подточены ветром джиннов, взрывом земли, землетрясением. Но вы не думайте ни о чем, и не горюйте, и не оборачивайтесь в сожалении о такой жизни».
   Потому что есть такие отели, про которые шейхи говорят, что они возведены джиннами. Что они исчадие греха и разврата. Что они пещеры сказочных сокровищ и лабиринты страсти. Что они мир плутовства и казино, сплошное шулерство вперемешку с шарлатанством. Отели – загадка на загадке, загадки ради загадок, обман и колдовство ради сна наяву.
   Отели, про которые завистливые и участливые языки, облизываясь, говорят, что они взлетят на воздух, если только террористы не пожалеют такую красоту.
6
   Да, эти отели выглядят гордо и независимо у границ богатого мира, на страже его комфорта, благополучия и роскоши. Ведь, по слухам, в каждом таком отеле собственные источники электричества и скважины в километры, из которых они черпают холодную колодезную воду. А в бедном городке несчастный ишак по кличке Стремительный доставал и доставал воду, из последних сил ворочая колодезное колесо. И за ней приходилось ходить на другой конец городка с кувшином на плече, а потом долго греть на солнце. Потому что мать берегла керосин и дрова, стараясь лишний раз не разогревать воду на огне. Берегла до такой степени, что в какой-то момент казалось, что все в доме пропахло керосином. Но это был запах кислого пота, плавящегося под палящим солнцем тела.
   А ночью так холодно, ночью вода остывает очень быстро, и с утра приходится брать омовение самим холодом, а если воды нет то и пылью. А здесь горячая вода течет из одного крана с холодной в любых количествах, стоит только легонечко повернуть ручку, – как такое может быть, Али не мог взять себе в голову. Не мог понять, как с одной стороны от него может находиться его мать, измученная, постаревшая раньше времени, с сухими мозолистыми руками, а с другой – гордо возвышаться над остальным миром независимо ни от чего осанистые отели-господа.
7
   А рядом с такими шикарными и богатыми отелями, всегда красивые женщины. Они готовы делать что угодно, унижаться, сдувать пылинки-чаинки за хорошие чаевые. Убираться, сметая пыль какими-то палочками с пестрыми павлиньими хвостами. А на спине у них тоже хвосты из завязей фартука, словно это завязь фрукта. Персика или абрикоса.
   Именно с такой горничной познакомился Али, когда та пришла поменять банные принадлежности.
   – Привет, меня зовут Виталия! Ой, какой маленький прелестный мальчик! Что, миленький, сидишь в темноте и скучаешь? Ну-ну, не скучай, не скучай, не надо, – погладила горничная мягкой нежной рукой Али по голове. – Хочешь – телевизор посмотри. А ну-кось, киса, возьмем пультик и посмотри мультик, – ласково щипнула она Али за щеку.
   И тут эта горничная Виталия в неприлично коротком платье нагнулась, чтобы в одном грациозно-эротичном движении взять с журнального столика пульт и включить эротический канал. И тут начался такой разврат!
   – Ой, это тебе еще рано! – резко оправила юбку горничная. – Посмотри-ка лучше стрелялки. Если, конечно, ты не боишься, мой милый мальчик!
   Ну вот, – невольно взглянув на экран между ног горничной, подумал Али, – начинается. Начинается его проверка и вербовка. Ведь его предупреждали старики и уехавшая в Европу на заработки молодежь, что, прежде чем дать вид на жительство, им предлагают посмотреть фильм с купающимися в бассейне голыми тетеньками и целующимися на сцене взасос гомосексуалистами. И в зависимости от реакции решают, достаточно ли туземцы созрели для западной «политкорректности» или нет.
   А потом еще показывают сцены насилия, мордобоя и кровавых убийств. А также сцены сжигания флагов западных государств и тоже, по датчикам, проверяют на совместимость.
8
   Впрочем, в мире есть такие маленькие мальчики, которых уже не испугаешь ни дулом пистолета, ни взрывающимися бомбами. Мальчики, которые будут улыбаться при всех угрозах, исходящих от взрослых, иронически улыбаться, копируя улыбку смерти, до тех пор, пока взрослый не смутится и не испугается сам той надменно-снисходительной улыбки, которая заиграла на лице Али, когда он одним глазом посмотрел на экран и увидел совершенно неправдоподобные сцены боевика, а другим глазом поймал изумительные, восхитительные огни-алмазы в широко открытом декольте окна. Потому что есть такие отели, окна в которых – как чересчур откровенное декольте на всю стену, с открывающимся видом на залитый соблазнами город.
   И, чтобы не смотреть в окно плазменного телевизора и на горничную, Али посмотрел сбоку от себя в окно. И увидел снежинки, похожие на комочки хлопка. Лунный свет тоже напоминал хлопок или рис в их родном Саммари. А что это, как не скопище джиннов или не мираж там, за окном? Ведь столько огня, столько хлопка, риса и сахара сразу могут дать только джинны из сказок.
   Али упорно смотрел на снежинки до тех пор, пока не раздался хлопок: то ли хлопнула фрамуга окна, то ли двери за горничной. И одна из снежинок полетела, полетела вбок и привела-прилипла как раз к экрану телевизора. И там, словно в плавильной печи, растаяла и стекла как слеза.
9
   «Снег, – подумал Али, стирая блеснувшую слезу со своего отражения в телевизоре, – как белый хлопок, как тополиный пух в родном Саммари». Он вспомнил дом, вспомнил родной город и чуть не расплакался. А снег все валил и валил, как хлопья хлопка с лебединых рук матери, когда они всей семьей убирали его с поля. И покрывал землю, как соль, которую мать то и дело стирала со лба Али в жару. Этой соли было столько, что спустя неделю хлопчатобумажная рубашка просто с треском разлеталась на куски от встряхивания. А чтобы купить такую же рубашку, им нужно было отдать недельный заработок.
   А тут, на экране, девушка в хлопчатобумажных футболке, и такой короткой юбчонке, и в хлопковых носочках играет в теннис. В такой чистой, такой белоснежной и полупрозрачной одежде – ну просто ангел во плоти. И кажется, еще один взмах ракеткой-крылом, еще один болезненно-нежный выкрик, и футболка порвется-прорвется, как крылья бабочки.
   Смотреть на нее было очень приятно. И Али смотрел, смотрел, не отрывая глаз, как она взмахивает ракеткой, словно крылом. А когда потом ей вручили чек на миллион долларов и серебряную салатницу, Али чуть не упал с кровати. Зачем ангелу чек? – недоумевал он. Зачем ему чек на миллион долларов? И главное, за что? За то, что его Аллах наделил способностью летать по ровной зеленой площадке, как бабочка? Дал ему такой дар радовать людей?
   Миллион долларов. Столько зелени, когда их семье нужно всего тридцать долларов, чтобы их не выселили из глиняного дома. И еще небольшой садик – это мечта его матери.
10
   Но потом ангела называли именем. Мария Шарапова. Мария – как имя матери Иисуса, – подумал Али, а Аль-Шараф – имя нашего господа. Хорошее сочетание, подумал Али, поняв: нет, это не ангел. Это человек. И этот человек за час игры получил больше денег, чем его мать, тетки и дяди, вместе взятые, заработали за все время своего существования. Да какие тети и дяди! Целый квартал не сможет получить такую сумму, если продаст себя и свое имущество с потрохами.
   Нет, это не ангел. Это белая американская бабочка семейства медведиц и карантинный вредитель, что сжирает листья фиников и мандаринов, сжирает последние еще оставшиеся крохи нашей страны.
   Ползет, тля, зараза… Прет, как танк, из Америки, вслед за колорадским жуком в пятнистой каске. Высадилась на наш берег с одного из иностранных кораблей и благополучно прижилась на новом месте. Свила гнезда на всех ближайших улицах, опутала паутиной, словно агентурной сетью, все плодово-овощные культуры. А чересчур теплая зима ей только в радость, как раз благоприятные условия для выживания вредителя. И нет никаких сил с ней сладить, кроме как травить химическим оружием, неожиданно налетая из-за дерева… Ату, ату его!
11
   – Браво, браво! – кричала стоя толпа болельщиков, переполнивших стадион. Али же, развалившись в кресле, смотрел на девушку, что сжимала в руках огромную серебряную чашу, серебряную салатницу, как объяснил ведущий. Полную теперь уже зеленой капусты.
   Вот бы в такой салатнице – порубать салатику моей семье! А не этой американской белой бабочке на зеленом континенте, думал Али. Его всего трясло от возмущения. Ему не было дела до богатств этого мира, как ему не было дела до богатых родственников и горожан, пока те не вмешивались со своим богатством в дела их семьи, не кичились своим богатством, не выпячивали его и не совали под нос с большого экрана телевизора. Не указывали, что и когда им делать.
   Он ненавидел их не за то, чем они являлись, а за то, что делали. Али просто трясло от возмущения. Совсем, суки, потеряли стыд. Ходят и кичатся. По всем каналам показывали звезд, одетых в вызывающие наряды и разъезжающих в вызывающих машинах, все пальцы, и шеи, и щиколотки обложены камнями. И тут же каждые шесть минут убийства, болезни и смерти каких-нибудь бедолаг. Али хотел вскочить и сам начать тыкать носом всех этих скотов в дерьмо, что они принесли с собой. Чтобы в следующий раз за собой убирали сами.
   «Наверное, я не прошел тест на совместимость! – спохватился Али. – И меня сегодня же выселят из этого отеля». И тут, усиливая его страхи, раздался телефонный звонок.
12
   Когда же звук зуммера, требующий взять трубку, медленно, словно гусеница, дополз до сознания, Али резко оторвал трубку в виде банана от стебля, словно стряхивая белый провод гусеницы.
   – Добрый вечер, Али! Это Анна. Али, вы не забыли, что у нас в программе ужин?
   – Нет, – выдохнул напряжение Али.
   – Значит, через пятнадцать минут в ресторане. Ресторан называется «Седьмое небо», потому что находится на седьмом этаже. Али, вы сами найдете дорогу или за вами зайти?
   – Найду, – кивнул он.
   – Договорились, только не забудьте взять свой пропуск и талоны.
   – Приду. – Али с облегчением положил трубку, так как очень сильно напугался. Он впервые в жизни отвечал на телефонный звонок и не сразу понял, кто это. Вначале он обомлел. Ему казалось, что это девушка-ангел с ним разговаривает, потому что именно ее, радостную и сияющую, он видел во весь экран телевизора. Девушка говорила, а звук куда-то пропал. Он, как и шнур, белой гусеницей уползал за тумбочку с телевизором. Только ее шевелящиеся алые ягодные губы и персиковые листья-щеки и видел Али.

Глава 5
Логистика марионеток

1
   Да, забыл представиться, зовут меня Ирек, – что значит «свобода», а другое значение этого слова «слива». Ведь я, как жизнерадостная слива, сорвался с древа рода в этот город, дающий столько надежд и открывающий столько перспектив. Но в итоге угодил под пресс металлического неба, что с каждым днем выжимает из меня все больше и больше соков. Потому что буржуи этого города слишком много хотят. Они на пару со здешним климатом делают все, чтобы лишить человека уверенности. Буржуи вместе с небом, куда только смотрит антимонопольный комитет, словно сговорились, и вот ты уже ходишь в зыбкости, в нереальности. Такое ощущение, что еще немного, и ты окончательно уйдешь под землю.
   Ведь в этом городе можно быть либо великим, либо ничтожеством. Потому что
   Питер – гнобящий город. Он гнобит своих жителей, гнобит неустанно и непреклонно. Представьте себе пышущий энергией и здоровьем фрукт, этакую жизнелюбивую улыбающуюся девочку-персик или парня-абрикоса. И вот он приезжает в этот город под стальной пресс этого неба, и это небо начинает его давить, давить, пока он не ломается и не начинает бродить. И сам забирается в бутылку, загоняет себя в яму, в чан колодца.
   И вот он бродит, бродит по этому городу, начинает в поисках работы и сносного жилища заходить в бары, но не может найти ничего подходящего. Хотя самое время ему устроиться в какую-нибудь компанию собирать коробки у конвейера и снять маленькую халупу. Но вместо этого он меняет последние деньги на японское сливовое вино, водку-чачу из свежего винограда или самогон-сливовицу.
2
   Вы спросите, какая особая ценность в бесцельном кружении-брожении по городу? Но если что-то где-то бродит, то что-то обязательно должно получиться и выйти. Я тоже не понимал в детстве, глядя на полет стрекоз или бабочек, зачем они так беспорядочно и резко перемещаются, срываются с цветка на цветок, а потом возвращаются обратно. А потом однажды, когда я очутился далеко-далеко от дома, до меня дошла особая мистика такого перемещения.
   Мистика в самом пути. Дорога начинает управлять тобой до того, как ты успел о чем-то подумать, она думает за тебя и руководит тобой, петляя очень гибко. Это я понял на собственном примере. Так, иногда, работая курьером, я не выбирал, не продумывал и не расчерчивал логикой маршрут, а шел, полагаясь на провидение, и, как ни странно, нелогичные, казалось бы, действия оказывались в конечном итоге единственно правильными.
   Однажды вместо того, чтобы пройтись пешком и сэкономить на проезде, я поехал кружным путем и нашел пятьсот рублей. Или, выбирая по воле рока более длинный путь, не попадал в пробку и выигрывал во времени. Мелочи, конечно, но тут главное – мистика; все-таки меня удивляло, как слепая судьба может быть мудрее твердого расчета и логики.
3
   А что, если он все-таки существует, – подумал я однажды, столкнувшись с очередным таким случайным опровержением логистики, – и указует мне своим перстом путь? Ведь для каких-то целей я тоже рожден. Для чего-то я нужен здесь. Но для чего?
   И только задал себе такой вопрос, как очутился у изразцов мечети. Помню, в ту осень шатался, точно не зная, чем себя занять. Я шел вдоль стены Петропавловской крепости, по опустевшему пляжу, на котором еще пару месяцев назад бурлила свободная пляжная жизнь, а теперь консервативная погода сковала тонкой кромкой льда землю и воду, как наручниками, посадив всех уже нагревшихся и нагрешивших под домашний арест.
   Я шел и смотрел на казематы Петропавловской и на Зимний дворец, мало чем отличавшиеся по сути, – там и тут люди прячутся под музейными сводами от смурного взгляда надсмотрщика-погоды. И речные камешки залетали мне в ботинки горохом или фасолью, прямо под пальцы, словно в наказание нерадивому студенту.
   – Попрыгунья-стрекоза, скоро уже зима, – говорил я себе. А у меня снова на тот момент не было ни работы, ни денег в кармане. – Ничему-то тебя жизнь не учит.
   Нужно было куда-то срочно устраиваться в очередной раз. И как-то само собой получилось, что, пройдя по Петропавловскому пляжу, я вышел к Заячьему острову. А потом через мостик и сквер – к мечети. А там праздник, оттуда повеяло аппетитными ароматами сладостей, как из выложенной гжельскими изразцами печки купеческого дома. Купол в виде глазурованного горшка, ухват полумесяца…
   Не имея предубеждения, я зашел внутрь, чтобы погреться, а если удастся, то присоединиться к кому-нибудь и перекусить восточными лакомствами. И встретил там ребят, усевшихся полукругом-полумесяцем: все будет кока-кола и миндальное печенье.
4
   – Парень, ты один? – спросили меня ребята, сидящие на ковре.
   – Да.
   – Тогда присоединяйся к нам.
   – Давай, давай, не стесняйся.
   Вот так просто, по-душевному. Безо всяких понтов и предварительных разговоров-собеседований и выяснений они взяли меня в свою компанию. И я, полагаясь только на перст Божий, который, как божью коровку, должен был рано или поздно пустить меня с одного из разводных мостов-пирсов этого призрачного города навстречу моей судьбе, присоединился к этим ребятам.
   Их сидело четверо на восточном коврике с вытканным минаретом, похожим на ствол дерева. Дженг, Баталь, Азам и Хатим. В мечети, как выяснилось вскоре, отмечали праздник Ночи Предопределения. И я остался там на всю ночь. Ляйлят-аль-Кадр – ночь, которую проводят все вместе. И молятся, и общаются.
   Кто-то из них был знаком и раньше. Но однажды Ночь Могущества они решили провести вместе и пришли в мечеть. Кто-то достал испеченные бабушкой пирожки, кто-то купленный в кондитерской торт, кто-то кока-колу, а кто «настоящую дагестанскую минеральную горную воду». Дженг, например, работал шеф-поваром в одной забегаловке и принес остатки шаурмы, приготовленной собственными руками, и восточные сладости.
   Они мне здорово помогли: Дженг время от времени подкидывал продукты, Хатим – помог поступить в техноложку, его папа был какой-то крупной шишкой, вроде бы чиновником в министерстве. А дядька – то ли мелким чиновником от науки, то ли всеми уважаемым ученым-физиком. Если честно, я его не видел никогда сам. Только на фото и DVD. Зато позже хорошо познакомился с его сыном Таахиром – троюродным братом Хатима.
   Когда я поступил в техноложку, у меня появилось и жилье – комнатка в общежитии с одним соседом-технологом, специалистом по технологии разбивания женских сердец. Баталь помог мне купить и привезти обои и краску, Азам со своим другом Сафаром – сделать ремонт.
5
   И завязалась настоящая дружеская беседа. За чашкой чая мы просто обменивались мыслями и мнениями. Простое бла-бла-бла, пронизанное ненавистью.
   – Они заставляют наших женщин раздеваться, – говорил судья Хатим. Его речи нам тогда показались самыми рассудительными и спокойными. Сразу было видно, этот образованный малый прочитал много книг и знает, что говорит. Поэтому ни у кого не возникло вопросов, когда мы выбирали лидера нашей группы. – Заставляют снимать платки в школах и колледжах Франции. Устраивают конкурсы красоты.
   – А на одном из первых конкурсов красоты во Франции, – подхватил тему Дженг, – специально подстроили так, чтобы его выиграла турчанка. Это была месть Запада за то, что султан Порты, стоя у стен Вены, запретил танцевать грязный танец вальс и вообще устраивать ежегодные венские балы.
   Сам Дженг приехал из Ташкента, и я тогда подумал, что он, наверное, крымский татарин или турок-месхетинец, а может, и узбек или уйгур.
   – Да нет же, – заметил Баталь. – Сулейман Великолепный, пригрозив, запретил французскому королю жениться на своей родной сестре и устраивать по этому поводу торжественную церемонию с балом. Мол, негоже хвастаться своим гаремом. И за это красавицей первого конкурса гаремов для миллиардеров выбрали турчанку. Это специально было сделано, из мести.
   – Постойте, постойте, – говорит Азам, – насчет конкурсов красоты мне лучше знать. Я же из Нигерии, а тот конкурс как раз проходил в нашей стране. Я в то лето отдыхал на родине, и журналистка, которая освещала конкурс, она действительно сказала про гарем, оскорбив нашего Пророка. А самим конкурсом они оскорбили миллионы людей, которым нечего есть и пить. И это в нефтеносной стране черного золота!
6
   Азам – действительно негр из Нигерии, в этом его беда. Он швейцар. Не швейцарец, а швейцар. И потому он до сих пор раб швейцарцев. Он открывает им двери в гостиничном холле «Эльбруса». Он высматривает черные кэбы и лимузины, подъезжающие к парадному подъезду. Он в своем красном мундире выскакивает им навстречу. Он почти у себя дома между двумя искусственными пальмами у входа с рыжей, словно песок на закате солнца, ковровой дорожкой. Он, черный человек из Нигерии, прислуживает белым – в этом его проблема. Его зовут Азам, что значит «черный». Так записано в его заграничном паспорте и анкете. Но он хочет из «черного» превратиться в «решительного» – Аззама – с двумя звонкими «з» – зуммер сжатых зубов – «з» в середине. Его переполняет эмоциональная сила.
   В начале своего приезда в северную бледную столицу с белыми ночами Азам, нарядившись человеком-гамбургером с надписью на рекламной колодке на груди и на спине «Я здесь так загорел. А ты хочешь?», призывал посетить один из соляриев, что поджаривает кожу до румяной корочки. Крем для загара, фигура, пригодная для траха, тело, набитое силиконом. Серому холодному небу Питера всегда не хватало солнца, пусть даже искусственного.
7
   Затем на Азама нахлобучили белые парик, манишку, панталоны, комичные штиблеты и золотую наполеоновскую треуголку и выставили возле музея шоколада рекламировать черный и горький. В том числе и швейцарский. «Я шоколадный заяц».
   Азам терпел унижения на Невском, смешки и выпады скинхедов, пока не получил предложение не зазывать, а молча открывать двери. Так он стал служащим – все меньше зевак. А иностранцы привыкли к неграм-швейцарам.
   – В конце девятнадцатого века в Питере модно стало брать на роль швейцаров китайцев, – сказал ему как-то Ирек, – пройдет еще лет пятьдесят, и китайцы вновь станут хозяевами мира. Так что не парься ты так.
   И Азам перестал париться. Но с тех пор его главный враг – Белый человек. Белый, бледный, как смерть, человек, отраженный в зеркалах гостиницы. С дряблой старческой кожей. Абсолютно холодный и мертвый внутри. Ничего уже не чувствующий, разучившийся любить, страдать и сопереживать.
   – Тот, кто оскорбляет нашего Пророка и его сподвижников, – замечает Хатим, – будет гореть в аду.
   – Мы устроим им этот ад! – от всего сердца заявляет Баталь.
   – Они нас зажимают, не дают возможности развиваться нашим странам.
   – Они нас провоцируют, они искажают нашу религию.
   – Как искажают? – не понял Баталь.
   – Рисуют карикатуры, пускают наветы, – замечает Дженг.
   – Они запрещают нам пускать кровь баранам, будто бы это негигиенично и негуманно, – широко улыбается Баталь, – и живодерство по отношению к животным.
   – А убивать людей в Ираке и Сербии, это можно?
   – А покупать в гипермаркетах и сжирать мясо тоннами и еще креветок и устриц, а носить шубы из натурального меха, не зная и не видя, как мучаются животные, это гуманно?
   – Мы считаем себя вправе отвечать пулей на пулю в Багдаде. Насилием на насилие в Ираке, – говорит Азам.
   – Тогда мы будем пускать кровь им. Пусть своими глазами увидят, что такое кровь, – заключает Баталь.
8
   Баталь, пожалуй, будет самым взрывным и храбрым в этой четверке. Как выяснилось в процессе разговора, он даг – горец. Дагестан – от сочетания слов «страна гор». Точнее, он лакец. Его родственник – первый мусульманский космонавт Муса Манаров. Хотя я подозреваю, что половина Дагестана – родственники Манарова. И аварцы, и табасаринцы, и даргинцы.
   А родственник такого великого человека может быть только великим. Вот Баталь и решил стать великим и приехал в большой город. Баталь пробовал работать грузчиком на рынке. Рубил мясо, но быстро понял, что торгашество и мясные ножки – это не его.
   Вот ножи и всякие железки, да! На заработанные на рынке деньги там же, на рынке, у одного армянина Баталь купил себе разбитую четверку и стал бомбить-шоферить по ночам. Гонять по городу с бешеной скоростью, словно собираясь обогнать все космические ракеты всего своего рода, вместе взятые.
   Его дед и отец с самого младенчества затюкали Баталя в хлам подвигом его родственника Манарова. «Он повел наш народ в космос. Вот вырастешь, – говорили они, – и завершишь дело своего дядюшки Муссы по завоеванию космических обетованных пространств». Теперь Баталь хочет прославиться больше дяди Мусы. Насмотревшись фильмов о шотландце МакЛауде он дагестанец тоже, видимо, считает себя бессмертным.
9
   Баталь – бомбист. По ночам он бомбит, шоферит, таксует по улицам и проспектам города на своей четверке. Раньше бомбистов называли факирами, а еще раньше шоферами, от французского «шофе» – топить, растапливать углем. Это когда еще на машиных стояли паровые двигатели. Баталь, и правда, как будто под шофе от своих машин. Видели бы вы, как его глаза загораются, словно фары, стоит нам заговорить об автомобилях.
   Окончив в райцентре техникум по специальности «автослесарь» и отслужив в армии в ракетных войсках, Баталь приехал в Питер. Пока главным его достижением в жизни было то, что он в армии возил генерала. Люди в погонах пользуются большим уважением и авторитетом на Кавказе. Что уж говорить о генералах? Если Манарову за полет в космос дали лишь звание полковника, а Баталь возил генерала, значит ли это, что Баталь летает быстрее Манарова?
   Баталь обожает машины и все, что с ними связано. Кажется, он даже готов жениться на своем авто. На заработанный на улицах доллар он купил «копейку». Потом заработал еще и купил двадцать первую «Волгу». Сейчас копейка» и двадцать первая – его вторая и третья машины, любимая в автомобильном гареме – четверка, и Баталь мечется по трассам, не желая ни на миг расставаться ни с одной из своих трех ладных красавиц.
   – Ну ты, Баталь, настоящий султан, – шутим мы. – Мы думали, у тебя будет гарем из четырех машин: копейки, трехи, четверки, ну и девушки-двущки. А ты уже на двадцать первую секс-бомбу замахнулся!!!
10
   Жилища у Баталя нет. Он снимает гараж, где и живет. Часто Баталь спит прямо в машине. Или под машиной. Не задумываясь, он готов вступить в драку и бой с любой таксомафией и другими бомбилами за свое место под неоновым солнцем ночного Питера. Не раз Баталю били лицо и лобовое стекло. Не раз протыкали шилом шину и грозили проткнуть бок. Но Баталю все нипочем.
   – Ребята, мне терять нечего, – говорит Баталь, останавливаясь в очередной раз у выхода из метро, – либо пан, либо пропал. С какой стати я вам должен уступать, если здесь мой дом? Так что лучше убейте меня сразу.
   Вскоре вся моторная мафия махнула рукой на этого несгибаемого психа. Мол, от одного такого на весь город не убудет.
   Днем Баталь подрабатывает автослесарем при своем гаражном кооперативе, где и латает свои пробоины. К людям Баталь, похоже, тоже относится, как к механизмам и машинам.
   Гоняя и лихача по улицам, Баталь особо не задумывается о том, что может сбить пешехода или стать причиной автокатастрофы. Для него человеческая жизнь вроде не представляет никакой ценности. Иногда, вцепившись в руль, как Шумахер, и согнувшись, он думает, кого бы поэффектнее напугать, поддавить или подрезать.
   Для него почти все равно, на кого и зачем он наедет, напугает, подрежет-обстреляет каплями из-под задних колес, забрызгает ядом из луж, отравив весь день, оглушит сигналом или облучит резким светом фар. Главное – не цель, а средство ее достижения, главное – чтобы его адская машинка была классной: чтобы она покруче выглядела со стороны, чтобы она была похитрее и понадежнее и сработала на все сто километров в час.
   Механизмы и способы их приготовления завораживают и поглощают Баталя с головой. Баталь привык смотреть на людей через призму зеркала заднего вида и протектора колес. Он очень похож на тип откровенного боевого лидера, тщеславного и самолюбивого бойца-храбреца. Недалекая безрассудная храбрость и самоупоение, до мании величия, собственной силой, выносливостью, скоростью и храбростью при полном презрении ко всему и вся. А сам Баталь, как ребенок, весь на ладони, только подними крышку капота.
11
   – А что мы еще можем сделать в этой ситуации? – продолжает заводиться Баталь. – Что мы сможем сделать, если нам запретят исповедовать наши нормы, как во Франции?
   – Тогда мы вполне сможем объявить джихад, – говорит Азам.
   – Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Дженг.
   – Я много читаю и смотрю телевизор. И потом, у меня есть своя голова на плечах.
   – Постойте, – успокаивает всех Хатим, – для начала мы должны просто организоваться в некую организацию и начать отстаивать свои права. В некую партию или общественную группу.
   – И что нам это даст? – не понимает Баталь. Ему не терпится начать действовать прямо сейчас.
   – Когда нас много, мы уже сила. Мы сможем заявить о себе и объединиться с другими такими же партиями. Можем получить даже финансовую поддержку от различных фондов. Все спланировать и рассчитать, все тщательно подготовить, а если понадобится, и ждать, когда настанет время действовать организованно.
   – Правильно, – поддерживает Хатима Азам. – Если мы будем готовы и нас будет много, нас труднее будет заткнуть.
   – Послушайте, – вдруг говорит Хатим. – Мой братишка часто лазает по всемирной паутине и недавно вышел на сайт Аль-Каиды.
   – И что на этом сайте?
   – Могу дать вам ссылку. Там есть фетфа от Усамы бен Ладена. Призыв ко всем честным мусульманам организовывать группы сопротивления и действовать. Совершать акции неповиновения.
   – Для начала нам надо просто объединиться и чаще встречаться, молиться и разговаривать вместе, – говорит Дженг.
   – Да точно! – говорю я. – А потом уже можно будет захватить заложников и потребовать политического убежища на Западе, например, в Швеции.
   Моя шутка вызывает всеобщий смех. Вот так, с шутками и прибаутками появилась наша группа.
   Все, что мы обсуждаем, кажется мне стебом или шуткой. Для меня главное – уехать на Запад. Пробиться на паром или лайнер я так и не смог. До сих пор я часто хожу в порт, в эти северные ворота, и с трепетом в сердце смотрю на бушующие волны Финского залива.

День второй
Вторник. 14 февраля

Глава 1
Мурад

1
   Просыпаться или не просыпаться? А если просыпаться, то что будет потом? Чем закончится эта история? Или она закончится ничем, прервется на полуслове, как и многие другие? Будет ли она лучше, оттого что я проснусь, или хуже? Лучше ли явь сна? Хуже ли я своего героя из сновидения? Что будет с ним и со мной, когда мы проснемся? – такие вопросы мучили Мурада на пороге сна и яви своей изощренной каверзностью. «Что будет, если я проснусь, и будет ли вообще что-то? – вопрошал он себя. – Есть ли вообще хоть какой-нибудь смысл в реальности, в жизни, в сновидениях?»
   Зурной скрипнула дверь. Затем включились электробритва, или пылесос, или кофемолка, или кран горячей воды, или такси зашумело у подъезда. Мурад еще не привык и не научился различать звуки большого чужого города и большого чужого дома. К тому же он не хотел просыпаться.
   – Следи за меддахом, – ответил ему голос, неожиданно появившийся с той стороны границы сна и яви, – внимательно следи за меддахом.
   – За меддахом?
   – Да, за меддахом. За своим меддахом.
   – За своим меддахом?
   – Да, у каждого из нас есть свой меддах.
   – Но где он, мой меддах?
   – Вот, – сильно хлопнула дверь, – твой меддах уже здесь.
   Вскочив с постели, Мурад подбежал к окну, на тусклый свет уличного фонаря. Он еще плохо ориентировался в доме, в котором ночевал первую ночь, а когда наконец выглянул во двор, на засыпанную снегом дорожку, то увидел только удаляющуюся широкую спину дяди и закутанные в шаль плечи его юной жены, которую до этого не видел, – она жила в другой половине дома. Да еще дворника, что уже размел половину тропинки. Дворник стоял спиной и к нему, и к дяде.
   – Ну вот, – вздохнул Мурад, нет, не вздохнул, а зевнул, забираясь в постель. – Я не успел попрощаться-поздороваться со своим дядей. Теперь он решит, что я законченный соня и лентяй.
2
   Но только он подумал, что упустил своего сказителя, – ведь дядя должен был стать его проводником в этом городе, – как меддах всплыл перед ним.
   Он стоял спиной к нему и к слушателям в белой холщовой рубахе навыпуск и, похоже, колдовал, согнувшись над столиком кухонного гарнитура.
   Мурад интуитивно ощущал, что в комнате есть кто-то еще, кроме него и меддаха. Есть еще слушатели, и, усевшись полукругом, они замерли, следя за движениями сказителя.
   Кто они? Неужели ангелы?
   Они внимательно, как и Мурад, следили за человеком, на которого указал ему перст во сне, и черты лица которого Мураду пока еще не удавалось разглядеть, потому что меддах суетился над чашками, и пряди черных волос спадали на его белое лицо.
   «У моего сказителя, – подумал Мурад в следующую секунду, когда меддах откинул черную прядь с лица и повернулся к слушателям вполоборота, – не тюркская, а цыганская внешность. И он колдует не над своим фарфоровым лицом с тонкими чертами и лихо загнутым, красивым, как ручка чашки, хрящом уха, а над точно такой же чашкой.
   Что он готовит? Кофе себе или историю для нас?
   Нет, догадался Мурад, он готовит кофе, отмеряя, как аптекарь для благовоний или снадобий, пропорции зерен и сахара. А потому он не собирается в ближайшее время поворачиваться лицом к собравшимся полукругом и напряженно застывшим слушателям. Слушателям, что наблюдают за ним, прикрывая глаза пушистыми крыльями, как Мурад в эти минуты прикрывал глаза пушистыми ресницами и пуховым одеялом.
   – Когда же начнется ваш рассказ? – хотел было уже Мурад оглушить меддаха неожиданным вопросом. – Когда, меддах, вы начнете рассказывать мне мою историю?
   Но тут самого Мурада оглушил голос муэдзина, призывающий с минарета правоверных мусульман на утреннюю молитву:
   – Аллаху акбар, Аллаху акбар… – И Мурад понял, что пора просыпаться. Время последней отсрочки, в которое, он так на это надеялся, меддах заговорит, упущено. Время снов и развлечений прошло. Настало время молиться. Последнее, что видел Мурад перед тем, как распахнуть глаза и выкарабкаться из-под век, как черные, словно кофе, и влажные, словно их уже успели смочить кипятком, волосы меддаха откидываются тонкими пальцами так, будто их берут за ручку, с фарфорового лба. И Мурад понял – история этого дня уже началась. Так садитесь и слушайте.
3
   Хотя, может быть, она началась позднее, когда Мурад, на ощупь найдя тапочки и выключатель, пошел в ванную исполнить очищающий ритуал. И он протер водой глаза, руки и ноги, прополоскал рот и нос, намочил мочки ушей и, зачерпнув ладонями воду, поднес ее к пульсирующему темечку, оросил, как то велит шариат, свои волосы водой и, закинув их на лоб, сказал сам себе, глядясь в зеркало: «Доброе утро, Мурадик». Впрочем, в мечети его снова поманили пальцем духи снов, пока он, скрестив по-турецки ноги, ждал, когда придет имам. А тот все не шел и не шел.
   И Мурад даже позавидовал дервишу, что спал сбоку под одной из мавританских колонн, укрывшись верблюжьим одеялом, только обросшая голова выступала из-под него, как неуклюже свалившийся набок взлохмаченный горб.
   – Прав тот имам, что не отгоняет сны, – заговорила голова, глядя на Мурада сквозь припухшие, как у пьяницы, веки. – Ибо время пророчеств сменило время снов.
   «Вот счастливчик! – подумал Мурад. – У него есть возможность дожидаться имама под одеялом». А сам переспросил:
   – Какое время наступило?
   – Я не знаю, время какой молитвы сейчас. Утреней или вечерней. Здесь, в этом мрачном городе, в сумерках мрачного свода этого дома Всевышнего, все времена едины на вкус и запах. И цвет нитки моего одеяла, и цвет волоса на моей седой, но крашеной голове не позволяют это определить. Я лишь уверен, что настала пора копить, – продолжал дервиш, – копить в своей голове сны, как верблюд копит в своем горбу живительную влагу и силу. Ибо сказал Аллах, что Мухаммад – печать всех пророков и что верблюдица родила белого верблюжонка.
   Мурад с интересом слушал взлохмаченную голову, пока как назло не появился имам. И в тот же момент голова дервиша подобно взъерошенному сурку скрылась в норке одеяла, что полна припасов золотистых зерен и сладких пшеничных снов.
   Встав справа от имама для совершения двух обязательных ракатов-поклонов, Мурад увидел в оконце михраба, указывающего направление молитвы, вовсе не Мекку, а дом своего дяди. Мечеть находилась напротив этого высоченного строения. Дом дядя купил себе специально рядом с редкой для Петербурга мечетью – на Петроградской стороне. И лишь после того, как он совершил эту грандиозную покупку (полдома для себя, а полдома для чересчур юной жены), у него появилась возможность пригласить к себе готовых его вечно осуждать родственников – и первым, кто откликнулся на приглашение дяди, был Мурад. Во-первых, он никогда не был в большом городе, а во-вторых, был любимым и еще не научившимся осуждать своего дядю племянником.
   – Поклоняйся только своему меддаху, – услышал Мурад шепот головы за спиной, когда делал второй ракат, – только ему одному.
   Мурад совершал намаз к голове спиной, а к Мекке лицом, из чего можно было сделать вывод, что говорящий дервиш под свисающим вниз головой деревом люстры не его меддах.
4
   Вернувшись домой, Мурад первым делом стал искать телефон, что звонил не переставая минут десять, пока он его искал. А еще перед этим он искал ключи в кармане брюк.
   – Ты почему не берешь трубку? – спросил сердитый голос дяди, настолько сердитый и хриплый, что Мурад даже подумал: это не его дядя, а выразительный меддах, изображающий своим голосом большой гнев, отчего Мурад оторопел.
   – Я читал намаз, – сказал он, справившись со своими сомнениями.
   – А я стараюсь, звоню во все колокола. Думаю, как бы ты не проспал намаз.
   – А я не проспал! – улыбнулся в трубку Мурад.
   – Хорошо. А что ты уже сделал? Ну ладно, ладно, я не буду возмущаться, что ты так бездарно тратишь драгоценные минуты пребывания в столь прекраснейшем, божественном с архитектурной точки зрения месте. Чай на столе, творог в холодильнике, харчо в большой кастрюле. Позавтракай и займи себя чем-нибудь. Можешь почитать, а можешь посмотреть телевизор. Там тоже показывают много интересного. А когда я вернусь, мы с тобой устроим из твоего приезда фейерверк, сходим куда-нибудь, бриллиант моей души, где-нибудь послоняемся.
   – Куда? – с интересом переспросил Мурад.
   – Не знаю. Может быть, сходим поужинать в ресторан к моему другу. Но сначала мы с тобой пойдем искать дух Петербурга.
   – Дух Петербурга? – удивился Мурад.
   – Да, дух Петербурга, – оживился дядя. – Я сам давно собирался его поискать. А если нам не удастся его отыскать, то тупо залезем на крышу и посмотрим на город глазами ангела с Александрийского столпа.
   – Какого осла? – не понял Мурад.
   – Сам ты осел! – разозлился дядя и бросил трубку.
5
   А возможно, эта история началась позднее. Когда дядя позвонил еще раз и сказал, что ему надо срочно уехать в другой город. В Москву. Это займет пару дней. Это очень важная встреча, и она связана с безопасностью его бизнеса.
   – Возьми меня с собой, – попросил Мурад, скорее по инерции. О Москве, как и о Петербурге, он слышал много интересного из телевизора, которым уже успел пресытиться, ожидая дядю. Уж лучше один раз побывать, чем сто раз увидеть. А еще ему очень не хотелось оставаться одному в большом и пустынном городе. И в доме.
   – Не могу. Я буду встречаться с очень важными, большими людьми.
   – Я в машине посижу. – Мураду очень хотелось подольше покататься на дядином «Мерседесе».
   – Даже в машину не могу, Мурадик. Со мной поедут люди из службы безопасности. – Из какой безопасности, из своей личной или федеральной, дядя не сказал. – Мы будем решать важные вопросы. К тому же я всего на день. Одна нога там а другая уже завтра здесь. А когда я вернусь, мы с тобой устроим божественное мероприятие из твоего пребывания, ну просто фисташковый фейерверк.
   – А что мне пока делать, дядя?
   – Займи себя сам чем-нибудь. Что ты, маленький, что ли, Мурад? Ведешь себя, как не мужчина. – И, секунду помолчав, добавил: – Можешь попробовать поискать дух Петербурга сам.
   – А где?
   – Чаще всего он находится под пролетом мостика Зимней Канавки, что рядом с Эрмитажем, чуть правее, если стоять на берегу Невы лицом к двум ростральным колоннам, а к Эрмитажу спиной.
   – Что такое Эрмитаж? – спросил Мурад.
   – Это приют странников, гостей, пилигримов, одним словом, тех, кто ищет дух Петербурга, – полушутя пояснил дядя, – непутевых бродяг, лентяев и сонь, как и ты, – усмехнулся он, – что хотят общаться не с хлебом, а с духами. Хотя и не всегда их находят.
   – Приют, – повторил про себя Мурад. – Приют, – повторил он для себя и про себя.
   – Ладно, мне надо ехать. За тобой присмотрит моя жена. Слушайся ее, как маму. Я позвоню вам из Москвы вечером.
   – Хорошо.
   – Постой, постой, постой! У тебя деньги-то есть?
   – Есть, – гордо ответил Мурад, вспомнив, что матушка снабдила его аж двумястами рублями.
   – Если вдруг понадобятся, возьми в верхнем ящике моего стола в кабинете. Или в тумбочке в спальне.
   – Есть! – то ли огрызнулся, то ли отдал честь старшему по возрасту Мурад.
6
   Позавтракав, Мурад вышел на улицу. И опять его поразили совершенная красота и нереальность окружающих зданий. Но еще более поразили красота и нереальность самого воздуха. Самого ощущения сумрачного утра и света. Дымка над Невой. Облака над головой. И сизый лед под ногами.
   Окутанный и опоясанный красотой города, Мурад решил идти пешком, несмотря на промозглый ветер. Точнее, не идти, а плыть. Легкая ветровка с капюшоном надувалась и пузырилась, как парусина на мачте его тонкого костлявого тела. Порой он никак не мог понять, где находится: на мосту или на набережной канала?
   Когда же он, наконец, с помощью подсказок гидов, что зазывали его на кораблики, шхуны и суденышки различных мастей на каждом шагу, все-таки дошел до мостика у Эрмитажа и встал под него, его хрупкое подростковое тело сотрясало от леденящего душу восторга. Зачем садиться на лодочки и ботики, если ты и так плывешь и твоя голова расплавляется в обжигающих потоках холода? И соединяется с металлической гладью воды и неба, образуя тот особый сплав, в котором ты теряешь себя самого. И все выглядит слишком нереально, словно чудо-дворец мираж-эрмитаж в расплавленном воздухе пустынных одиноких зданий, таких же грандиозных, как вершины в его, Мурада, стране гор.
   Очарованный Мурад пошел дальше вдоль каналов и шел до тех пор, пока то ли в клубах пара изо рта, то ли в дымке над молочно-пепельной водой серого гранитного блюдца очередного канала перед ним не возник его меддах. Возник и не думал исчезать, несмотря на то, что Мурад несколько раз зажмуривал глаза. Сказитель стоял на мосту, перегнувшись через перила, и кормил хлебом уток, кидая крошки в каменную чашу с дрожащей от ветра водой. Едва намечающаяся белая корка-пенка льда напоминала Мураду сливки. И, словно в подтверждение тому, рядом со сказителем собралась стая кошек, хищно изогнувших спины и раскрывших пасти, словно хотели дотянуться зубами то ли до молока в граненой емкости, то ли до подплывших вплотную уток.
7
   Эти создания выглядели очень странно и мордами напоминали скорее молодых львов, а вытянутыми туловищами – горных козлов; змеиными хвостами они словно отбивались от своих искаженных водой отражений.
   – Ну же! – подтолкнул Мурад. – Где твоя чудо-юдо история?
   – Это химеры, – сказал меддах, не поворачивая лица к Мураду. – Ты чувствуешь, как они опустошают город жарким пламенем своего дыхания? Как они разрежают и переплавляют воздух?
   – Да, – выдавил из себя Мурад.
   – Однажды, – прошептал меддах, – один мальчик не по своей воле отправился в дальнюю страну и попал в город смерти. В город, из разломов и болот которого выходят странные одурманивающие пары. Стоило этому мальчику выйти погулять к сфинксам и пирамидам, как его оглушили эти газы почти до потери рассудка. И тогда он узнал, точнее, ощутил кожей, что такое дух Петербурга. Узнал, вдохнув его привкус смерти и сумасшествия.
   – Как его звали? – спросил Мурад чуть слышно.
   – Его звали Юсуф! – ответил меддах. – Потому что он и был Юсуфом. Потому что я хочу тебе рассказать о Юсуфе, судьба которого, впрочем, схожа с судьбой Юсуфа Прекраснейшего, историю которого наш Пророк советовал записывать и пересказывать другим, потому что это самая поучительная и самая прекрасная история, какая только была на земле, как сказано в Коране… А наш Юсуф не угодил своим братьям потому, что родился не красивым и стройным, а, наоборот, слишком тщедушным и никчемным. И был брошен ими в колодец этого города, чтобы уже никогда из гадкого утенка не превратиться в прекрасного лебедя. И только здесь, в колодце, на дне, близко к болотам и земным разломам, он уловил дух этого города. Дух сырости, нищеты, одиночества, болезни и смерти… – Ты хочешь слушать эту историю? – помолчав, спросил меддах.
   – Да.
   – Тогда вступай на этот мостик и следуй за мной в этой истории. Но сначала я открою тебе всю химерическую сущность этого города.
8
   Дальше Мурад только слушал, зажмурив глаза и затаив дыхание. Он почти ничего не говорил, стараясь не упустить ни слова из сказанного меддахом, речь которого ветер то доносил до слуха, то заглушал своим порывом.
   Он слушал историю о городе. О его величии и убожестве. О дворцах из серого мрамора и гранита, граничащих с хибарами бедняков, с трущобами-хрущобами из серых панелей и блоков. Они, словно северный балтийский флот, проплывали мимо Мурада из Питера к острову Цусима: Юсуповский дворец, что на Мойке, форт голландской слободы за ним дворец Великого Князя Алексея Александровича Цусимского, с гостиными в стиле Тюдор и коллекцией китайского и японского фарфора.
   Мурад слушал историю о городе, где разом ощущаешь как свое величие, так и свое ничтожество. О его колодцах, точно таких же беспросветных и глубоких, как тот, в который был брошен Юсуф и где он чуть было не сгинул. О каждом здании и памятнике этого города в отдельности. Слушал, пока не окоченел настолько, что не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и стал, будто застывшая фарфоровая емкость для историй. Такая хрупкая и незащищенная, готовуая зазвенеть и треснуть под порывами ветра и рассыпаться на осколки. Слушал, пока не ощутил себя, словно на дне ледяного колодца с замершей водой. Пока сам не превратился в каменный памятник, не застыл, как львы на портиках дворцов с беспомощно отвисшими лапами и губами и с шапками табачного снега на носу – как еще можно поиздеваться над беспомощными тварями?
9
   – Впрочем, не все сразу, – осекся меддах, понимая, что в первый раз перегружает Мурада. – Продолжим позже. Пока же следуй за мной в нашей истории.
   – Куда? – спросил Мурад.
   – В припортовое кафе, – ответил меддах. – Я вижу, ты совсем продрог.
   Поймав за хвост возникшую паузу, Мурад двинулся с места, чтобы хоть как-то согреться. Он шел за меддахом, который все еще говорил, выступая странным экскурсоводом. И этот его шепот то порывом ветра, то прибоем Финского залива, то перекатами волн Невы раздавался в ушах Мурада. Так бывает. Такой шум, словно вода не только под ногами, но уже попала и в уши.
   И хотя у него были деньги, половины их хватило только на то, чтобы заказать молочный коктейль в портовой забегаловке и соломинку. Которую, как выяснилось, не едят, а пьют, точнее, из нее пьют. Это Мурад понял, попробовав ее пожевать. Такую сухую и пластмассовую на вкус.
   А потом вспомнил, как кошки на мосту канала держали в зубах такие же длинные соломинки, протянутые под пролеты. И начал цедить через трубочку коктейль. Он ожидал почувствовать знакомый с детства вкус горячего молока. Но оказалось, что, пока Мурад приноравливался, коктейль порядком остыл.
   Каково же было его удивление, когда на дне стакана он увидел подтаявшие кусочки льда! Никогда раньше ему не наливали молоко со льдом.
   Химерный город, где коктейль оказывается ледяной смесью из канала…
10
   В кафе толстой официантке, которая, если бы пожелала, могла бы наполнить настоящим теплым грудным молоком не один стакан, Мурад казался жалким. Щупленький, тщедушный, в полуботиночках на тонкой подошве и легкой куртке-ветровке, он никак не мог согреться уже вторым пузатым стаканом кофе со взбитыми сливками.
   Мурад, и правда, был похож на одного из питерских чудиков. Впрочем, официантка уже давно привыкла к подобным посетителям, и вид Мурада не вызывал в ней ничего, кроме жалости. Его губы тряслись от холода, а колотили его внутренний жар и жаркий, несмотря на холод, рассказ меддаха.
   Глядя на то, как мальчик странно жестикулировал и постоянно переминал ошпаренные холодом губы, словно разговаривал с кем-то, официантка решила, что это очередной сумасшедший засел у нее в кафе.
   Сказитель же сидел напротив, смотрел на него спокойными, рассудительными глазами, пил кофе чашку за чашкой и ел один экзотический рыбный салат за другим. С длинными зачесанными волосами, в длинном черном пальто и длинном красном шарфе, он ласково смотрел на Мурада и между глотками продолжал свой рассказ об этом городе-химере.

Глава 2
Первая брачная ночь и санитарная книжка

1
   Что же, наблюдать за домом – так наблюдать. Спать я решил не ложиться, чтобы не вставать в четыре часа и не пилить через весь город. Мне не впервой шататься по улицам всю ночь напролет. И я совсем не чувствую себя одиноким. Потому что с домами – это знают мои друзья – у меня особые отношения. С домами я разговариваю, я их боготворю, и я их ненавижу. Особенно такие красивые дома, как тот, в котором живет этот воротила гостиничного бизнеса.
   А еще я могу часами смотреть на горящие окна. Могу представлять себе сценки из семейной жизни. Игры влюбленных, ссоры, скандалы. Даже первую брачную ночь молодоженов. Зарисовки на занавесках, так сказать. Чтобы как-то себя сфокусировать на другом, а не на своих грязных фантазиях, я стал вспоминать, как провел первую ночь в Питере.
   Какой была моя первая ночь с белой невестой? Я приехал в Питер в июне и угодил на белые ночи. Белые, как фата, и бледные, прозрачные, как испуганное лицо невесты в ночь перед расставанием с девственно-беззаботной прежней жизнью. Но было ли у меня право первой белой ночи?
2
   Я стал вспоминать свои первые ночи в Питере, свои крыши и подвалы, с которыми у меня особенно хорошо получалось разговаривать. Ох уж эти крыши и подвалы, сколько мне предстояло с ними сталкиваться! Знал ли я тогда, приехав в Питер, что сырые трипперные крыши и подвалы начнутся у меня сразу?..
   Хотя нет, свою первую брачную ночь с Питером я решил перекантовать на вокзале. Я надеялся прикинуться пассажиром, ожидающим своего поезда. Но с трех до пяти, как раз в то самое время, когда организм переварил все белки и остывает подобно машине без топлива, когда самое время сну подкосить даже сидящего, милиция попросила всех очистить помещение под предлогом санитарного часа.
   Всех, как паршивых собак, выгнали на улицу, хотя на огромных прозрачных саморазъезжающихся дверях, как на стеклышке под микроскопом, было крупными буквами написано, что и вокзал, и кассы работают круглосуточно.
   Видимо, работников – они же люди – тоже начинал морить сон. А на нас решили поставить биологический эксперимент.
3
   И вот я стою на улице, не зная, куда деться, ежась и сутулясь от холода. А потом, чтобы разогреть мышцы, пошел вокруг вокзала в поисках хоть какой-нибудь забегаловки – чего-чего, а таковых на вокзале хватает, – чтобы согреться чаем. Пока не наткнулся на открытую дверь, ведущую куда-то вниз.
   Я решил спуститься и посмотреть. Пошел, перешагнув через развалившегося прямо на бетонных ступенях лестницы бомжа, от чего мне стало жутковато.
   Но, к моему счастью, подвал оказался багажным отделением с низким сводчатым потолком. Так, кажется, и начались мои подвалы и чердаки. Помню, я не решился лечь на пол и прикорнул на железной полке приемного окна. Хорошо еще работало только одно окно, а другие были закрыты стальными решетками и заперты на амбарные замки. Железная полка оказалась вполне приемлемым вариантом, и я даже потянулся в наслаждении.
   В какой-то момент я потерял ощущение реальности, и мне начал сниться сон, в котором я был чьей-то вещью. Багажом приятной дамы средних лет, отправляющейся на Средиземное море. У дамы из-под берета торчал седой пучок волос. «Бэрэта», как она сама говорила на питерский манер.
4
   И только я приноровился к новым приятным ощущениям, как где-то с полчетвертого стали прибывать поезда, и пассажиры, грохоча своей поклажей на колесах, начали штурмовать единственное открытое окно. Ох уж эти транзитные и залетные со своими баулами и зычным южным говором! Понаехали тут, понавезли всего вкусного, понастроили здания и очереди.
   Вскоре их стало так много, и от них стало так шумно, что пришлось сорваться с належанного места. Но куда?
   И тут у меня впервые родилась мысль сесть в какой-нибудь поезд. Нет, не чтобы вернуться домой. Вряд ли мама сильно расстроилась, что я уехал. Нет, чтобы просто выспаться. А если меня разбудят обходчики – я знал, что вагоны периодически проверяют, – спросить, зевая и потирая глаза: «Это какая остановка – Бологое или Окуловка?»
   Думаю, человек рассеянный был ни с какой ни с улицы Бассейной. У него скорее всего вообще не было ни дома, ни прописки. Позже от других бомжей я узнал, что спать в отогнанных в тупик вагонах очень опасно. Если тебя обнаружат транспортные менты, то сильно побьют и ограбят. А если свои, то просто обворуют.
   А вообще железная полка в багажном отделении оказалась весьма удобной, почти как третья полка в поездах. Так что рекомендую.
5
   Но, к счастью, в белые ночи утро гуляет, почти не ложась спать. Солнце уже вылупилось из бледного яйца и начало набирать желтизну на сковороде собственного жара. Яичница – неплохое средство от похмелья.
   Быстро от похмелья бессонной ночи отошел и я, выйдя на Невский с ощущением полного счастья и первой победы. Словно я переступил через себя, бомжа в себе, желая без остатка раствориться в этом городе.
   Я шел по Невскому, разглядывая дома. Я смотрел на все еще горящие фонари. На компании стильно одетых мальчиков и девочек, выходящих из клубов. На друзей и влюбленных в ярких кафе с большими витринами-стеклами красивой жизни.
   Я шел и шел, решив прошататься весь день и всю следующую ночь. Я специально решил допоздна гулять по городу, чтобы потом свалиться на первой лавочке или под первым кустом и сразу вырубиться. Кажется, в этом и заключалось мое законное право первой ночи.
6
   Я тогда еще не знал, что по Питеру нужно гулять только ночью. Я шел и шел, садился отдохнуть лишь на остановках, проверяя, готов ли я уже спать в дискомфорте. На одной из остановок ко мне со свистом подлетел троллейбус, еще на ходу призывно распахивая двери. Провода над троллейбусом напомнили мне свадебные ленты, а палки антенну с бантом.
   Но я продолжал сидеть, где сидел, не шелохнувшись, пригвожденный пристальным взглядом кондуктора. Я наблюдал, как он улетал прочь от меня на скорости под парусами облаков. Такой маняще пустой, с мачтами и флагштоками проводов, с мягкими, теплыми сидениями и светлыми окнами – вот бы прокатиться, – он уплывал и уплывал все дальше.
   Я боялся, что этот кондуктор от нечего делать увезет меня из центра и я заблужусь в незнакомом городе. Там, где у подростков не принято гулять по ночам, – опять призрак отчима-военного. Попаду в милицию или угожу еще в какую переделку.
   А платить за три-четыре остановки не хотелось. Потом будет только холоднее выходить на улицу, и скамейки покажутся жестче. Хотя у меня еще оставалась надежда на чудо.
7
   И чудо однажды случилось со мной. У одной двери я услышал призывный женский голос: «Входи, ну входи же…» В какой-то момент мне показалось, что это свыше обращаются именно ко мне. С верхнего этажа, что ли. Голос был не равнодушно-вокзальным, а таким трепетным, обиженным и нетерпеливым. Я подошел поближе и убедился, что это говорил домофон, он звал меня в тепло и уют.
   – Ну давай, входи же. Уже вошел?
   Бархатистый голосок. И я, поддаваясь его призыву, вошел внутрь, устремляясь к бархату и ковровому ворсу, к хрусталю и сверкающим хрустальным люстрам. Но уже в подъезде я наткнулся на ожидающего лифт мужчину с большим букетом бархатистых роз. Мы вместе вошли в лифт. И, выждав паузу, я после него нажал на кнопку двумя этажами ниже, чтобы затем побежать за поднимающимся лифтом.
   Снизу я видел, как этот мужчина с цветами и бутылкой шипучего игристого обнялся с игривой женщиной у открытой двери тамбура. А потом дверь в семейное гнездышко захлопнулась, считай, перед моим сунувшимся с лестничной площадки носом.
   – Проходи скорее, ужин остывает, – сказала женщина за дверью тем же бархатным голосом. Но теперь я точно знал, что этот голос был обращен не ко мне.
   Хотя чудо уже свершилось. Эту ночь я проведу под крышей в подъезде. Вряд ли кто-то уже войдет или выйдет так поздно из своих нор. Да и мне редко когда удавалось так поздно попасть в подъезд.
   Помню, в тот июнь ночи были все еще холодными. А вечерами жители проявляли чрезмерно жаркий интерес к подростку у порогов их жилищ.
8
   Ту ночь я провел на чердачной лестнице возле шахты лифта. Я лежал, постелив свое пальто, на тонких ступенях, ведущих в само небо. Иногда я вставал и выходил на крышу дома – дверь была открыта, – и мог видеть город с высоты птичьего полета.
   Возвращаясь на чердак, я прислушивался к шипению и треску мотора лифта, как к писку и клекоту птенцов. Этот звук почему-то напомнил мне детство в больнице, голоса за дверью, шипение клизм и грелок, скрип колес каталок, на которых увозят больных на операцию, лязг пинцетов и шприцов в железных емкостях и звон градусников о толстостенные склянки. Спать неудобно, как на койке-рабице в больнице. Слишком узкое ложе с выпирающими сплетениями железной проволоки. Птицы и те смягчают каркас гнезда из веточек и прутьев листьями и мхом.
   Лишь под утро, когда мне удалось немного вздремнуть, лифт заработал, как часы с боем и с гирями, – вверх-вниз. Бой происходил слишком часто, не давая мне толком заснуть. К тому же охрипшая кукушка внутри мотора что-то невнятное щелкала своим клювом. Вообще по работе этих часов можно отсчитывать ритм времени в городе. Один, два, три. К шести часам ритм набирает темп, ускоряется. А я лежал и думал: сколько квартир, столько и приблизительно людей должны выйти на работу. Если откидываем два нижних этажа и умножаем одиннадцать этажей на количество квартир на площадке и в среднем на полтора работающих жильца, то получается шестьдесят шесть.
9
   Надо считать до шишиги шестой, решил я, вспоминая военный грузовичок отчима ГАЗ-66, а лучше до ста, и тогда мне, возможно, вновь удастся заснуть. Но, досчитав до ста, я понял, что все мои прогнозы летят в тар-тарары – в шахту лифта. Это, только потом догадался я, местные алкаши с похмелья и старики от утренней бессонницы по десять раз поутру выходят на улицу в ожидании открытия магазинов.
   Кстати о магазинах. Будь они прокляты, эти ранние вставания в магазины! Помню, как я сам бегал в магазин к шести утра. Если проблему жилья в первые дни я решил, то проблему еды никто не отменял. Голод – один из основных инстинктов – все настойчивее давал о себе знать.
   Но долго голодать не пришлось. Однажды, проходя мимо стоящего у магазина фургона, я сам не заметил, как моя рука потянулась к еде. Я увидел, как разгружают лотки с пахучим хлебом, и какая-то сила заставила меня пойти на воровство.
   – Тебе чего тут надо? – спросил меня вылезший из кабины шофер, когда я подкрался незаметно для грузчиков и уже собирался засунуть под куртку пару батонов. – Чего ты тут крутишься?
   Я как-то и не сообразил, что он наблюдал за мной в зеркало заднего вида.
   – Хлеба, что ли, захотел? – переспросил он, ухмыльнувшись.
   – Да, – кивнул я, глупо было отрицать это после того, как шофер, наверное, минут пять наблюдал за моими маневрами.
   – На, бери, не стесняйся, – протянул он мне целую буханку.
   От его неожиданного щедрого жеста я зарделся, словно румяная корка в печи. Нет ничего унизительней, как брать хлеб без масла и икры из чужих рук.
   – Нечего просто так давать, – сказал подошедший грузчик. – Их надо воспитывать. Пусть немного поработает и поможет нам разгрузить машину.
   – А я и хотел помочь, – ухватился я за появившуюся соломинку, еще больше краснея.
   – Вот и отлично, – сказал грузчик. – Бери лоток – и вперед с музыкой.
10
   Когда я с охватившим меня энтузиазмом принялся таскать хлеб, на меня вышел посмотреть весь магазин, не исключая хозяина. Грузчики тоже бросили работу, наблюдая за мной и улыбаясь.
   – Ты откуда сам? – спросил он меня, не успел я закончить с разгрузкой.
   – Из Нижнего Новгорода.
   – Из Новгорода? – переспросил он. – У тебя прямо прописка новгородская есть?
   – Есть.
   – А сколько тебе лет? Шестнадцать есть? – Он так ставил вопросы, словно хотел услышать утвердительный ответ.
   – Да. Только что исполнилось.
   – А постоянно на хлеб зарабатывать хочешь?
   Так у меня появилась моя первая работа. Впрочем, ненадолго. Для устройства мне нужно было иметь на руках санитарную книжку и пройти медкомиссию.
   Через несколько дней я отправился в больницу, которую указал хозяин. Сначала меня не хотели принимать бесплатно, сославшись на отсутствие питерской прописки. Но потом один молодой врач пошел мне навстречу и помог. Врача звали Халид, он учился в медицинском институте и сам, наверное, не раз сталкивался с безденежьем и бесправием.
   Но счастье мое было недолгим. Через пару недель хозяин сообщил мне, что не может меня взять.
   – Я пошел узнать насчет тебя в пенсионный фонд. А мне сказали, что, оказывается, Нижний Новгород – это Нижегородская область.
   – И что? – не понял я.
   – Не получится тебе у нас работать. Закон такой есть. Что же ты мне сразу не сказал, что Нижний Новгород – это совсем другой город, на Волге.
   – Так вы не спрашивали, где он находится! – возмутился я.
   – Я тоже не знал. Я думал, это тот Новгород, что в Ленинградской области.
   Что с него взять? Чурка он и есть чурка. Говорить о том, что просто Новгород – это Новгородская область, уже не имело смысла. Но не бывает худа без добра. Благодаря этой месячной халтуре я пережил самое тяжелое время акклиматизации. И познакомился с Халидом, которого потом рекомендовал в нашу группу.
11
   А теперь вот снова раннее утро, и я на улице. И лишь от воспоминания о шофере стало как-то не по себе. Ведь я тоже собираюсь тайно следить за людьми и уже наблюдаю. А тут еще откуда ни возьмись вдруг появился этот пьяненький мужик. Наверное, вылез из проезжавшей машины. А может, это сторож или охранник дома и он тоже за мной следит. Все друг за другом наблюдают. Нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.
   – Привет, как дела? – подошел ко мне забухавший мужик.
   – Привет, – говорю я.
   – Девушку, что ли, дожидаешься? – спрашивает он.
   – Да! – киваю я, а иначе как объяснить мое присутствие здесь. – Жду, когда соберется, чтобы вместе поехать в институт.
   – Красивая?
   – Ага.
   – А я так – проветриться, а точнее, от жены сбежал, запилила. Давай покурим?
   – Давай! – соглашаюсь я, обрадовавшись, что этот болтливый мужик оказался не сторожем дома.
   Мы молча затягиваемся. Теперь я, по крайней мере, это раннее утро могу скоротать хоть с кем-то.
   – А ты правильно, дожидайся. Стереги и оберегай, раз красивая. А то у нас во дворе тут однажды случай был такой. Я тоже с дружком вот так на днях покурить вышел и на окна нормальных семей посмотреть, – начинает рассказывать мужик. – И вдруг слышим крик. Мы туда смотрим – вон на те окна на четвертом этаже. А это просто дом колодцем отражал от стен крик. На самом же деле насиловали вон в тех подворотнях. А мы стояли, смотрели, думали: сейчас выпадет из окна, выбросится, если вырвется от насильников. На что только не способна женщина прижатая к стенке. Но сами ничего поделать не могли. Не видно ни хрена, и непонятно, откуда шум. Потом только милиция приехала и разобралась, что к чему.
12
   От рассказа выпивохи стало как-то жутко. Я передернул плечами – да и холодновато с утра.
   И тут я закашлялся. Все-таки то давнее путешествие на крыше поезда для меня не прошло даром. Ветер и ночь в лесу Карелии так пробрали меня, что мой бронхит стал хроническим. А может, я заразился, общаясь с беспризорниками и бомжами с открытой формой туберкулеза, – кто знает?
   – Ну все, – говорит мужичок, туша сигарету. – Пойду я, мне пора, давай, пока.
   – Давай, – пожимаю я ему руку.
   Опа-на! А вот и наш клиент. Я вижу, как вызывается лифт. Благо лифтовая шахта в прозрачной камере выведена наружу. А квартира нашего клиента занимает целый этаж. По плану из БТИ справа от лифтовой шахты должна быть кухня, если они, конечно, в очередной раз все не переделали-перестроили внутри. А в противоположенном конце спальня хозяев. Можно по окнам наблюдать, когда они встают и что делают. Даже безошибочно определить, моется ли кто в ванной. Потому что даже ванная комната у них с окном. Ну вот, они с супругой вышли на улицу. Ладная фигурка, так и просится на мысленное раздевание. А вот лица в темноте не разглядеть. К тому же еще и платок. И почему она вся так съеживается, кутаясь в это черное одеяние? Траур, что ли, у нее?
   Они садятся в свой черный бронированный БМВ-БТР. Значит, завтра можно проникнуть уже спокойно. А сейчас пора сворачивать наблюдение – и на работу.
   Но подождите, что это – лифт еще раз поднимается на этаж. Кто это, интересно? Мальчишка? Откуда в их квартире взялся мальчишка? А ну-ка я прослежу за ним.

Глава 3
Отелек-мотылек

1
   На «Седьмое небо» Али решил спуститься пешком, дивясь роскоши отеля. Навстречу ему двигались коридорные и горничные на тележках-машинах, предназначенных для игры в гольф. «Удивительно, – подумал Али, – машинки для дома! Интересно, на каком топливе они так бесшумно работают?» Путешествовать в лифте с бесшумно разъезжающимися дверьми и с джиннами Али категорически отказался.
   Он шел пешком по длинным коридорам, которые казались ему нескончаемыми. Они были выстланы зелеными ковровыми дорожками, словно для игры в гольф. Ступая по ним, Али думал, что он идет по траве, а справа и слева от него черные двери-дыры. Вроде неприглядные, если не считать позолоченных ручек и номерков, но Али уже знал, какие за ними скрываются богатства и чудеса.
   «Это здание – как гора с лазами-лабиринтами и пещерами Тора-бора, полными сокровищ, – подумал Али, выйдя на лестничную клетку и начав спускаться вниз, – или бор с черными деревьями-дверьми и с черными лазами-дуплами».
   Али не хватало только цветов, орехов и фруктов. Но они не заставили себя ждать. Потому что в ресторане «Седьмое небо» было столько фруктов, орехов и кремовых цветов на пирожных, что Али не мог поверить своим глазам.
2
   Ведь есть такие желанные для изголодавшихся по мести, лакомые для террористов отели, что возвышаются, как многоярусный торт, как вавилонская башня в несколько слоев крема, бисквита и фруктов: позолоченных люстр, перил и ручек… Разные там киви с ананасами и с манго в шоколаде. И еще много, много, много чего… если бы, конечно, не террористы.
   Но ведь это на Западе придумали кидаться тортами. Али видел это в фильме, переключая каналы, а такой торт он увидел в реальности в первый раз в витрине дорогого ресторана «Седьмое небо», когда наконец-то добрался до него. И даже не понял, зачем фрукты: персики, абрикосы и сливы, – разрезали на кусочки и положили на взбитые перины сливок и безе.
   Торт возвышался вавилонской башней, окружали его, как детали конструктора, фрукты и блюда с прочими лакомствами, предназначенные для дальнейшей сборки. Нет пределов устремлениям человека ввысь и вширь. Вокруг же всех этих гигантских блюд творилось настоящее вавилонское столпотворение. Многоголосье, многоречье языков и диалектов людей, стекающихся в гигантский ресторан ручейками и теперь образовавших запруду у кувшинов с соками и морсами.
   Члены делегаций конгресса кричали, хватали руками и вилками куски мяса и рыбы, и те в неразберихе выскальзывали, падали на пол и начинали прыгать и биться, как живые. Скакать, словно от радости воскрешения. «Нет, – подумал Али, – такое многоголосье добром не закончится. И зачем их всех собрали в одном месте?»
3
   Ведь бывают такие отели, в которых есть шведский стол и шведский синдром, прелести которых Али предстояло ощутить прямо сейчас. Здесь в огромных серебряных салатницах, оказавшихся еще краше и больше, чем кубок, который вручили Белому ангелу, было столько еды! Языки, рёбрышки, хрустящие крылышки, мясо с лисичками и клюквой, оленина с ягодами горько-сладкой брусники, медвежатина и белужья черная икра, теплые оладьи со свежей красной земляникой. А на других столах енисейская рыба сиг, муксун, и омуль, и волжская стерлядка по-петергофски. Это то немногое, что Али прочитал на табличках под яствами. А еще тушеный кролик в сметане с мелкими целенькими помидорками «черри», обжаренными на кедровом масле. Или, что еще лучше, запеченная утка, фаршированная яблоками, черносливом и бразильским орехом.
   Али так обалдел, что вначале долго шел с пустой тарелкой вдоль длинных столов с кушаньями, как мимо торговых рядов с золотом на базаре. И хотя все ему здесь было в диковинку, вскоре, присмотревшись и поддавшись какому-то инстинкту толпы, Али бросился в самую кучу людей и стал накладывать себе еды погуще и побольше. Он сваливал в одну тарелку жареное филе цесарки под малиновым соусом, котлеты из косули с трюфелями, пюре из топинамбура и клубники с черным перцем и соусом бальзамик. Затем Али с жадностью наливал в чашки кофе со сливками и кидал сахар под завязку, и тут же чай, и разные другие напитки, смешивая их в фужерах.
   К чаю Али взял пирожное «Нуагат», большой кусок торта «Венский», чизкейки и настоящую «ловушку для сладкоежек» слоеный – «Уренгойский пирог», один слой которого состоял из черного, как нефть, чернослива, а второй – из золотистой, как медь, кураги.
4
   Обложив себя со всех сторон тарелками с едой и стаканами с напитками, Али принялся за трапезу, хищно поглядывая на всех. Только теперь он увидел, что официанты, выносившие погонными метрами еду, были одеты в генеральские мундиры КГБ, с праздничными золотыми эполетами и звездами на фуражках и погонах. «Это действительно сотрудники армии и полиции или такой маскарад?» – недоумевал Али. В их стране генералы и офицеры были самыми уважаемыми людьми, а здесь они разносили еду!
   Кстати о еде. Раньше Али не знал, что такое наесться досыта. Ему казалось, что голод – естественное состояние человека. А теперь он наелся так, что уже не мог даже спокойно глядеть ни на котлетку «Хэйро» из оленины, ни на строганинку из муксуна, ни на фруктовый микс с мороженым. Жри в три горла – не хочу.
   Когда же он так нажрался, то вдруг вспомнил стариков-нищих и детей, что собирали подаяние на Рамазан-байрам и кидали в один пакет и хлеб, и кашу. Мать же всегда учила Али не бросаться хлебом. И подбирать его с пола, если тот случайно упал. Обдувать, прося прощения у Всевышнего, если хлеб испачкался. Ведь это Он накормил и напоил их. А потому надо есть уважительно, благоговейно и бережно, не кидаясь тортами.
5
   «Здесь же страсти берут тебя в заложники. Захватывают, когда ты их совсем не ждешь, – подумал Али, – а чревоугодие шведского стола и похоть шведской семьи берут тебя в заложники. Ведь это только кажется, что тебе удалось приблизиться к кормушке и отхватить себе от пирога «Золотого миллиарда» кусок пожирнее. Но на самом деле в этот момент от тебя откусывает шайтан самый лакомый кусок – твою душу».
   Али сидел и чувствовал, как от обилия пищи его живот и щеки раздаются вширь и покрываются красной краской, то ли от красной икры и прихлынувшей к лицу крови, то ли от стыда. Наливаются, как у того трубача из оркестра, что изо всех сил надул щеки и дует в свою трубу. И пока он, весь красный, напряженный, играет о страстях датского короля, собравшиеся могут забыть о своих пороках, подсознательно перекладывая вину на единственного распятого медным гвоздем-трубой.
   Не в силах больше терпеть собственный позор, Али прикрыл пылающие щеки и жирные губы салфеткой, чтоб секунду спустя, вытеревшись, встать из-за стола. Переваливаясь, как медведь, Али направился в свой номер.
6
   Потому что есть такие отели, про которые говорят: они преемники былой роскоши халифов и султанов, шахов и падишахов. Они полны невиданных богатств. Они построены на деньги и из материалов предыдущих владетелей, мечети и дворцы которых были разрушены в великой войне. Они пришли к нам из страны тысячи и одной ночи, из северной холодной страны, где говорящих медведей по улицам водят цыгане с вырванным языком и отрезанными ушами. А еще говорят, что в этих отелях живут разбойники с кольцами в носу, разграбившие их страну. И что в этих отелях все их богатство и даже золотая балалайка с платиновыми струнами.
   Обратно Али шел по лестнице, постоянно закидывая голову наверх: далеко ли там еще, – и натыкаясь глазами на решетчатое окошко на восьмом этаже.
   Вернувшись в номер, Али первым делом повалился в кресло и включил телевизор. Ему было ужасно плохо. Он впервые объелся, напихал в себя что ни попадя от жадности и в итоге еле поднялся. Теперь же тяжесть на желудке не давала ему свободно дышать. Али понял, что заболевает внутренним танцем живота.
7
   Потому что есть такие, желанные, беленькие и пушистые, как медсестры и врачи со своими халатами и бинтами, отели, про постояльцев которых пророческие языки говорят: не будет ничего удивительного, если они не доживут, не дотянут до конца всей этой истории.
   Потому что эти отели, как больницы, в которых ты лежишь, охваченный ознобом, когда тебя мутит и мучают изжога и жар собственного тела, в тысячу раз сильнее сорокаградусного жара улиц. Но еще больше терзают муки совести. А тут спасительная медсестра с клизмой кондиционера и холодильниками, в которых все эти препараты и бесплатный морфий. И ее глаза – как теплые окна в марле занавесок.
   Чтобы отвлечься от болей в желудке, Али смотрел телевизор. Сначала показывали гейзеры, которые бывают только в Исландии и в Гренландии. «Чего только не бывает в мире – по воле Аллаха», – по-взрослому, подражая старшим братьям, выдохнул Али. А желудок продолжал болеть.
   «Может, попить воды? – подумал Али. – Зря я столько сразу напихал в себя и в особенности зря съел столько слоеного пирога с пластами черного, как нефть и уголь, чернослива».
   Да, нужно было срочно попить воды. Али резко встал и пошел к гейзеру с горячей водой для чая, льющей прямо из колонны на кухоньке, постоял у дымящегося очистителя воздуха. Полный недоумения: а не в Исландию ли он укатил по ошибке? Не в Гренландию ли его перенесли сейчас джинны?
   И, словно в насмешку, в эту секунду Али так скрутило, что он стремглав рванул к… как бы это помягче сказать, к туалетному мраморному стульчику, восседая на котором, как на троне, ты чувствуешь все свое величие и важность, словно превращаешься в памятник, да хотя бы и в памятник гейзеру.
8
   Работая памятником гейзеру, Али жутко вспотел. А тут на него дунуло холодком из кондиционера – знать, точно в Гренландии. Пар, похожий на тот, что при дыхании испускают джинны, поднимался к решетчатому окошку, которое Али уже неоднократно сегодня имел удовольствие видеть.
   Решив проверить, не в тайные ли пещеры к джиннам ведет эта черная дыра, Али, как пушинка или перинка, взобрался на стол в кухне и открыл для себя тайный лаз. Спустя секунду он уже проник в вентиляционную шахту со всевозможными проводами и проводками и пополз по этим «нитям Ариадны». Теперь Али двигался легко, таз и живот проходили, не касаясь стен, только вот сердце колотилась так, словно вот-вот заденет за провода. Он уже догадался, что через эти проводки джинны управляли всем в его комнате.
   Через несколько метров Али выполз в более широкую и просторную шахту, а уж по ней выбрался на галерею гигантской залы, где за огромным квадратным столом должен был проходить конгресс молодежных и детских организаций. И где сейчас проводился семинар-репетиция «Дети мира против террора». И где все эти умные «дети мира» сидели и говорили, говорили, говорили на всех языках планеты Земля. Говорили о каких-то совершенно непонятных для Али вещах. О какой-то глобализации и экологии, о том, что терроризм – это самое большое зло. Что его ничем нельзя оправдать. О том, что ничем нельзя оправдать гибель невинно убиенного ребенка.
   «О ком это они так пекутся? – подумал Али. – Неужели о моих братьях и сестренках? Вот в прошлом году умерла моя сестренка. То ли от голода, то ли от нехватки лекарств. И почему никто не говорит об этом?»
9
   Али наблюдал за ними с галерки-галереи, протянувшейся вдоль периметра огромной залы с мягкими креслами, ровным счетом ничего из сказанного не понимая. Так далеко все это было от его жизни. «И что мне здесь делать, – с ужасом подумал он, – зачем я сюда приехал? Что это за бред создавать детское правительство и детский парламент? Чем и кем будет управлять это правительство? А вдруг они и меня попросят выступить в роли президента? Что я тогда им скажу? – схватился за голову Али. – Только опозорюсь сам и опозорю свою семью».
   – Да, – взял слово один из делегатов, мальчик из Швеции, который в подражание президентам был в костюме и галстуке, – террористы сеют хаос и перманентное зло во всем мире.
   Что такое хаос и перманентное зло, Али не понимал. Зато он прекрасно знал, что такое смерть детей от ковровых-коровьих бомбардировок.
   Он вспомнил, как однажды они с братом пошли за коровой на край села, а когда возвращались, их сверху настиг жужжащий, как шмель, штурмовик-бомбардировщик. Когда он был высоко в небе, он выглядел точкой, безобидной мошкой. А когда резко сбросил высоту и спустился, то оказался гигантской осой – с жалом ракеты, торчащей из задницы. Али отчетливо видел, как это жало хищно зашевелилось и как в кабине хищно зашевелилась голова пилота в шлеме, что так походила на огромный безжалостный черный зрачок в глазу. Это не говоря о сотне других зрачков-приборов наведения.
   – Ложись! – схватив в охапку своего восьмилетнего братишку, крикнул Али, и они вдвоем кинулись в овраг, в котором их спустя секунду накрыло сначала шумовой, а потом и взрывной волной.
   Вдруг стало очень темно. Темно, как в этом тоннеле. Али понял, что их засыпало землей, схоронило заживо. Оглушенный, он ничего не слышал и не видел. Он не слышал даже писка испуганного братишки, что лежал под ним. Поддаваясь какому-то инстинкту, Али стал откапываться, как муравей, а когда наконец вылез на поверхность и вытащил брата, то увидел разорванную на куски корову и большую лужу крови. И почувствовал, что у него из носа и ушей тоже течет кровь.
   – Что это было, ага? – спросил брат.
   – Это гигантский шмель ее ужалил.
   – О, ничего себе шмель! А разве такие бывают? – зажмурил глаза братишка.
   – Еще как бывают, и лучше тебе спрятать от них свою задницу побыстрее.
10
   От нахлынувших воспоминаний Али стало душно и темно, словно он вновь оказался под землей. Надо отсюда выкарабкиваться, ползти назад в номер. Али полз, разгребая черную пустоту, как землю, руками, одновременно загребая невидимый воздух себе в легкие.
   «Ага, раз сорок разбойников так боятся террористов, что же это за храбрецы? В сказках ничего подобного я не слышал. Но, видимо, очень славные парни эти террористы».
   Подползая к номеру, Али замер, прислушиваясь, потому что в номере его ждал звенящий осой телефон. Али долго не решался выползти из укрытия, наблюдая из лаза одним глазом за телефоном, присевшим на тумбочку у кровати с раскинувшейся шкурой покрывала. А потом, наконец-то разобравшись, спрыгнул и взял трубку, что оказалась соединена с телефонным аппаратом лишь сухожилием провода.
   – Алло, это Анна, – заговорила трубка. – У нас сейчас проходит пробный семинар, так сказать, круглый стол, не хотите присоединиться и поучаствовать?
   – Нет, – ответил Али, – я уже был там, и мне не понравилось.
   – Как были? – удивилась Анна. – Я вас не видела.
   – Был – и все. Только там столы не круглые, а квадратные.
   – Допустим, – выдохнула Анна. – Как бы там ни было… А чем вы сейчас собираетесь заниматься?
   – Спать, – Али хотел было уже положить трубку, но потом, секунду подумав, добавил: – Спать, но только один. И пусть она больше сюда не приходит.
   – Кто? – Трубка дергалась и сотрясалась, как только что оторванная от туловища коровы нога.
   – Горничная. Она мне не понравилась.
   – Хорошо, – согласилась Анна. – Спокойной ночи, Али. Отдыхайте – тем более у нас завтра насыщенная программа.
   – Я уже сыт, – сказал Али, кладя голень коровы на ее рога.
   Теперь он собирался лечь, боясь одного, что сон будет мене ярок, чем реальность. Боясь этого еще и потому, что во сне он часто видел Алю.

Глава 4
ЦПКО – комбинация знаков

1
   А дома Мурада уже ждал звонивший телефон. Он даже через стены звенел громче, чем массивные ключи, которыми Мурад пытался отворить дверь в гулком подъезде. Но тяжелый, как наполненное водой ведро, ключ сорвался с паза и утонул в колодце замка, не удержавшись в дрожащих заледеневших пальцах юноши. Благо он был на цепи и его можно было тянуть назад, наматывая виток за витком цепь на запястье. Крутить, крутить, подбирать и подбираться – быстрее бы вернуться в теплое жилище.
   Потому что когда замок все-таки поддался, звонок верещал так нестерпимо, что Мурад прямо в ботинках бросился к телефону.
   – Как дела? – спросил суровый голос дяди. Такой суровый, что Мурад даже испугался.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →