Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Шекспир и Сервантес умерли в один день – 23 апреля 1616 года.

Еще   [X]

 0 

Сожители. Опыт кокетливого детектива (Кропоткин Константин)

После десятилетнего шатания по Европе в Москву, к друзьям Илье и Кириллу возвращается Марк, вечно молодой кокетливый мужчина, с которым они делили квартиру в конце 1990-х. Так заканчивается спокойная жизнь этой обыкновенной пары. Криминальное продолжение высокодуховного интернет-хита «Содом и умора».

Год издания: 0000

Цена: 150 руб.



С книгой «Сожители. Опыт кокетливого детектива» также читают:

Предпросмотр книги «Сожители. Опыт кокетливого детектива»

Сожители. Опыт кокетливого детектива

   После десятилетнего шатания по Европе в Москву, к друзьям Илье и Кириллу возвращается Марк, вечно молодой кокетливый мужчина, с которым они делили квартиру в конце 1990-х. Так заканчивается спокойная жизнь этой обыкновенной пары. Криминальное продолжение высокодуховного интернет-хита «Содом и умора».


Сожители Опыт кокетливого детектива Константин Кропоткин

   © Константин Кропоткин, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Инструкция


   Описание
   Микстура со сладковато-горьким привкусом.
   Действие
   Препарат широкого спектра действия. Аналогичен группе фармакологически индиферрентных препаратов (эликсиры из корня мандрагоры, шкуры саламандры, рога носорога, мумий, философского камня и т. д.).
   Показания к применению
   Применяется в профилактических и лечебных целях, как тонизирующее и стимулирующее средство. Рекомендуется при умственном перенапряжении, усталости, тревожных состояниях, раздражительности. В период выздоровления после депрессий показан как добавка к духовной пище. Может использоваться как отвлекающее, обезболивающее средство.
   Результаты
   Способствует выделению эндорфинов, нейтрализует избыток желчи, примиряет с действительностью.
   Возможные побочные эффекты
   При передозировке возможна сонливость, покраснение слизистой оболочки глаз. При нанесении на свежие душевные раны не исключено повышенное слезоотделение.
   Противопоказания
   При болезнях, сопровождающихся затруднением переваривающих функций. При повышенной чувствительности к препарату в целом или отдельным его составляющим. При маниакально-депрессивном психозе, вызванном врожденной или приобретенной ксенофобией.
   Дозировка
   Индивидуальна.
   Взаимодействия с другими лекарствами
   В России – не изучены.
   Предупреждение:
   Не рекомендуется малым детям. Подросткам употреблять только под наблюдением взрослых. Не принимать все вышеописанное всерьез, также как и все, что еще будет описано.
   – …бывают люди, как водка. Без вкуса, без цвета, а назавтра болит голова. А бывают, как шампанское – игристое, пузырчатое. Веселое такое…

   – А голова назавтра все равно болит….

Здрасте!

   Марк явился именно в тот момент, когда приближение ко мне было равноценно свиданию с разогнавшимся поездом: может, и горячо, но крайне ненадолго.
   Когда звякнул дверной звонок, я, сидя на унитазе, как раз думал о том, что хорошо было бы заснуть и не проснуться – в минуту жизни трудную я всегда думаю о способах ухода в мир иной. В особенности, когда, желая отгородиться от тягот внешнего мира, запираюсь в туалете.
   Время для хандры было идеальным. Под дверью никто не скребся. О здоровье моем не спрашивал. Чаю принести не предлагал. В квартире было тихо. Ночь. Только где-то далеко слышалось похрапывание Кирыча, да еще какая-то странная возня – наверное, Вирус забрался в чулан по своей собачьей надобности: не то поиграть с тараканами в салочки, не то нанюхаться химической дряни, именуемой моющими средствами – мало ли что может взбрести в голову престарелым псам.
   Повода для хандры как такового не было, что лишь усложняло проблему. Если ты видишь препятствие, то думаешь, как его устранить. А если препятствия нет, то тараканам твоих мыслей только и остается, что бегать по мозговым извилинам, да раздражать – все плохо, ну буквально все, пусть даже, в общем-то, хорошо….
   – Ты зачем? – спросил я.
   – Блистать.
   Лестничная площадка освещалась тускло. В этом призрачном свете Марк выглядел гостем с другого света. Он, впрочем, им и был – не один год шлялся любезный друг неизвестно где, изредка присылая весточки то из Парижа, то из Брюсселя, то Бангкока. «Я с Масей теперь тут», – мог сообщить он на открытке с изображением витиеватого здания, не поясняя, о какой Масе речь, надолго ли он там остановился и на какие, собственно, шиши.
   – Ну, проходи, – сказал я, позволяя нежданному гостю вкатить в квартиру объемистый желтый чемодан, – Ты, как я понимаю, с мимолетным дружественным визитом из Лондона в деревню Федякино?
   – Зачем мне в деревню? В деревню мне не надо, – сказал Марк, ничуть не смущаясь.
   – Как же? А твое имение? А холопов триста штук? А сады тепличные с оранжадами и цитронами? Нет-нет, батенька, поезжайте-ка вы в свое Федякино.
   – Я знал, что ты мне обрадуешься, – Марк скинул мне на руки свою курточку, желтую в цвет чемодану, ловко выскочил из высоких коричневых сапог и, сверкая носками всех цветов радуги, прошел в гостиную.
   – А у вас тут миленько, – он включил свет, – Шкафик, полочки. Телевизор, вон, какой большой.
   Невинная, в общем-то, реплика, стала причиной малого апокалипсиса: вначале раздалось что-то вроде чихания, напоминающее о неисправной канализации, затем рокот, который тут же сменился визгом и скулежом – это Вирус в считанные мгновения перебрал все эмоциональные регистры. Надумав наказать нежданного ночного гостя, наш кудлатый пес серо-черной молнией выскочил в комнату, но на полпути кусаться передумал, сменив гнев на милость, которую тут же вытеснил восторг прямо-таки щенячий.
   – Помнит гусик мой лохматый, помнит, – схватив пса в охапку, целовал Марк своими сахарными устами негигиеничные, зловонные, должно быть, собачьи уста.
   – Я тебя сейчас! – а это была вторая серия отдельно взятого апокалипсиса.
   На пороге спальни стоял Кирыч в полном боевом облачении: в просторных клетчатых трусах, в синей пижамной куртке, застегнутой наперекосяк и с бейсбольной битой в здоровенной ручище.
   – Ай, – сказал Марк, выпустив из рук Вируса.
   – Ай, – сказал Кирыч, роняя бейсбольную биту.
   Что-то похожее издал и Вирус, вдруг оставшись без человеческой любви.
   – Ну, надо ж, – сказал Кирыч, облапив Марка.
   Светлый стриженый пух на голове Марка проникновенно затрясся, также проникновенно задрожал и темный ежик на голове Кирыча. Человек, с которым я живу, наверное, уже полжизни, тискал человека, о существовании которого я постарался забыть.
   – Каковы цели вашего визита? – спросил я Марка чуть позднее, когда объятия и вопли остались позади, когда мы прошли на кухню и уселись за стол, когда уж и чай был заварен, и на тарелке появились наспех сляпанные бутерброды, – Как Европы? Стоят? Я читал, у Эйфелевой башни нога вот-вот подломится, хотят заменить на протез.
   – Это ты где читал? В своем листке? – спросил Марк, прежде чем с аппетитом вгрызться в бутерброд с колбасой, сыром и огурцом.
   – Милый, – сладко произнес я, – В листках я уже давно не работаю.
   – Илья у нас теперь редактор, – сказал Кирыч.
   – Главный?
   – Не совсем, – уклонился я от ответа, – А ты? – я едва не спросил «какого лешего».
   – Вот, приехал. Возьмете?
   – Возьмем, – сказал Кирыч, а я получил пинок под столом.
   – Да, – подтвердил я, – нам тут как раз конюхи нужны. Лошади брыкливые стали, совсем от рук отбились. У тебя с лошадьми как? Разбираешься?
   – Ну, это смотря какие лошади, – оскалился Марк.
   Да, зубы у Марка были белоснежны, руки ухоженны, фигурка стройна, одежка сложносочиненно пестра. «И это в возрасте под сорок, просто чудеса консервации», – подумал я, невольно втягивая живот.
   То, что живот у меня точно есть, я выяснил буквально сегодня – в зеркало посмотрел, прежде чем усесться на унитаз и начать страдать невыносимой тяжестью бытия.
   – Комната свободна, – сказал Кирыч, – Места хватит. Живи.
   – Вообще-то, это наш кабинет, – сказал я.
   – Ну, в большой комнате тоже есть стол, – сказал Кирыч, – Интернет беспроводной. Так что разойдемся.
   Вирус заскулил, сообщая, что не прочь делить свой диван с полночным гостем.
   – Я даже мусор обещаю выбрасывать, – сказал Марк, сговорчивости нашей ничуть не удивившись. Консервации, очевидно, подвергаются не только внешность, но и свойства характера: старый друг, с которым мы с Кирычем жили коммуной в конце прошлого столетия, всегда был убежден, что мир создан только ради его собственного удовольствия. Он и в Европу-то десять лет назад уехал только потому, что ему перестало хватать московских впечатлений. Сбежал, иными словами, бросил.
   – Ну, с возвращением, – перегнувшись через стол, Кирыч похлопал Марка по плечику.
   – Я могу даже приготовить гуакамоле, – счастливо трепыхаясь от постукиваний бывшего боксера, сообщил Марк, – Очень вкусно и сытно.
   – Только об одном прошу, – сказал я, без удовольствия глядя на эти нежности, – Никакого гомосексуализма.
   – Гуакамоле – не гомосексуализм, – Марк захихикал. Знаки приязни всегда действовали на него бодряще, – Он – соус.
   – Один черт, – сказал я, – Если хочешь здесь жить, имей ввиду: никаких незваных гостей, никаких пьянок-гулянок ночи напролет, никаких сомнительных друзей, грохота и разнузданных оргий. Понятно тебе?
   – Ты будто меня не знаешь, – сказал Марк.
   – Я тебя знаю и именно поэтому вынужден подчеркнуть: никакого гомосексуализма. С нас хватит.
   – Конечно-конечно, – Марк ехидно прищурился, – Уж книгу про геев я точно писать не собираюсь.
   Стрела попала в цель. Не желая вспоминать о своей брошюрке о трех веселых геях, написанной сто лет тому назад, я истошно покраснел – наверняка в тон волосам: в отличие от Марка, у меня выцветанию не поддается только то, с чем я с удовольствием бы расстался. «Рыжий-рыжий-конопатый, убил дедушку лопатой», – этот стишок будет преследовать меня до гробовой доски.
   – Илья у нас теперь редактор аналитического отдела. Серьезный человек, – сказал Кирыч не то в шутку, не то всерьез.
   – Молчи уж, банкир недорезанный, – буркнул я.
   – Правда? – воскликнул Марк, – У тебя целый банк есть?
   – Я возглавляю одно из подразделений.
   – Здорово! Слушайте! У меня идея! А давайте устроим финансовый кризис!
   – Предлагаешь сжечь все твои миллионы? – поинтересовался я.
   – Устроим вечеринку под названием «Кризис». Нарядимся как-нибудь повеселей, назовем гостей и будем праздновать пир во время чумы.
   – Ага, ты будешь мамзель Инфляция, а Кирыч – господин Форс-Мажор, – подхватил я.
   – А ты кто будешь? – спросил Марк.
   – А я возьму плетку и займусь огосударствлением.
   – Ну-у, – разочарованно протянул Марк, – Садо-мазо я не люблю. Эти кожаные штаны такие смешные. Хотя, – он посмотрел на Кирыча, – Ему вот пойдет. Киря, гляжу, похудел, подтянулся. Ты теперь спортом занимаешься?
   – И еще диета, – польщенно улыбнулся он.
   – Ох, уж эта диета, – вздохнул я.
   – Ну, не всем же быть такими, как ты, – сказал Марк, – Если тебе важна душа, то это не значит, что другим нельзя следить за собой.
   Я вдруг почувствовал себя, увешанным складками, псом-шарпеем – редким уродом.
   – А вот мальчик наш ничуть не изменился, – Марк поглядел на Вируса, – Все такой же холосенький.
   Пес забил хвостом по полу, заскулил, затопотал. Кирыч плыл в улыбке. Меня чуть не затошнило от этой благости: еще немного и бамбук на подоконнике, который Кирыч называет экибаной, зацветет орхидеями. Нет, ну, ей-богу, дурной вкус.
   – Повторяю, никакого гомосекуализма в этом доме больше не будет, – отчеканил я, – Нет! – и, давая понять, что разговор окончен, ушел к себе в комнату. От злости я даже забыл, что совсем недавно планировал заснуть, чтобы никогда больше не просыпаться.
   Сказать, что было негде упасть яблоку, значило бы – ничего не сказать
   Гера примостился на подоконнике, тесня цветы – и это бы полбеды. Сеня и Ваня, атлеты-неразлучники, сидели на подлокотниках шаткого дизайнерского креслица – и с этим тоже можно было бы примириться. Портняжка Андрей, отороченный каким-то новым сомнительным субъектом, оккупировал пространство возле дивана, который, в свою очередь, был занят господами мне совершенно неизвестными, в количестве пяти штук – и вот это раздражало меня больше всего.
   – Ты хоть сам-то их знаешь? – спросил я, выловив Марка где-то на полпути между кухней и туалетом.
   – Рыжик, это же мои лучшие друзья! Бэстфрэндс.
   – А поконкретней?
   – Один…, – Марк наморщил лоб, – …юрист, кажется, другой… архитектор, наверное, или фэшн.
   – А с миской?
   – Которая?
   – На голове. Вместо шляпы.
   Марк хихикнул.
   – Модельер.
   – Посуду моделирует?
   – Одежду. Или дома. Не знаю, – Марк сдался.
   – Скажи, а где были твои фрэндс, когда ты два года назад без гроша сидел в Ницце? Почему это мы, а не они должны были платить за твою гостиницу?
   – Но они же друзья, – настойчиво повторил Марк.
   – А мы, значит, остолопы, – сообразил я, – Спасибо за разъяснение.
   Люди стали прибывать буквально на второй день после внезапного вселения Марка.
   – Привет! – сказал первый молодой человек, красавец лет двадцати пяти, позвонив примерно около полудня. В одной руке он держал букет роз, а в другой коробку с тортом.
   – Начинается, – сказал я Кирычу.
   Они – друзья, а мы – остолопы. Стало это ясно уже часам к трем того же воскресного дня, когда волна все прибывающих «фрэндс» оказалась так велика, что разлилась по всей квартире, и даже в спальне (нашей с Кирычем, собственной спальне, от которой я даже Вируса сумел отвадить) канарейками на жердочке разместились странные господа. Они пили вино, взявшееся неизвестно откуда, ели то, что мы успели на ходу сообразить и относились к нам, хозяевам квартиры, как к обслуге – вежливо и абсолютно без всякого интереса.
   – Давно я не чувствовал себя мебелью, – бурчал я на кухне, раскладывая по тарелочкам оливки, насаживая на зубочистки сыр и виноград, нарезая хлеб, намазывая импровизированные паштеты (включая эту зеленую дрянь под названием «гуакамоле») – гости были нежданными, но приходили почему-то непременно с едой и питьем.
   – Прежде, чем звать своих друзей в наш дом, мог и у нас спросить, – начал я, когда сумел поймать Марка снова, но тут опять зазвенел дверной звонок, и я, вконец обессилев, прислонился к стене.
   Я хотел тишины и покоя, я хотел скуки и включенного телевизора, я хотел упреков Кирыча, что я забыл положить белье в сушилку, я хотел… – да, мало ли чего я хотел в свой выходной день? И именно поэтому я категорически не хотел видеть, как чужие люди загаживают квартиру, которую я с таким тщанием, с такой любовью обживал.
   Это мое частное пространство! Мой дом! Моя личная крепость!
   – Курить только на кухне! В цветы окурков не класть! – закричал я, – Громко не разговаривать! У нас нервные соседи!
   Как по заказу послышался глухой стук – старушка сверху дубасила по трубе центрального отопления, призывала, очевидно, к тишине.
   – Нормально, – сказал Кирыч, увидев мою кислую физиономию.
   – Ничего себе нормально. А если Розочку инфаркт хватит? Ты готов взять грех на душу? Эта старая коммунистка на ладан дышит.
   – Она еще всех нас переживет.
   – А Семочка-попик уже третий час в туалете исповедуется.
   – Кому? Унитазу?
   – С какой поры наш унитаз говорит басом?
   – И пускай.
   – А мне куда прикажешь?
   – Если хочешь, я окно могу открыть, – миролюбиво предложил Кирыч, – Первый этаж, деревья, никто не увидит.
   – Ага. На кусты, самолично высаженные Розочкой. Эдак, она точно скончается. Нет, это просто немыслимо! Чтобы я в своем доме не мог по-человечески сходить в туалет, – я стукнул в дверь, которая, на удивление тут же подалась, а из образовавшейся щели потянулся дым, а следом потянулись и люди – и раз, и два, и три…, – Этого нам еще не хватало!
   – Какой ты забавный, – блаженно произнес Семочка, священник в отставке, и не думая вставать. Он был окутан клубами дыма, ему было на унитазе хорошо.
   – На месте твоего начальника я бы не стал тебя выгонять, – сказал я.
   – Почему? – Семочка попытался изобразить что-то вроде смешка.
   – Нет хуже Магдалины, чем та, которая когда-то хотела стать Марией.
   Пришла беда, отворяй ворота….
   – И вот пришла я! – очередным гостем, порядковый номер которого я уже не берусь называть, оказалась Зинка, королева дискотек, гостья из далекого прошлого, из тех времен, когда у меня еще была бурная ночная жизнь.
   Не скажу, чтобы я забыл о существовании Зинки – она часто напоминала о своем существовании, появляясь то на страницах журналов, то курлыкая по радио, то заполняя немалою собой телеэкран.
   – Сегодня праздник у девчат, сего-одня дагестанцы! – промурлыкала она со своей двухметровой высоты, расцеловавшись с Марком, а меня снисходительно потрепав по плечу.
   – Кирыч, скажи, у тебя тоже такое чувство? – спросил я, отступив на кухню, где было чуть потише.
   – Какое? – не отвлекаясь от хозяйственной суеты, спросил он.
   – Мне кажется, что все это уже было, и кто-то надумал снова проиграть заезженную пластинку. Тебе не кажется?
   – Нет, не кажется.
   – А зря! У нас в туалете смолят марихуану, в спальне только что не трахаются, в гостиной дым коромыслом, соседка уже наверняка валяется с инфарктом. А ему ничего не кажется. Ты не боишься, что удалые транcвеститки захотят навестить тебя еще и на работе?
   – Весело же, чего ты? – сказал Кирыч, – Вспомни, когда мы в последний раз гостей принимали.
   – На твой день рождения.
   – И сколько человек пришло?
   – Двое. Сеня и Ваня, – признал я, неохотно вспоминая тот краткосрочный развод, случившийся прямо на наших глазах, – Все у нас не как у людей. У нас даже собака лает только тогда, когда ей хочется. Нет бы дом охранять. Цапнула бы пару-тройку сладких юношей, а остальные бы сами разбежались. Где Вирус, кстати?
   – Не знаю. Свинтил куда-то.
   Если с возвращением Марка все страхи так дружно сбываются, то я бы не удивился, узнав, что к Вирусу вернулось его неукротимое либидо – чехвостит, небось, невинную болонку….
   Меж тем, Марк, прибывший в Москву «блистать», был вынужден отступить в тень. Зинка пришла не первой, но званием примадонны делиться не спешила.
   – Дорогуша, если хочешь иметь успех в жизни, то нужно запомнить всего три позы, – громко втолковывала златокудрая Зинка красавцу юноше, – Поза «чайник», – одну руку она подняла, а другой подбоченилась, – Это чтобы привлечь к себе внимание. Вторая поза – «ваза», – она воздела к потолку обе руки, – Она нужна, когда поклонники не могут отвести от тебя глаз. И, наконец, третья поза – «амфора», – Зинка уперла обе руки в бока, – Она называется «не для тебя цвету». Это чтобы знали свое место.
   Грохнул смех. Снова загудели трубы – соседка Розочка была более чем жива.
   – …это было, когда я еще в Париже жил, – в другом конце комнаты говорил Марк, продолжая, должно быть, одну из своих заграничных историй.
   – В Париже они жили, – громким шепотом произнес Андрей-портняжка, обращаясь к своему потасканному спутнику, – Мало ли, где мы жили.
   – Ну, он же не виноват, что там жил, – сказал Кирыч.
   – Вот именно, – сказал я довольно резко, – Ты же, Андрюша, в свой родной Новодрищенск ездишь, а мы и не завидуем.
   Портняжка сложил рот в куриную гузку.
   Я могу сколько угодно ругать своих сожителей, но если кто-то посторонний позволяет себе то же самое, то я тут же превращаюсь в зверя. Лаять ближних последними словами – это моя прерогатива и расставаться с ней я не собирался.
   – А что ты в Париже делал? – спросил кто-то еще.
   – Как сказать, – Марк замешкался, – это сложно….
   – Он работал шпионом, контракт закончился, – сказал я, – Только никому ни слова. Государственная тайна.
   В комнате одобрительно загудели.
   – Ерунда какая, – сказал Андрей с отчетливой завистью.
   – Ничего себе, ерунда, – сказал я, – Операция «Маруся» провалилась. Это ж такое дело! Государственное! Скоро парижскую блондинку будет снимать русский «Плейбой», – и удалился, в надежде, что нелепый пухляк перестанет задавать глупые вопросы.
   Мало ли почему люди живут то там, то здесь? Хотят – и живут.
   Я не стану рассказывать про свое тяжкое пробуждение на следующий день. Я не стану даже думать о том, хороша ли была спонтанная вечеринка. Она просто была, и покончим на этом, баста. Преимущество возраста в том и состоит, что ты можешь позволить себе забывчивость
   Нас разбудил дверной звонок, следом за которым затрезвонили сразу все мобильники, какие только были в доме.
   – Ты посмотри, – выглянув в окно спальни, сказал Кирыч.
   Кусты в палисаднике, любовно высаженные соседкой Розочкой, были сильно повреждены. Там собралась толпа: кто-то держал наготове фотоаппарат с увесистым объективом, у кого-то была в руке видеокамера, а кто-то просто нетерпеливо подпрыгивал на задах. Увидев меня, люди навострили технику – суетливая фауна доламывала хилую городскую флору.
   – Жили себе, тихо-мирно, – отскочив вглубь комнаты, сказал я, – И вот опять…, как в двадцать пять.
   – Гуакамоле-гуакамоле! – раздавался из душа проникновенный голос Марка, еще не ведавшего своего счастья.
   Кирыч задернул шторы.
   Перезвон все не стихал.
   – Здрасте-приехали….

Стульчак Мадонны

   – Мне выйти в белом или в бежевом, вы как думаете? – спросил Марк, узнав о столпотворении у нашего порога.
   – Ну, если ты хочешь по-настоящему осчастливить своих поклонников, выйди в голом, – сказал я, – Это как раз то, чего от тебя ждут.
   Вначале сильно обрадовавшись, затем Марк также сильно приуныл. Если уж и есть у меня жизненное предназначение, то в том оно, вероятно, и состоит, чтобы возвращать лазоревых птенчиков на грешную землю: приходится объяснять, что здесь вам не заграница с ее свободами и правами; Россия – это безальтернативная родина, пусть и прожившая 20 лет без социализма, но так и не сумевшая толком набраться ума.
   – Ты про гомофобию когда-нибудь слышал? – спросил я.
   – При чем тут это? – сказал Марк, сделав упор на последнем слове, – Что, у меня на лбу написано?
   Я посмотрел на Кирыча, Кирыч посмотрел на меня. Мы дружно запыхтели, пытаясь сдержать смех.
   – Ну, чего вы? И вы туда же? Даже вы?!
   – Прости, «это» у тебя как в мраморе высечено, – сказал я.
   – Правда? – Марк глянул на Кирыча своим фирменным взглядом, который в годы бурной московской молодости пригождался ему при общении с контролерами, вахтерами и милиционерами. Марк называл эту гримасу «олененок», а я – «чудище пучеглазое».
   Кирыч в ответ только руками развел.
   – Никуда я не пойду, – сказал Марк, – Я боюсь.
   – С другой стороны, – сказал я, – Если ты выйдешь в голом, то поклонники, ослепленные твоей неземной красотой, возможно, забудут о цели своего визита. Надеюсь, у тебя проколоты соски?
   – Нет!
   – Что же, и даже бусинки в пупке нет?
   Следующим номером Марусиного балагана была беспросветная тоска. Выражалась она молча, но выдавала себя погромче иных слов. «Меня никто не любит!» – транслировал Марк волну невыносимой силы.
   – Не грусти, – сказал я, погладив его по тощему хребту, – Тебя так сильно готовы полюбить, что если ты выйдешь в голом…, – под хмурым взглядом Кирыча я был вынужден замолчать.
   – Не понимаю, как вы живете в такой атмосфере? – закричал Марк, – Того не скажи, этого не сделай. Вы, наверное, на улице даже за руку друг друга взять боитесь.
   – Милый, – сказал я ласково, – мы с Кирычем уже давно взяли себе за правило совокупляться прямо на станции метро. В просветительских целях. А вокруг нас полицейский кордон поет «люли-люли-стояла». Прямо посередине зала. Приходи – увидишь. Каждую третью пятницу месяца, а также в дни всех важных футбольных матчей и армейских праздников.
   – Освенцим какой-то, – Марк страдал.
   Дело близилось к обеду, а мы, укрывшись за тяжелыми шторами от назойливых глаз, все никак не могли принять решение. Кирычу пришлось отпроситься с работы, сославшись на «дела личного порядка», я тоже отменил все встречи. Марк… – ну, его мобильник трещал, не переставая, и нам не оставалось ничего другого, как телефон отключить.
   – Ой, господи, ну, поболтают, да успокоятся. Подумаешь, – очень скоро, исчерпав весь свой небольшой запас беспросветной тоски, сказал Марк, – Собака лает, ветер носит.
   – Да, кстати, а Вирусу пора бы на свежий воздух, – сказал Кирыч, – Не наделал бы бед.
   Наш пес и впрямь уж как-то слишком нервно озирался.
   – Друзья, вы правда не понимаете, в какую историю мы вляпались? – спросил я.
   – Вроде, еще никто не умер, – сказал Марк.
   – Пока нет. Но это временно, – сказал я, – Сейчас нет прошлого, понимаете? Все, что попадает в интернет, сохраняется там навсегда. Любая оплошность фиксируется, любая глупость становится неотменимой. Интернет – это вечное, абсолютное «сейчас». Всякий человек, который в данный момент, вот буквально сейчас, на каком-нибудь сайте размещает свою фотографию, должен учитывать, что его морда может быть многократно скопирована, растиражирована, изгваздана: смазливое личико может украсить собой порносайт, или анкету какого-нибудь маньяка. Соообщая о себе всему миру, надо понимать, что мир может распорядиться тобой по своему собственному разумению….
   Не спрашивайте меня, почему я вдруг впал в этот бессмысленный пафос. Наверное, сказались переживания последних дней.
   – Какое мне дело до каких-то непонятных человеков? – сказал Марк, – Я что ли виноват, что какие-то человеки такие дураки?
   – А вот появишься ты сейчас в образе шпионки Хари-маты с пупком в соске, и этот образ будет связан с тобой всю твою жизнь. Еще неизвестно, как твоя жизнь повернется, а у журналистов всегда будет наготове нелепая история – стоит им только забить пару слов в каком-нибудь «Гугле».
   – И пожалуйста, мне нечего скрывать, – повел Марк плечиком.
   – Тебе нечего, а нам есть чего. Мы не хотим, чтобы все узнали, чем мы занимаемся в метро в дни футбольных матчей. В России нужно триста раз подумать, прежде, чем выставлять на всеобщее оборзение свою фотку с павлиньим пером в заднице.
   – У меня нет фотки с пером, – сказал Марк.
   – Ну, чтобы тебе не было скучно, человечество придумало фотошоп. Хочешь перо – будет перо. Не хочешь пера – все равно будет. Надо только, чтобы журналисты были в тебе заинтересованы. А они, вон, – я кивнул в сторону зашторенного окна, – уже ждут.
   – А чего им от меня надо? Что я им, Мадонна? Я даже не танцую.
   – Зато как поешь?! Кто вчера кому попало хвастался своей райской заграничной жизнью? Кто рассказывал, что и в Лос-Анджелесе бывал, и в Лондоне в разные веселые дома вхож? Вот теперь получай. Сожитель хренов.
   – А что я поделаю, если и бывал, и вхож? Я же не виноват. Звезды, между прочим, тоже люди.
   – И у них тоже есть крышки от унитазов, которые можно загнать за большие деньги потому только, что к ним прикасались знаменитые зады. Вот ты и есть такая крышка. Стульчак Мадонны.
   – Ай! Ты что же делаешь?! – Кирыч сорвался в коридор, где Вирус вовсю корячился на ботинке. Моем ботинке, разумеется: с Кирычем наш пес дружит, Марка – лижет, а на мне просто отводит душу.
   – Ну, что же?! Давайте собираться?! – язвительности у меня только прибавилось, – Сейчас нарядимся в перья и блестки и пойдем на фотосессию. Маруся, у тебя не завалялось платья из змеиной кожи?
   – Не завалялось!
   – У тебя нет костюма, который почеркнул бы твой богатый внутренний мир? В чем же ты в свет пойдешь, бедненький?
   – Ай-яй-яй, – в коридоре Кирыч отчитывал Вируса, – Как же тебе не стыдно? Что же ты так? – Вирус глядел в сторону, изображая стыд, – Ты бы хоть знак подал вначале, что терпеть не можешь. Что же ты втихомолку-то?
   – Научи его журналистов облаивать. Не все же им малина, – крикнул я.
   – Ну, ты у нас тоже, в некотором роде из той же оперы, – сказал Кирыч, – Журналист.
   – Только в некотором. У меня журналистика скучная, несенсационная. Прокачиваю руду, отфильтровываю бред….
   Я призадумался.
   – Знаете, а ведь у меня есть идея….
   Было свежо, ветренно. Все-таки холодная весна на дворе, а я полдня провел в душной квартире
   – Господа! – откашлявшись, объявил я с крыльца, – Мне понятен ваш профессиональный интерес. В качестве пресс-секретаря интересующей вас персоны прошу указать, какое СМИ вы представляете. Затем с каждым из вас мы поговорим по отдельности, – я отдал листок бумаги и ручку в ближайшие руки, – Благодарю за понимание!
   Вскоре список был составлен. Изучив его, я определил очередность, решив начать с самого бульварного и самого популярного сайта, затем перейти к информационным агентствам, а далее – к редакциям помельче и поплоше.
   – Ты все запомнил? – спросил я Марка, декоративно наряженного и в небрежной позе расположившегося в нашем кривом кресле в гостиной.
   Марк кивнул.
   Я попросил Кирыча не выдавать себя ни единым писком (он в обнимку с Вирусом засел в спальне) и призвал первого репортера.
   – Когда мы с Жаном сидели в Марэ, – проникновенно говорил Марк, – Жан – это Жан-Поль, а Марэ, ну, вы понимаете….
   – Не понимаю, – вякала дотошная, натренированная на сенсации тощая дева, колкостью своей рифмуясь с острыми листьями пальмы, что доживала свой век у окна.
   – Ну, Готье, – лениво раздражался Марк, – Ну, квартал такой, в Париже, рядом с «Помпиду».
   – А кто это? Помпиду?…
   – К-какие тайны? У меня нет н-ник-каких т-тайн, – почему-то заикаясь, говорил Марк другому визитеру, – Если я вам расскажу все свои т-тайны, вы сейчас умрете от ужаса. У меня т-такая жизнь. З-знаете, я ж-живу у самого Мертвого моря. Вы были у М-м-мертвого моря? В-вам сколько лет?
   – Двадцать пять, – говорил румяный юноша.
   – Вы еще мальчик, вы не ведали жизни! Мальчик! Если вы хотите вкусить красоты, езжайте в наш к-кибуц. Там такие девочки! Самый сок, а не девочки. Вот прям все бросайте и езжайте! Немедленно!
   – Йа, вообще-то, не настроен говорить на такие темы, – строго и зычно говорил Марк гостю под двузначным номером, – Анбилывыбал, я просто не уполномочен. У меня просто связаны хэндс. Вы понимаете, космос, ракетные технологии, вот э филинг….
   Марк ласково улыбался, Марк клокотал, Марк дружески похлопывал по плечу – он легко менял маски, временами вынуждая неметь даже меня.
   Я раздумывал, где виновата рюмка коньяку, а где талант виноват, и, не имея сил отделить одно от другого, попросту выпроваживал одного гостя и принимал другого.
   – Только умоляю вас, – шепотом повторял я каждому визитеру по отдельности, проникновенно заглядывая в глаза…, – Мы же друг друга понимаем, правда?
   Процеживая и прореживая ряды, я с удивлением обнаружил, что среди профессиональных любителей сенсаций нашлось много молодых барышень воздушного вида. Они таращили глазки, говорили тихими сладкими голосами…. Представителей мужского репортерского племени можно было поделить на два сорта: вертлявые напомаженные юноши, у которых все впереди, и неряшливые дяденьки с испитыми лицами, у которых все давно в прошлом.
   «Какая же редкость – единство формы и содержания», – думал я, понемногу начиная понимать, что же привело в наш дом всех этих людей.
   Скучно живем. Серо.
   А вечер был тих. И даже утих ветер. В гостиной без звука моргал телевизор. Кирыч лежал на диване, листая журнал со сложным финансовым названием. В ногах у него лежал Вирус, покусывая себя за хвост. На ковре, сплетя ноги корзинкой, сидел Марк и делал что-то вроде йоги. Я скрючился в кресле перед компьютером – искал в интернете достойное завершение бурного дня.
   – А как вам это?! «В объятиях дизайнера Тома Форда он служил на благо Отечеству». Каково?!
   – Мне не нравится Том Форд, мне нравится другой. Он в кино английским аристократом работает, – в перемежку с глубокими вдохами и выдохами произнес Марк, – У него темные волосы, глаза красивые, а из волос на лоб локон падает. Горджес. Вери файн.
   Я пощелкал по клавиатуре, подыскивая в интернете другой «эксклюзив»:
   – «Он не знал о судьбе Белки и Стрелки, но Система уподобила его бедным животным, которые отдали свою жизнь во имя…».
   – Ничего не понимаю, – Кирыч пошевелился на своем диване, – Зачем это все?
   – Что? – спросил я.
   – Зачем нужен был весь этот балаган?
   – Эх-ты, а еще серьезный человек, – я захлопнул крышку компьютера, – Как ты думаешь, что будет, если положить в бочку меда ложку говна? – спросил я.
   – Не знаю, – сказал Кирыч.
   – Будет целая бочка говна.
   – Ну, и что? – прервав свои дыхательные упражнения, Марк с интересом уставился на меня.
   – А то, – воскликнул я, – что теперь сам черт ногу сломит, пытаясь разобраться, зачем некий Курчатов Марк, друг звезд и недоделанный шпиён, явился в российскую столицу одной далеко не прекрасной весенней ночью.
   – А дальше что? – спросил Кирыч.
   – Ничего. Завтра будет другой день, и другие горячие новости. Информация о визите противоречивой особы за неясностью будет отправлена в утиль.
   – Думаешь? – с сомнением произнес Кирыч.
   – Как это? – недовольно произнес Марк.
   – Людям нужна не правда, а яркий фантик. Мы живем в эпоху подделок. Выигрывает тот, кто врет красивей.
   – Не уверен, – сказал Кирыч, привыкший говорить только правду, а в крайнем случае молчать.
   – А что если они правду узнают? – спросил Марк.
   Я отмахнулся.
   – Боюсь, твоя правда так скучна, что никому не интересна. Людям нужен праздник – да так, чтоб на разрыв аорты. Чтобы тобой стреляли из пушки, и вместе с твоими кишками на голову публики валился дождь из конфетти. Чтобы руки твои прибивали гвоздями, а ты благим матом орал «Пять минут! Пять минут!». Чтобы…. Подожди, – я прервал полет мысли, – Какую правду? – я уставился на Марка.
   – Ну, такую. Правдивую.
   Кирыч присел на диване. Вирус заворчал.
   – Ну-ка, ну-ка, – не оставал я, – расскажите-ка нам, дорогой шпиен, что вы делаете в свободное от шпионажа время?
   – Я?
   – Ты?
   – Ну….
   – Не юли.
   – Работаю.
   – Кем? – спросил Кирыч.
   – Или чем? – добавил я.
   – Это трудно объяснить.
   Настроение мое вмиг испортилось – одно дело придумывать человеку помоечную биографию, другое дело понимать, что он на самом деле угодил черт знает куда. В голове замелькали какие-то сложные, колюще-слизистые образы.
   Почему всегда сбываются не мечты, а страхи?
   – Мне в общем-то, и делать ничего особенного не надо, – произнес Марк со вздохом, – Я – блогер.
   Я расхохотался.
   – «Стульчак Мадонны» – это случайно не твой никнейм? Видел где-то в интернете….

Бал-бес

   Когда встречаешься с чудом, то, наверное, самое естественное – не принимать его на веру.
   – Марусь! Как ты можешь работать блогером, если двух слов связать по-человечески не можешь?
   – С тобой же я как-то разговариваю.
   – Вот именно, что разговариваешь, а там писать надо, понимаешь? Писать! Да еще хорошо, красиво, быстро…. А ты слово «пылесос» пишешь с пятью ошибками.
   – А я не интересуюсь пылесосами.
   «Вау» – издал Вирус неопределенный звук.
   – Может, ты дашь рассказать? – поддержал пса Кирыч.
   Им не терпелось узнать, как можно зарабатывать на жизнь, всего лишь оставаясь собой.
   «Мне надо быть собой», – вкратце сформулировал Марк суть своего занятия, к которому он и не стремился, оно нашло его само и теперь позволяет кушать то, что хочется, пить столько, сколько влезет, и покупать все, что попадется на глаза.
   – В общем, ты у нас теперь «блогер», – попытался я отмотать ленту назать, сделав вид, что припадка гомерического смеха не было, как не было и нервных пятен, которые украсили беломраморное личико нашего заграничного друга, – И что же ты пишешь?
   – Я не совсем пишу. Я же иностранный блогер, а иностранцы читают мало, они в основном картинки рассматривают. Мне, кстати, специалист один говорил, что мальчики читают меньше девочек, а девочки соответственно….
   – …читают больше мальчиков, – завершил за него я, – А ты не читаешь вовсе, и уму непостижмо, как ты получил среднее школьное образование.
   – Илья! – прикрикнул Кирыч.
   И Вирус гавкнул.
   – Я умею презентовать, – сказал Марк, – У меня есть к этому талант.
   «Талантом я бы это не назвал. Скорее, клеймом», – подумал я, но мысль свою предпочел не высказывать. Эдак, «мегауспешный блогер» обидится, зарыдает и убежит, напрочь лишив нас чуда.
   А чуда, увы, хотелось.
   Так хотелось, что уж и не до смеха.
   Чем старше становишься, чем отчетливей понимаешь, что чудес не бывает. Чем больше сожалеешь, что ожидание чуда тщетно, тем острей чувствуешь этот сердечный укол – а вдруг я не прав, а вдруг чудеса бывают?…
   Бывают?
   – Не всякий умеет из ничего делать конфетку, из будней – праздник, – продолжал Марк, все также сидя на полу в гостиной. Он утопал в сером ворсе ковра и покачиваниями своими, всем телом, с вознесенными кверху руками, напоминал тонущего, которому требуется спасательный круг.
   – За тобой я прежде замечал алхимию другого рода, – сказал я, – Ты, скорей, горошек умело превращал в… удобрения.
   – Это ты так думал, это вы так думали, а там…, – он показал в угол с дохлой пальмой, – мне знают цену.
   – Ничего мы такого не думали, – сказал Кирыч.
   – Да, ничего, – махнул рукой Марк, – Я и сам не думал-не гадал. Мне сначала слово понравилось. В Вене было дело….
   Итак, дело было в Вене.
   Говорил Марк долго и красочно, хотя можно бы и в двух словах. Пару-тройку лет тому назад, в конце мая, занесло его за каким-то бесом в австрийскую столицу. В том, что виноват был именно бес, у меня нет никаких сомнений, потому что вначале знакомец пригласил Марка к себе пожить на пару дней и даже позвал на какой-то «чумовой бал», но когда дошло дело до самого праздника, проходившего, ни много ни мало, в городской ратуше, Марк вдруг обнаружил, что знакомца рядом нет, где живет неизвестно, телефон его отключен, а билет на поезд обменять нет никакой возможности.
   Исчез мелкий бес с чужим кошельком, как будто и не существовал.
   – Хорошо, хоть я все карточки в другом месте прячу, – со вздохом добавил Марк.
   Праздник был и правда чумовой. В старинных декорациях, меж гобеленов, в трепетном свечном сиянии ходили ряженые: и ведьмы, и черти, и колдуны, и инопланетяне, и просто люди с голыми задами – все они заплатили немалые деньги в фонд борьбы со СПИДом, а в обмен могли поплясать, показать себя, да попить спиртных напитков в компании знаменитостей.
   – Одна голливудская актриса была. Она сексбомба – трусов не носит, занимается благотворительностью. Видел еще самую настоящую супермодель. Худая, как палка. У нее был непередаваемый цвет лица. Натурально зеленого цвета. Представляете?! Будто она всю жизнь авокады ела и мохитами запивала. Хорробал!
   Документы, упрятанные неизвестно куда, у Марка уцелели, но вот на самом празднике ему пришлось почему-то довольствоваться малым: только и смог себе позволить, что чашку эспрессо в каком-то баре на бальных задворках.
   – …и вот, упал я на диван. А рядом тетка рыжая. Ничего такая, только зубы желтые торчат, и старая еще. Лет шестьдесят. Она на диване с травести-артисткой разговаривала. Тоже очень красивая. У нее вот такие губы, – он поводил ладонью перед лицом, рисуя круги.
   А далее, очутившись рядом с губасто-зубастой богемой, Марк стал ее подслушивать.
   – …а она, которая рыжая, смотрит на меня и говорит: «Что ты плачешь, хани?»
   – А ты плакал? – уточнил Кирыч.
   – А ты как думаешь? Думаешь из Парижа близко до этой чертовой Вены? Я же думал, хорошо будет. А она говорит, не волнуйся «хани», все будет «окей». Они там всем подряд говорят «хани-мани-айлавью». Они меня в ВИП-зону позвали, где все забесплатно. На мне были сандалии на платформе, массивные такие, желтые, каждый с мою голову. Красные волосы вот так, – Марк провел рукой себе по затылку, – хохлом. Бриджи яичного цвета. Рубашка в талию пурпуровая. Она на меня смотрит и бьет по спине рукой: «гуд лук». А сама в лохмотьях – розовых и темно-синих. Так и началось, – он посмотрел на нас.
   Искать логику в рассказах Марка также бессмысленно, как спрашивать у соседки Розочки, зачем ей коммунизм….
   – Что? – спросил Кирыч.
   – Я завел себе страницу в интернете, как она сказала. Сначала одну фотку выставил, потом другую. Вот и все.
   – Все разве? – уточнил я.
   – А что за фотки? – спросил Кирыч.
   Из сумки, которую лучше бы называть сумочкой, Марк извлек свой айпад в кокетливом салатовом чехле. Усевшись на диван, он и там постучал по экрану пальчиком, и здесь поводил – и вот перед нашими глазами замелькали картинки.
   – Вот это Париж, – Марк вытянул на поверхность экрана нужный снимок. Там красовался юноша в бирюзовых портках, отвисших так, будто он в туалете штаны предпочитает не снимать, – А это Монако, – на экране возникла старушка в лиловой шляпке, – А это, – он перелистал, – на границе с Камбоджей деревня, – на нас уставились смуглокожие люди в ярком пестром рванье, – А помните, я из Нью-Йорка вам фотки присылал?
   – Как не помнить, – сказал я, – Эта тетка будет преследовать меня в кошмарах до гробовой доски, а когда я умру она явится за мной с косой. Русой.
   – Это была сама Аманда! – торжественно произнес Марк, – Она бывшая мужчина, а теперь звезда.
   – Короче говоря, ты за людьми подглядываешь, – сказал я.
   – Папарацци, – сказал Кирыч.
   – Одни красиво открывают двери, другие – открывают двери красоты, – произнес Марк явно чужую фразу, – Представляете, та рыжая женщина была сама Вивьен. Я ее и не узнал сразу. Я же и мечтать не мог, что когда-нибудь буду с ней общаться, а она ссылку на меня в интернете дала. Зубы у нее только странные.
   – Составила протекцию зубастая старуха. Поработала волшебницей, – подытожил я, все также не имея ни малейшего понятия, о ком он толкует.
   – Да, она, можно сказать, моя крестная мама.
   – И что? На этом можно зарабатывать? – спросил Кирыч, – Продакт-плейсмент или что?
   Я скривился.
   – Впаривать скрытую рекламу? Нет, я такое не люблю. Это нечестно.
   – Ты же кино смотришь, хотя там разные фирмы упоминаются, – возразил Марк.
   – Так то ж кино, а не твои чудики в драных портках.
   – Никто не заставляет людей смотреть, а они смотрят.
   – То есть сами виноваты, – закончил я мысль, – В общем, пылесосами ты не интересуешься, потому что сам пылесосом работаешь – всасываешь все, что плохо лежит.
   – Не надо быть таким старомодным, – Марк надулся, – Это как-то… старомодно.
   – И сколько же у тебя клиентов? – спросил Кирыч.
   – Читателей? Ну, шестьдесят примерно.
   Вирус у наших ног фыркнул. Фыркнул и я.
   – Если бы у тебя был один читатель и звали его «Абрамович фон Вексельберг» тогда я бы мог поверить, что благодаря ему ты можешь ни в чем себе не отказывать. А шестьдесят – это уже как-то не комильфо.
   – Мне, конечно, еще есть к чему стремиться, – горячо заверил Марк, – Я бы хотел тысяч сто.
   – Ты сказал «тысяч»? – я не поверил своим ушам.
   – С четырьмя нулями цифра? – уточнил Кирыч.
   – Ага.
   – У тебя шестьдесят тысяч читателей?
   – Или пятьдесят девять. Я точно не знаю. Цифра меняется все время.
   Я попытался представить себе эдакую толпу: 59 тысяч – наверное, как целый город Когалым. Или как целая страна Гренландия.
   – Целый гренландский Когалым от мала до велика, включая дряхлых стариков и младенцев, – подумал я вслух, – И что же, все эти 59 тысяч любуются на твои художества?
   – Еще и комментируют, – подтвердил он.
   – Кирыч! – сказал я, – Почему мы с тобой ведем такую неправильную жизнь? Почему нам не платят бабло за то, что мы – это «мы».
   – Осом, – сказал Марк, – Вивьен все время говорила «осом».
   – И что?
   – А ничего. Красиво. Воздушно.
   – Ага, – сказал я и отправился по свои делам. Масло на хлеб намазывать, насколько помню.
   – Ага, – сказал и Кирыч, тоже отправляясь восвояси: его ждали рубахи, которые предстояло рассортировать, чтобы вышедшие из моды отдать бедным.
   Ясно было, как день, что Марк не врет. Он привирает, как всегда выстраивая грезу из подручного материала. Зубастая старуха, возможно, ему и встречалась, но модельершей не была. Или была модельершей, но на вертлявого русского и смотреть не пожелала. Или пил он не кофе, а чай, и не на балу, а на скамейке в парке.
   Марк привирает, – и все у него хороши, прекрасны, удивительны, все у него лапочки и мурзики, котики и зайчики, мимими и траляля, манифик и вери прэтти. Какое-то странно устроенное зрение – видит только то, что хочет, а поскольку хочет Марк только хорошее, то и замечать способен лишь жизнь в розовом свете. Глупость, разумеется, но….
   – Нет, все это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, – сказал я на следующее утро за завтраком, когда мы с Кирычем встали, а Марк только собирался ложиться.
   – Я знал, что ты не поверишь, – Марк закатил покрасневшие от недосыпа глаза, – А еще мне говорили, что у моего таланта даже есть название. Только я его забыл.
   – Шизофрения? – предложил я самый подходящий, на мой взгляд, вариант.
   – Нет.
   – А как тебе «синдром Аспергера»?
   – Ну, красиво.
   – У людей, страдающих «аспергером» возникают трудности с социализацией, – добавил я, – Например, они не чувствуют границ дозволенного и могут резким неосторожным словом оскорбить человека.
   – Это, скорей, тебе подходит, – сказал Кирыч, вставая из-за стола. Ему было пора на работу.
   – А спорим, Марусь, что это слово ты точно без ошибок не напишешь?! – сказал я, вставая тоже.
   – Какое слово?
   – Красивое: «бал-бес»…, – сказал я, отправляясь вслед за Кирычем в свою обыкновенную будничную жизнь.
   Я знал, что Марк не обидится. В курсе он, что я имею виду:
   «С-ч-а-с-т-л-и-в-ч-и-к».
   Красивое слово, что уж тут скажешь.
   Awesome.

Часть первая.
Сиротские песни

   Если бы я сейчас, как и в прежние годы, работал журналистом-фрилансером, то к ломоте в костях, головной боли, насморку и температуре добавлялись бы и душевные муки: на что жить? чем платить за свет, газ и телефон? неужто за государственный счет даже не похоронят?
   Но мне в свое время, слава богу, хватило ума найти постоянную работу – с трудовой книжкой, пенсионными выплатами и правом на больничный. Так что однажды утром, обнаружив, что двигаться могу едва-едва, я всего лишь позвонил в редакцию, просипел «умираю-не ждите» и с чистой совестью провалился в забытье.
   Уплыл в странные, балалаечные какие-то эмпиреи.
   Я очнулся так, как, наверное, из яйца вылупляются птенцы – больно, липко, светло до рези. Уши бурил пронзительный звук, норовя прорвать барабанные перепонки
   – Сироточка я бедная, на уголку стою, – истошно выводил мужской тенорок, – косматая-зловредная, я песенку пою: «Когда же ты, мой миленький, возьмешь меня к себе, косматую-зловредную, сироточку пребедную, бе-бе, бе-бе, бе…».
   – …бейбе, гив ми ту найт, коз май филинг итс э соу райт, иф ю дэнс бай зе мунлайт…, – звучный женский голос вытеснил нервный козлетон, принадлежавший наверняка моему сожителю.
   А кому еще придет в голову петь средь бела дня сиротские песни?
   – Марк! – я хотел крикнуть громко, но сил хватило только на сип, – Сделай радио потише!
   Но женщина упорно пела, затем дробно рассмеялась, затем начала говорить. Со стоном я сполз с кровати и, придерживая пижамные штаны за ослабшую резинку, поплелся на кухню.
   – Марк, я болею, нельзя ли потише? – заготовленную реплику я произнес, скорей, по инерции.
   За столом друг напротив друга сидели Марк и… моя коллега по работе. Бухгалтерша Мария, женщина необъятных размеров и непонятного возраста, известная своим хамским нравом и питающая ко мне необъяснимую слабость, пила чай с булками, трясла иссиня-черными кудряшками, колыхалась телесами, с трудом упрятанными в черную с позолотой трикотажную майку.
   – А это Манечка, – радостно сообщил Марк.
   – Какими судьбами? – без удовольствия глянул я в круглое сытое лицо.
   – Сам же говорил, что умираешь, – сказала толстуха, – Я позвонила, чтобы справиться, а тут….
   – Представляешь, – перебил ее Марк, – а у нас в доме нет ничего. Ну, практически совсем ничего нет. А я не знаю, какие лекарства в аптеке спрашивать. Анкроябль. Они у вас по-другому, наверное, называются. Я ей говорю, вы не поможете….
   – У нас в ванной комнате, – перебил я, – целый шкафчик всякой медицины. Глаза разуй.
   – Так мне же для профилактики надо. А там только от болезней.
   – Если хочешь, могу плюнуть тебе в чашку своей ядовитой слюны. Может, укрепит твой иммунитет, – о том, что лекарства нужны и мне, Марк, конечно, не задумался, – Мария, как я понимаю, вы пришли полюбоваться на мое хладное тело. А венки где? А бархатные подушечки с моими орденами и медалями?
   Крупное тело пошло волной, золотистый узор на майке запрыгал, заиграл, задразнился.
   – Так вот ты какой, – смеясь, толстуха показала все свои мелкие белые зубки.
   – Слушайте, Мария! – я разозлился, – Прекратите мне тыкать. Мы с вами на брудершафт не пили.
   – А что? Можно и выпить, – она и не подумала обижаться, – Я на работе все равно отпросилась.
   – Ага, – сказал я, – сейчас и выпьем, и споем.
   – А ты знал, что Манечка – настоящая певица? Ду ю ноу, хани? – спросил Марк с жаром.
   – Вообще-то, я музучилище закончила, а экономическое у меня второе, – толстуха потупилась.
   – Вот так и бывает в жизни, – сказал я, усаживаясь на последнюю свободную табуретку, – Сегодня финансам романсы поем, а завтра уже на большой сцене.
   – А ты спой ему, спой! – потребовал Марк.
   – Не надо, – попросил я, – У меня и так голова трещит.
   – А она тебе лирическую песню споет. Успокоительную.
   – Ты, я смотрю, уже и с репертуаром ознакомиться успел.
   – Наш пострел – везде поспел, – сказала толстуха.
   – Уже ваш? Ну-ну….
   Она подняла с пола свой пестрый объемистый куль, служивший ей ридикюлем, и выудила из него небольшой бумажный сверток.
   – На!
   – Что это?
   – Снадобья. Там все расписано: как готовить и по сколько принимать. Завтра проснешься, как новенький.
   – А еще Манечка владеет колдовством, – сообщил Марк.
   – Ой, ну, что ты ерунду говоришь?! – опять сверкнув зубками, сказала она.
   – Вы ему верьте, Мария, у него дар, – сказал я, не умеряя мрачности, – Несметные тысячи иностранных почитателей подтвердят. Дядя блогер, чаю свежего не заваришь?
   Марк вскочил, засуетился.
   – Лучше зеленого. В левом шкафчике, в железной банке с цветочками. Цветочки желтые, чай на вид черный, – прикрыв глаза, начал инструктировать я, но далее был вынужден умолкнуть.
   Я изумленно вытаращился.
   Это было не радио.
   Пела толстуха.
– Ты узор из белых линий
Между делом покрываешь,
На пути между мартини
Ненадолго застревая.

   Сложив руки на мощной груди, она мелодично мурлыкала, а черные глаза ее, обычно цепкие, внимательные, будто вовнутрь провернулись.
Выбивая сон из мозга,
Торопливо тянешь строчку,
Ты вдыхаешь пыль, как воздух,
Значит, надо ставить точку.

   Она хорошо пела. Точно. Сочно, Ласково. И прорезывалась, где следовало, приятная хрипотца.
Точкой-мушкой, как печаткой,
Я скреплю конвертик белый.
Напишу тебе: «Приятно.
Мне. С тобою. Милый. Было».

   – Марвелос! – прокричал Марк, едва замерла последняя нота, – Рыжик, почему ты раньше не рассказывал, что у тебя бывают такие чудесные коллеги?!
   – Как тебя зовут? «Рыжик»? – она посмотрела на меня.
   Я потянул пижамные штаны за вялую резинку.
   – Для вас, Мария, меня зовут «Ильей». Можно без отчества.
   – Он такой строгий у нас, – Марк хихикнул, – И пальцем не тронь.
   – За то в конторе и кличку заслужил «Черт рыжий», – сообщила она.
   Жаль, чая под рукой не было. Нашлось бы, чем поперхнуться.
   – Вообрази! – жарко пел Марк, – Я Кирюше говорю, как же ты с ним живешь? А он мне только руками разводит. Манечка, ну, представь!
   – А кто у нас «Кирюша»? – заинтересованно спросила толстуха.
   – Кирюша – друг Вируса, – сказал я, – Марк, позови-ка зверя. Пусть осчастливит гостью. Юбку обслюнявит, укусит за ляжку, – поднявшись не без труда, я поплелся в спальню.
   – А чай-то как же? – закричал мне вслед Марк.
   – Это, дорогой, тебе. Для повышения иммунитета.
   Чтоб тебе подавиться.
   Сняло и правда, как рукой. На следующее утро открыл глаза, а голова – ясная, чистая. Слабость только и тихий перезвон. На тумбочке меня ждал стакан апельсинового сока и пара бутербродов – это явно Кирыч. А еще кусок картонки со смеющейся рожицей – и тут ясно, чьей руки.
   Снова запел, задребезжал мобильник. «Работа» – значилось уныло на экране.
   – Привет! – донесся бодрый женский голос.
   – Привет!
   – Это я.
   – Что-то случилось, Мария?
   – В конторе? Нет, все, как всегда. Как ты? Живой?
   – Да, спасибо, легче стало.
   – Я еще принесу, если хочешь.
   – Не надо.
   – Смотри.
   – Ага.
   – Слушай. Дай телефон.
   – Чей?
   – Твоего друга.
   – Зачем?
   – Я его познакомить с одним человеком обещала, а телефон взять забыла.
   – А что за человек?
   – Николаша. Мы с ним квартиру вместе снимаем. Он мне песни пишет.
   – Сожитель, короче.
   – Не в этом смысле. Мы живем вместе. В этом смысле у меня приходящий слесарь есть.
   – Это не тот наркоман, про которого песня-мартини?
   – Нет. Другой. У него творческая специальность.
   – А принцесса наша, значит, отвечает всем его запросам, – затвор, контролирующий поток слов, вдруг сорвался, – К чему так мелочиться, Мария?! Приводите сразу весь наркологический диспансер. Не забудьте и психов прихватить парочку. Желательно, с белой горячкой. Можно и в кожно-венерологическом пошукать – а вдруг и там найдется Марусеньке милой идеальный муж. Прекрасно, Мария, просто прекрасно.
   – Друзья зовут меня «Манечкой», – ничуть не утратив самообладания, сказала она, – Телефон-то дашь?
   – Нет, Мария, не дам. Спасибо за травки и нежданный концерт, но все равно не дам. Если вам хочется поработать свахой, ищите себе другого напарника. Оревуар, – я отключил телефон.
   С каким тщанием я выстраивал эту высокую, эту глухую стену между домом и работой – о личном на службе говорил скупо и только общими фразами. С каким усердием я трудился над своим имиджем – был с сотрудниками неизменно вежлив и дипломатичен. Я старался, я очень старался быть «приличным человеком», таким, «как все», временами не без гадливости воображая себя мягким морским слизняком, который обкладывается камушками – возводит свой персональный кособокий домик.
   Но вот явилась пучеглазая рыба по имени Марк, шутки ради завиляла разноцветным тельцем – и убежище, в котором я прятал свою нежную частную жизнь, стало осыпаться, рушиться, грозя самыми разнообразными последствиями.
   Почему в жизни всегда так? Почему хорошее случается для того только, чтобы хватило сил осознать меру плохого?
   Я рухнул в спасительный сон.

Жертвы красоты

   Нет у Марка никакого режима. Встает, когда хочет, спать ложится, как в голову взбредет, питается, если приспичит. Однажды утром он бурно радовался, что супермаркеты в Москве работают круглосуточно. Мы как раз на работу уходили, а он только вернулся.
   – … в Европе магазины в лучшем случае до десяти, – токовал Марк, поводя красными от недосыпа очами, – Шреклих-щит. Вечно прибежишь за пять минут до закрытия, а там очередь. А теперь я прямо в три часа ночи могу купить колбасу, сыр и булочки.
   – А продавщица-то как рада, – сказал я, – В три часа ночи богема булочек требует.
   – Ночью нужно спать. Сбивать биоритмы – вредно для здоровья, – сказал Кирыч.
   – …А еще видел в центре парикмахерскую. Ночь, а там люди сидят и стригутся. Соу мач фан!…
   – А что ты делал возле парикмахерской глубокой ночью? – спросил я.
   – Мы гуляли.
   – С кем это вы гуляли?
   – Ванечка был. Еще Коля, Сережа, Мася, Аркашка Колыванычев, Натали была тоже. Ланна….
   – И все это ночью, посреди рабочей недели. Чем интересно занимаются твои друзья? Такие же, как и ты, вольные блогеры? – я не удержался от издевки. Меня ждали скучные редакционные будни.
   – Покушали сначала. Пошли на какое-то мероприятие. Не помню, как называется. Инсталляцию показывали. В бар пошли. А дальше в в клуб, на скач. Мася чуть не купила себе словарь иностранных слов.
   – Ночью? Словарь? – уточнил Кирыч.
   – Она его все равно не купила, – сказал Марк.
   – Маси какие-то, праздники, словари…, – я посмотрел на Кирыча.
   – Мася – очень содержательный человек. Она – красавица. Мы с ней еще в Монако познакомились. Могу познакомить. Она как раз на конкурс звала. Красоту будут показывать. Сказала, что у нее есть приглашения.
   – У красавиц обычно любовники бывают для таких случаев, – сказал я.
   – Ей нельзя любовника, – сказал Марк, – У нее же муж.
   – Великолепно, – сказал я, – Шляться по ночной Москве со словарями наперевес ей муж позволяет, а любовника нельзя. Ночь без сна, конечно, лучше пересыпа.
   – Ну, Мася же со мной была. Суржик же понимает.
   – Как? – Кирыч улыбнулся, – Суржик?
   – Мася и Суржик, – попробовал я имена на вкус, – Не знал, что в Монако есть зоопарк есть.
   – А что?! Давайте! – воскликнул Марк, вдруг загоревшись, – Пойдем на конкурс?! Весело будет, ага!
   – С Масей вместо Суржика? Нет, – сказал Кирыч.
   – Ну, понимать же надо. Суржик не может пойти, ему некогда. Он деньги зарабатывает. А Мася позвала меня. Велела брать, кого хочу. Одной на красной дорожке неприлично.
   – Нет, спасибо, без меня, – сказал Кирыч еще более твердо, давая понять, решение окончательное и обжалованию не подлежит.
   Он не тщеславен, что сильно экономит ему время.
   Я пал сразу – едва загрузившись в белую машину с прохладными бежевыми внутренностями. Как увидел, так сразу и пал – бесстыдно, безбожно, благолепно
   Девушка, сидевшая на заднем сидении машины, прямо за спиной твердокаменного водителя, была божественно хороша. Она была хороша с ног до головы. Белая, но не блеклой белизной беленой стенки, а белостью яркой, сочной, разнообразной – кожа у нее имела цвет молока, глаза – прозрачно-бледной речной голубизны, а длинные волосы переливались яркостью полуденного солнца, белым светом, тянущимся к бесконечности. Она была наглухо закрыта в снежно-белое, удивительным образом напоминая не сугроб, а снегурочку, вырезанную из сугроба гениальным мастером.
   Я пал, как наверное, и тысячи других падали, впечатленные гармонией настолько совершенной, что казалась она сюрреальной.
   И то, что Мася была дурой, впечатления не портило.
   Всю дорогу до концертного зала, пока мы ехали мимо новостроек, полей и лесов, она рассказывала о чаепитии с подружками – долго рассказывала, в подробностях, так и не сумев объяснить, зачем нам нужно знать этот случай из ее жизни.
   – Во главу переднего плана я поставила…, – говорила она, а я понял, у кого Марк позаимствовал этот странный птичий говор. Собирая слова наугад, Мася составляла их в затейливое ожерелье.
   Ни изумрудный жилет Марка, ни его змеиной раскраски шейный платок светских репортеров не заинтересовали. Когда мы прибыли, было пусто на обрубке затертого красного ковра, который вел к облицованному светлым деревом зданию, похожему на порезанное дольками яблоко. Пустовало и фойе, а в зале, за закрытыми дверями дорогого темного дерева глухо погромыхивала музыка.
   Девушка, похожая на горошину, провела нас по лестнице наверх и усадила на один из балконов. Велела пить шампанское и «наслаждаться праздником».
   В небольшом, карманном на вид помещении давали конкурс красоты.
   На сцене девушки в одинаковых купальниках, напоминающие дельфинов на журавлиных ножках, показывали себя на сцене с разных сторон, одинаково скалились и трясли длинными волосами разных цветов.
   Зал был полон и люди были полны: дамы были полнились красотой; мужчины – то мускулами, то жиром, то всем вместе.
   – А самые красивые, как обычно, сидят в зале, – сказал я, оглядевшись.
   – А прежде там стояли, – сказала Мася, указав на сцену.
   – И вы тоже? – спросил я.
   – Нет, конечно, – она отвела от белого лица белую прядь волос, – Меня Суржик с помойки взял. Я официанткой работала и немножко танцевала за деньги.
   Вот так взяла и все о себе выложила. Разве ж не дура?
   – Но я не спала, – добавила она, – Хотя предлагали. Раз или два даже.
   Уж и не два, мысленно возразил я.
   А дальше запели, запрыгали мальчики насекомой наружности. Что-то про любовь запели. Про то, как бросила, нажравшись коктейлей. Девушки снова принялись маршировать по сцене – на этот раз в платьях. У одной грудь была так сильно стиснута нарядом «всемирно известного кутюрье», что богатая живая плоть, буквально ходила ходуном, напоминая о кастрюле с выкипающим молоком.
   – Она и победит, – сказал я.
   – Почему? – спросил Марк.
   – Грудастых мужчины любят, а их в жюри большинство.
   – Победит та, у которой денег больше, – сказала Мася.
   – И зачем тогда огород городить? – спросил я, – Перевели бы деньги по интернету, а корону миллионерше по почте прислали.
   – Это же шоу, – сказал Марк, – Маст гоу он.
   – Ну, – сказал я, – если маст….
   Самой небедной, судя по голосованию, была самая бледная. Достойной короны жюри сочло блондинку в нежно-голубом.
   После фанфар, поклонов и благодарностей, обильно звучавших со сцены, мы спустились вниз, в фойе, где стали пить коктейли и прохаживаться туда-сюда, косясь на людей, отвечавших нам взаимностью.
   Мася плыла, я плелся, Марк подпрыгивал – все вели себя, сообразно темпераменту.
   – А это конкурсантка прошлого года, – остановившись рядом с нами, заговорила маленькая черненькая женщина, обращаясь к одутловатому хлыщу в бархатном пиджаке. Она подталкивала к нему длинную худую брюнетку со зло поджатым маленьким ртом.
   – И как вам в Монако? – обратился я к Масе, потягивая из треугольного бокала чего-то очень крепкого, сладкого и густого.
   – Что там делать, в этом Монако? – сказала Мася, прикладываясь к стакану с яблочным соком, – Как московский спальный район, только возле моря.
   – Вы там часто бываете?
   – Бываю, ага. В прошлый раз там в музее разрезанную овцу показывали. Мы ее купить хотели, да в цене не сошлись. Хотя я даже рада. Ну что это за украшение? Кишки овечьи за стеклом. Я бы ночей не спала. А Суржик говорит, что вивисекция.
   – Инвестиция, – поправил Марк, который тоже был в Монако и теперь я догадываюсь, кто его вояж финансировал.
   – А чучело человека купить не хотите? И такие есть выставки – я вспомнил недавно прочитанную статью.
   – Не зна-аю, – задумчиво протянула она.
   Марк захихикал.
   – Мась, мы же видели с тобой! В Берлине! Помнишь, там мертвяки чай пьют, в спорт играют.
   – Ой, не напоминай! – белое лицо ее ненадолго исказила гримаса.
   – А какая вам разница? – спросил я, – Что там мертвое тело, что там?
   – Человека на витрину нельзя, – сказала Мася с видом прямо-таки богомольным, – Это святое.
   А дур на витрину выставлять, конечно, благое дело, подумал я, наблюдая краем глаза, как бархатный франт лениво цедит что-то юной брюнетке в приклееную улыбку.
   – Святое – не святое, а сама себе титьки вставила, – сказал Марк.
   – Но это же для красоты, – сказала Мася, ничуть не смутившись.
   – А на вид и не скажешь, что подделка, – сказал я, глянув на два упругих мячика под белой тканью дорогого платья.
   – Да, я вся с ног до головы переделанная. Не до конца еще, но почти. Боюсь, как бы не переборщить. Сергей Владимирович рекомендует очень, только всегда говорит, что от него слышать хотят, потому что бабла хочет. А я же не хочу, как Варвара Петровна, которая спать не может, потому что не закрываются глаза.
   – О, дивный, новый мир! – только и смог воскликнуть я.
   Франт уводил брюнетку, миниатюрная сводня, тем временем, устраивала судьбу другой своей воспитанницы.
   На обратном пути Марк и его волшебница обсуждали что-то до крайности фейное. Я молчал. Молчал и шофер, похожий не то на аристократа, не то на дворецкого.
   Немой, наверное, чтоб коммерческих тайн не разглашал, подумал я.
   – Пока-пока, увидимся, – сказала Мася напоследок, когда машина домчала нас до дома. Она поцеловала меня в щеку душистым поцелуем и, тронув за плечо своего немтыря, велела ехать.
   В другой жизни я бы точно в нее влюбился. Такая дура, что просто глаз не оторвать.
   – Ну, и как? – спросил Кирыч, стоя в пижаме в коридоре, где мы, толкаясь, избавлялись от обуви.
   – Ой, так весело было! – прощебетал Марк, – Анбилывыбал.
   – Стыдно сказать, но было смешно, – сказал я.
   – Почему стыдно? – спросил Кирыч.
   – Девочки-конкурсантки, конечно, дебилки. Но посмотрел я на этих мужиков, которые, отвестив пуза, в зале сидели. Сидят. Гогочут. Ржут. А над чем ржут?! Над кем ржут?!
   – Он напился, не обращай внимания! – сказал Марк.
   – Девочки-дурочки хотят корону, хотят, чтобы все сказали «ах». Наивная детская мечта. Очень трогательная, в общем-то. Многие хотят быть принцессами. Даже Марк, вон, поперся на красную дорожку. Блистать.
   – Ну, красиво же было! – проблеял тот, – Весело.
   – Было смешно, – повторил я, – А смеяться над мечтой стыдно.
   – Ты слишком много думаешь. Не надо тебе слишком много думать, – сказал Кирыч и утопал досматривать свои сны.
   – Шреклих-щит, – с обидой произнес Марк, уходя к себе, – Взял и все испортил.
   – А ты как думал, дорогуша? Красота требует жертв! – кинул я ему вслед, так и не сумев сказать главного.
   Нельзя смеяться над мечтой. Это все равно, что детей бить.
   Нельзя.

Жарко-холодно

   Он налаживал кондиционер, и у него, судя по жалобному лязгу, не получалось.
   Я со вздохом посмотрел в окно.
   В моей конторе я устроился возле окна. Мне нравится сидеть у окна, смотреть на людей, проходящих внизу, а еще на дома, с моей верхотуры похожие на детские кубики, а еще на небо – то клокастое, то безмятежно синее, то налитое свинцом – небо разное, но всегда полезное в офисной жизни, зацикленной на скучных делах, на вынужденных заботах – на ленивых айтишниках, на юных практикантках цокающих пород, на многочисленных ломовых лошадях, замордованных и вечно раздраженных, которые день за днем волокут на себе это унылое бремя редакционных забот, которые в предмете («экспертные мнения по всякому поводу») не соображают «ни-фи-га», но умело делают вид, что знают – все, всех и обо всем.
   Я, вот, числюсь экспертом по биржевым сделкам, хотя ни образования подходящего не имею, ни особой склонности к предмету. Когда я нанимался на работу, а было это не вчера, то накануне собеседования просто усадил Кирыча на диван, велел на пальцах показать, как и почему что-то одно идет на повышение, а что-то другое имеет «нисходящую тенденцию», записал пару названий и сложных слов – и авантюра удалась, меня приняли.
   У меня появилась солидная работа.
   Любви к биржевым спекулянтам так и не прорезалось, а вот угадывать тренды я более-менее научился. У нас общие источники информации: маклеры, как и я, читают бульварную прессу – а там и страхи, и ожидания выложены буквально на тарелочке, понятно даже таким профанам, как я.
   Авторитет мой понемногу растет, а сам я главным своим достижением считаю то лишь, что однажды при переезде с места на место исхитрился занять стол у окна: никто не видит, чем я занимаюсь, а я могу при желании, отключиться от офисной тоски – я могу видеть только то, что хочу, а не то, что «надо».
   Еще бы только не жарило.
   Числясь экспертным, издание мое в вопросах здоровой рабочей атмосферы абсолютно не компетентно.
   – Сашулик!
   Из своего бухгалтерского отсека, отделенного от остальных матовой стеклянной стеной, к людям вышла Манечка.
   – Советую тебе поторопиться! – прокричала она, обращаясь к заляпанному заду ремонтника.
   Сегодня розовенькая, как поросенок, в своих брючках и курточке, Манечка прошествовала через весь зал и, встав перед моим столом, стала разглядывать грязный мужской зад вблизи.
   – Сашулик, если не поторопишься, то я могу и раздеться, – крикнула она, – Тебе наверняка не понравится.
   Ответ монтера был невнятен и гулок – он был, скорее, зол, а по редакции заплескался смех.
   Вблизи Манечка выглядела сегодня еще интересней. Вся в розовом, лицом она была, скорей, буро-малиновая. Часть ее широкого лица украшал синяк, замазанный едва-едва.
   – Что с тобой? Опять влюбленный слесарь перестарался? – спросил я.
   – Если бы, – она посмотрела на меня так, словно только заметив.
   Мы не разговаривали с ней с того самого нежданного визита в мой дом. Я избегал ее, она тоже на разговоры не набивалась.
   – Сашулик, я, конечно, понимаю, что ты только и ждешь, что я устрою стриптиз, – продолжила толстуха свое представление, – только предупреждаю, если в койке ты такой же мастеровитый, как и на работе, то ждет тебя страшная месть.
   – Задушишь в объятиях что ли? – крикнул кто-то, радуясь незапланированному театру.
   – На лицо сяду, – сказала Манечка,
   – В тюрьму за убийство хочешь? – крикнул кто-то.
   – Я там уже была, за домогательство в особо крупных размерах, – она снова посмотрела на меня, – Слушай-ка. Пойдем-пожрем! Чего тут в душегубке сидеть, – и, не дожидаясь ответа, двинулась к двери, – Сашулик! – крикнула она напоследок, – И чтобы к моему возвращению все было в боевой готовности. Ты меня понял?
   – Скажи-ка, а что это я тебя ни в «Макаках» никогда не видала, ни даже в «Станции»? – в столовую мы не пошли, купили воды и бутербродов в супермаркете по соседству и разместились с кульками на скамейке прямо на улице, возле чахлого фонтана.
   – Очень надо, – с набитым ртом произнес я, – Не хожу я в такие места.
   – Ага, а как называются знаешь.
   – Мало ли, что я знаю? Я, вон, с утра про катакомбы пишу – ты думаешь, я там был?
   – Что за катакомбы?
   – Сталинский бункер в ресторан переделали, оказался выгодный бизнес. Народу лом.
   – А зря ты там не был. Тебе бы понравилось.
   – Не там ли ты звезданулась? – я постучал себя по щеке, напоминая про синяк.
   – Ты разве не слышал? В «Горжетке» человека грохнули.
   – Да? – только и смог произнести я.
   – Ага, прямо на танцплощадке. Зарезали, говорят. Крик-шум, прибежали охранники, «бобики» понаехали. Меня с другими вместе и замели. Паспорт я с собой не ношу – административное нарушение. Ору и матерюсь – оскорбление людей при исполнении. Дерусь, если меня без моего согласия лапают – а это хулиганство. А уж если из сумки вдруг мобильник исчезает, так я запросто и убить могу, – она вытерла заляпанные в майонезе пальцы об оберточную бумагу и, показывая степень ярости, обеими руками взлохматила свои черные кудряшки.
   – Задержали, да еще и ограбили, – подытожил я, – Печальная история.
   – Ничего не печальная. Старик все равно бы насильственно помер, с огнем играл, а меня отпустили скоро.
   – Прямо так? Взяли и отпустили?
   – Ну, не прямо, – она чуть приблизила ко мне лицо, показывая свой подбитый глаз, – Я еще поскандалила, конечно, а дальше позвонила Ашоту и пообещала, что буду ему чаровницей.
   – Как же ты звонила, если телефон украли?
   – А он нашелся. Чудесным образом – в сумке, в кармашке, которым я отродясь не пользуюсь. Я и давай звонить поскорей, пока мне новую конфискацию не придумали. Знаешь, Ашота?
   – Нет, не знаю.
   – У него папаша – настоящий князь. С Кавказа. Бывает же такое, да?
   – Да, бывает, – сказал я, ни капли не интересуясь. Какое мне дело до неподдельных князей?
   Я покончил с едой быстро, пора было возвращаться, но бросать толстуху было неловко, а она не торопилась, жевала вяло, без охоты.
   – Вот же ужас, – сказала она, смяв, наконец, в комок оберточную бумагу, – Раньше хоть за дуру могла сойти. А теперь только на криворылую алкоголичку тяну.
   – Ничего страшного. Через день-другой пройдет.
   – А мне завтра надо. Ты зря в «Горжетку» не ходишь. Хорошее местечко.
   – Хорошее, конечно. То убьют кого, то ограбят. Что ни день, то аттракцион.
   – Ай, прямо целка-невидимка, – Манечка издала смешок, розовый наряд ее пошел тяжелой волной, – Никуда она не ходит, себя блюдет. Иногда только, как прижмет, совершенно случайно, в три часа ночи является в непотребном месте. Шла, понимаешь, интеллигенция за полным собранием сочинений Левонида Левонова фон Шапокляк, да заблудилась, – она поглядела на меня, синяк ее задорно посверкивал, – Пугливый вы народ. Сидите по своим клетушкам, – все мечтаете о вечной любви.
   – Кто это мечтает?
   – Вы, кто ж еще, – она шумно и коротко вздохнула, – Не люблю несчастливых. А счастливых люблю. Ты со своим давно вместе?
   – Это что, допрос?
   – Я тут тебе про убийства рассказываю, а ты не хочешь сообщить даже, когда ты начал совать в своего бойфренда свой грязный двадцатипятисантиметровый член. Какая дикая несправедливость!
   – А я тебя просил рассказывать?
   – А я, типа, хочу сделать из тебя друга.
   – Зачем? – я удивился, – Какая тебе от меня выгода?
   – Балда ты, балда. Тебе работу менять надо. У тебя уже профессиональная деформация личности начинается.
   – А ты что же на сцену не идешь? Ты же «певица», – последнее слово я особенно подчеркнул, – Образование получала.
   – Просвистела я свое образование. Раньше надо было думать. Сейчас для дебютанток уже старая, а в самодеятельность мне мой гонор не позволяет.
   – Понятно. А могла бы залы собирать.
   – А тебе твои катакомбы не мешают?
   – Да нет, вроде.
   – Ага, а в школе твоей любимой сказкой был «Премудрый пескарь» Салтыкова-Щедрина.
   – Какие начитанные пошли бухгалтерши! – рассмеялся я.
   – Какие рассчетливые пошли писаки! – рассмеялась в ответ она.
   Мы покидали мусор в ближайшую корзину, вдохнули напоследок воздуха – не такого мучительного, как в офисе, и вернулись в служебную хмурь.
   А там нас ждал сюрприз – по офису дули ледяные ветры. Сотрудники авторитетного издания спешно утеплялись в пиджаки и кофты
   – Из огня, да полымя, – я поежился, застряв у двери.
   – На тебя не угодишь, – сказала Манечка, – жарко – тебе плохо, холодно – тоже непорядок. Говорю ж, «премудрый пескарь».
   – А у тебя все всегда окей, – тоже с издевкой сказал я, – В кутузку уволокли – прекрасно, по морде дали – замечательно. А какая ты будешь счастливая, когда тебе за убийство Пироговны дадут пожизненное, – я прикусил язык.
   – А-ах! – Манечка вскрикнула, только что в ладоши не захлопав, – Слушай-ка, а не ты ли потыкал старичка ножичком тринадцать раз?
   – Нет. Не я. А ты не тыкала?
   – Нет. Я как раз занята была. Николашке-сожителю один тип приглянулся. А когда всех мести начали, пропал куда-то. Николя – в слезы. Я решила, что загребли ухажера, полезла выручать – ну, и довыручалась… Видишь, полморды набекрень.
   – Пройдет, говорю же, – сказал я участливо. Нехорошо ведь, когда людей по мордам бьют.
   Нехорошо.
   – В общем, встречаемся завтра в семь, – сказала она вдруг, -Княгиню будем глядеть.
   – Кошку что ли? – я оторопел.
   – Сашулик! Где ты, Сашулик, вонючка моя немытая! – загремела она на весь офис, – Обдай же тетю теплом души своей! Согрей же поскорей! Тетя уже синеть начала, как на витрине камбала! Как тете жить в атмосфере бездуховного гомосексуализма?! Как?!
   Мне снова стало жарко.

Прекрасная жизнь

   Видом толстухи я был впечатлен, но куда больше я впечатлился ее словами. Как и было уговорено, мы с Манечкой встретились у подъезда ее дома.
   – Короче, объясняю задачу, – сказала она, пока мы ждали такси, – Однажды я пошла в ресторан есть рыбу. Рыба была хреновая, лучше бы я утку взяла. Зато недалеко сидел хорошенький красавчик и делал тете глазки.
   – А тетя – это ты?
   – Ну, не девушка, да. Поделал глазки, на выпивон пригласил – и вот закружилось. Теперь он водит тетю в кино, ужинает в дорогих ресторанах и выгуливает по набережным, тетя млеет, тете нравится.
   – Такой же красивый, как Сашулик? – поддел я, напоминая.
   – И это еще полбеды, – не повела она и ухом, – Он еще богатый. Мог бы и не работать, да хочет доказать своему папаше, что тоже чего-то стоит. Понимаешь?
   – Хороший парень.
   – Внимание – вопрос! Что делать такому, как он, с такой, как я?
   – Ты это у меня спрашиваешь?
   – А мне непонятно. А теперь второй «вниманиевопрос». Спала ли тетя с дядей?
   – Не спала, – довольно уверенно ответил я.
   – Именно. Кавалер кружит даму, ужинает, а сорвать цвет любви не спешит, ему подавай платонические отношения. И как это понимать?
   – Романтик, наверное.
   – А вот на лице у тебя написано совсем другое.
   – Что у меня там написано?
   – Я б себе на лице такое же написала. И третий «вниманиевопрос». Что имеет в виду наш платонический кавалер, когда вдруг зовет свою жирную свинью на ужин с родителями?
   – Так сама у него и спроси.
   – А что делает тетя, которая не хочет выглядеть дурой в этом пошлом пасьянсе?
   – Что она делает? – я был сбит с толку.
   – Она берет с собой дворюдного брата, как представителя семьи и живую опору слабой, хрупкой девушке.
   – Чего?!
   – Ты будешь мой родственник. Тебя дома оставить не с кем. Ну, или что-то типа того. Я хочу, чтобы ты на него посмотрел, – Манечка поглядела на меня в упор, – Мне нужно знать твое мнение. Его зовут Ашот. Он – красавец.
   – Я понял.
   – Настоящий принц.
   – И что?
   Я не знаю, почему согласился. За синяк ее что ли пожалел? Она его, кстати, умело законопатила. Зато все остальное….
   А-ах!
   Откуда-то издалека пела иностранная певица. На неизвестном языке она гортанно повествовала о высоких чувствах и неподдельных страданиях. Мука была в ее голосе. Высокая, как небо, мука
   Огромный овальный стол был покрыт тяжелой белой скатертью, похожей на стеганое покрывало. Узор на скатерти в точности повторял орнамент белых тарелок – тонких, почти прозрачных, которые, вроде, из последних сил удерживали свое содержимое.
   Мы ели суп. Это был очень изысканный суп – густой, почти как пюре, в котором плавали морщинистые грибные кусочки.
   – Это не мухоморы случайно? – вылавливая ложкой темную загогулину, спросила Манечка.
   – Трюфели, – обронила хозяйка дома, красивая худая женщина с высокой черной прической и прозрачными глазами, особой сдвинутостью узкого личика напоминающая лань.
   – Очень вкусно, – сказал я.
   – Объедение, – признала и Манечка, с хлюпаньем заглотав, – Дорогие-поди. Почем нынче грибы на фондовом рынке?
   Женщина-лань вопросительно посмотрела на грузного лысого мужчину, тоже сидевшего за столом. Бывший жгучий брюнет с густыми черными бровями, головы своей блестящей не поднял – он был супом занят. Хлебал громко, с чувством.
   – Если вам интересно, я могу поинтересоваться у нашего повара, – нежно и нервно произнесла женщина-лань.
   – Не надо, мама, – сказал последний участник этого ужина, в просторном, обильно позолоченном зале.
   Трапезничали впятером. Ашот пригласил Манечку. Манечка притащила меня. А еще были мама и папа презрительного красавчика.
   Ашот был в папу темен, в маму зеленоглаз. Он взял у родителей лучшее и непонятно было, зачем ему сдалась жирная Манечка.
   Мне тоже было непонятно.
   По правде говоря, хозяева гулкого дома, расположенного близ небезызвестного шоссе, выглядели здесь простовато – они стеснялись будто золоченых ручек у белых дверей и витой темной мебели вдоль бескрайних светлых стен, тяготились они, вроде, и тяжелыми пурпурными портьерами, что массивно обрамяли высокие окна. На светлоглазой женщине-лани было монашеское черное платье, а лысый грузный мужчина в бровях был ряжен в охламонистый свитер цвета пыли. Ашот в своем тусклом твиде тоже не особенно бросался в глаза.
   Про себя я молчу – не было на мне ничего достойного упоминания. Так что Манечка была единственной, кто в пышности наряда не уступал роскоши зала.
   К своим мелким черным кудряшкам она приделала чернильного цвета волосяной ком, из тех, которые в прежние времена любили кассирши в продуктовых магазинах. Грудь и плечи она втиснула в жесткую декольтированную парчу яичного цвета, которая при каждом движении похрустывала, готовая будто пойти по швам.
   – Вообще, мне нравится называться «Манечкой», – сказала она, хлюпая супом дальше, – Не потому, что «Мария», конечно, а потому, что страдаю маникальным синдромом.
   Тихо охнула женщина-лань, еще ниже склонился бровастый лысый князь над своим супом.
   – Но вы не волнуйтесь, – все разливалась Манечка, – это временное имя – не думаю, что оно подойдет в новых моих обстоятельствах.
   Она поглядела на женщину-лань, ожидая от нее уточняющего вопроса. Но та, глядя впереди себя, все прилежно подносила ко рту ложку, после каждого глотка аккуратно обтирая бескровные губы накрахмаленной белой салфеткой.
   – У меня будет очень особое имя. Я буду Трианоновая тетя.
   – Интересно, – сказал Ашот. Он, как и его отец, упорно глядел в тарелку.
   – Какой у тебя богатый вокабуляр, – сказал я, изо всех сил стараясь не злиться.
   – А как ты думал, братик. Когда Ашот возьмет меня в жены, я должна буду иметь статус и вид. Закручу себе колоколенку этажа примерно на два. Лосины яркие надену.
   – Черное стройнит, – сказала женщина-лань.
   – Я ж не в трауре. Зачем мне черное? Лосины у меня будут цвета бордо, а кофточку пошью желтую в цветах зеленовых. Можно бы и шляпу с лентой, как у одной патологической сексологини. Жалко, что нельзя иметь сразу все – и шляпу, и башню. Это уже точно будет патология.
   Ненадолго воцарилась тишина. Как раз и певица, поющая неизвестно где, приумолкла. Мне поазалось, что можно расслышать, как на изысканные поверхности изысканного дома садятся невидимые пылинки, взвихренные бойкой гостьей.
   – Недавно я была на вернисаже, – вымолвила наконец хозяйка дома.
   – Какой вернисаж? – поспешил ей на помощь я.
   – Тематически экспозиция была сгруппирована по….
   – Я тоже была на вернисаже, – перебила нас Манечка, – Два раза. В третьем и седьмом классе.
   – Мастера живописи, – сказала женщина-лань, – Скульптуры, картины…
   – Правильно, – покивала Манечка, – У меня один приятель, он – фондовый магнат, купил себе завалящего китайца. На пять копеек китаец, а картина и не картина вовсе, а так себе, каляка-маляка. Рожа чья-то. Недавно позвонил ему дядечка, который картину продал. Назад рожу просил. За большие деньги, представляете?! Китаец-то в моду вошел. Его теперь в галереях Токио и Парижа за большие деньги берут.
   – Вы разбираетесь в искусствах? – спросила хозяйка дома.
   – Не-а, – протянула толстуха весело, – Некогда мне, я веду бурную ночную жизнь. Прожигаю молодость и красоту. Вы читали про убийство в клубе? Я там тоже была.
   – Как ужасно, – сказала женщина-лань.
   – Ерунда. Завалящий был старикашка. Противный. Его «Пироговной» звали. Илюша подтвердит. Есть подозрения, что кровная месть. Ашотик, котик мой, скажи, где ты был в прошлую пятницу вечером?
   – Дома.
   – А свидетели есть? – не отставала толстуха, – Для алиби обязательно нужны свидетели. Лучше не родственники, а те, кому покрывать тебя резону нет.
   – Какая грамотная девочка, – вмешался хозяин дома. Лысый мужчина говорил, не поднимая глаз от опустевшей тарелки, не дрожали даже густые черные брови, отчего казалось, что вещает его полированное темя, – Много знает девочка. Молодец-девочка.
   – Ага, точно, – ничуть не смутившись, сказала Манечка, – Странно, что меня еще не вызвали в главные давательницы показаний. Вот сколько раз сидела в кутузке – за пьянство там или за наркоманию, а свидетелем не была еще ни разу. Обидно даже, будто мои слова не имеют никакого веса.
   – Шла бы ты, а? – сказал князь, – Девочка.
   – Вы, князь, очень вовремя со своим замечанием, – запросто согласилась Манечка, – Я как раз спросить хотела, где тут у вас уборная?
   Неверной рукой хозяйка дома указала на одну из бело-золотых дверей.
   – Туда? Все время прямо? – уточнила Манечка.
   – И никуда не сворачивай, – посоветовал князь, – Далеко иди, девочка.
   – Илюша, ты не проводишь бедную родственницу?
   Я испуганно замер.
   – Проводи сестру, проводи, – сказал лысый князь, блеснув в мою сторону черным глазом, – А мы пока по-семейному поговорим. Проводи, а? – он положил на стол свою крупную руку в жестких черных волосах. Лицо его лани-жены скукожилось, сделавшись похожим на козье.
   – Илюш, и сумку сеструхину не забудь, – уходя к двери, сказала Манечка, – Будем пудрить носик высококачественными химикатами.
   Обтянутый сверху-донизу шоколадно-коричневой тканью, коридор напоминал нору, и был украшен портретами: как живая, сидела в прямоугольниках портретов, вся небольшая семья – князь, не лысый еще, а с облаком черных волос, княгиня-красавица, в темном кружеве, сынок их – он и маленький пухлый светлоглазый барчук на лошадке-пони, он и подросток, с вытянутой длинной шейкой сидящий в высоком кресле, он и светлоглазый юноша в свитере для гольфа, глядящий прищуренно и упрямо.
   Очутившись в ванной, – большой, уделанной зеленым мрамором комнате, – Манечка огляделась.
   – А тут миленько. Почти, как в «Горжетке». Только бурятки со шваброй не хватает, – встав у большого зеркала возле раковины с позолоченным краником, Манечка легонько похлопала кончиками пальцев особенно розовое место под глазом, где прятался синяк, – А я в свои сто семнадцать неплохо сохранилась.
   Я постарался придать своему лицу выражение крайней укоризны.
   – Зачем ты меня в это втянула? – глядя на нее в зеркало, спросил я, – Ты со своим мужиком без меня не могла разобраться?
   И она посмотрела на меня в зеркало. Глаза ее блестели ярким, чернильно-черным.
   – Ты как думаешь, он тоже – из ваших?
   – В каком смысле?
   – Ну, что такому парню делать со мной? – она не сводила с меня глаз, – Скажи, что?! Ясно же, что ему нужна алиби-жена, баба, которая будет покрывать его делишки.
   – А я-то при чем?
   – Ты приметливый.
   – С чего ты взяла?
   – Я знаю. Не спорь. Ты не знаешь, что я знаю. Скажи, зачем ему такая, как я? – лицо ее, в общем-то, было похоже на маску. И шиш волосяной впечатления не портил. Кукла. А глаза живые, жгучие.
   Я покачал головой.
   – Твой суп, сама и жри.
   – Вот видишь, – ничего не прописалось на лице толстухи, но я был уверен, что что-то рухнуло, – Какого черта я у него на поводу пошла? Какое-то наваждение. Знаю же, не моего поля ягода, а все равно мыслишка ерзает – а вдруг не права? Вот же он – принц…. Ага, принц….
   Рванулась дверь – в ванную влетел Ашот.
   – Наконец-то, – проговорила Манечка своим прежним легкомысленным голосом, – Я тут чуть с горя не лопнула, пока тебя ждала, чтобы обсудить наш свадебный торт, – наклонившись через раковину к зеркалу, она принялась постукивать по лицу пальцами, – Представь, у меня морщины собираются даже в тех местах, где ни за что не подумаешь. Четырнадцать штук накопилось.
   С клекотом почти птичьим Ашот зашагал из одного конца громадной ванной в другой и обратно.
   – Ты еще руки заломи, – посоветовала она, – так красивее.
   – К чему ты устроила этот балаган? – взвыл он, – Мама таблетки пьет, папа….
   – Тише, малыш, тише, – Манечка осклабилась, – Все идет по плану.
   По какому плану? – подумал я.
   Манечка взялась за свою сумку:
   – Где-то тут у меня порошочек был….
   Побелев, с урчанием совсем животным Ашот вырвал у нее сумку и одним сильным движением вывалил на мраморную крышку умывальника разновеликое дамское барахло.
   – Мог бы и попросить, я б сама дала, – сказала Манечка без всякой обиды, – Почему тебя княгиня-мать манерам не научила? Хочешь? – из кучи женских мелочей она выудила прозрачный пакетик с сыпучим белым веществом внутри.
   – Что это?! – вскричал Ашот, и повалился черный локон на смуглый лоб, и глаза зеленые заблистали.
   – Это дисахарид, состоящий из фруктозы и глюкозы, – сказала толстуха.
   – И давно ты на этом сидишь? – спросил Ашот.
   – Ну, я не сижу, а стою, вообще-то.
   – Давно? – бирюзовые очи его только что молниями не засвистали.
   – Как от титьки оторвалась мамкиной, так и приучилась.
   – Почему ты раньше мне не сказала?
   – А потому что не твое дело, – она всем телом повернулась к нему и, оперевшись о крышку умывальника своим большим парчовым задом, сложила руки на хрусткой желтой груди.
   – Хватит. Я пошел домой, – сказал я.
   – Погоди. Совсем немного осталось, – бросила мне Манечка, – Ашотик, котик, такси ты мое, зеленоглазое: дисахарид, состоящий из фруктозы и глюкозы, попадая в кишечник, гидролизуется альфа-глюкозидазой тонкой кишки на моносахариды, которые затем всасываются в кровь. Усек?
   – Это… какой-то новый наркотик? – с запинкой произнес Ашот.
   – Почему ж новый? Напротив, очень старый. Ты и сам его с удовольствием жрешь. Я видела.
   – Я – не наркоман!
   – Сахар это, дурачок. Сахар, истолченый в пудру.
   – Тогда зачем ты тогда…, – он не договорил. И снова повисла надо лбом витая черная прядь.
   – Потому что иначе неприлично. Жирная, страшная, да еще непорочная. Что ж люди подумают – ни любви у нее, ни удовольствия.
   – Дура ты, – сказал я, – Пойдем. Представление закончено.
   – Пойдем.
   Мне показалось, что в голосе ее звякнула грусть?
   Ашот не стал протестовать. И провожать не стал. Только скулы жестче сделались. Как же ты красив, стервец….
   Мы споро пересекли коридор с портретами, – к входной двери.
   – Кня-азь! Княги-иня! – крикнула Манечка в конец коридора, где-что-то глухо бухало, – Мы уходим! Провожать не надо! Спаси-ибо вам за сына!
   – Слушай, да! – донесся до нас сиплый мужской рык.
   – Ая-яй-яй! – перекрыл его женский визг, который, в свою очередь, растворился в грохоте бьющейся посуды.
   Хороший был фарфор, – подумал я.
   Блеснув металлическими ручками, тяжелая деревянная дверь за нами медленно затворилась, все звуки разом стихли – и звон, и вой, и стоны иностранной певицы, ставшие каким-то уж окончательно гортанными.
   – Был мальчик – и нет мальчика….
   Такси, к счастью, ждали недолго. В фешенебельных выселках этот сервис организован очень хорошо – не успеешь номер набрать, как машина тут как тут. Мы спешно загрузились и рванули к городу.
   Разместившись на заднем сидении, рядом со мной, Манечка первым делом взялась за прическу, утратившую всякие очертания и, как-то там поколдовав руками, освободила голову от волосяного кома.
   – Надо же, всего-то пара лишних грамм, а я будто горшки на башке таскала.
   – Слушай, зачем ты себя уродуешь? – высказал я давно вертевшийся на языке вопрос, – Зачем ты пытаешься быть хуже, чем ты есть? Ты ж и так не Дездемона.
   – Ага, – подхватила она тоном самым беспечным, – Я некрасивая и никогда красивой не стану. У меня нет ни детей, ни семьи. Мне уже даже не тридцать, а я живу в съемной квартире со стареющим педиком. Работу не люблю, талант просрала, – она говорила, а за головой ее, в окне, невидимо текла темень дороги, – Могу сообщить также, что родители мои были алкоголиками. Самыми настоящими, когда дома нет ничего, а пахнет только мочой и тараканами. Хочется быть беленькой чистенькой девочкой, а у тебя вши, и настоящие беленькие чистенькие девочки обходят тебя стороной. И что дальше? – она посмотрела на меня, – А вот что. В десять лет ты умеешь красть еду из магазина, а в двенадцать про тебя говорят, что ты проститутка – а как же, у дочки алкашей по другому и быть не может. И так вот потихонечку добирается до тебя простая мыслишка: будь ты хоть самой хорошей девочкой на свете, не отмыться тебе во веки веков. Ты сколько угодно можешь мыться, хоть до крови, но так и останешься грязнухой. Ты – воняешь, девочка, – она улыбнулась, – А, вот, хрен вам всем. Я – сама себе хозяйка. Я сама решаю, какой мне быть, как жить и каким макаром быть счастливой. Я живу, как хочу, а те, кому не нравится, пусть идут в жопу.
   – Извини, я…, – мой голос пресекся.
   Волосяной ком лежал на коленях ее парчового платья, в полутьме ком был похож на огромного паука, которого она держала крепко, воткнув в черноту его пальцы.
   – Наверное, вот еще что сказать надо. Как-то ночью я прочла книгу. Не знаю, как она ко мне попала. Тоненькая такая, завалящая. Забыл кто-то из гостей, а я польстилась на веселенькое название. И я поняла одну хорошую вещь.
   – Что ты поняла?
   – Все фигня. Есть же люди, которым куда как хуже, чем мне, а они ничего – живут, вон, веселятся. И все у них по-человечески. Я подумала: расслабься, тетя, жизнь прекрасна! Живи!
   – Что за книга?
   – Твоя. Тоненькая такая. С пятками.
   Жар бросился мне в лицо.
   – Это не я.
   – Не ври. Я тебя нагуглила. Ты это. А псевдоним дурацкий. Тоже мне, нашелся анархист, – Манечка воткнула в уши наушники и, отвернувшись к окну, всю оставшуюся дорогу делала вид, что слушает музыку.
   А-ах….

Сердца полные штаны

   – Ну, что за человек? Ни одного дельного слова, одни только сопли по сахару, – плевался я.
   Мы шли к Андрюшке, который тоже поместился в этой межеумочной категории.
   – Он тебе что, теорему Пуанкаре решить должен? – ответил Кирыч раздражением на раздражение.
   – Я был бы рад, если бы он хотя бы перестал нести чушь.
   – Какой ты высокомерный можешь быть, – поджал губки Марк.
   Андрюшка-портняжка пригласил в гости. У него был повод. «21, 178, 72, 17 и 5», – сказал он, приглашая. Говорил он это по телефону, лица его я не видел, но уверен, что пухлые щеки его тряслись, а глаза лучились.
   Было у повода и имя – я узнал его влет, едва увидев непроницаемое лицо, хитренькие глазки, тельце вполне симпатичное, а в особенности эту намыленность в повадках, которая не говорила – нет, она вопила.
   – Ясно, – сказал я, отступая.
   – А мне нравится, когда у людей любовь, – заявил Марк, как будто я был против.
   А любви не было. Любви на празднике, сколь импровизированном, столь и многолюдном, было ноль, как ни жался трепетный белый пухляк Андрюшка к умереннной красивости тельцу, как ни громок был Андрюшка в своих планах, сообщая всем подряд, как они будут жить, что купят и где проведут конец дней своих….
   Дружок его (а назову-ка я его Аркашей) вежливо улыбался, выхаживал павой по квартире Андрюшки, переоборудованной в ателье, поглядывал на манекены с натянутыми на них разноцветными платьями, прикидывал, сколько все это барахло может стоить и сколько денег может он вытрясти из немолодого жалкого толстяка, желающего любви, готового любить всякого, кто ему себя предложит….
   В отличие от Андрюши Аркаша был молод и не очень потрепан. Марк отметил темные глаза-маслины и модную прическу-хохолком. Кирыч ограничился репликой «ничего так». А Сеня и Ваня, гибкие атлеты, только и знали, что воздыхать, как одобряют они выбор портняжки, как рады они за его внезапно устроившуюся судьбу. Андрюшка розовел, в глупом своем счастье напоминая умытую цирковую свинью.
   Смотреть на него было невыносимо.
   – Он – проститутка, – у меня хватило такта не проорать, а прошипеть это вечно восторженным Сене и Ване, когда мы уселись рядком на липком кожаном диване.
   – Ну, и что такого? – пропели слаженно Сеня и Ваня, – Я в институте тоже так подрабатывал. Жрать захочешь, еще не на то пойдешь, – сказал кто-то из них, румяных (кажется, тот, который зубной врач).
   – А вы видели? Видели его глаза, – со свистом прошептад Марк, – Андрюша просто светится.
   – Ага, как лампочка, – сказал я.
   А Сеня с Ваней не забыли громко вздохнуть.
   Я же подумал, что Сеня с Ваней все время квасят друг другу морды. Без драк, как я понимаю, невозможно счастье в их семейной жизни.
   Их румяная семейная жизнь напоминает итальянскую оперу – им постоянно нужно докручивать свои раздоры до максимума, затем они дерутся, затем плачут вместе, объясняются в любви, а дальше опять живут в унисон, опять ссорятся – и так без конца, удивительно, что никто не умер, никто не сел….
   Конечно, уговаривал я себя, все счастливы по-разному, и какое мне, собственно, дело до того, по какому поводу Андрюшка сооружает свои воздушные замки? Был период, когда его каждый божий день насиловали – то красавец-сокурсник нападет, то брутальный слесарь.
   – Где они познакомились? – спросил Кирыч.
   Сеня с Ваней переглянулись. Марк воздел глаза к потолку. Я опять подумал про то, что только что сказал.
   Он проститутка – тут нет никаких сомнений.
   – А я знаю одного человека, он себе мужа по каталогу нашел, – сказал Марк, будто прочитав мои мысли, – Они теперь едут на остров Мартиника. У них медовый месяц – песок, хижина, океан лазурный, тре бьен….
   Я поморщился.
   – Мне не нравится слово «муж». Если есть «муж», то значит у него должна быть «жена».
   – А как надо по-твоему? – спросил Кирыч.
   – А вы как друг друга зовете? – спросил я неразлучников.
   – По-всякому, – сказали они, неважно кто из неразлучной пары, – Зая. Мася. Дуся. Колобашка. Пупыринка.
   – Хоть не упыринка и то хорошо, – я не удержался от вздоха.
   – А какая разница? Главное, что есть любовь, – сказал Марк.
   Меж тем Андрюшка, уже порядочно захмелевший, и в свадебное путешествие съездил, а теперь вовсю строил их большой роскошный загородный дом. Аркаша, стоя с пухляком рядом, помалкивал, – он тонко улыбался.
   – Счастья полные штаны, – сказал я, надумав окончательно, что не понимаю и не собираюсь понимать, как можно любить человека, который готов упрощать всю твою сложность до хруста денежных купюр, до жратвы повкусней, до спанья помягче и одежды помодней.
   Спорить с Сеней и Ваней, румяными неразлучниками было бессмысленно, а Марку с Кирычем я мог свою позицию и без лишних ушей прояснить.
   Лаять я начал, едва мы вышли на улицу.
   – Ненавижу проституток.
   – Чем они-то тебе не угодили? – спросил Кирыч, едва поспевая за моим быстрым нервным шагом, – Такой же бизнес, как и любой другой.
   – А в Голландии, – подхватил Марк, – целый квартал есть. Весь в красных фонарях, хотя я там ни одного фонаря не видел, но так говорят. Я сам видел, они сидят, девушки, и предлагают себя, как ботинки, на витрине.
   – Это опасно! – взвыл я, – Неужели вы не видите, что это опасно?!
   – Любишь ты тень на плетень наводить, – сказал Кирыч.
   – А мой знакомый, – куковал Марк далее, – его «Оливье» зовут, как салат, он в Булонском лесу с румынской женщиной познакомился. Страшная такая румынка. Позвала Оливье в кусты, чтобы совсем уж близко пообщаться, а сама цену называет. А он говорит: «Кто кому платить будет?». Я чуть со смеху не умер, когда он мне рассказывал.
   – Обычный гешефт. Если есть спрос, будет и предложение, – поддержал Кирыч.
   – Да, конечно, – сказал я, – Только торговать надо честно. Продавец предлагает свое тело, клиент это тело покупает.
   – Скорее, берет в аренду, – поправил меня Кирыч.
   – Неважно. Главное, чтобы обе стороны понимали, что это сделка, а не любовь. А у Андрюшки что?
   – Что? – сказал один.
   – И что? – сказал другой.
   – А у Андрея всякий раз одна и та же песня. То один его любит до невозможности, то другой. И где они все? Были и сплыли, а у жирдяя сердце в клочья.
   – Бедный, мне так его всегда жалко, – сказал Марк, как всегда в драматичных случаях тяготея к лицемерию.
   – Ненавижу проституток, – повторил я.
   – А я считаю, что у них очень вредная работа, – сказал Марк.
   – Да-да, – сказал я, – и все не от хорошей жизни, и обстоятельства сплошь непреодолимые. У проституток всегда непреодолимые обстоятельства. Вагоны разгружать королевна не пошла, а пошла туда, куда неопреодолимые обстоятельства потянули, – я сплюнул, – Говно они – а не люди.
   – И что ты предлагаешь? – сказал Кирыч.
   – Ничего я не предлагаю. Я не знаю, что тут предлагать. Хочет жить с этим – пускай живет.
   – Вот именно, – сказал Марк, – А то потом Андрюша говорить будет, что мы разрушили ему счастье. Он и так считает, что Илья на него порчу наводит.
   – Кто? Я?
   – Он говорит, что у тебя недобрый глаз.
   – Ну, знаете ли….
   Ничего себе! Один заводит себе кого попало, а другие виноваты – порчу, видите ли, наводят….
   А вечером следующего дня, на кухне Марк сообщил торжественное:
   – Андрюша говорит, что его лавер имеет хорошую работу. Это не просто там какая-то джоб. У него свое агентство. Он ивенты устраивает.
   – Да, что ты? – сказал я, прихлебывая чай, – У него разве нет уже своей концертной фирмы по привозу суперзвезд? Разве ж Майкл Джексон ему уже не лучший друг?
   – Джексон умер уже, – сказал Марк.
   – Тем лучше. Не подаст в суд за диффамацию.
   – Слушай-ка, а почему ты так уверен, что он проститутка? – сказал вдруг Кирыч.
   – У меня глаза есть.
   – А у меня уши, – он не отставал, – Вы знакомы?
   – Да, – сказал я, скорей, автоматически, – Нет, – я почувствовал, как падаю и скольжу, как тянет меня, черт знает, куда, – Да, мы знакомы, – я положил на тарелку свою печенюшку, – Мы знакомы, да-да-да….
   И покатился – вниз, ниже, ниже.
   Все глупости мира начинаются именно так – легко и непринужденно. Почему бы и нет, думаешь ты, улыбнувшись в ответ на каком-то глупом корпоративе. Забавно, думаешь ты, разглядывая незнакомца более детально. Да, наплевать, – и примерно с этого момента перестаешь думать вовсе: соглашаешься на то, сам предлагаешь это, уводишь человека из воющего полумрака, ловишь машину, едешь, разговаривая о пустяках, попадаешь в какую-то панельную глушь, дверь скрипит, в подъезде пахнет псиной, комната узкая, как пенал, на полу возле смятой нечистой постели пепельница полная окурков, знай ты о ней раньше, побрезговал бы, но чувствуешь, что поздно. Он называет цену уже потом, взявшись за сигарету, голый, натянув покрывало на грудь, у него бледная грудь, а стенка, к которой он прислонился сальной головой, украшена мелкими выцветшими розочками, по зеленому розовыми; от вида старых обоев становится окончательно тошно, отдаешь деньги, стараясь чтобы пальцы ваши не соприкоснулись, фиксируя в уме этот кадр: две руки и пара мятых купюр посередине. Уходишь и решительно заталкиваешь эту сцену далеко-далеко – в тот чулан, где хранится ненужное барахло.
   – Глупо, да. По пьяни, – подытожил я свой рассказ, исполненный в жанре небольшой заметки, из тех, что помещают в газетах где-нибудь сбоку страницы – пара слов, только самое главное.
   – Ой, у меня столько раз было, это просто кошмар, – сказал Марк, не чувствуя себя лишним, не стесняясь ничуть, – один раз просыпаюсь, а он говорит «Почему у тебя живот голый?». Я говорю «Чтобы ты видел, что я не шахидка с бомбой», а он как закричит, как будто нельзя спать с голым животом.
   – Не волнуйся, с презервативом, – сказал я под плескучую марусину речь, из всех сил сдерживая желание отвести глаза, не смотреть в черноту зрачков Кирыча, которая, казалось, расширяется, чернеет еще больше.
   – Я не волнуюсь, – он только плечами пожал и замолчал, как поступает всегда, если смертельно обижен.
   Все годы нашего сосуществования мне говорят, как мне повезло с Кирычем, а Кирычу – как ему не повезло со мной. Я – неряшлив, а он – аккуратен, я – ленив, а он – живое воплощение трудолюбия, он – силен, а я себе все здоровье прокурил, он думает о будущем, а у меня все лучшее в прошлом…. Кирыч не делится со мной тем, о чем ему, поблескивая в мою сторону глазами, говорят наши приятели, а я, и без того все прекрасно зная, не вслушиваюсь.
   Взгляд снаружи и взгляд изнутри – это два совершенно разных взгляда. Не стану же я рассказывать всем подряд, как тяжко бывает вдвоем, когда один молчит, напоминая робота, а другой делает вид, что ничего не замечает, старается жить, как жил всегда, о чем-то спрашивает и, не получив ответа, сам же отвечает.
   Хоть сколько ты живи с этим человеком, стоит случиться чему-то плохому, как он моментально обносит себя глухой стеной, лишая всякой возможности объясниться – как будто не было ни понимания, ни близости, ничего.
   Как будто люди не имеют права ошибаться.
   – …я вообще, считаю, что это ужасные предрассудки, – чесал языком Марк, запивая свою ахинею чаем, заедая ее печеньем, – Ну, какая разница, что было раньше, я себя раньше вспоминаю, это же такой коматоз. Шреклих-щит. У меня однажды были волосы цвета баклажана, а это все равно, что лоу-баджет. Мама обещала, что мне волосы подожжет ночью, ей перед соседями стыдно. Но надо же как-то дальше жить, кто сейчас без греха. Ларс рассказывал, что у него был друг, который со своим другом в туалете общественном познакомился. Он был санитар, домой шел после работы, а тот был шофер-дальнобойщик. И что вы думаете? Они поженились и дом построили. Они – шведы. В Швеции живут. В Копенгагене.
   – Ларс – это который себе в Голландии эвтаназию сделал? – спросил я, скорее, автоматически, все еще бултыхаясь в своих раздумьях.
   – Да, он болел очень. Воз вери илл.
   – Ага, помню, – сказал я, на Марка не глядя, – Выбрал самый легкий путь – выпил яду и адье, мон дье.
   – Ничего себе легкий, – сказал Марк, – Ты там не был, в клинике, а я был. Надо всегда только сэйф, кругом такая безграмотность. Мне еще Ларс говорил, что любой может быть больным, неважно, как выглядит. Человек может быть прямо как образец здорового образа жизни, а сам. В Бангкоке был, помню, один такой англичанин, он умер уже, так он, знаешь….
   Кирыч молчал. И у кого после этого тяжелый характер? У кого?

Масин жанр

   Уверен, что у каждого в жизни – свой жанр. Он как обувь, которая тоже у каждого своя. Марк носит обувь вызывающе-ярких пород и гогочет над убогими иностранными ситкомами. Кирыча увлекает обстоятельная документалистика, а ноги его втиснуты в туфли классически офисные. Манечка, новоиспеченная подруга, проживает однозначно в мюзикле – и сама поет в самое неподходящее время, и о Бродвее грезит, да и гулять предпочитает в виде сценично эксцентричном – то на копытцах с красными бархатными бантами, то в сапогах-башнях.
   Какой жанр прописан Масе, я понял не сразу, а вот ножками ее залюбовался, едва открыв дверь.
   – Вы меня узнаете? – стоя в подъезде, сказала белокурая красавица, пока я разглядывал ее сапожки из бежевой замши-сеточки.
   – Как же вас не узнать?! – воскликнул я, вспоминая не без удовольствия, как сидел рядом с ней в прохладном богатстве ее машины, как боязливо косился на невозможную, немыслимую прелесть этой эксклюзивной снегурочки, – Вы проходите, – сказал я, а закрывая дверь, добавил, – Только Марка дома нет, он ушел.
   – Жа-алко как, – протянула она, легонько дрогнув, – А я ему звоню-звоню, а он все не отвечает и не отвечает. А мне так надо. Важно так.
   – Подождите, если хотите, придет же он когда-нибудь, – ответил я на желание, довольно отчетливо прописавшееся на точеном личике.
   Параллельно я подумал, что в гостиной у нас распялена сушилка, а на сушилке висит белье, включая нижнее.
   – Мне сюда? – она указала в сторону кухни.
   – Да, конечно, – сказал я, радуясь, что как раз на кухне-то у нас все в порядке. Блестит кухонка новеньким металлом, переливается, отмытая трудолюбивым Кирычем до блеска, и все там стоит на своих местах.
   Кирыча, к слову, дома не было, и как скоро он вернется, мне было неведомо – с того времени, как у нас началась Холодная война, он перестал оповещать меня о своих перемещениях. Марк изо всех сил оповещал, а Кирыч просто уходил, не производя лишнего шума.
   Не было в доме никого. Даже пса увели. Если уж и есть толк от приезда Марка, то проблема прогулок с собакой решилась сама собой. У Марка вся жизнь – прогулка.
   – Вам налить чаю? Я как раз заварил. Или, может, кофе?
   – Не знаю…, – усевшись в своем светлом платье на одну из табуреток, она выглядела чуждой в кухонном блеске.
   – А воды? Не из-под крана, конечно, – поспешил добавить я, – Из бутылки. Мы тут целый ящик минеральной воды купили.
   – Бутылки, – сказала Мася.
   И слезы брызнули у нее из глаз. Большие яркие слезы. Иные красавицы даже плакать умеют так, что рот открываешь от изумления.
   Итак, у нас в квартире номер два в доме на улице Разуваевской была Холодная война. И, поскольку она была Холодная, кроме адреса рассказывать о ней ровным счетом нечего – противоборствующие стороны не воевали друг с другом в обычном бряцающем смысле, а старательно друг друга обходили. Я на разговоры не нарывался. Кирыч, верный себе, бесед не провоцировал. А Марк, держа нейтралитет, делал вид, что ничего не случилось. Отсутствовать, правда, стал подольше. Впрочем, не исключаю, что это мне, тщательно подсчитывающему каждую минуту вражды, только казалось, что тянется марусино отсутствие бесконечно.
   А тут еще и нежданная гостья заплакала.
   Ее глаза, увлажнившись, набрали в глубине. Они мерцали драгоценными камнями, и было в этом что-то не совсем человеческое, ведь если человек выжимает из себя влагу, то он должен бы тускнеть и жухнуть, у него должен бы набухать краснотой нос, а по щекам – бежать лихорадочные красные пятна. Но Мася, без стеснения рыдавшая на чужой кухне, была невыразимо хороша даже в слезах.
   Она была хороша даже в самой малой своей малости. Ее длинные белые волосы не висели унылыми прядями, как в минуты уныния бывает у простых смертных. Нет, они тянулись непроницаемой завесой, и только изредка подрагивали в ответ на глубокие вздохи.
   Растерявшись, я не знал что делать. Я никогда не знаю, что делать, когда плачут – любое действие представляется глупостью. Еще меньше я знал, как утешать волшебных красоток, сошедших с глянцевого плаката, любым своим действием напоминающих свою отдельность от этого вздорного мира, и, странным образом, вызывающих чувство, что у них – «там» – все разруливается само собой, не нужно бежать за водой, или судорожно искать платок, или лезть с успокоительными объятиями.
   Такие особы всегда имеют кого-то, кому они могут выплакать свое горе, да, и знают ли они, что такое настоящее горе?
   Знают?
   – Возьмите же себя в руки, – произнес я деревянным голосом.
   – Ты не понимаешь, – проговорила красавица, – Ты ничего не понимаешь….
   – Вы мне объясните хотя бы, что понимать-то надо, – сказал я, сделав еще одну бесконечно длинную, вежливую паузу.
   – Он разве мусорщик? – она наконец-то подняла на меня глаза, – Нет, он же не мусорщик, да?
   – Кто? – заморгал я, ослепленный не то драгоценных глаз красотой, не то нелепостью вопроса.
   – Нет, – сама ответила она, – Он не мусорщик.
   – А кто?
   – Он – богач.
   – Хорошая профессия. Наверное, – неуверенно сказал я, не имея ни малейшего представления ни о чем говорю, ни о ком.
   – А сам по помойкам роется, – и снова по белоснежным щекам потянулись слезы. Говорить они Масе не мешали, да и у меня – наверное, по редакторской привычке – хватило умения, отсеяв второстепенные «охи-ахи», вычленить главное, узнать причину слез этой блистательной идиотки.
   Такая была история.
   Поехали Мася и ее богатый муж в город из своего загорода по каким-то делам. У него была деловая встреча, а Мася должна была стать украшением стола. «Как жареная газель», мелькнула в моей голове смешная мысль, но тут же была спешно отправлена подальше, – не до смеха ведь, когда воют волшебные женщины. На полпути мужу Маси что-то потребовалось в магазине (название я разобрать не смог, слово было иностранное). Вышли, а у входа в магазин, в мусорной корзине – сверху – лежала пустая пивная бутылка. И вот, не боясь измарать дорогой костюм за много тысяч денег, взял Масин супруг эту бутылочку, да и поглубже в мусорную корзину зарылся в надежде на другую стеклотару, подлежащую сдаче.
   – А я стою там, и не знаю, что делать, не знаю. Меня поразил будто ясный гром! – с завываниями рассказывала она. И капля за каплей – каждая скульптурной лепки – сбегали по белому лицу красавицы.
   – Знаете, дорогая, – дослушав и подумав, вынес я свой вердикт, – Мне ваш муж нравится. Очень рачительный человек. Хозяйственный. Не может видеть, как на улице валяются деньги.
   Еще я подумал: наверное, потому-то он и стал богатым – не стеснялся кланяться за каждой копейкой; курочка по зернышку клюет….
   – Помоечник, – сказала Мася, – Он получается помоечник, если он бутылки собирает. А он не помоечник.
   – Санитар городских джунглей, – предложил я, на мой взгляд, вариант менее обидный, – Вроде лесного муравья.
   – А если он – помоечник, то я получаюсь помоечная женщина.
   И снова слезы.
   У кого суп жидок, у кого жемчуг мелок, подумал я, почему-то и не думая раздражаться. Некоторым выпадает такое счастье – что бы они ни делали, все у них получается уместно и хорошо, любая глупость. И даже имя собачье впору.
   Мася.
   – Есть хотите? – решился я на отвлекающий маневр, в какой-то момент утомившись.
   – Да, – сказала она, утихнув также внезапно, – Очень хочу, потому что бежала долго, когда я ушла и ехала еще, а у меня еще только тысяча рублей на обратное такси….
   Война войной, а голодная блокада никому не грозила.
   Мы с Масей поели жареной утки с рисом из ресторана по соседству.
   Со времени моей размолвки с Кирычем домашний уклад стал расползаться, как дрянное, битое молью одеяло. Каждый жил на свой манер и несогласованность действий порождала ненужные траты – разве пошел бы я после работы к поддельным китайцам, если б знал, что меня дома борщ ждет?
   Затем мы стали пить чай, заваренный из смеси, взятой с полки наугад. Чай был неизвестного сорта и сильно пах сеном. Или это Мася занесла к нам на кухню ветренную свежесть?
   – А мы поссорились, – сказал я.
   – С Мариком? – спросила она, – Разве с ним можно поссориться?
   – С ним нельзя, – я помедлил, – С моим….
   Кто он мне? «Зая»? «Дуся»? «Упыреныш»?
   – А я никогда не ссорюсь, – сказала Мася, – Ухожу и адрес оставляю. Чтобы знал, как меня найти, когда уже не хочет кричать.
   – Я бы рад уйти, а куда? Зачем? – слова полились сами собой, – Ну, уйду, ну, вернусь, к чему этот цирк? Поговорить же надо, выяснить.
   – Нет, надо, конечно, уходить, – возразила она, – Это очень важно, когда уходишь. Чтобы понял, как грустно ему без тебя и одиноко. Место же пустое, он смотрит на это место, а оно пустое.
   – Смотрит на человека и видит пустое место, ага, – произнес я с чувством. – Сколько же можно молчать? Как можно быть таким жестоким? Как будто он сам никогда глупостей не совершал. Как будто право на ошибку – не святое человеческое право. Как будто права такого – на ошибку, на глупость, на идиотизм – нет вовсе. Как будто жить вместе – это тюрьма, клетка, а не добровольный союз двух сердец, – говорил я выспренно. Не то чай душистый виноват, не то освежающая близость великолепной идиотки….
   И вскинулись ресницы, и вернулась ясность. И вроде бы даже день за окном расцвел без всякого зазрения совести.
   – Ты не говори мне, пожалуйста, про свои тайны, – сказала она, – Я могу их дальше сказать и будет нехорошо. Я Суржику тоже всегда говорю, чтобы не говорил, чтобы я не знала, – Я не могу хранить тайн. У меня от них живот болит.
   – Прямо вот так, – сказал я, не без оторопи.
   – Крутит, будто я что-то ужасное скушала. Ни о чем думать не могу, кроме как об этой тайне. А если я много думаю, то у меня все сразу написано на лице, – лицо ее при этом ничего не выражало, как было гладким, так и осталось, – Алиска однажды поделилась, что у нее бородавка на ноге была. Вот здесь, – она указала на носок своей щегольской бежевой обувки, – Она ее лазером свела, и теперь совсем красивая у нее нога, а я вот не могу теперь видеть красоты из-за ее тайны. Мне кажется, что бородавка так и осталась, где была. Она только цвет потеряла, а на самом деле стоит на видном месте, даже через туфлю видно. Ужасно, правда?
   – Правда, – сказал я. А что мне еще оставалось?
   – Я тогда не могу восхищаться, а как без этого, правда?
   И тут я признал ее правоту, чувствуя себя верным пуделем при мальвине.
   – У тебя твой друг очень сложный человек, – сказала Мася, – Мне нравятся такие мужчины.
   – А твой чем хуже?
   – Он тоже хороший, да.
   – Свободный. Живет своей правдой. Вот бутылки сдал, купит тебе леденцов.
   – Ага, – подтвердила она, – Купит, конечно. Он все покупает, что я хочу, а я уже не хочу ничего.
   В слезах Мася была хороша, но без них выглядела просто божественно. Лучше плачущей феи – только фея счастливая.
   Мелодично зазвякало. Она достала из сумки металлический брусок, оказавшийся телефоном.
   – А вот и она. Алиска, – пояснила Мася, взглянув на светящийся экран, а далее певуче, – А-алло! Да, я в гостях сижу. Покушала и сижу. С человеком одним, – она поглядела на меня, – Да, мы разговариваем. Какой ужас. Пока.
   – Бородавчатая подруга?
   – Говорит, что нее друзья тоже говорили-говорили, и доразговаривались до сифилиса. А сифилис – это страшная болезнь, – она опять посмотрела на экран телефона, – Мы тоже говорим, вот, говорим, а он все не идет.
   – Застрял где-то, – сказал я, подумав о Марке.
   Мася вздохнула.
   – А нельзя. Если человека любишь, тогда надо приходить и тарарам устраивать. А где тарарам? Нету, – она повздыхала еще немного и, поцеловав на меня прощание в щеку, ушла, только каблучки весело щелкнули, – Помоечная, ну, и ладно, – сказала она.
   Закрыв дверь, я подумал, что Мася живет в театре абсурда. Признаюсь, я обожаю такие пьесы.
   Сам, правда, проживаю в драме. А про обувь вообще молчу….

Тэкс

   – Тэк-с, – скрипуче произнес невысокий коренастый человек в спортивной куртке с цветами, из раскрытого ворота которой выглядывала белая рубашка. Сделав странный нырок коротко стриженой головой, он отодвинул меня в сторону и вошел в дом, – Тэк-с…, – лицо его было слегка вытянутым, как у собаки-ищейки.
   День выдался богатым на гостей, подумал я, отчего-то ничуть не удивившись. Сначала явилась фея по имени «Мася», теперь, вот, какой-то дядя угрожающе-собачьей наружности с инспекцией нарисовался. А далее, возникла следом мысль, он вынет из кармана складную бейсбольную биту и одним ударом завершит драму под названием «Моя жизнь». Только бил бы посильней, чтобы мне не мучаться инвалидом, как та идиотка в незабудковой песенке. Лучше бы по башке – хрясь, и раскололась бы она, как спелая дыня, и дозрело бы сознание до вкушения райских эмпирей.
   В загробную жизнь я не верю, как не верю и в бога.
   С той поры, как я признался себе в этом окончательно, жить мне стало проще: не на кого свалить вину за свои неудачи, а все мои победы – это мое собственное достижение, а не зов судьбы, не просветление, не посторонний промысел.
   Я сам себе и бог, и венчик, и черт, и кочерга.
   Одна беда – ритуальная часть у безбожия оставляет желать лучшего. Является, вот, чужой человек, с угрожающим «тэк-с» начинает обход твоего дома, а ты, следуя за ним, как хвост за собакой, ожидая удара неукротимой биты, даже не в состоянии должным образом оформить окончание своего – между прочим, во всякой мелочи неповторимого – бытия. Не знаешь ты, что говорить ни в расписанную цветами спортивную куртку, ни себе в майку – прямиком во взмокший от ужаса пупок.
   Так я тяжеловесно думал, а незнакомец, тем временем, дернув носом, и впрямь, как собака на ветру, уверенно двинулся в кухню, где стол был еще не убран от предыдущих гостей: стояли там пара тарелок, пластиковый судок с утиными костями, и кружки с отстатками чая, и керамическая пепельница-свинья, полная окурков – моих, от обычных сигарет, и тоненьких обрубков со следами помады – это Мася постаралась, божественная дева, что явилась непонятно зачем и исчезла, как по велению этого… божьего промысла.
   – Тэк-с, – сказал чужак, указывая на окурки, – чьи дела?
   – Мои, – проблеял я.
   – А за вранье ответишь, – он сделал еще один нырок головой и я скорей догадался, нежели почувствовал, что получил сильный удар поддых.
   Но это была еще не драка.
   Я не умею драться. Никогда не умел. Наверное, это что-то вроде дальтонизма. Одни не различают цветов, а другие не в состоянии ударить, как бы ни принуждала жизнь, сколько бы крови ни пришлось выплюнуть. Бывало, конечно, такое, что в отчаянии набрасываешься, вяло и жалко закидываешь руку, которую верней называть ручонкой, но получается не удар, а шлепок, оскорбление, а не достойный отпор, и вот не проходит и пары секунд, а ты уж валяешься на полу и безучастно смотришь, как пляшут вокруг тебя чьи-то ноги – они подскакивают, совершая движения, но ударов ты не чувствуешь, ты их еще не различаешь, наблюдая только замедленное кино.
   Получив тычок от «Тэкса», я согнулся пополам, а затем рухнул на колени и стукнулся лбом об пол – наверное, также, как это делает отставной поп Семочка, в одеянии монаха собирающий у метро деньги себе на дозу.
   Далее «Тэкс» должен бы тоже заплясать вокруг меня свой футбольный танец, как это много раз делали и до него. Но он только стоял, давая рассмотреть свои черные туфли – необычного фасона, на вид мягкие, как тапочки, но сохраняющие форму; без всяких украшений, но выглядящие богато декорированными. Странные туфли – они больше скрывали, чем описывали. Те, прежние исполнители спортивных танцев, носили что-нибудь совсем очевидное – армейские ботинки, замурзанные кроссовки, малобюджетную курносую красу из дурной кожи.
   – Эй, – сказал он, – Ну… ты думай че базаришь….
   Говорливостью особенной гость не отличался, да и агрессия его, как видно, имела пределы. Во всяком случае, биты в руках его не появилось (хотя зачем ему бита, если у него кулаки, как булавы?).
   – Вы пришли, конечно, для того, чтобы со мной про Моцарта поговорить, – вставая, прокряхтел я. За язык меня никто не тянул, да и последствия могли бы быть плачевны, но себя не переделаешь. Если все плохо, то я всегда чувствую в себе неуемное желание хорошенько посмеяться.
   Наверное, это неуемная страсть к виктимности. Храбрость загнанного в угол зайца.
   Я подошел к раковине и, включив воду, поплескал себе на лицо. Гость, меж тем, прошелся по нашей блестящей кухне, криво отражаясь в полированном металле, подвигал чайник за носик, пароварку по пластиковой крышке постучал, пересчитал веселую мелочевку на выступе стальной вытяжки.
   – А в холодильнике пиво, – сказал я, поняв почему-то, что незнакомец не убивать пришел, и не грабить.
   – Не люблю, – сказал он и указал мне на мою же табуретку, мол, присаживайтесь, милчеловек, чувствуйте себя, как дома, в своем собственном доме, – Чё у вас? – сказал он, а сам оседлал другую табуретку, сцепив под ней свои щегольские туфли.
   – А может это у вас что-то? – присев, вежливо спросил я. Брюхо еще не заболело, но вот-вот должно бы.
   – Тэкс, – снова завел он свою грозную песню.
   – Слушайте, вы уж определитесь, – выговорил я, подумав «наплевать», – Вы либо деретесь и я кричу «караул-убивают», или мы нормально разговариваем и расходимся.
   Моя прямолинейность «Тэкса» не то чтобы обескуражила, она его как-то встряхнула. Сделав фирменный нырок своей собачьей мордой, он внимательно посмотрел на меня. Глаза жестокие, хищные.
   – Не к тебе таскается. А к кому?
   – К нам никто не таскается. К нам приходят в гости.
   – Не один живешь?
   – Трое нас. Почти четверо, – добавил я, вспомнив про Вируса.
   – Типа, общага. И чё? К кому тогда ходит?
   – Слушайте. Вы точно адресом не ошиблись? Вот у нас через стенку генеральша сумасшедшая живет. Наверху старушка – она в своем уме даже слишком. Напротив нее пара хипстеров, мальчик и девочка, проживают. Еще выше….
   – Тэкс. Дет-ка, – по слогам произнес он, – Я ни-ког-да не ошибаюсь.
   – А я ошибаюсь. Только и делаю, что ошибаюсь, – я подумал, что дверь-то мог бы и не открывать, – Ох, как я ошибаюсь, вы и представить себе не можете, – зачем-то полезла в голову и прочая чепуха, которая в данном случае была вообще ни к чему. Ну, не рассказывать же мне драчливому визитеру, что пребываю я в глубоком семейном кризисе.
   Он двинул пальцем пепельницу с окурками.
   – Ага, курить вредно, – сказал я, – А вы не курите?
   Он качнул головой.
   – А я курю, о чем иногда страшно жалею. С другой стороны и звать меня не «Лиза». У меня была одна знакомая Лиза – она была вечно бедная, – куда поскакали мои мысли? видимо, удар поддых что-то там в голове освобождает, утрясывает что-то и вот самые разные мысли спешат занять осводившееся пространство.
   – Чё за кукла?
   – Она не кукла. Она – вечная девушка в кружевах.
   – Старуха что ли?
   – Кто?
   – Эта, – собачье рыло опять ненадолго отъехало в сторону.
   – Лиза? Она вечно молодая. Сказать точнее – вечнозеленая. Наверное, что-то с пищеварительным трактом. Плохо пищу усваивает.
   Не спрашивайте меня, к чему я вспомнил гротескную пожилую трансвеститку, которая даже на работу, в районную библиотеку, ходит в юбке и жакете. «Деточка, – говорила она когда-то, давным-давно, – Пиджак – это у мальчиков, а у девочек жакет», – и повела мощным плечом.
   – Тэк-с, – сказал он, – Трое, короче, вас тут. Баба эта, старая, она мимо. Ты тоже – левый. Третий кто? Ну….
   – «Чё», – договорил за него я, – Вы интересуетесь, с кем я проживаю? Уверяю, это очень хорошие, интеллигентные люди с богатым кругозором.
   – А за гон знаешь чё…, – он сделал нырок головой.
   – Я в том смысле, что мне трудно сообщить о них, что-то определенное. Если человека хорошо знаешь, то трудно с чего-то начать. Ну, живут. «Чё».
   – Лет сколько?
   – Мы все примерно ровесники.
   – И в общаге… Нищеёбы. Тэкс.
   – Знаете, – эх, была ни была! – Если вы еще раз скажете «тэк-с», я дам вам чайником по башке. И «ничё» мне за это не будет.
   – Не нравится? – он оскалился.
   – Ага, как гвоздем по стеклу.
   – О-кей, легитимно, – и слова-то какие знает? Он посмотрел в окно, в потустороннюю зелень, помолчал, – Один, такой мужик, да? – снова уставившись на меня, задумчиво проговорил он, – Спортсмен типа, да?
   – Ну, вообще, мы теперь все на спорт ходим.
   Он хмыкнул.
   – Спортсмен, а не сопля, я говорю.
   – Хорошо-хорошо, – я поднял обе руки в «сдаюсь», – Есть и такой. Бывший боксер.
   – Давно к нему ходит?
   – Да, никто к нему не ходит, если ходят, то только к нам ко всем.
   – Вы чё, хором что-ли ебетесь?!
   Не знаю, какая сила меня подняла, не помню, как схватил я первое, что стояло на подоконнике, как шваркнул, как замелькало все, словно в детском калейдоскопе, как заполнило кухню до самого потолка сопение, хрип, вопли, а там вплелись и рычание, лай, и вой – а когда предметы вновь распались, каждый сам по себе, то оказалось, что нас уже не двое. И даже не трое.
   Сейчас посчитаю.
   Я на полу с чайником в руке. Раз.
   «Тэкс» – оскаленный и распяленный – тоже на полу, возле опрокинутой табуретки. Два.
   Кирыч – красный и большой – нависая над гостем, прижав руками к полу его плечи. Три.
   Марк – румяный – приложив руки к щекам, открыв рот, изображая картину «Крик». Там чучелко на мосту стоит и без звука воет. Четыре.
   Вирус – взъерошенный – вцепившись в штанину чужака, уперевшись всеми лапами об пол в желании выдрать кусок материи побольше. Пять.
   Итого – нас было пятеро. Я запомнил эту картину в мельчайших подробностях.
   Если кино сначала крутится медленно, то потом, наверстывая упущенное, начинает мелькать необычайно быстро, а далее снова застревает, но уже только для того, чтобы вернуться к своему обычному ритму. И не быстрому, и не медленному.
   Человеческому.
   Была драка. Была – но такая короткая, что будто бы и не было ее вовсе.
   Надеюсь, я никого не разочаровал?
   Вчетвером мы сидели вокруг стола, а возле ноги наиболее красиво оформленной, принадлежавшей, разумеется, Марку, сидел Вирус и хмуро поглядывал на лоскут, свисающий языком на штанине незнакомца.
   Стыда Вирус, конечно, не испытывал. Он просто ноге не доверял, что вполне объяснимо. Собаки – не люди, они непривычны к столь стремительной смене ориентиров. Только что был враг, которого надо загрызть насмерть, и вот уже он сделался другом, которого кусать нельзя ни в коем случае, даже рыкать непозволительно. Но Вирус все равно порыкивал – не доверял он ноге, как бы там, наверху ни ворковали, ни затейничали….
   А наверху сначала выпили водки.
   Ненадолго составившись, многофигурная композиция, распалась, расплелась, выпуталась – последовало примирительное «ну, чё», и встречное «а ты чего», а далее было и весомое «поговорим спокойно», и взволнованное «он неопасный – фу!». Очень быстро из побоища образовалось застолье – стали пить, есть огурцы и капусту, разговаривать.
   Беседы беседовали Кирыч и «Тэкс». Марк опасливо повякивал, Вирус порыкивал. Я больше думал, чем говорил. По идее, надо было бы вызвать полицию, сдать драчливого гостя, да и дело с концом. Но Кирыч предпочитал разбираться с визитерами самостоятельно: садись – поговорим. При всех плюсах этого метода был у него один серьезный минус. Поговорив по душам, гости норовили вернуться снова. Так было и с наркошей Семочкой, и с соседом-генералом, и….
   – …иду, думаю, если увижу свою ляльку, располосую всех нахер, – повествовал «Тэкс», – а этот рожи корчит, – он мотнул в мою сторону своей вытянутой волчьей мордой.
   – За базаром следи, – сказал Кирыч с неподвижным лицом, какое бывает у него, когда он готов ко всему.
   «Тэкс» закинул в себя очередную стопку водки, крякнул и занюхал жар хлебом:
   – Хороша-а. Давно водяры не пил. Все больше по вискарю. А моя – она только коктейли сладкие, – он показал острые белые зубы, – Чё ей надо? Чё не хватает? Дом есть, бабла хоть жопой ешь. Повара ей купил, эту, горничную, с Филиппин. А она это…, – он наморщил лоб, вспоминая, – «Пичалька» Прихожу, дома нет. Умотала, только адрес оставила. Чё хотела? Ну, бутылки? Ну, чё за херь?….
   – Ах!
   Вот и встало все на свои места.
   – Так это вы «Суржик»? – воскликнул я.
   – Ну, я, че. Такая фамилия.
   – То есть она получается «Мася Суржик»? – я прыснул.
   Марк собрал губы в точку, боясь не последовать моему примеру.
   Вирус под столом заворчал.
   – А шансон лялька не поет? С таким именем только на сцену, – едва сдерживая смех, я затрясся.
   У гостя заиграли желваки.
   Драться я не умею, но зато как умею наступать на больные мозоли….

Адская тема

   – К черту тебя устроит? – крикнул я в ответ из ванной, где поливал Вируса водой – пес нагулялся так, что был вымазан в грязи буквально до самых кончиков вислых ушей.
   – Если у черта весело, давай к черту! Мне нравится. Тре манифик.
   – В аду всегда весело, тебе ли, старому грешнику, не знать? – я кричал первое, что приходило в голову, занятый двумя делами одновременно: надо было и не облиться, и удержать под струей воды пса, к водным процедурам не особенно расположенного.
   – А тема какая?! – Марк не отставал.
   – Адская, какая ж еще. Да, куда ж ты прешь, черт кудлатый! – поняв нашу перекличку, как сигнал к действию, Вирус рванул на волю. Во все стороны полетели клочья мыльной пены; кафель в ванной, а затем и паркет в комнатах усеяли мокрые следы. Пес скрылся в чулане и, если вспомнить предыдущие омовения, наверняка выйдет оттуда, только когда проголодается.
   – Да, провались ты, – в сердцах произнес я, умыл руки и пошел на кухню, где Кирыч занимался своим любимым делом, – Что у нас сегодня на ужин? – спросил я, оправляя на широкой спине вислые оборки старого синего фартука.
   – «Чили кон карне».
   В кастрюле потихоньку булькала пахучая коричнево-красная бурда.
   – А почему не «Коктейль Молотова»?
   Я ничего не имею против мексиканской кухни, но вариант, который предпочитает Кирыч, стилистически нечист – в фасолево-мясное варево он сыплет жгучие азиатские пряности. А что это за еда, если не чувствуешь ее вкуса?
   – Будет и коктейль, если хочешь, – сказал Кирыч, – Марика попроси, пускай сообразит нам свой, этот, оранжевый….
   – Он – солнечный, – раздался за нашими спинам звонкий голос, – Коктейль «Апероль-шприц» состоит из одной части итальянского ликера «Апероль», одной части белого сухого, лучше немецкого, и одной части минералки.
   – А вода, конечно, должна быть швейцарская, потому что…, – начал я, но, обернувшись, обомлел.
   Не человек передо мной стоял, а фейерверк. Наряд, в котором Марк появился на нашей строгой, отделанной сталью, кухне, переливался всеми цветами радуги.
   – Мусью, – я поклонился в пол, – Мы всего лишь отведаем блюдо мексиканских ковбоев. Не планируется даже родео. К чему такие сложности?
   – Думаешь, овердресс? – Марк оглядел свою пеструю тесную рубаху, свои расклешенные желтые штаны, свое белое жабо, мохнатость которого у горла стягивал черный галстук-бабочка – А другого ничего у меня нет. Если тема адская, то у меня был раньше плащ черный, с алой изнанкой, рожки были, а еще штука такая, чтобы в рот вставлять.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →