Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Полярные медведи могут бегать со скоростью 40 км/ч

Еще   [X]

 0 

Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945 (Мейер Курт)

Генерал-майор ваффен СС Курт Мейер описывает сражения, в которых участвовал во время Второй мировой войны. Он командовал мотоциклетной ротой, разведывательным батальоном, гренадерским полком и танковой дивизией СС «Гитлерюгенд». Боевые подразделения Бронированного Мейера, как его прозвали в войсках, были участниками жарких боев в Европе: вторжения в Польшу в 1939-м и Францию в 1940 году, оккупации Балкан и Греции, жестоких сражений на Восточном фронте и кампании 1944 года в Нормандии, где дивизия была почти уничтожена. Мейер попал в плен к союзной коалиции и предстал перед военным судом.

Год издания: 2007

Цена: 69.9 руб.

Об авторе: Курт Адольф Вильгельм Мейер (нем. Kurt Adolf Wilhelm Meyer, 23 декабря 1910 г., Йерксхайм - 23 декабря 1961, Хаген) - немецкий военачальник времён Второй мировой войны. Член НСДАП с 1 сентября 1930 г. и СС с 15 октября 1931 г. Родился в семье фабричного рабочего Отто Мейера, четырежды раненного во… еще…



С книгой «Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945»

Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945

   Генерал-майор ваффен СС Курт Мейер описывает сражения, в которых участвовал во время Второй мировой войны. Он командовал мотоциклетной ротой, разведывательным батальоном, гренадерским полком и танковой дивизией СС «Гитлерюгенд». Боевые подразделения Бронированного Мейера, как его прозвали в войсках, были участниками жарких боев в Европе: вторжения в Польшу в 1939-м и Францию в 1940 году, оккупации Балкан и Греции, жестоких сражений на Восточном фронте и кампании 1944 года в Нормандии, где дивизия была почти уничтожена. Мейер попал в плен к союзной коалиции и предстал перед военным судом.


Курт Мейер Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939—1945

Польская кампания 1939 года

   Мы все стояли и ждали этого момента. Наши глаза (в которых уже начинало рябить) были прикованы к стрелкам часов.
   На заре взревели двигатели машин. Мы увеличивали скорость, шли все быстрее и быстрее, до самой границы. Я напряженно вслушивался в тишину утренних сумерек. В любой момент, расчищая нам путь на восток, должны были начать свой смертоносный полет первые снаряды нашей артиллерии. И вдруг шипение, завывания и пронзительный визг повисли над нами, создавая впечатление еще большей нашей собственной скорости, которую мы ощущали каждым своим нервом. Приближаясь к границе, мы бросили беглые взгляды на наши штурмовые группы, в то время как они стремительно двигались к пограничным ограждениям и разрушали препятствия фугасными зарядами. Пулеметный огонь прошелся по улице, а короткие ослепительные вспышки взрывающихся гранат осветили цели. Наши танки и бронемашины на полной скорости ворвались в деревню Гола. Штурмовые отряды пехоты захватили мост через реку Просна – он уже был подготовлен к подрыву и попал в наши руки невредимым. В считаные минуты деревня была занята. Польские солдаты вылезали со своих позиций, ошарашенные и ошеломленные, и шли к нам с поднятыми руками. Они еще до конца не верили, что всего через десять минут после начала боевых действий война для них закончилась.
   Я остановился перед телом польского офицера. Пуля пробила ему горло. Теплая кровь хлестала из раны. Да, это была война! Эта первая смерть, увиденная мною на этой войне, со всей ясностью запечатлела в сознании ее мрачную реальность.
   Но надо было двигаться дальше! Вывороченные с корнем деревья и догоравшие дома затрудняли продвижение. Мы едва различали дорогу. Поднимавшийся от земли туман смешивался с дымом от взрывов снарядов и бомб.
   Я не мог оставаться со штабом полка. Миновав Голу, я двигался вперед с разведывательным дозором. Конечно, в качестве командира роты СС истребителей танков у меня были совершенно другие обязанности. Атака танков противника не ожидалась, и к тому же моя рота была распределена по частям между отдельными батальонами нашего полка. Меня не устраивал такой характер боевых действий, поэтому я тайно последовал за наступающими танками. С 1934 года я наблюдал за развитием танков как оружия на учениях у Дёберица, а позднее у Вюнсдорфа и Цоссена. Теперь же я оказался на войне в качестве истребителя танков.
   Клубящаяся пыль и туман все еще висели в воздухе, когда я увидел два наших танка и мотоциклетный взвод. Видимость была менее 300 метров. Вдруг зловещая тишина была прервана ударом снаряда польской противотанковой пушки. Первый танк завертелся и, весь в дыму, встал. Его катки еще вращались, когда второй танк тоже был подбит. Оба наших танка находились на расстоянии около 150 метров от противотанковой пушки, позиция которой была хорошо замаскирована.
   Снаряд за снарядом пробивали броню наших танков, а пулеметные очереди поливали улицу, заставив нас искать укрытие. Мы слышали крики экипажа танка-разведчика и были вынуждены лишь наблюдать, не имея возможности прийти на помощь. Каждый раз, когда новый снаряд, пробив броню, проникал внутрь танка, крики наших смертельно раненных танкистов, остававшихся внутри, становились громче. Мы пытались помочь своим товарищам, которые сумели покинуть подбитые танки и выйти из-под обстрела, но это было невозможно. Пулеметы противника били по улице. Их огонь переместился вслед за танкистами, которым удалось выбраться из своих разбитых и горящих машин. Крики тех, кто остался в подбитых танках, становились слабее. Я лежал за кучей гравия. Как завороженный смотрел на кровь, сочившуюся из пробоин в броне первого танка. Я был будто парализован, не видел тех польских солдат, которые стреляли, но мои товарищи уже лежали мертвые, прямо передо мной.
   Из тумана галопом выскочила польская кавалерия. Она мчалась прямо на нас, и ее не останавливал огонь моего автомата МР.38. Только когда огонь мотоциклетного взвода скосил нескольких лошадей и всадников, яростный кавалерийский отряд ускакал обратно в туман. Наша артиллерия обрабатывала высоту перед нами, в то время как гренадерский танковый батальон штурмовал позиции противника. Молодые гренадеры двигались так, будто были на учениях. Их невозможно было остановить ни пулеметным, ни артиллерийским огнем. Бесчисленное, как казалось, множество солдат шли при поддержке танков в наступление на противника.
   Я смотрел, пораженный, как атака проходила прямо передо мной. Танки стремительно рвались вперед. По мере того как атака наращивалась, поляки сметались с занимаемых позиций. Наступление продолжалось, почти не встречая сопротивления; его не могли остановить ни противник, ни естественные преграды. Каждый из наступавших немецких солдат был убежден в справедливости этой войны и, не колеблясь, отдавал свою жизнь за права своего народа. Для этих молодых воинов война с Польшей была не агрессией, а устранением несправедливости. Они хотели ликвидировать позорное наследие Версаля – вернуть потерянные в 1919 году территории и пресечь притеснения немцев, ставших разделенным границами народом. Свою силу немецкие солдаты черпали из своих устремлений.
   Эти молодые люди были элитой нации. Их отобрали из тысяч добровольцев, и они прошли интенсивную подготовку в течение четырех лет. Полк (с августа 1940 года бригада, с июня 1941 года дивизия) СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» набирали из солдат, которым к началу войны исполнилось девятнадцать лет; военнослужащим унтер-офицерского состава было около двадцати пяти лет. Очевидно, что эти молодые люди не оказали никакого влияния на политические события 1933 года. В 1933 году они были еще школьниками, стремившимися к каким-то идеалам и желавшими посвятить себя служению этим идеалам. Как же их отблагодарили, какую дурную славу о себе им пришлось вытерпеть, и как с ними обращаются даже теперь? Но 1 сентября 1939 года эти солдаты не могли знать, что через несколько лет станут козлами отпущения для злобных политиков. Они были честными воинами, выполняющими свой долг, как подобает прусскому солдату.
   Примерно в 10.00 городок Болеславец сдался после яростного штурма и уличных боев. Огонь артиллерии противника градом обрушился на этот населенный пункт, вызвав жертвы среди населения. К наступлению ночи мы уже были вблизи Верушува и готовили атаку на следующее утро. Моторизованный полк СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» был придан 17-й пехотной дивизии и должен был прикрывать ее правый фланг от возможных атак польской кавалерийской бригады.
   Надвигавшаяся темнота скрывала разрушения, произведенные днем. Ужасная картина поля боя была видна только вблизи. На горизонте поднималось зарево от горящих деревень, над оскверненной землей стелился густой дым. Мы молча сидели за полуразрушенной стеной, пытаясь осмыслить первый день боев, и слушали отрывки из исторической речи Гитлера. «Я решил разрешить вопрос с Данцигом и польским коридором и найти способ убедиться в том, что изменение в отношениях между Германией и Польшей сделает мирное сосуществование между нами возможным». Слова фюрера еще долго эхом отдавались у нас в ушах.
   Наш полк снова вступил в бой за рекой Вартой в составе 17-й пехотной дивизии и продвинулся в направлении Пабьянице близ Лодзи. 7 сентября, примерно в 10.00 мы достигли окраин Пабьянице и получили приказ занять оборону к югу вдоль холмов, протянувшихся через Рзгов-Воля, Ракова и Лодзь. Значительные силы противника с противотанковыми средствами занимали Пабьянице. Атака 1-го батальона 23-го танкового полка только что была отбита державшими оборону поляками. На поле боя остались наши поврежденные и разбитые танки. Они были выведены из строя польскими противотанковыми ружьями.
   Моторизованный полк «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» продолжил выполнение боевой задачи и сразу же приступил к штурму. 1-я и 2-я роты ворвались в город, за ними последовали другие подразделения. Эта яростная атака вынудила поляков отступить в центр города, однако затем против выдвинувшихся флангов полка последовали мощные контратаки противника.
   2-й батальон 46-го артиллерийского полка всеми силами удерживал свои огневые позиции, отбивая настойчивые контратаки польской пехоты. Польские части шли вперед напролом, не считаясь с потерями. Командный пункт полка вдруг стал участком главного удара. Всем писарям и водителям так– же пришлось сражаться. Поляки вышли к командному пункту через картофельное поле, и, поскольку ботва обеспечивала прекрасную маскировку и скрывала наступавших, мы не смогли их разглядеть, пока они не оказались на расстоянии броска гранаты. Остановить противника, подходившего все ближе, казалось, было невозможно. Тогда я вскочил на ноги и из положения стоя стал стрелять по картофельному полю. Только так можно было попасть в подползавших поляков. Справа от меня гренадер из 13-й роты вел по ним огонь так, будто находился на стрельбище, очередь за очередью. Наша «стрельба по мишеням» продолжалась недолго. Вдруг я обнаружил себя опять на дне окопа, отброшенным туда пулей, задевшей мое плечо. Мой сосед был убит, получив пулевое ранение в шею. Никогда больше я не буду пытаться остановить атаку из положения стоя. Атаки продолжались с упорством, проявленным с обеих сторон, и только ближе к вечеру наступил момент, когда поляки были сломлены. Они сотнями сдавались в плен и отправились в долгий путь, уготованный военнопленным. Тем временем XVI танковый корпус подступил к Варшаве и завязал бой с польскими частями и соединениями, оборонявшими город, а также с остатками польских войск, прорывавшихся в восточном направлении. Командир танкового корпуса генерал Геппнер приветствовал передовые подразделения нашего полка в Надаржине. Мы придавались 4-й танковой дивизии этого корпуса.
   «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» получил приказ удерживать рубеж Капуты – Олтаржев – Доманев и не давать польским частям, выходившим из окружения, прорываться с запада к Варшаве.
   Находясь на марше, 1-й батальон моторизованного полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» получил приказ изменить направление и двигаться на север к Олтаржеву. Моторизованная пехота следовала за отрядами мотоциклистов, танками и бронемашинами. Колонны наших войск скрылись в ночи.
   Генерал Геппнер не сомневался в исходе войны в Польше, но предвидел тяжелые бои для своего XVI танкового корпуса. Он полагал, что польские войска, все еще сражавшиеся в окружении к западу от Варшавы, приложат все силы к тому, чтобы прорваться к столице через наши позиции. Через несколько километров стало очевидно, что наступающая ночь принесет с собой тяжелый бой. Нам приходилось пробиваться через пригороды Варшавы. Из Олтаржева доносился громкий шум боя. 1-й батальон полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» достиг основного рубежа развертывания и вел бой со значительными силами противника. На дороге отступающие польские колонны смыкались друг с другом и образовался полный затор. В течение ночи они были полностью уничтожены. Сотни убитых лежали среди обломков. Вся дорога была завалена разбитыми артиллерийскими орудиями, другим вооружением, брошенными боеприпасами. Беспощадное сражение продолжалось до утра, и обе стороны ожидали, измотанные, когда наступит рассвет, чтобы разобраться в ситуации.
   Когда рассвело, стал виден весь ужас произошедшего. На дороге и близ нее было убито не только множество польских солдат. Нашим огнем были расстреляны и смешавшиеся с войсками колонны беженцев. Мертвые и раненые лошади повисли в своей упряжи у разбитых повозок. Плачущие дети хватали своих мертвых матерей или матери своих мертвых детей. Раненые выползали из обломков и взывали о помощи. Полевой перевязочный пункт скоро переполнился. Поляки и немцы вместе помогали пострадавшим. Не было слышно ни единого выстрела. Война была приостановлена. Беженцам не повезло – они отступали из Познани и присоединились к войсковым колоннам, что, как им казалось, обеспечивало им защиту, а попали в мясорубку.
   Эта ночь впервые по-настоящему открыла нам истинное лицо войны. Теперь уже больше не существовало никакой разницы между солдатом и гражданским лицом. Современное оружие уничтожало и тех и других. Я не видел ни одного смеявшегося немецкого солдата на «дороге смерти» у Олтаржева. Ужас коснулся их всех. Сентябрьское солнце ярко освещало залитую кровью дорогу. Более чем 1000 польских пленных было приказано убрать завалы. Шестьсот человек были направлены к позициям противника с предложением капитулировать.
   Одна-единственная противотанковая пушка уничтожила бронепоезд противника; взрывавшиеся боеприпасы со страшным грохотом взлетали на воздух и полностью уничтожили поезд. В следующие два дня мощные атаки противника обрушились на позиции, удерживаемые 2-м батальоном 33-го пехотного полка, 2-м батальоном 35-го танкового полка и нашим полком. Но польские атаки были бесполезны.
   Напрасно я просил командира позволить мне расширить круг моих обязанностей и принять более активное участие в сражении. Я должен был довольствоваться командованием ротой, которая разбросана по всему нашему полку повзводно. Я напоминал командиру при каждой возможности, что я танкист и мотоциклист, и чувствовал себя абсолютно ненужным на занимаемом в данный момент месте. Но все бесполезно; на данный момент я оставался истребителем танков.
   В течение ночи с 12 на 13 сентября сильная часть противника прорвалась через позиции 2-го батальона нашего полка; тотальный прорыв казался неизбежным. Рано утром мы получили донесение о том, что 6-я рота «Лейбштандарта» смята, а командир роты убит. Он всегда был мне близок; мы служили в одном полку с 1929 года. Однако мы посчитали невероятным то, что сообщалось в донесении о неизбежном прорыве. Мы просто не верили, что противник мог прорваться через наши оборонительные позиции.
   Получив приказ выяснить, верно ли то, что говорится в сообщении, я прыгнул на сиденье водителя мотоцикла с коляской. Вместе со мной отправился оберштурмфюрер СС Пфайфер, и мы поехали в направлении Блоне (Пфайфер погиб несколько лет спустя, командуя танковой ротой). Отъехав, мы быстро помчались по «дороге смерти», чтобы как можно скорее избавиться от надоедливых мух. К тому же трупы лошадей жутко воняли.
   В нескольких сотнях метров от Свечицы я увидел двух польских солдат и солдата 6-й роты «Лейбштандарта», находившихся за небольшим мостом. Поведение всех трех солдат показалось мне таким странным, что я резко затормозил, спрыгнул с мотоцикла и зашагал к этой группе стоявших в окопе. И только когда уже подошел к краю окопа, я понял причину странного поведения немецкого солдата. Он был взят в плен этими польскими солдатами и смотрел на меня в изумлении, когда я один шел к ним. Проклятие, мне опять чертовски повезло! Только автомат МР.38 Пфайфера не дал полякам отправить меня на тот свет. Действительно, наша 6-я рота была атакована и разбита; командир роты лежал убитый в окопе в нескольких сотнях метров отсюда. Пфайфер и я проследовали дальше к Свечице и вскоре нашли нашего павшего товарища. Его грудь была пробита пулями. Зеппель Ланге погиб как настоящий солдат; мы его никогда не забудем.
   Потеснившие нас части противника были уничтожены в течение дня; линия фронта была восстановлена.
   Моторизованный полк СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» и 4-я танковая дивизия XVI танкового корпуса Геппнера были задействованы в сражении на Бзуре с целью не дать прорывавшимся из окружения разрозненным частям и соединениям польской армии переправиться через реку. Поляки атаковали с огромным упорством и вновь доказали, что умеют умирать. Было бы несправедливым отказать им в мужестве. Сражение на Бзуре было отчаянным и ожесточенным. Кровь лучших из поляков смешалась с водами реки. Потери поляков были ужасны. Все их попытки прорваться были отражены нашим артиллерийским огнем с подготовленных позиций.
   Сопротивление поляков здесь было окончательно сломлено 18 сентября, после чего нам было приказано атаковать крепость в Модлине. Тяжелые бои с польскими войсками, пытавшимися прорваться к Варшаве, завязались в лесистом районе к югу от Модлина. 1-й батальон «Лейбштандарта» был атакован и окружен превосходящими силами противника.
   19 сентября в 7.00 генерал-лейтенант Рейнхардт приказал атаковать, чтобы выручить наш 1-й батальон, а также прорваться к реке Висле. Атаку поддержал 2-й батальон 35-го танкового полка.
   Вязкие песчаные дороги очень затрудняли движение, и колесный транспорт мог двигаться только очень медленно. Опять завязался жестокий бой, и, хотя положение поляков было безнадежным, они и не думали сдаваться, сражались до последнего патрона.
   Во время атаки мы обнаружили останки оберштурмфюрера СС Брухмана и одного унтерфюрера СС 1-го батальона «Лейбштандарта». Оба они были ранеными взяты в плен и сильно изуродованы. Брухман был командиром взвода в моей роте и женился всего за две недели до начала войны.
   Сражение за старую крепость Модлин (бывший русский Новогеоргиевск, мощная крепость, построенная русскими фортификаторами после 1832 года и перестроенная в конце XIX – начале XX века к началу Первой мировой войны. – Ред.) началось артиллерийской подготовкой и атаками пикирующих бомбардировщиков U-87 «Штука». Мы впервые столкнулись с разрушительным воздействием наших пикирующих бомбардировщиков и не могли понять, как польский гарнизон этой старой русской крепости мог столь долго выдерживать такой шквал огня. Вопреки нашим ожиданиям, польские части в Модлине оказывали упорное сопротивление и отбивали все атаки. Крепость пала только в самом конце кампании (30 сентября. – Ред.).
   25 сентября Адольф Гитлер побывал на фронте, чтобы лично увидеть действия 15-й роты «Лейбштандарта» у Гузува (к западу от Варшавы).
   Пехотные дивизии пришли на смену нашим танковым и моторизованным соединениям вокруг Модлина. А высвободившиеся мобильные силы были подготовлены для решающего наступления на Варшаву, которое началось бомбардировкой и сосредоточением артиллерийского огня и ударов авиации на фортификационных сооружениях и главных опорных пунктах. Основная бомбардировка города началась только вечером 26 сентября (по внешним фортам города и базам его снабжения – 25 сентября. – Ред.). Поляки пока не собирались сдаваться – для обороны столицы все еще оставалось 120 000 польских солдат, не считая ополченцев.
   Поляки согласились сдать город только 27 сентября после полудня. Тогда и прекратились почти все боевые действия на фронте. Кампания в Польше практически закончилась (до 30 сентября сражался, как уже упоминалось, гарнизон Модлина, до 2 октября – гарнизон на полуострове Хель. – Ред.). 28 сентября командующий 8-й немецкой армией генерал Бласковиц подписал капитуляцию. Мы с изумлением выслушали великодушные условия, предложенные полякам. Офицерам были оставлены их шпаги, а унтер-офицеров и солдат лишь на короткое время сделали военнопленными.
   Очень скоро, 1 октября, моторизованному полку СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», как и многим другим частям и соединениям, был дан приказ двигаться на запад. Все мы были уверены, что будем следовать маршем к берегам Рейна, однако ошиблись. 4 октября мы достигли Златы Праги, где нам разрешили остановиться на две недели. Полк с огромным восторгом был встречен немецким населением города; тысячи людей радостно приветствовали нас, когда мы появились на площади Венчеслава (Вацлава). Константин фон Нейрат, почтенный имперский наместник германского протектората Богемии и Моравии (в 1939–1942 годах. – Ред.), произнес в нашу честь хвалебную речь.
   Я снова доложил полковому командиру в Праге о своей настоятельной просьбе откомандировать меня на исполнение других обязанностей. Мой опыт в Польше не принес мне удовлетворения, и я опасался, что останусь командиром роты СС истребителей танков в составе полка на все оставшееся время войны. В конце октября я принял командование мотоциклетной ротой СС. Это означало, что я буду в авангарде полка. И хотя я давно желал этого назначения, мне было жаль расставаться с ротой СС истребителей танков. Я сформировал свою роту в 1936 году и привязался к ней. Но все-таки было приятно осознавать, что мне позволили взять с собой командира взвода и нескольких унтерфюреров СС (командиров отделений). Кроме того, моему верному шоферу также разрешили служить со мной в 15-й роте «Лейбштандарта «Адольф Гитлер».
   Наконец-то я был в своей стихии. Мы упорно тренировались каждый день. Мотоциклисты делали это с энтузиазмом, и я находил у них полную поддержку. Мой лозунг – «мотор – наше лучшее оружие» – целиком поддерживался моими солдатами. Всего за несколько недель я завоевал доверие своей новой роты и знал, что могу положиться на каждого отдельного мотоциклиста. Мы с интересом ожидали дальнейшего развития событий на Западном фронте.

От Праги на Западный фронт

   Блицкриг в Польше дал солдатам надежду на то, что политики смогут завершить эту злосчастную войну и очередной военной кампании против западной союзной коалиции, может быть, удастся избежать. Наша иллюзорная надежда была вскоре разбита, когда мы узнали, что союзники в начале октября категорически отвергли мирные предложения Адольфа Гитлера. После этого для наших солдат стало очевидно, что война может быть завершена только огнем и мечом.
   Вопрос о том, как может быть достигнута победа в войне над западными союзниками, завладел умами молодых гренадеров столь же сильно, как и умами самых опытных войсковых командиров. Все соглашались с тем, что одной только обороной нужного для страны результата не достичь. И точки зрения командиров и солдат были едины: если политическое взаимопонимание невозможно, то только генеральное наступление даст нужные всем нам результаты и мир.
   В ноябре наша часть выдвинулась в район Кобленца и оказалась под командованием генерала Гудериана. Мы использовали опыт, накопленный в Польской кампании, и обучали солдат для выполнения новых задач. Составление планов, упражнения и учения непрерывно следовали одно за другим. Энтузиазм солдат, которыми я командовал, снова воодушевлял меня. Ни тяготы учений, ни зимний холод не охлаждали рвения молодых воинов. Боевая учеба продолжалась под лозунгом «Пот бережет кровь. Лучше вырыть десятиметровый окоп, чем однометровую могилу».
   Моя рота разместилась в пустых домах в Бад-Эмсе, расположенном на берегу реки Лан. Пересеченная местность там очень подходила для нашей боевой учебы, так как мы знали, что наше наступление с XIX танковым корпусом Гудериана будет проходить через лесистые Арденны и мы столкнемся с проблемами на местности, похожими на те, которые нам предлагал Вестервальд, где мы базировались (как и Арденны, это часть Рейнских Сланцевых гор. – Ред.).
   Гудериан проинспектировал каждую роту. Его упражнения по составлению планов были нам особенно интересны. Все его замечания служили нам прекрасным руководством. Он сказал, что «двигатель танка – ваше оружие, в той же степени, как и его пушка». Под командованием этого чрезвычайно опытного командира мы готовили себя к неизбежному наступлению на запад.
   24 декабря 1939 года Адольф Гитлер посетил нас в Бад– Эмсе. Он беседовал с полком и сказал нам, какие надежды он на нас возлагает. Он намекнул на то, что скоро нам предстоит пройти по полям сражений, окропленных кровью наших отцов, в борьбе за прочный мир и сильную Европу.
   В феврале 1940 года мы были переведены в состав группы армий «Б» фон Бока и выдвинулись на север. Непредвиденная отправка стала полной неожиданностью; мы бы предпочли оставаться с Гудерианом.
   С переброской начался новый этап в нашей подготовке. Мы были приданы 227-й пехотной дивизии. Нам, как моторизированной части, было приказано с началом боевых действий перейти границу Голландии, прорваться через пограничные заставы и выйти к реке Эйссел. Выполнение этого приказа требовало движения войск на полной скорости – для того чтобы быстро захватить многочисленные мосты через каналы, и прежде всего через реку Эйссел. Мы постоянно тренировались в форсировании рек и каналов. Вскоре мы отработали все возможные в ходе боя ситуации и были уверены в том, что справимся с поставленной перед нами задачей.
   Моя часть была расквартирована в Зальцбергене, и я остановился в доме священника. Именно там 1 мая я познакомился со знаменитым епископом Графом фон Галеном, который через несколько лет будет бороться за пересмотр вынесенного мне смертного приговора и обратит внимание судей на то, что правосудие должно быть основано на христианских принципах. Граф фон Гален настоял на том, чтобы моя рота получила от него благословение.
   С наступлением благоприятного сезона день, когда нам предстояло начать боевые действия, неизбежно приближался. День за днем мы ожидали кодового слова «школа Антона». 9 мая 1940 года код был передан и введена оперативная готовность. В 2.05 ночи 10 мая был дан следующий код – «Данциг». Это был окончательный приказ атаковать голландские пограничные укрепления. Мы вышли из Зальцбергена глухой ночью и тихо двигались в темноте. По обеим сторонам дороги стояли люди, махавшие нам на прощание рукой. Они желали нам удачи и скорейшего возвращения живыми и здоровыми.
   Последние приготовления к атаке были завершены в 4.00 утра 10 мая. Я опять собрал своих молодых мотоциклистов, чтобы напомнить им основные принципы действий в боевых условиях. Когда в тот судьбоносный день 10 мая забрезжил рассвет, я пообещал своим солдатам, что каждый офицер нашей боевой группы всегда будет на линии огня, подтверждая таким образом принятые нами принципы руководства. В присутствии своих солдат я обменялся рукопожатиями со всеми своими офицерами, чтобы подчеркнуть свое обещание.
   Атака началась точно в 5.30. Наш штурмовой отряд напал из засады на аванпост вблизи Де-Поппе и взял в плен потрясенных внезапностью нападения голландцев. Мост через реку Фехт был захвачен нами неповрежденным, штурмовой отряд перерезал провода взрывных устройств.
   Над нашей головой бесчисленным потоком летели в западном направлении транспортные самолеты U-52 – это наши боевые товарищи из 22-й воздушно-десантной дивизии и других частей летели к местам высадки. Германские боевые самолеты, как ястребы, со свистом проносились в воздухе и пикировали на заранее намеченные цели.
   Нас как будто охватила лихорадка. Едва только был снят пограничный барьер, мост за ним сразу же был взят под охрану, а затем мы помчались по гладкой асфальтовой дороге, как водители гоночных автомобилей. Макс Вюнше, командир 1-го взвода, мчался впереди своих солдат и увлекал их вперед своим энтузиазмом. Я двигался вслед за взводом Вюнше и был удивлен, что мы не встречали никакого сопротивления. Наше продвижение вперед к Ольдензалу и Хенгело продолжалось на полной скорости. Бетонные танковые заграждения и ограждения мостов были не защищены. Некоторые мосты были слегка повреждены взрывами, но мы могли по ним проехать.
   В Борне вошли без единого выстрела. Жители Голландии стояли у дороги и наблюдали за быстрым продвижением наших войск. Саперы противника взорвали мост через канал за Борне. Но мы сломили это первое сопротивление противника и форсировали канал в считаные минуты. Для наведения мостов были использованы двери и стены соседних амбаров. Сейчас самым важным была скорость. Все мотоциклисты были посланы вперед, чтобы преследовать команды подрывников противника и не дать им уничтожить следующий мост. Оберштурмфюрер СС Краас, командир 2-го взвода, взялся преследовать команды инженерных войск противника. Между тем возводимый временный мост стал достаточно прочным для того, чтобы можно было переправиться и мотоциклам с коляской. К мотоциклам прицепили 37-мм противотанковые орудия. Стремительное преследование продолжилось. К сожалению, танки и бронемашины временно отстали. Они обеспечивали безопасность инженерных войск, которые быстро строили новый мост через канал.
   К сожалению, мы не смогли помешать команде голландских подрывников причинить повреждения и другим мостам. Эти мосты, заранее заминированные, были взорваны. Но эти подрывы уже не могли серьезно помешать нашему продвижению. Мы вышли к городу Зволле без особых задержек.
   Примерно в 11.30 авангард был уже на окраинах Зволле, что означало проникновение на 80 километров в глубь территории противника. Передовой взвод (под командованием Ресса) двигался к железнодорожной насыпи на юге от города, а затем, за насыпью, решил наступать дальше в пешем порядке. Какой же сюрприз ожидал наших солдат в следующую минуту! Чудесные каштановые деревья по обе стороны от дороги были срублены, чтобы заблокировать вход в город. Но какая польза от самых лучших препятствий, если они не охраняются готовыми к бою солдатами?
   К северу от баррикады, всего в нескольких сотнях метров, мы увидели пулемет и долговременные огневые точки, а так– же противотанковые заграждения. Что удивительнее всего, это то, что их защитники спокойно и беспечно сидели на этих укреплениях сверху и завтракали. Они наслаждались майским солнцем, покинув свои боевые посты в мрачных казематах и бункерах.
   Три баррикады помешали нам прорваться прямо через линию долговременных укреплений и застать голландцев врасплох. Однако огонь, открытый нами по расчетам дотов, расслабившихся и прозевавших наше появление, позволил нашим солдатам быстро преодолеть простреливаемое из дотов пространство без потерь.
   Прежде чем голландцы успели понять, что происходит, наши мотоциклисты достигли дотов и разоружили их горе– защитников. Однако на то, чтобы убрать деревья, было затрачено много усилий. Наши подошедшие танки начали растаскивать гигантские деревья. Разбор баррикад занял слишком много времени, что мне совсем не нравилось. Нельзя было дать противнику опомниться. Мы должны были использовать преимущество фактора внезапности. Ни секунды не колеблясь, я прыгнул в машину голландцев и помчался в Зволле вместе с оберштурмфюрером СС Вюнше и гренадером СС Зееленвинтером. Обершарфюрер СС Эрих сопровождал нас на голландском же мотоцикле. Я намеревался застать коменданта города врасплох и заставить его согласиться на прекращение огня.
   Голландские солдаты стояли как вкопанные на улице, когда мы кричали на них и указывали на баррикаду из деревьев, где им было велено находиться. Они побросали свое оружие и направились, куда указано. Чем дальше мы углублялись в город, тем беспокойнее я чувствовал себя в связи с этой «экскурсией». Мне хотелось повернуть обратно, но было уже слишком поздно и приходилось продолжать эту игру до конца.
   Звук стрельбы у дотов не был слышен в центре города. Голландские семьи, наслаждавшиеся прекрасным майским днем, бросились врассыпную, как испуганные куры под нависшей над ними тенью ястреба. Несмотря на чрезвычайно неловкую ситуацию, мы не могли не удержаться от смеха, наблюдая реакцию голландцев. Солидное здание гражданского учреждения в центре города и вид входящих и выходящих из него людей в форме подвиг нас к тому, чтобы попытать счастья там. Мы въехали прямо в середину толпы, резко затормозив в последний момент. Машина, казалось, сейчас перевернется. В доли секунды на изумленных людей в форме было направлено все наше оружие. Голландцы встали как вкопанные. Уважаемый почтенный господин в гражданской одежде представился нам как «представитель королевы» и сказал, что даст указание голландским войскам в Зволле прекратить сопротивление. Он сдержал обещание. Больше ни одного выстрела в Зволле не было.
   С несколькими пленными голландскими офицерами мы поспешили назад, к завалу из деревьев. Зволле был наш, но, к сожалению, мы не смогли предотвратить разрушение крупных мостов через Эйссел. Оба моста были взорваны еще ранним утром.
   Меня чуть удар не хватил, когда я подъехал к разобранному заграждению – мои солдаты и несколько молодых голландцев развлекались катаясь на карусели, почти не думая об осторожности.
   Тем временем 3-й батальон нашего полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» форсировал реку Эйссел в 800 метрах к югу от разрушенного железнодорожного моста у Зютфена. Эсэсовцы под командованием штурмбаннфюрера (майора) СС Трабандта атаковали Хоен. Деревню взяли примерно в 14.00. Наши потери были незначительными. Миссия полковой боевой группы была выполнена. Мы вышли к реке Эйссел и частично через нее переправились. При этом в моей ударной группе единственным пострадавшим стал один солдат, который был ранен, – стрелку-мотоциклисту Флейшеру прострелили ногу у завала из деревьев.
   В течение ночи наш полк был отозван из 227-й пехотной дивизии и передан под оперативное управление штаба 18-й армии. Командир 227-й пехотной дивизии генерал– майор Циквольф оценил быстрое и успешное наступление полка. Как первый офицер, так отличившийся в этой кампании, оберштурмфюрер СС Краас получил из рук генерала Железный крест 1-го класса. Краас со своим усиленным взводом продвинулся вперед за Эйссел примерно на 60 километров и взял в плен семь офицеров и 120 солдат.

Наступление на Роттердам и Гаагу

   На следующее утро в 4.00 мы начали продвигаться вперед, пройдя по мосту через Маас. Благодаря действиям парашютистов мост оказался в наших руках в целости и сохранности.
   Парашютистов в ходе десантирования разбросало по большой луговине по обеим сторонам насыпи моста. Многие из храбрых десантников были убиты на подступах к долговременным огневым точкам, защищавшим мост, но фактор неожиданности сработал и здесь. У противника не было возможности уничтожить этот крайне важный мост. Путь в Южную Голландию и к побережью был открыт.
   9-я танковая дивизия выдвинулась к порту Роттердам и вошла в контакт с 11-й ротой 16-го полка воздушно-десантных войск. Рота была выброшена вблизи стратегических мостов с планеров, захватила эти мосты и защищала от беспрерывных атак голландцев до подхода наших танков.
   Задача полка была следующей: «Усиленный моторизованный полк СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» во взаимодействии с 9-й танковой дивизией пройдет сквозь Роттердам или мимо него и далее продолжит наступление по направлению к Гааге».
   Полк готовился атаковать южнее Катендрехта. Приготовления были завершены к 13.00.
   Роттердам должен был быть атакован в 14.40 после артподготовки и бомбардировки пикирующими бомбардировщиками U-87 «Штука» и бамбардировщиками Не-111.
   Мой авангард выдвинулся вперед к порту Роттердам и остановился возле большого голландского лайнера. Судно горело с 10 мая. Его груз состоял из американских автомобилей.
   В 14.00 прошел слух, что голландцы ведут переговоры о капитуляции. Переговорщиками были генерал Штудент, подполковник 22-й воздушно-десантной дивизии фон Холиц и голландский полковник Шарро. Во время переговоров генералу Штуденту выстрелили в голову, и он был увезен в тяжелом состоянии.
   Требовалось подтверждение того, приняты ли высшим голландским командованием наши условия сдачи. Я находился вместе с группой офицеров на мосту, когда несколько групп бомбардировщиков Не-111 приблизились к Роттерда– му. Голландские зенитные орудия открыли огонь по германским самолетам. Перемирие было нарушено. Мы напрасно пытались привлечь внимание наших летчиков, пуская красные ракеты для того, чтобы остановить бомбардировку. Мы стояли в середине района цели воздушной атаки и до последнего момента верили, что сможем ее предотвратить, но, как потом узнали, летчики не видели наших сигнальных ракет из– за тумана. Густые клубы дыма от горящего у причала судна создали над городом дымовую завесу. Когда мы услышали свист падающих бомб, то очистили мост и поспешили в ближайшие подвалы. Вот как получилось. Бомбардировку уже нельзя было остановить. Роттердам стал морем огня. Последняя бомба упала в 15.45.
   Мы смотрели на горящий город и впервые пережили весь ужас воздушного налета. Огонь повсюду вздымался стеной. По улицам почти невозможно было передвигаться. Наши сомнения насчет переговоров на улицах горящего города были развеяны приказом о срочном отбытии. Мой авангард должен был связаться с подразделениями 22-й воздушно-десантной дивизии в Оверси (на магистрали Роттердам – Гаага).
   Мы приблизились к лабиринту загроможденных улиц и искали дорогу к Оверси, углубляясь все дальше и дальше в горящий Роттердам, прикрывая лица. Люди бежали из этого ада в район порта.
   Мои мотоциклисты двигались по узким улицам, которые будто оказались во власти дьявола. Витрины магазинов вокруг нас разлетались с грохотом. Горящие одетые манекены и украшения на них создавали неземную картину. Дальше мы продвигались уже по безлюдным улицам города. Не было видно ни одного голландца – всех их выгнал нестерпимый жар пожарищ.
   Тяжелые бронированные машины двигались сквозь плотную завесу дыма, и иногда только задние огни ехавшего впереди танка или броневика, следовавшего за ним, указывали дорогу. Ошибки быть не могло, поскольку останавливаться было нельзя – жар стал невыносимым. После того как мы миновали торговый квартал и достигли аллеи, я велел сделать короткую остановку, чтобы дать возможность догнать нас мотоциклистам. Покрытые сажей, с опаленными волосами, но улыбающимися лицами, мотоциклисты последнего отделения выехали из горящего города. Позади нас все было уже заблокировано плотной стеной огня. Мы не могли повернуть назад, так что – вперед!
   Мы осторожно продвигались в направлении Оверси под защитой дамбы канала и были встречены огнем голландской пехоты. Разводной мост через канал был поднят. Однако мы быстро взорвали приводной механизм, тяжелая машина въехала на мост, и он медленно опустился. Перед нами простиралась дорога на северо-запад. Но как выглядел этот прямой отрезок пути? Наши самолеты один за другим садились на эту широкую бетонированную дорогу. На ней уже находились и полностью выведенные из строя, разбитые или сгоревшие самолеты. Это были транспортные самолеты 22-й воздушно-десантной дивизии, которые использовали эту дорогу в качестве взлетно-посадочной полосы, когда не могли воспользоваться предназначенными для них аэродромами. Они становились мишенью голландской артиллерии. Воздушно-десантные войска стойко отбивали все атаки противника в течение трех дней. Особенно ожесточенный бой завязался в Оверси.
   Мы продолжали двигаться вперед по обе стороны дороги. Пулеметный и винтовочный огонь голландцев не смог нас остановить. Мы напрасно прочесывали Оверси в поисках выживших бойцов 22-й воздушно-десантной дивизии, но кроме следов сражения и тел мертвых товарищей мы не смогли обнаружить ни одного германского солдата.
   Только когда мы продвинулись дальше в направлении Делфта, к нам выбежали около десяти солдат и лейтенант. Молодой офицер в изнеможении обнял меня. Около 21.00 мы достигли Делфта и вошли в контакт с уцелевшими подразделениями окруженной 22-й воздушно-десантной дивизии. Наш полк 14 мая взял в плен 3536 голландцев.
   Разоружение голландских войск в Гааге и Схевенингене (сейчас в черте Гааги. – Ред.) было завершено 15 мая без сопротивления противника. Полк взял в плен 163 офицеров и 7080 солдат. С захватом военного министерства война в Голландии для нас окончилась.

Вторжение во Францию

   Задача полка состояла в том, чтобы предотвратить прорыв отрезанных в Бельгии и Северной Франции французов к югу. Все попытки противника это сделать были подавлены нашим огнем с быстро подготовленных оборонительных позиций – полк занимал тогда по фронту целых 30 километров (очень много! – Ред.).
   Неподалеку от старой крепости Ле-Кенуа (20 километров к юго-западу от Валенсьена) поле, с которого только что собрали урожай, вызвало у меня ощущение нереальности. За несколько часов до этого здесь должны были располагаться лагерем тысячи французов. Теперь же не было видно ни одного французского солдата. Но бесчисленное множество французских касок лежало на огромном поле, как будто выстроившихся на парад. Аккуратно расставленные каски, как мне казалось, выражали беспомощность и слабость французской армии. Это была армия без морального духа и уверенности в себе. В ней уже не было солдат, выстоявших в битве за Верден. Эта армия сражалась без веры в свое правое дело и не имела, в отличие от нас, ясных целей.
   Сражения Первой мировой войны все еще были свежи в памяти французских солдат. Они верили в неприступность своей линии Мажино и, следовательно, в неодолимость защитников этого величайшего в мире фортификационного сооружения. У Франции была не только линия Мажино, она обладала и величайшей танковой мощью (кроме СССР. – Ред.). В распоряжении вооруженных сил союзной коалиции было более 4800 танков (3100 танков. – Ред.). Эта бронетехника противостояла 2200 танкам немцев в начале их наступления (всего у немцев было 2580 танков. – Ред.). Причиной быстрого разгрома французов были, конечно, их устаревшие принципы управления (и распыление бронетанковых сил. – Ред.).
   24 мая моторизованный полк СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» был передан в оперативное подчинение танковой группе фон Клейста и придан 1-й танковой дивизии. За несколько дней до этого быстро продвигавшаяся вперед танковая группа фон Клейста достигла изрезанных полей сражений у Соммы времен Первой мировой войны (битва на Сомме продолжалась с 1 июля (артподготовка с 24 июня) по 18 ноября 1916 года. Наступавшие союзники потеряли 794 000 человек убитыми и ранеными, заняв в 240 квадратных километров (!) территории, немцы – 538 000. – Ред.). Форсировав каналы и пройдя Камбре, Перон, Амьен и Абвиль, Клейст готов был взять Булонь (пала 25 мая. – Ред.). 24 мая 1-я танковая дивизия вышла к реке А у Холке и получила приказ наступать на Дюнкерк. В рамках этой операции наш полк атаковал Ваттен. В ходе ночного марша я со своим авангардом продвинулся вверх по реке и далее к холму Ваттен, 72-метровая высота которого позволяла господствовать над окружающей местностью – болотистой низменностью. Холм этот усиливал неприятельскую оборону на противоположном берегу реки А, мосты через которую были разрушены, а английские и французские войска занимали подготовленные позиции. В этих условиях холмом можно было овладеть только хорошо продуманной и неожиданной атакой. В ту ночь 3-й батальон «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» приготовился к атаке.
   Незадолго перед ее началом переправа через реку А неожиданно была запрещена приказом Гитлера. Ликвидация Дюнкеркского плацдарма противника была поручена люфтваффе. Все наступательные операции танковой группы фон Клейста были немедленно остановлены. Мы были просто шокированы этим приказом, поскольку находились на открытом пространстве на западном берегу реки А, и вздохнули с облегчением, когда услышали о решении Зеппа Дитриха прорываться с боем, несмотря на приказ Гитлера. После эффективной огневой подготовки 10-й роте «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» удалось переправиться через А и выйти к окраинам Ваттена на восточном берегу реки. Упорное сопротивление англичан и французов помешало продвижению переправившихся частей. Только благодаря атаке 3-го батальона «Лейбштандарта» высота оказалась в наших руках.
   Холм, обрамленный развалинами старинного замка, давал нам превосходный обзор в восточном направлении. Мы стояли на развалинах, когда вдруг появился генерал, командовавший XIV танковым корпусом (Виттерсгейм. – Ред.), и потребовал объяснений от Зеппа Дитриха, почему тот наступал, несмотря на запрет. Зепп Дитрих отвечал: «Район к западу от реки А прекрасно обозревался с холма Ваттен. Эта высота стояла у всех поперек горла. Вот почему мы решили овладеть ею». Генерал Гудериан одобрил решение Зеппа Дитриха. Через несколько мгновений после этого разговора мы все лежали в грязи и были вынуждены ползком спасать свою жизнь, ища укрытия под пулеметным огнем противника. Проворность, с которой ветераны-танкисты Дитрих и Гудериан исчезли, укрывшись в развалинах, была поразительной.
   В результате Гудериан приказал продолжить наступление еще дальше – в направлении Ворму – Берг. На время этой атаки наш полк был придан 20-й пехотной дивизии (моторизованной). Справа от нас атаковал 76-й пехотный полк; соседом слева был усиленный пехотный полк «Великая Германия».
   Начало наступления 27 мая было отложено, потому что наведение мостов через канал не было вовремя завершено. В 7.45 из небольшого лесного участка в двух километрах к востоку от холма Ваттен последовала атака противника, которая была отражена нашей артиллерией. В 8.28 наш полк пошел в атаку и быстро продвинулся вперед. В 10.00 полковой командный пункт подвергся обстрелу тяжелой артиллерии противника, который продолжался до полудня.
   В Бользеле 1-й батальон «Лейбштандарта» встретил сильное сопротивление и, кроме того, подвергся интенсивному обстрелу с фланга на участке наступления пехотного полка «Великая Германия», который плелся позади и только через некоторое время смог обеспечить фланг нашего наступления.
   Стрелки-мотоциклисты в ожидании результата атаки были наготове. После взятия Бользеля мой авангард планировалось выпустить как стрелу из туго натянутого лука и, застав англичан врасплох, захватить Ворму.
   Я не мог больше терять времени и попытался воочию оценить ситуацию после наступления 1-го батальона «Лейбштандарта «Адольф Гитлер». Мотоцикл без коляски казался мне подходящим «конем» для этой цели. Артобстрел на пересечении дорог вынудил меня ехать по дороге на полной скорости. Оборванные телефонные провода лежали на дороге, превращая езду в гонку с препятствиями. Вдруг я ощутил толчок и, отделившись от мотоцикла, подобно ракете, полетел в направлении дерева. С этого момента я уже ничего не помнил.
   Видимо, кто-то подобрал меня и доставил в полковой командный пункт. Не особенно дружелюбный голос Зеппа Дитриха вернул меня к действительности. В соответствии с его распоряжениями я был сразу же положен на носилки и получил предписание врача ни в коем случае не вставать, поскольку от удара был контужен. Некоторое время спустя, будучи еще «лежачим больным», я узнал, что наша часть начала движение, и увидел, как мои мотоциклисты едут в направлении Бользеля. Глухой рокот двигателей мотоциклов БМВ был для моих ушей как музыка. Мое столкновение с деревом было в прошлом – я должен был руководить своими солдатами.
   Никем не замеченный, я спрыгнул с носилок на дорогу и вскочил на мотоцикл курьера, а затем быстро миновал передовые подразделения роты. Командир авангардной группы Вюнше приветствовал меня вопросительным взглядом, но у него не было возможности задавать вопросы. Ревя мотором, я покатил к передовому взводу и последовал в направлении Бользеля. Мои солдаты последовали за мной; они и понятия не имели, что я только что встал с носилок.
   С окраин Бользеля нас встретил огонь из винтовок и пулеметов. Мы попали и под минометный обстрел – мины рвались по обе стороны дороги. Останавливаться в такой ситуации не рекомендовалось! Так что к въезду в городок мы помчались на полной скорости. Казалось, что мотоциклы летят над булыжниками дороги; я знал, что всего несколько секунд требовалось для того, чтобы миновать опасную зону, и что мои солдаты следуют за мной без колебаний. Слева от дороги я увидел пулеметное гнездо. Мои мотоциклисты уже были вне зоны его обстрела. Во весь опор мы промчались мимо первых домов городка. За поворотом дороги мы увидели, как французы спешно возводят заграждение из сельскохозяйственных машин. Не сделав ни единого выстрела, группе Эриха удалось разоружить строителей баррикады.
   Позади нас стрелки-мотоциклисты стреляли по садам слева и заставили потрясенных защитников города прекратить огонь и собраться на улице. Пятнадцать неприятельских офицеров и 250 человек рядового и унтер-офицерского состава отправились по дороге в плен. Нам пришлось доложить о двух жертвах. Во время подхода был убит унтершарфюрер СС Петерс, а у обершарфюрера СС Эриха было прострелено бедро. Наш смелый удар был успешным, но мне на пару дней пришлось передать командование своим авангардом помощнику и подчиниться распоряжениям врача.
   28 мая полк, 2-я танковая бригада и 11-я стрелковая бригада двинулись в наступление на Ворму. В 7.45 танки начали движение вместе с гренадерами. Неприятель огнем своей тяжелой артиллерии попытался остановить наши танки. В артиллерии у противника было превосходство. У него также имелись здесь многочисленные пехотные части. Как раз на участке 2-го батальона «Лейбштандарта» были обнаружены два полка противника.
   Я был на командном пункте нашего полка, и мне нельзя было его покидать без разрешения. Мои стрелки-мотоциклисты ожидали развития событий в Ворму. Их должны были подключить к операции после того, как городок будет взят. Кольцо окружения вокруг Дюнкерка сжималось все сильнее.
   Зепп Дитрих и Макс Вюнше поехали в 1-й и 2-й батальоны «Лейбштандарта», чтобы получить ясное представление о сложившейся ситуации. В 11.50 вернулся посыльный с плохой вестью о том, что они оказались отрезанными на восточных окраинах Эскельберга.
   2-я рота «Лейбштандарта» попыталась вызволить своего командира из критической ситуации, но им помешал интенсивный пулеметный и артиллерийский огонь противника. Атака 15-й роты «Лейбштандарта» также была отбита огнем оборонявшихся англичан. Усиленный взвод 6-й роты 2-й танковой бригады под командованием лейтенанта Кордера потерял четыре танка и не смог преодолеть открытое пространство. Лейтенант Кордер и фельдфебель Крамель были убиты в паре сотен метров от Эскельберга.
   Оказавшийся в окружении Зепп Дитрих был хорошо виден. Он находился в 50 метрах от позиций противника. Его автомобиль стоял у дорожного препятствия.
   Штабной автомобиль горел, а из кювета поднимались густые клубы дыма. Топливо пролилось в кювет, и загорелась сухая трава. В то время как все это происходило, Дитрих и Вюнше, с головы до ног в грязи, спасаясь от огня, залегли в узкой трубе, проходившей под переездом дороги.
   Пять наших средних танков Т-IV и взвод легких танков Т-II пошли в атаку в направлении окраины Эскельберга. Танки, двигаясь левее дороги, наступали через парк, который упорно обороняли англичане. Англичане подожгли горючее, которое вылили на дорожки парка, так что дальнейшее продвижение танков стало невозможным. Все расположение нашего полка подвергалось интенсивному артобстрелу. Только около 15.00 3-му батальону «Лейбштандарта» удалось прорваться в юго-восточную часть Ворму.
   Наш командир Зепп Дитрих в 16.00 был наконец вызволен из затруднительного положения штурмовой группой 1-го батальона «Лейбштандарта» под командованием гауптштурмфюрера СС Эрнста Мейера. К сожалению, был убит командир одного из штурмовых отрядов, храбрый обершарфюрер СС Обершельп. Обершельп был первым военнослужащим унтер-офицерского состава полка, награжденным Железным крестом 1-го класса за Польскую кампанию.
   2-й батальон «Лейбштандарта» неуклонно рвался вперед, несмотря на упорное сопротивление противника, стоявшего насмерть. Наши гренадеры брали дом за домом и около 17.00 смогли пробиться к рыночной площади Ворму. Все контратаки противника были отбиты. Во время внезапной атаки вражеских танков был ранен командир 2-го батальона «Лейбштандарта» штурмбаннфюрер Шютцек. Два танка противника были подбиты и загорелись; полк взял в плен 11 офицеров и 320 солдат противника. В Ворму было захвачено огромное количество артиллерийских орудий, автомашин и боеприпасов. В 23.10 наш полк при поддержке танков возобновил атаку и вынудил англичан отступить. За ночь были взяты в плен еще шесть английских офицеров и 430 военнослужащих рядового состава.
   К рассвету полк, не встречая серьезного сопротивления, вышел к дороге Ост-Капель – Рекспуад. Войска противника на участке полка были полностью рассеяны и пытались спастись бегством на север к Дюнкерку, бросая военную технику и снаряжение.
   Дороги, ведущие к побережью и гавани Дюнкерка, были полностью забиты. Бесконечные колонны английских грузовиков, танков и орудий сделали невозможным любое движение по ним. Количество брошенной противником военной техники было огромным. Отступление англичан приняло характер беспорядочного бегства. В 15.45 из штаба XIV танкового корпуса был передан приказ выйти из боя и готовиться к маршу. Моторизованный полк СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» переходил под оперативное управление 9-й танковой дивизии и должен был преследовать бегущего в Дюнкерк противника. Но в 18.00 по неизвестным причинам этот приказ был отменен. И опять мы только наблюдали за англичанами, оставаясь в бездействии. Нам не разрешили продолжать наступление. Оставалось смотреть, как англичане оставляют Дюнкерк и под ударами нашей авиации исчезают за Ла-Маншем. Каким бы оказался дальнейший ход войны, если бы танковой группе фон Клейста разрешили продолжить запланированную операцию против Дюнкерка и взять в плен Британский экспедиционный корпус, можно только представить.
   Сражение против англичан окончилось; мы не участвовали в завершающей фазе Дюнкеркской операции. 4 июня полк перешел в ведение командования 6-й армии и оказался в районе Камбре.
   Сражение на Сомме началось, и французские позиции здесь подверглись мощным ударам германских войск, которые быстро привели к ряду прорывов фронта. Наш полк находился рядом, чтобы двинуться в направлении Амьена или Перона через развилки дорог в Бапоме. Противник подтянул свежие силы. Наверное, им было приказано остановить глубокий прорыв германских войск и выиграть время для отхода французских войск, сражавшихся на Сомме, чтобы успеть создать новый рубеж обороны за Уазой. Но существовала возможность и того, что противник попытается в течение ночи быстро отступить к югу.
   Поэтому 8 июня планировалось атаковать четырьмя дивизиями и прорваться в юго-западном направлении. Полк был передан под оперативное управление 3-й танковой дивизии. Атака началась по плану. Прорыв французского фронта был расширен. 9 июня мы были вдруг переброшены на участок XXXXIV армейского корпуса и получили приказ выдвинуться к Суасону, Виллер-Котре, а затем в юго-восточном направлении. К тому времени, когда мои стрелки-мотоциклисты переправились через реку Эна к западу от Суасона, они были смертельно уставшими. Но времени на сон не было. Мы должны были за ночь пройти через лес в Виллер-Котре, а потом выйти к Ла-Ферте-Милон.
   Глубокой ночью мы въехали в темный лес и медленно двигались по дороге, которая была сильно разбита минами и бомбами. 124-й пехотный полк расположился лагерем по обе стороны большой дороги в лесу Доксуэль. Вскоре мы миновали наши последние позиции боевого охранения и выехали на ничейную землю. Французские солдаты добровольно сдавались. Они большей частью принадлежали к 11-й французской дивизии. Нам мешал густой буковый лес, где мы в любой момент ожидали, что наткнемся на противника, и каждый звук, казалось, говорил о присутствии врага.
   Это продвижение через лес, очевидно, имело особый смысл для Зеппа Дитриха. Именно здесь во время Первой мировой войны он впервые принял участие в танковой операции и уничтожил свой первый вражеский танк.
   Около 4.00 мы достигли Виллер-Котре и взяли в плен некоторое количество французских солдат. Вся ситуация уже несла на себе печать неминуемого краха французской армии. Разрозненные части 11-й дивизии французов оказывали лишь слабое сопротивление.
   В 5.00 мы выдвинулись в направлении Ла-Ферте-Милон и в лесу в 4 километрах к югу от Виллер-Котре взяли в плен еще некоторое количество солдат 11-й дивизии. На небольшом расстоянии от Ла-Ферте-Милон наши передовые подразделения попали под обстрел пехоты противника, но затем деревня была быстро взята.
   1-му батальону «Лейбштандарта» удалось с ходу взять Шато-Тьерри и продвинуться до взорванного железнодорожного моста. Шато-Тьерри, важный для немцев город (здесь в сентябре 1914 года и в июле 1918 года происходили тяжелые бои, во многом предопределившие дальнейший ход войны. – Ред.), был покинут французами, но огонь тяжелой артиллерии обрушился на его пустые улицы, превращая спящий город в довольно неуютное место.
   11 июня мой авангард проследовал через Брюмес и Куломбе в направлении Монренила. Мы с ходу прорвали несколько рубежей сопротивления противника. Я с трудом сдерживал своих гренадеров. Начался бросок на Марну. На следующий день в 5.30 мы проехали через Монренил и застали врасплох французов во время их побудки. Они охотно бросили оружие и вышли на главную улицу. В 9.04 мы достигли Марны у Сен-Ож. Огнем из крупнокалиберных пулеметов и автоматических пушек были рассеяны колонны противника на южном берегу реки – еще до того, как мы уступили свою позицию 2-му батальону «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» и взялись преследовать уже разбитого противника.
   Несмотря на то что мы достигли намеченных целей (выход к северному берегу Марны), 2-й батальон «Лейбштандарта» форсировал реку у Сен-Ож, чтобы создать плацдарм, и таким образом обеспечил возможность последующей атаки железнодорожной насыпи у излучины Марны. В 18.50 был взят Муайи, насыпь была захвачена. С созданием этого плацдарма дальнейшие операции в течение нескольких последующих дней проходили более гладко, а противник был лишен возможности закрепиться в излучине Марны.
   В течение ночи полк опять перешел в подчинение 9-й танковой дивизии. В 12.45 незабываемого 14 июня мы прослушали специальную передачу: «Германские войска с раннего утра входят в Париж…» Солдаты 11-й роты «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» ворвались в церковь в Этрепийи и стали звонить в колокола. Мы молча стояли и слушали торжественный звон. Никто не веселился, не произносилось победных тостов, не жгли костров. Растроганные, мы восприняли это как факт и глазами провожали эскадрильи наших пикирующих бомбардировщиков U-87 «Штука», летевших через Марну и несущих смерть к югу от Парижа. Вечером того же дня пал смертью храбрых один из наших лучших младших командиров, гауптшарфюрер СС Шильдкнехт. Он стал примером для всего своего взвода.
   Мы продолжали продвигаться на юг через Монмирай и Невер с приказом создать плацдарм через реку Алье неподалеку от Мулена. Мост на автомобильной дороге был взорван французами на наших глазах. Взрыв произошел в то самое время, когда лейтенант 10-го стрелкового полка попытался перейти на противоположный берег. Офицер упал вместе с мостом в быстрые воды Луары. Однако нам удалось захватить железнодорожный мост. Он был подожжен французами, но огонь не смог разрушить металлическую конструкцию моста, и мы смогли создать плацдарм. Противник оказывал лишь слабое сопротивление, хотя в распоряжении французского Верховного командования находилось все еще 70 боеспособных дивизий. Но французская армия уже не желала воевать. Нам встречались лишь отдельные очаги серьезного сопротивления.
   19 июня я получил приказ разведать дорогу от Мулена до Ганны (западнее Виши) через Сен-Пурсен-сюр-Сьюль. На заре мой авангард продвигался через лесистую и холмистую местность, расчищая себе путь огнем пушек и пулеметов. Отступавшие французские части опять попытались создать оборонительный рубеж, чтобы выиграть время. Эти попытки нас уже сильно не беспокоили. У нас была только одна цель: наступать дальше на юг. Фланги стали не важны. Мы двигались по дорогам подобно огнедышащему дракону. Останавливаться было нельзя. Огонь велся только из боевых машин и мотоциклов на ходу. Наше наступление начинало походить на дикую охоту.
   Около 10.30 мы достигли небольшой возвышенности и посмотрели вниз на Сен-Пурсен-сюр-Сьюль. Я двигался с передовым отрядом и видел, как французские солдаты изо всех сил старались воздвигнуть на дороге баррикаду у входа в город. Местность по обеим сторонам дороги была открытой, и дорога на протяжении примерно 800 метров в направлении Сен-Пурсена шла под уклон. Эти неблагоприятные условия местности мешали правильной атаке города. Поэтому я решил застать французов врасплох и захватить их позиции молниеносной атакой. Для этой внезапной атаки я выбрал передовое подразделение под командой оберштурмфюрера СС Книттеля. Я велел остальным солдатам атакующего взвода следовать в сотне метров позади и обеспечивать передовому отделению прикрытие огнем.
   Французы все еще понятия не имели, что мы уже так близко подошли к Сен-Пурсену. Они спокойно собирали всякий подручный материал, чтобы забаррикадировать въезд в город.
   Внезапно (для французов) наш первый мотоцикл с коляской скатился с холма и, как молния, выскочил на дорогу, стреляя на ходу. Остальные мотоциклы на полной скорости последовали за ним. Бронемашины следовали по обеим сторонам дороги и вели огонь из своих 20-мм автоматических пушек, расчищая путь наступавшим мотоциклистам. Минометы били по городу. Всего за несколько секунд разверзся ад. Я поспешил за передовым подразделением и увидел бегущих и перепуганных французских солдат, охваченных паникой, выбегавших из домов на улицу. Бешено жестикулирующие офицеры напрасно пытались заставить солдат сражаться. Потрясение было слишком велико, и эффективная оборона была уже невозможна. Только пули от отдельных винтовочных выстрелов свистели над нашей головой. За короткое время во французской баррикаде была пробита брешь, достаточно широкая для того, чтобы мы могли проехать. Здесь французами была установлена 75-мм пушка, но ее расчет так и не успел открыть огонь, так быстро действовали наши передовые подразделения.
   Однако первое замешательство противника прошло, и дальше продолжать атаку на машинах было нецелесообразно. Мы наступали теперь по обе стороны от дороги в пешем боевом порядке. Свернув на главную улицу города, мы были встречены интенсивным пулеметным огнем, который заставил нас поостеречься. Но нам нельзя было дольше задерживаться; атаку нужно было проводить как можно скорее, чтобы не дать взорвать мост, находившийся на дальнем конце города.
   Передовой взвод перебежками устремился к мосту. Французские пленные побежали назад, стараясь покинуть опасную зону. В 50 метрах от моста командир штурмовой группы оберштурмфюрер СС Книттель был ранен в бедро и едва успел укрыться за большим вязом до того, как вокруг нас полетели обломки взорванного французами моста. Как только немного рассеялся дым, нас встретил яростный огонь французской пехоты. Противоположный берег реки Сьюль был несколько выше, что создавало прекрасные условия для обороны. В сложившейся обстановке мы оставались на занятом рубеже, и я попросил следовавший за нами батальон миновать Сен– Пурсен и попытаться захватить мост через реку Сьюль примерно в 12 километрах к югу.
   Тем временем за взорванным мостом противник чувствовал себя в безопасности и понятия не имел, что его полный разгром вопрос ближайшего времени. В 14.20 Йохен Пайпер, командир роты авангарда 3-го батальона «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» направил донесение о том, что переправа через Сьюль завершена. В довершение в плен была захвачена рота противника со всей военной техникой (во время ее отхода в Ганну). 3-й батальон «Лейбштандарта» был спешно переправлен через реку и брошен в атаку на Сен-Пурсен-сюр– Сьюль. Батальон атаковал французов с тыла и смог завершить бой без больших потерь.
   Мой авангард вышел из Сен-Пурсена и преследовал противника до Ганны. К 16.00 Ганна была взята без боя, и мы стали проводить рекогносцировку в направлении Виши.
   Мощные завалы из деревьев на дороге Ганна – Виши не дали нам выполнить задачу до наступления ночи. Незадолго до того, как достичь Виши, мы застали врасплох остановившуюся артиллерийскую часть. Ее устаревшие грузовики не смогли подняться на крутой холм. Пушки, очевидно, остались еще с Первой мировой войны и, конечно, мало на что годились. Вероятно, до этого они находились на консервации где-нибудь на складе.
   Мотострелковая рота успешно, не понеся потерь, разоружила французов и отправила их пешим строем обратно в Ганну. Деморализованный французский офицер стоял на дороге, мрачно взирая на пушки. Я увидел, что по его щекам лились слезы. Он запинаясь проговорил: «Какой стыд! Солдаты Вердена не должны были позволить такому случиться».
   Мы обнаружили, что мост через Алье цел, и установили контакт с германскими войсками, занявшими Виши. 19 июня были взяты в плен 17 офицеров и 933 солдата. Все пленные выглядели измотанными и деморализованными.
   29 июня 2-й батальон «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» вышел к городу Клермон-Ферран и захватил на аэродроме 242 самолета различных типов. В наших руках оказались восемь танков, множество машин и другой техники. Кроме того, батальон взял в плен генерал-майора, 286 офицеров и 4075 солдат.
   Взятый в плен сразу после начала атаки в Пон-дю-Шато (к востоку от Клермон-Феррана) французский капитан вызвался быть парламентером. Несмотря на свой белый флаг, он был убит выстрелами французских солдат, когда поравнялся с позициями французов, чтобы просить о сдаче так называемого «открытого города».
   23 июня наш авангард двинулся в направлении Сент-Этьена и в двух километрах к северу от Ла-Фуйоз попал под беглый огонь из-за баррикад на дороге.
   Передовое подразделение въехало в подлесок по обе стороны дороги и попыталось разведать подход к дальнему концу баррикад. Я двигался вдоль рва со вторым отделением и едва миновал противотанковые заграждения, как начался интенсивный обстрел и из-за баррикады выкатился танк. Он двигался по открытому пространству, ведя огонь. Мы, как кролики, забились на дно противотанкового рва и смотрели на надвигающуюся стальную громадину. Ни живы ни мертвы, мы смотрели, как гусеницы надвигаются все ближе и ближе к краю и, казалось, соскользнут вниз, в бетонированный ров. Наконец танк остановился прямо над нами, перед самым скатом рва.
   Танк и наша противотанковая пушка завязали дуэль на расстоянии всего 20 метров друг от друга. Противотанковая пушка выстрелила первой, и после звонкого удара мы услышали пронзительный свист срикошетившего снаряда. Но и второй снаряд не пробил броню танка. Она оказалась слишком толстой для снарядов нашего 37-мм орудия. Мы видели, как танк покатился прямо на противотанковую пушку и выстрелил в упор по орудийному расчету. Не дойдя всего несколько метров до уничтоженного орудия, танк развернулся и вернулся за баррикаду. Мы с облегчением увидели, что второй снаряд заклинил башню танка и экипаж уже не мог должным образом наводить пушку. К сожалению, трое истребителей танков из расчета противотанковой пушки были убиты. Они стали последними из наших солдат, погибших во Французской кампании 1940 года.
   С позиции передового подразделения мне были видны в общей сложности шесть танков противника, скрывавшихся за заграждениями. Они были ветеранами Первой мировой войны, которых построили для планировавшегося и не состоявшегося наступления 1919 года (видя безнадежность продолжения борьбы, германское правительство 11 ноября 1918 года подписало продиктованные союзниками условия перемирия. – Ред.), но ни разу не участвовали в боевых действиях. Спустя полчаса танки были вынуждены отступить под снарядами наших 150-мм орудий. Дорога на Сент-Этьен была открыта. На следующее утро 1-й батальон полка «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» вошел в город и взял в плен еще несколько сотен французов.
   В 21.45 24 июня мы узнали, что между Италией и Францией заключено перемирие (перемирие между Германией и Францией было подписано за два для до этого, 22 июня. – Ред.). Боевые действия во Франции закончились. Было ли это концом войны?
   Соглашением о перемирии была установлена демаркационная линия, и 4 июля нам пришлось отойти с занятой территории к северу. Затем наш полк был передан под командование 12-й армии и ранним утром отбыл в Париж. Мы должны были принять участие в предстоящем параде.
   Несмотря на поражение, которое потерпела французская армия, французское население было довольно приветливо. Незадолго до того, как достичь Парижа, мы узнали о потоплении или захвате большей части французского флота британскими авианосцами, линкорами и крейсерами в портах Оран, Дакар, Александрия и других. Это глубоко потрясло французов. Никогда прежде и никогда потом я не видел так много плачущих людей, как тогда во Франции. Действия Черчилля рассматривались не как военная акция, а как преступление.
   Париж был окружен плотным кольцом частей дивизии фон Бризена. В центр города можно было войти только с разрешения и с пропуском из штаба. Я со своими мотоциклистами воспользовался возможностью осмотреть достопримечательности Парижа. Поскольку планировавшийся парад был сначала отсрочен, а потом в конце концов отменен, полк покинул Париж и двинулся в Мец.
   Я попросил у Зеппа Дитриха разрешения отбыть на двадцать четыре часа раньше, чтобы показать своим солдатам политые кровью поля сражений Первой мировой войны у Вердена (битва под Верденом продолжалась с 21 февраля по 18 декабря 1916 года и стоила немцам 600 000 убитыми и ранеными, французам – 358 000. – Ред.). Разрешение было дано, после чего около ста солдат собрались 28 июля 1940 года у форта Дуомон.
   Вместе мы пробирались через казематы, которые двадцать четыре года назад были взяты гауптманом фон Брандисом, обер-лейтенантом Хауптом и их храбрыми бранденбургскими гренадерами (25 февраля 1916 года. – Ред.). Мы стояли, под глубоким впечатлением, перед огромным казематом, ворота которого были замурованы и за которым бесчисленное количество германских солдат нашли вечный покой.
   Изрытая земля в районе вокруг разрушенного форта Дуомон недвусмысленно говорила сама за себя. Ряды воронок, картина лунного пейзажа. Невысокая трава не могла скрыть страдания этой земли. Траншеи пересекали местность, словно глубокие морщины.
   Между фортом Дуомон и казематом-склепом мы обнаружили свежую могилу нашего павшего боевого товарища, который расстался со своей молодой жизнью всего несколько недель назад. С обнаженной головой мы стояли у этой заброшенной могилы и глядели на бесчисленное множество могил слева от нас. Тысячи и тысячи деревянных крестов выстроились стройными рядами. Слова были бессильны выразить переживаемое нами. Здесь находились невидимые полки, прежнее существование которых было отмечено крестами.
   От каземата-склепа мы медленно поднялись к форту Во и попытались представить себе неимоверные усилия германских и французских солдат, расставшихся с жизнью на этой высоте в июне 1916 года (форт Во был взят немцами 7 июня. – Ред.). Мы взобрались на перепаханную снарядами вершину холма, на котором стоял форт, и попытались проследить путь лейтенанта Киля, который примерно с сорока гренадерами 2 июля 1916 года вышел к центру форта (переходившего из рук в руки) через восточный ров. Вскоре мы бросили это занятие. В перерытой земле уже ничего нельзя было найти.
   В этом месте склонность человека к разрушению изменила лицо земли. В своем воображении мы представляли себе темные тени продвигавшихся вперед гренадеров, прорывавшихся сквозь ураганный огонь и пролом во внешней стене рва. Мы представили себе, как немецкие саперы использовали огнеметы против амбразур, из которых велся огонь, и нейтрализовывали расчет пушки в бронированной башне. Сегодня эта бронированная башня лежала, разбитая, перед нашими ногами.
   Когда я рассказывал своим солдатам о положении, в котором находился французский гарнизон, мне казалось, что я слышу оглушительный грохот французской артиллерии, которая пыталась подавить германских гренадеров, взявших форт Во. В темных коридорах форта мы обнаружили следы огня на стенах и потолках казематов и узнали эффект воздействия немецких огнеметов. Потрясенные, мы стояли у цистерны, которая отчасти стала виновницей падения, после трех месяцев борьбы, форта Во, и живо ощутили агонию умиравших от невыносимой жажды французских солдат. Но и немцы, взявшие 7 июня форт, оказались в таком же положении. Пот и кровь были на каждой бутылке воды, которая попадала в форт, пройдя через бурю огня и металла.
   Посещение этого исторического места превратило моих товарищей в молчаливых слушателей. Не произнося ни единого слова, они окружили меня, когда я рассказывал им о героических сражениях 8 июня 1916 года. В тот день французы атаковали семь раз, пытаясь вернуть форт. Но обессиленные немцы сражались как одержимые. Они не собирались сдавать взятую ценой стольких жертв крепость.
   В сумерках мы прошли путем группы из двадцати одного солдата и двух германских офицеров, которые прорвались тогда через заградительный огонь французов и усилили отряд оборонявшихся. Это были остатки двух немецких рот. Все прочие остались на поле боя.
   Под покровом ночи наши машины двигались в восточном направлении. Посещение поля сражения сделало нас более осторожными. Верден научил нас, что, несмотря на две пережитые кампании, мы все еще не испытали тех ужасных лишений, которые выпали на долю наших отцов.

Формирование разведывательного батальона в Меце

   В форте мы обнаружили старые батареи германских пушек Круппа начала XX века. Имелись даже боеприпасы к ним – они хранились, аккуратно разложенные, рядом с пушками. Инвентарная опись пушек также имела немецкое происхождение. Германские артиллеристы были вынуждены сдать эти пушки, а также земли Лотарингии и Эльзаса, завоеванные Пруссией в 1871 году (после чего произошло объединение, под эгидой Пруссии, немецких земель и образование Германской империи. – Ред.), французам в 1918–1919 годах.
   Затратив много труда и усилий, нам удалось приспособить форт для размещения войск. Крепость должна была стать тренировочным лагерем для только что созданного разведывательного отряда «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» (с августа полк «Лейбштандарт» развернут в бригаду. – Ред.).
   Мне доверили его формирование в августе. Основу подразделений могли составить имевшиеся в моем распоряжении 15-я моторизованная рота, взвод бронемашин и взвод связных-мотоциклистов бывшего полка. Мне разрешили отобрать дополнительный личный состав из мотоциклетного батальона пополнения в Эльвангене.
   Мне не пришлось долго заниматься поисками в Эльвангене. Молодые стрелки-мотоциклисты хотели присоединиться к боевым частям и были рады оставить свои тыловые казармы. Отличные, крепкие молодые солдаты окружили меня, как только я спросил, есть ли добровольцы. Это были молодые люди, которым только что исполнилось восемнадцать, и они были солдатами всего шесть недель. В течение нескольких дней новый батальон в Меце был укомплектован и приступил к выполнению программы интенсивной подготовки. Молодым ребятам все было по плечу. Они с энтузиазмом следовали указаниям своих инструкторов и превратились в закаленную как сталь команду. Старые поля сражений Франко-прусской войны 1870–1871 годов при Марсля-Туре (16 августа 1870 года) и Сен-Прива и Гравелоте (18 августа 1870 года) стали тренировочной зоной для мотоциклистов и разведчиков на бронемашинах.
   В годы, прошедшие после разгрома Германии во Второй мировой войне, ваффен СС, и особенно об их составе, была написана масса несуразностей. Думаю, что читатель должен получить представление о происхождении и социальном составе типичного эсэсовского подразделения. В качестве примера приведу выдержку из регистрационного журнала 2-й мотоциклетной роты разведотряда «Лейбштандарта «Адольф Гитлер». Солдаты до призыва были заняты в следующих областях профессиональной деятельности:

   технические профессии: 42,73 % (их отцы: 10,9 %);
   торговля: 21,69 % (их отцы: 39,03 %);
   индивидуальная трудовая деятельность: 14,16 % (их отцы: 26,08 %);
   сельское хозяйство: 6,41 % (их отцы: 8,76 %);
   не имеющие квалификации: 15,01 % (их отцы: 18,23 %).

   Средний возраст солдат был равен 19,35 года. Возраст военнослужащих унтер-офицерского состава равнялся в среднем 25,76 года. Всего у военнослужащих подразделения было 450 братьев и сестер. Были представлены все регионы рейха. Можно сказать с полным правом, что эти войска представляли собой срез германского общества и не были ни подразделением отпрысков важных персон, ни наемниками.
   Сорок восемь офицеров, унтер-офицеров и солдат этой великолепной роты были убиты в течение шести месяцев с 10 июля по 31 декабря 1941 года. Еще за этот же период 122 были ранены. В тяжелых оборонительных сражениях под Ростовом в декабре 1941 года численный состав роты сократился до взвода.
   Как смеют сегодняшние общественные деятели называть этих честных и готовых к самопожертвованию молодых людей солдатами партии (НСДАП. – Ред.)? Эти парни сражались за Германию и, конечно, умирали не за национал-социалистическую немецкую рабочую партию, правившую в стране в 1933–1945 годах.
   Осенью 1940 года меня откомандировали на курсы подготовки штабных офицеров в Мюльхаузене (Мюлузе. – Ред.) в Эльзасе. Главный преподаватель курсов, командир 73-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Билер, был превосходным специалистом. За время обучения я познакомился с парой коллег, с полковником Хицфельдом и майором Штиффатером, с которыми позднее вместе переживу несколько серьезных ситуаций в Греции и России.
   В это время подразделения и части «Лейбштандарта» отрабатывали операцию «Морской лев» и тренировались в высадке морского десанта. Река Мозель была излюбленным местом для тренировок. В условиях секретности подготовка переключилась на ведение боевых действий в гористой местности. Мы гоняли на мотоциклах на бешеной скорости по крутым склонам возвышенности Мозель. Местность, окружавшая крепость с ее высокими стенами и рвами, выглядела как в цирке. Мы даже тренировались в подъемах и спусках по скалам – с мотоциклами и противотанковыми пушками. К весне мы рассчитывали стать хорошо подготовленным подразделением, готовым к боевым действиям в любых условиях. Солдаты, унтер-офицеры и офицеры работали с тяжелым вооружением как единая команда и слаженно, как часы. Генерал-полковник Бласковиц в своей речи высоко оценил наши усилия. Генерал фон Корцфлейш высказался в том же духе, когда нас проверяли в Меце в последний раз. Подразделение было готово к действиям и ожидало приказа.

Балканы

   Во время Первой мировой войны немцам пришлось несладко на юго-восточном фланге. Осенью 1916 года, в то самое время, когда мы приносили самые кровавые жертвы на западе, на Сомме, на востоке, против русского Юго-Западного фронта генерала Брусилова, и на юге под Изонцо союзные державы завершили окружение Германии в результате вступления в войну на их стороне Румынии. Почти три долгих года центральные державы сражались с армией союзников в труднопроходимых горах Македонии (Салоникский фронт). Но только в сентябре 1918 года силам союзной коалиции (французы, сербы и англичане) под командованием генерала Франше д'Эспери удалось прорвать оборону немцев и болгар. С двадцатью девятью дивизиями союзников он вышел к Дунаю, решив тем самым судьбу наших союзников (Болгарии, подписавшей перемирие 29 сентября 1918 года, Турции – 30 сентября и Австро-Венгрии – 3 ноября. – Ред.).
   Какую роль должны были сыграть Балканы в этой войне, весной 1941 года, можно было только гадать. Ясно было то, что Уинстон Черчилль опять оказывал решающее влияние на британскую стратегию. Как раз он организовывал высадку в Галлиполи в 1915 году и затем в Салониках.
   Весной 1941 года Лондон держал в боеготовности экспедиционные войска в Средиземноморье и потом высадил их в Греции. В середине февраля министр иностранных дел Англии Иден и генерал Джон Дилл, начальник британского Генерального штаба, находились в Афинах, чтобы обсудить размещение британских войск в Греции.
   В январе первые части германских регулярных войск вошли в Румынию. Эти солдаты, как говорилось, из «учебных подразделений», нашли теплый прием у населения.
   В начале февраля мы тоже получили приказ на выступление. Никто не знал, куда приведет этот поход. Мы переправились через Рейн возде Страсбурга, а потом проследовали по изумительной красоты местности Южной Германии в Богемию (Чехию. – Ред.). Миновав Прагу, мы двинулись прямо на юг и на следующее утро увидели очертания Будапешта. Продолжая путь через пушту (венгерские степи. – Ред.), наш поезд приблизился к румынской границе. Мы познакомились с трансильванскими немцами, в основном саксонцами, и с их прекрасной страной в районе венгерско-румынской границы и были встречены с необыкновенным гостеприимством и радушием в Кронштадте (Брашов. – Ред.), Германштадте (Сибиу. – Ред.) и многих других выдающихся городах и селениях в Карпатах, которые издавна были заселены немцами.
   Наши войска были расквартированы в районе Кымпулунг. Эта прежде тихая станция узкоколейной железной дороги совершенно преобразилась: повсюду развернулась бурная деятельность. В самый первый час нашего марша по дороге со мной произошел случай, который имел отклик в будущем. Румынский подполковник, на чем свет стоит ругавший плохие дороги, попросил меня вытащить его застрявший небольшой автомобиль из грязи. В машине сидела женщина, очевидно испытывавшая сильные боли. Я быстро забыл об этом случае.
   Однако в 1943 году в Дёбериц-Крампнице ко мне подошел румынский полковник и тепло меня поприветствовал. Он все время говорил своим товарищам, что я спаситель его жены и сына. Я довольно долго вспоминал, что он имел в виду. Румын рассказал, что, когда автомобиль застрял, его жена была на пути в родильный дом и вот-вот должна была рожать. Они прибыли в роддом как раз вовремя, и жена родила сына. Мы, естественно, отпраздновали нашу встречу в Германии.
   После нескольких недель стоянки в Кымпулунге мы двинулись маршем на юг в Болгарию по грязным дорогам с глубокими колеями. Гусеницы танков все глубже и глубже проваливались в грунт, и ремонтные колонны работали беспрерывно. Голые широкие пространства почти без возвышений или лесных участков виднелись по обе стороны от дороги. Время от времени мы проезжали очередную бедную деревню, в которой кроме колодца и глубоко вросших в землю нескольких грязных хибар с несколькими открытыми всем ветрам окнами ничего больше не было. Затем однажды утром мы увидели широкую землисто-бурого цвета ленту медленно текущего Дуная. К югу от Дуная в туманной дымке проглядывали поднимавшиеся ввысь горы Болгарии (Стара-Планина. – Ред.).
   Солнце заливало своими немилосердно палящими лучами землю, когда мы въехали в Болгарию по мосту, построенному нашими военными инженерами. Болгары радостно нас приветствовали. Пробудились многие воспоминания Первой мировой войны, и болгарские крестьяне с гордостью показывали нам германские награды. Марш через печально знаменитую дорогу на Шипкинский перевал был незабываем. Опасные крутые повороты узкой дороги преодолевались тем не менее стремительно под надзором ремонтных команд. Когда на подъемах уже ничего не помогало, болгары одалживали своих тягловых быков.
   Длинные колонны неуклонно катились в южном направлении, мимо Софии в долину Струмицы. Была опасность разбиться об острые выступы скал на дороге. Водителям с трудом удавалось вписывать свои тяжелые машины на поворотах с узких горных дорог, покрытых толстым слоем пыли. Эти дороги с их выбоинами, крутыми подъемами и спусками, поворотами, требовавшими от машин и водителей максимума возможного, уже много дней не видели такого огромного количества транспорта. В долине Струмицы образовался двадцатикилометровый затор, который стал особенно серьезной помехой для движения наших войск.
   Саперы и военные инженеры построили новую дорогу, все время ее выравнивая, взрывая скалы и возводя новые мосты. Опасность задержки выдвижения войск вскоре миновала; колонны быстро пересекли долину и разошлись по нескольким долинам. Высокие горные хребты, скрытые каньоны и широкие долины эффективно скрывали огромные войсковые соединения. Большое количество горючего, боеприпасов и других запасов складировали у дорог. Марш сближения был завершен. Штурмовые роты были готовы.
   Тем временем антигерманские круги, подстрекаемые англичанами, захватили власть в Белграде (особую роль сыграли исконные прорусские настроения в Сербии. – Ред.). В ходе восстания в ночь с 26 на 27 марта было свергнуто прогерманское правительство, а принц-регент Павел вынужденно покинул страну. В результате ситуация на Балканах резко изменилась (новое правительство отказалось от союза с Германией и 5 апреля 1941 года заключило договор о дружбе и ненападении с СССР. – Ред.). После переворота в Белграде Гитлер уже решил устранить югославскую угрозу нашему флангу.
   Помимо 1-й танковой группы генерала фон Клейста (действовавшей с территории Болгарии) и 2-й армии генерала фон Вейхса (сосредоточившейся в бывшей Австрии), которые должны были прорваться к Белграду и занять север Югославии, 12-я армия под командованием генерал-фельдмаршала Листа (также из Болгарии) наносила удар на юг Югославии (на Скопье) и затем наступала в Грецию. 12-я армия имела в своем распоряжении шестнадцать дивизий плюс пехотный полк (моторизованный) «Великая Германия» и нашу бригаду СС «Лейбштандарт».
   Гитлер приказал атаковать Югославию 6 апреля, вслед за заключением 5 апреля пакта о ненападении и дружбе между Советским Союзом и Югославией.
   Жаркий весенний день близился к концу. Жара в долине Струмицы была почти невыносимой. Из-за событий в Югославии мы выдвинулись в северную часть долины в Кюстендиле, который расположен в 20 километрах от болгаро-югославской границы. 9-я танковая дивизия уже достигла этого приграничного города и имела приказ идти на Скопье и, если возможно, взять этот важный узловой город. Мы должны были следовать за 9-й танковой дивизией почти до самого Скопье, затем повернуть на юг и следовать к греческой границе через Прилеп и Битолу (Монастир).
   Мой усиленный батальон построился на площади передо мной. Темнота окутала нас, когда я сообщил своим товарищам важнейшие подробности нашей предстоящей операции. Они молча слушали, как я объяснял задачу нашего передового отряда и указывал на ожидаемые проблемы. Я также считал необходимым напомнить им о жестоких боях, которые вели наши отцы в Первую мировую войну в горах Македонии и при захвате Монастира (Битолы. – Ред.), города, за который тогда было пролито море крови и который сейчас являлся одной из наших первых целей. Мы хотели взять его стремительно и внезапно. Когда я говорил об этом, то впервые ощутил безграничное доверие, которое связывало меня с моими солдатами. Я мог вести их в ад, и они пошли бы за мной.
   Ночь была сырая и теплая, говорили мало, и большинство солдат курили. Каждому хотелось побыть наедине со своими мыслями перед самой операцией. Серебристый месяц отбрасывал тусклый свет на солдат, которые, согнувшись, шли рядом со своими мотоциклами. Крутой голый склон горы зловеще уходил ввысь, открывшись перед нами, как только забрезжил рассвет. Белая дорога змейкой, круто извиваясь, уходила по склону вверх, и мы знали, что нас ожидали огневые точки и «зубы дракона» (противотанковые надолбы) на перевале (перевал Стичар. – Ред.).
   Авангард 9-й танковой дивизии вышел на заре, двигаясь на запад через естественную границу невысокого горного хребта. За перевалом Стичар (1063 метра) он наткнулся на югославские укрепления. Заговорили наши тяжелые орудия. 88-мм зенитные пушки и тяжелые противотанковые орудия разрушили огневые точки противника. В считаные минуты они превратились в дымящиеся развалины. Все выглядело каким-то нереальным. Далеко на востоке поднималось кроваво-красное солнце, а в долинах утренний туман смешивался с плотными клубами пыли. Очереди красных трассирующих пуль наших пулеметов уходили с захваченного нами перевала вниз в долину. Вдруг появились вражеские самолеты. Летя низко над горами, они закружились над дорогой в долине и атаковали Кюстендил. Когда бомбы падали на город, его улицы и дороги в окрестностях были забиты колоннами наших войск. Слава богу, потери были невелики, но, к сожалению, был тяжело ранен командир 2-го батальона нашей мотопехотной бригады СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» оберштурмбаннфюрер Мёнке. Командование батальоном взял на себя гауптштурмфюрер СС Баум.
   Двигаясь в колоннах, мы все ближе и ближе подходили к границе и наконец достигли ее ближе к вечеру. 9-я танковая дивизия уже прорвалась через пограничные укрепления и продвигалась в глубь Югославии. Головное танковое подразделение наступало на Скопье, ведя огонь с ходу. Мы спускались с перевала мимо разрушенных пограничных и дорожных заграждений и умело расположенных небольших бетонных огневых точек. Нам попадались многочисленные пленные, среди которых было немало немцев из Бачки и Баната (Воеводина, автономный край Югославии. – Ред.), которые приветствовали нас громкими возгласами и пожимали нам руки. Трупы мертвых лошадей, уже раздувшиеся под южным солнцем, лежали в траншее. Живые лошади скакали по полям или безучастно стояли на краю дороги. На смену труднопроходимой местности пришла несколько иная. Гор стало меньше. Высокие заснеженные вершины остались позади. Мы наткнулись на наши первые подбитые танки и свежие могилы под Куманово, свидетельствовавшие о жестоком бое за город. Темнота опустилась быстро. Над маршевой колонной быстро сгустилась темнота южной ночи. Скоро мы должны были достичь дорожной развилки к югу от Скопье (Велес, ныне Титов-Велес). От Велеса и далее мы должны были взять на себя роль ударного авангарда в ходе наступления на юг через Прилеп и Монастир (Битола).
   Мы достигли последних аванпостов 9-й танковой дивизии вскоре после полуночи и готовились вступить на ничейную землю. Прежде чем взвод передового охранения под командованием унтерштурмфюрера СС Варвжинека выступил в авангарде, я еще раз проинструктировал его солдат и командиров, сообщил о складывающейся для нас ситуации и пожелал моим боевым товарищам всего наилучшего. Я напутствовал уходивший в темноту взвод словами: «Ребята, ночь принадлежит хорошему солдату!»
   Мотоциклы двинулись в путь, сначала медленно, потом все быстрее. Это напоминало о Голландской кампании. Вскоре я обнаружил, что Варвжинек лично взял на себя командование и без лишних разговоров рванул на юг. Но здесь были не гладкие асфальтовые дороги Голландии и Франции. Наше продвижение вперед было связано с переходом через узкие горные дороги и ущелья. Дорога на Прилеп круто поднималась вверх. Через короткое время первые пули просвистели над нашей головой. Отдельные солдаты противника засели где-то в горах и пытались остановить наше наступление. Я следовал за передовым отделением. Короткой команды было достаточно для продолжения движения. Вперед, и только вперед! Наша цель: овладеть территорией к югу и воспользоваться замешательством противника.
   У подножия небольшого холма за деревней мы снова попали под обстрел. Бронемашины оказывали поддержку атакующим стрелкам-мотоциклистам и били трассирующими снарядами по противнику. Мотоциклисты прочесали деревню. Первое участие в боевых действиях нашего батальона привело к полному замешательству более ста югославов. Офицеры противника проклинали свои сторожевые заставы в горах. Они недоверчиво слушали объяснение нашего переводчика о том, что огонь с их застав не стал для нас помехой и мы просто продолжали двигаться на юг. Через полчаса все было кончено.
   Стрелки-мотоциклисты рвались вперед. Их было не удержать. Мы продолжали двигаться дальше! В бешеной гонке по горной дороге и по мостам через пропасти мы застали врасплох батарею противника на марше. Через пару минут возбуждение спало. С лязгом и грохотом захваченные орудия свалились в пропасть.
   На рассвете мы прибыли в Прилеп и связались с авангардом 73-й пехотной дивизии. Командовал батальоном майор Штиффатер, с которым я учился на курсах переподготовки в Мюльхаузене (Мюлузе). Штиффатер, двигаясь с востока (по лучшей, чем у Мейера, дороге. – Ред.), достиг Прилепа без больших потерь.
   Похоже, день мог выдаться жарким. Мы позволили себе недолгий и так нам необходимый отдых. Мы далеко продвинулись к стратегически важному городу Монастир (Битола). На самой заре закапал мелкий дождь. Он смешался с пылью и превратил ее в серую липкую грязь. Озабоченно всматривались мы в убегающие тени ночи. Дорога теперь вела на равнину, с очертаниями только одной высокой горы (гора Пелистер, 2600 метров), показавшейся справа. Из-за поворота мы увидели реку Црна, где заметили солидный мост со стальными арками – он еще не был взорван.
   Несколько грузовиков и запряженных лошадьми повозок противника приближались к мосту. Я видел только мост – ничего больше меня не интересовало. Он должен был попасть в наши руки целым и невредимым. Два бронеавтомобиля отделились от маршевой колонны и открыли огонь из своих 20-мм автоматических пушек по дальним подходам к мосту. Наши передовые машины помчались к мосту, как будто их гнал сам дьявол.
   Запряженные лошадьми югославские повозки и грузовики, пытаясь уйти от нас, сталкивались в стремлении обогнать друг друга и создавали заторы. Они были всего в 100 метрах от нас. Мимо нас свистели шальные пули. Я уже видел невредимый мост в своих руках, но тут, эхом отдаваясь через всю долину реки, последовал оглушительный взрыв. Мост взлетел на воздух прямо на моих глазах и рухнул в воду. Лошадей, солдат и машины противника подбросило вместе с мостом в воздух, и их поглотили бурные воды Црны. Застрочил югославский пулемет.
   Поначалу ужаснувшись, затем придя в бешенство и, наконец, холодно оценив ситуацию, я приблизился к остаткам взорванного моста. Командир 2-й роты 1-го разведотряда СС гауптштурмфюрер Краас стоял рядом со мной. Ситуация была быстро оценена и решение принято. Противнику нельзя было давать времени на передышку! Его нужно было преследовать.
   Нам повезло! Металлическая конструкция выдавалась над водой, и ее можно было использовать как основание временного моста. Гренадеры на развалинах быстро подготовили временные позиции. Подошедшие саперные подразделения возводили новую переправу так, как будто делали это на учениях. Мотоциклисты переправились через реку и провели рекогносцировку дороги на Монастир (Битолу). Мост вырастал на наших глазах, и в скором времени первые тяжелые бронемашины переправились через реку. Наступление продолжалось.
   2-я рота снова вышла вперед. Железная дорога на Монастир (Битолу) шла слева от дороги, по которой мы продвигались вперед. За ее насыпью ползали стрелки противника, тщетно пытавшиеся задержать наше быстрое продвижение. Бронемашины просто дали несколько пулеметных очередей по противнику, залегшему за насыпью и на ней. Все остальные смотрели прямо перед собой. Мы хотели взять Монастир с ходу, все прочее не имело значения. Железнодорожная насыпь все ближе и ближе подступала к автодороге, пересекая ее в нескольких сотнях метров впереди нас. Передовое отделение остановилось, и гренадеры спрыгнули в кювет по обе стороны дороги. Виднелся дом, который и был очагом сопротивления. 50-мм противотанковая пушка заняла позицию под огнем противника и пару раз выстрелила по стенам. Дом с грохотом разлетелся на части.
   Только тут я заметил, что противник на насыпи активизировался, осмелев из-за остановки нашего авангарда. Из-за насыпи забил пулемет, осыпая нас градом пуль и не оставляя другого выбора, кроме как принять вызов. Дело было быстро улажено благодаря огню из бронемашин. Оставшиеся в живых югославские солдаты бежали в болотистую низину за железнодорожной насыпью.
   Я уже собирался прыгнуть в мотоцикл унтершарфюрера СС Вайля, когда возобновившийся огонь нескольких югославов вновь прижал нас к земле. Мой планшет изрешетило пулями; его обрывки лежали на краю кювета. Пули противника застучали по траве, взбивали сырую землю вокруг нас. Булькающий звук заставил меня посмотреть на Вайля. Он корчился на дне кювета, его нижняя челюсть была раздроблена и повисла.
   Мы не могли себе позволить застревать тут! Противнику нельзя было давать прижимать нас на подходах к Монастиру (Битоле) и выбить нас из этих высоких холмов. Я крикнул передовым подразделениям. Мотоциклисты, как акробаты, запрыгнули в свои мотоциклы и помчались вперед. Передовые подразделения, как магнитом, притягивали за собой остальную часть батальона. Мы мчались по смоченной дождем скользкой дороге. Дождь шел весь день, при этом через пелену рваных облаков начинало пробиваться солнце.
   Сопротивление югославов нарастало. Трассирующие пули их пулеметов злобно свистели, прошивая насквозь служащие своего рода укрытием стога сена, превращая их в гигантские факелы. Монастир (Битола) находился прямо перед нами. Мы уже видели раскинувшийся среди гор город. На склоне по правую руку я увидел вражескую батарею, которая как раз занимала позицию. Вперед! Нет времени тушить пожары! Мы должны были войти в город. Мы хотели схватить защитников за горло. Нас завораживала скорость! Из пулеметов мы били очередями по противнику по обе стороны дороги. Прямо перед нами возникло наполовину возведенное дорожное заграждение. Огонь! Воздух вспарывали очереди из бронемашин, и в баррикаду полетели ручные гранаты. В полном замешательстве ошарашенные защитники бросились в укрытие.
   Вопреки ожиданиям противника, мы не наступали широким фронтом. Вместо этого мы действовали нешаблонно, подобно удару кинжала, – батальон входил в город колонной. С нами не было только артиллерии. Она заняла позиции и вела огонь через наши головы.
   Я не видел ни церквей, ни минаретов, ни других зданий – только пулеметные гнезда, оборонявшихся в домах и решительность противника. Батальон все дальше и дальше углублялся в город. Я потерял свои карты, но знал, где находились казармы. Мы хотели добраться до них, потому что именно там мы нашли бы командный пункт, управлявший действиями противника.
   Солдаты противника, расположившиеся на площади, бросились врассыпную, как только из-за угла с ревом выскочили наши мотоциклы. Противник стрелял по нас из всех окон, с крыш и из садов. Бронемашины доказали свою надежность. Их оружие доставало до каждого подозрительно выглядевшего угла и заставляло вражеских стрелков искать укрытие. Под прикрытием огня из бронемашин заняли позицию два тяжелых 150-мм орудия. С 200 метров они открыли огонь по казармам. Результат был впечатляющим. В течение двадцати минут Монастир (Битола) лишился почти всех своих защитников, за исключением очага сопротивления на железнодорожной станции. Здесь сражалось саперное подразделение, бой с которым завершился в течение часа.
   Наше наступление подтвердило то, что мы узнали за годы учебы. Машина – это оружие.
   На протяжении нескольких часов приводились и разоружались безучастные ко всему пленные. Мы захватили без единого выстрела целый артиллерийский батальон. Но бой нужно было продолжать; нам некогда было отдыхать.
   Югославские (сербские) силы располагались на Охридском озере и заняли перевал Джяват (1179 метров) в 20 километрах к западу от Монастира – на дороге, ведущей к озеру Пресна и далее к Охридскому озеру. Мы знали, что значительные британские силы, высадившиеся в Греции, подходили с юга и выдвигались в направлении города Флорина (около 30 километров к югу от нас, на территории Греции). На меня сильно давили, требуя принятия решения о наших следующих действиях. Мы были одни в Монастире (Битоле) и в ближайшие двадцать четыре часа не могли рассчитывать на поддержку. Мне пришлось выдвигаться в двух направлениях, а также удерживать Монастир с захваченными пленными, артиллерией и железнодорожниками.
   Усиленной роте Крааса было поручено пересечь перевал Джяват и попытаться установить контакт с итальянцами, которые находились в Албании западнее Охридского озера. Роте Шредера было приказано разведать британские позиции к югу от Монастира (Битолы) и не упускать из виду противника. По возможности следовало не давать британцам уйти с перевала Клиди. Оба ротных командира смотрели на меня в изумлении, когда получали эти приказы. Хуго Краас недоверчиво покачал головой.
   Ситуация для Шредера складывалась вовсе не так уж плохо. У него был большой простор для маневра, и, при хорошем состоянии дорог, у него были все возможности для рекогносцировки. Роты двинулись в путь. Мои мотоциклисты, истребители танков, саперы и гренадеры с радостным смехом проезжали мимо меня. Они уходили в темноту, в неизвестность. Личный состав штаба приготовился к обороне и поддерживал радиосвязь.
   Мы поддерживали постоянный контакт с ротами и получали сообщения из бронемашин. Нам постоянно было известно их местонахождение. В течение нескольких минут Краас атаковал батарею, расположенную в районе садов к западу от Монастира (Битолы), которая сдалась в плен. Я все еще ожидал приказа открыть огонь.
   К полуночи Краас прошел через несколько деревень и был у подножия перевала Джяват. Разведка доложила, что перевал занят, и хорошо оборудованная оборонительная позиция была устроена по гребню горного хребта. В плен попали разведгруппы противника. Атака перевала должна была начаться на рассвете.
   Шредер также действовал успешно и вскоре докладывал уже с греческой территории – из Флорины и Веви. Между этих двух населенных пунктов с ротой произошел курьезный случай. Как гласит старая поговорка, ночью все кошки серы. На следующее утро Шредер представил следующий отчет:
   «Я направил несколько разведгрупп с перекрестка дорог и медленно следовал за первой, производившей рекогносцировку в направлении Флорины. Вскоре после этого из темноты возникли две разведывательные бронемашины, направлявшиеся в нашу сторону. Ни о чем не подозревая, мы продолжали двигаться вперед. Я думал, это были наши. Мы поняли свою ошибку только тогда, когда они оказались в двух метрах позади нас. Два английских бронеавтомобиля остановились перед нами, затем медленно двинулись дальше. Они не поняли, кто перед ними. Видимо, они приняли нас за сербов. Успокоившись, я двинул роту на несколько сотен метров вперед и ожидал возвращения английских бронемашин. Через полчаса они стали жертвой нашей засады на дороге. Мы смогли узнать о намерениях противника. Австралийские войска (в составе британских сил) заняли возвышенность и перекрыли долину обширными минными полями».
   Шредер держал в поле зрения британцев и продолжал свою разведку боем. Наши тяжелые орудия и минометы, очевидно, обманули противника относительно истинной численности наших сил, и англичане из-за своих заграждений не высовывались.
   Атака Крааса на перевал Джяват началась рано утром. Дорога здесь круто поднималась в гору, так что о внезапной атаке не могло быть и речи. Крутые повороты следовали один за другим. Почти отвесные пропасти, ущелья, нависающие скалы и голые, безлесные пространства довершали картину. Перевал был 1179 метров высотой; граничило с безумием рискнуть атаковать его только одной усиленной ротой. Но нашим козырем была внезапность. Никто не ожидал такого быстрого продвижения, и совсем уж никому и в голову не могло прийти, что одна только рота может рискнуть атаковать перевал.
   Я отправился вперед к роте Крааса еще до рассвета. Я очень беспокоился и хотел сам участвовать в атаке. Мы миновали мемориал Первой мировой войны сразу к северу от Монастира (Битолы). Там, на высотах, в чужой земле покоится бесчисленное множество германских солдат. Вдруг я увидел, как 20-мм трассирующие снаряды автоматических пушек, как жемчужные ожерелья, взмыли вверх в горы. Атакующую роту Крааса могли поддерживать только бронемашины.
   Мотоциклисты превратились в горных егерей. Всю ночь они карабкались к перевалу по обе стороны дороги и оказались прямо перед позициями противника на хребте. Несколько позиций югославов были обойдены и атакованы с тыла. Довольно энергично командир роты повел своих солдат в атаку, и они быстро овладели позициями сербов на хребре. На удивление значительный вклад в победу внес психологический эффект применения тяжелых орудий. Разрывы снарядов крупного калибра создавали адский шум.
   Я увязался за бронемашиной и принял участие в последнем бое за перевал. Группа Ткоча ликвидировала здесь последний очаг сопротивления. Я нашел Хуго Крааса за небольшой часовней и поздравил его с успехом. Несколько сот пленных лежали или стояли перед нами. Сдался целый батальон. Результат был просто непостижимым. Наш батальон на месте противника смог бы выдержать атаки не одного полка, а здесь атаковала (с нашей стороны) одна рота. Командир батальона противника так объяснил нам случившееся. Он сказал: «Когда мои солдаты вчера услышали, что немецкие войска уже достигли Монастира и появятся перед нашими позициями к ночи, их воля к сопротивлению была значительно ослаблена. Сам факт, что нам придется воевать с немецкими солдатами, нервировал мой батальон. Ваша «бомбардировка» (имелся в виду обстрел из тяжелых пехотных орудий) довершила дело».
   С гребня перевала мы смотрели вниз на матовый блеск голубого озера Пресна на юго-западе. А с горы Пелистер (2600 метров) были видны и яркие огни Флорины. Город был наш еще до того, как противник узнал, что его окруженный на перевале Джяват батальон сдался. У нас не было под рукой свободных мотоциклов, но несколько бронемашин были готовы спуститься в долину и застать противника врасплох. В то время как мы медленно, на ощупь пробирались вниз, следуя поворотам серпантина дороги, рота Крааса собралась и ожидала свои машины. Мы добрались до долины, не встречая противника, и устремились к городу Охрид. Я был в бронемашине Бюгельзака – этот обершарфюрер СС был командиром моей лучшей разведгруппы и прекрасно ориентировался в складывающейся ситуации.
   Убегавшие сербы устремились прочь от дороги и искали укрытия в зарослях. Другие побросали оружие и двинулись к перевалу. В данном случае мы не могли останавливаться; мы должны были войти в город и воспользоваться замешательством. Под пулеметными очередями дорога становилась свободной. Фактор внезапности сработал на 100 процентов. Уже через несколько минут мы пускали в небо красные ракеты. Рота Крааса в скором времени ворвалась в город и направила разведывательные группы в горы к западу от Охридского озера, чтобы установить связь с итальянцами. В течение нескольких часов это было сделано. Первая задача разведывательного батальона была выполнена быстро, успешно и без лишних потерь. Я гордился своими солдатами и знал, что во всем мог на них положиться.
   Я доложил о последнем успехе своего батальона командиру «Лейбштандарта» в Монастире (Битоле) и вместе с ним отправился в роту Шредера, где мы встретились с командиром 1-го батальона «Лейбштандарта «Адольф Гитлер», штурм– баннфюрером СС Виттом. Его батальон получил приказ взять ключевые позиции британцев, оборонявших перевал Клиди, давая таким образом осуществить прорыв «Лейбштандарта» и 9-й танковой дивизии. Новозеландцы и австралийцы как следует окопались на горном склоне перевала Клиди. У противника было время, чтобы создать здесь внушительную систему обороны.
   У их артиллерийских наблюдателей был широкий обзор равнины, на которой должны были появиться наши войска. Монастир (Битола) был своего рода шлюзом, перекрывающим путь с перевала Клиди, а перевал – воротами из Югославии в Грецию. На стороне противника были все преимущества. Многочисленные минные поля на перевале исключали атаку бронетехники. Брать высоты нашей пехоте пришлось в тяжелом бою.

Вторжение в Грецию

   Это произошло на рассвете 12 августа. Свист тяжелых снарядов разорвал тишину. Тяжелые зенитные орудия начали уничтожать обнаруженные очаги сопротивления, самоходные орудия покатились вперед. Я стоял у оптической трубы, наблюдая за атакой 1-й роты моторизованной бригады СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» под командованием оберштурмфюрера СС Герда Пляйса.
   С горы все еще градом сыпались выстрелы; вся вершина была в дыму, а в воздухе пахло землей и порохом. Вдруг огонь артиллерии прекратился. Пехота ринулась в атаку, пробираясь вверх по горе. Тяжелые самоходные орудия из долины взбирались вверх по склонам. Мы с изумлением смотрели, как самоходки двигаются вперед. Они были все выше и выше, а потом включились в бой. Никто не думал, что их можно будет здесь использовать, но теперь они были там, наверху, оказывая неоценимую поддержку пехоте.
   Совершенно потрясенные в результате неожиданного орудийного обстрела немцев, сдавшиеся в плен британцы спустились с перевала. Это были высокие, крепкие парни и серьезные соперники. Наша пехота продвигалась все глубже и глубже в систему английской обороны. Чтобы расчистить дорогу для бронетехники, наши саперы занялись минными полями. Но самую трудную работу, выбивая британцев с их позиций, приходилось выполнять все же пехоте. Мы видели, как стоял, потрясенный, над останками своего погибшего брата Францла штурмбаннфюрер СС Витт. Францл Витт пытался перейти минное поле и был разорван на части взорвавшимися минами.
   Рота Пляйса сражалась уже прямо под перевалом. Самоходные орудия уже больше не могли оказывать поддержку нашей пехоте. Нам не были слышны взрывы ручных гранат, а только видны облачка дыма от них. Огневые точки противника были захвачены нашей пехотой в рукопашной схватке, и перевал был взят штурмом.
   Храбрые бойцы роты Пляйса одержали верх над противником. Были взяты более 100 пленных, захвачены 20 пулеметов и другая военная техника. Сам Герд Пляйс был ранен, но оставался со своими гренадерами до конца боя. Ворота в Грецию были распахнуты. Однако бои продолжались. 1-й батальон нашей мотопехотной бригады СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» атаковал отступавшего противника в бешеном темпе. Вражеские танки уничтожались противотанковыми и самоходными орудиями. Самолеты противника пытались помешать нашему наступлению, но их бомбы не достигали желаемого англичанами эффекта из-за трудности бомбардировки в горах.
   Гауптштурмфюрер СС Фендт, командир батареи 88-мм орудий, был взят в плен и провел ночь в британской колонне. На заре наша пехота освободила его, а заодно взяла в плен значительное число новозеландцев. Рано утром был взят южный спуск с перевала. Крупные силы британцев и греков пытались вернуть потерянное и отбросить немцев обратно за перевал. В распоряжении британцев имелось большое количество танков, и они серьезно угрожали нашему авангарду. 1-й батальон мотопехотной бригады СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» уже вышел на открытую местность, а наши самоходные орудия были все еще на горной дороге, что создавало опасную ситуацию. Первые танки противника были уже на полпути от головной роты, когда вдруг появился оберштурмфюрер СС Науман со своими двумя 88-мм орудиями, открыл огонь и положил конец кошмару. Британские танки один за другим взлетали в воздух или, дымясь, замирали. Танковая атака захлебнулась в огне, смертях и обломках.
   В то время как 9-я танковая дивизия двигалась на юг, мой разведывательный батальон устремился в направлении озера Кастория. Тени ночи уже окружали нас, когда мы увидели темные горы и нужный нам перевал Клисура. Нашей целью был город Корча и штаб III греческого корпуса, но до этого перед нами был перевал Клисура, который сам по себе был серьезным препятствием для техники, не говоря уже о противодействии противника. Когда мы поднимались до высоты почти 1400 метров, окружающие горы, казалось, давили на нас. Продвижение было быстрым; два хребта, протянувшиеся перед нами, были преодолены в ближайшие полчаса.
   Перед нами лежал широкий горный массив, по нему шла, извиваясь, дорога, уходя вверх чередой узких извилин серпантина. Обратного пути уже не было; повернуть назад было невозможно. Слева горы круто обрывались в ущелье, в то время как справа вздымались ввысь отвесные скалы. Маленькие горные деревеньки казались вымершими и покинутыми. В последней деревне ее обитатели смотрели на нас с ужасом. Их лица выражали вопрос и ожидание. Нас охватило жуткое напряжение. Запах выхлопных газов заполнил чистый горный воздух.
   Следующий хребет появился прямо перед нами несколькими рядами. Дорога слегка отклонялась вправо, а затем проходила по мостику через узкое, но глубокое ущелье. Мы осторожно маневрировали в направлении поворота дороги. В любой момент мы ожидали града пуль или камней, обрушивающихся на нас сверху. Мы чувствовали себя так, будто шли по горячим углям. Авангард остановился. Солдаты спрятались за укрытия и приготовились открыть огонь. Что происходило? Огня все еще никто не открывал. Охваченный нервным напряжением, я побежал вперед. Вдруг перед нами на дороге разверзлась пропасть. Мост через ущелье был взорван; массивный каменный пролет моста грудой камней лежал на дне ущелья и образовал низкую седловину.
   Мы были удивлены, что препятствие не охранялось и не было никаких признаков вражеских позиций. Мы осторожно пробрались вперед к обрушенной седловине; ущелье было, наверное, 15 метров шириной, и его легко могли перейти пешие солдаты. Однако оно было непроходимо для мотоциклов. Головному взводу было приказано прикрывать дальний конец моста и обеспечить безопасное возведение временного моста. Едва только гренадеры добрались до обломков моста, как вокруг нас засвистели пули пулеметных очередей.
   Мы смогли различить позиции противника справа от нас, на вершине горы. Вспышки огней из пулеметных стволов указывали их местоположение. В воздухе со свистом пролетели мины и взорвались в ущелье позади нас. Это неприятельские минометы пытались отогнать нас от препятствия. Мой батальон попал в очень неприятное положение – он не мог ни двигаться вперед, ни назад. Не было никакой альтернативы. Мы были на единственной дороге, идущей через горы в тыл III греческого корпуса.
   Преодоление такого горного массива действительно было по плечу только горнострелковым частям, а не разведывательному батальону моторизованной бригады – но эти размышления были поглощены текущими событиями. Под рукой не было горных войск, поэтому нам приходилось выполнять их работу, и мы это делали! Обе наши мотоциклетные роты на рассвете атаковали позиции противника, в то время как я продолжал движение по дороге с водителями, штабом и ротой бронемашин, отвлекая внимание противника от направления основной атаки. Тяжелое вооружение и артиллерия понадобятся нам только позднее.
   Между тем на ущелье опускалась темнота. Противник время от времени открывал по препятствию беспокоящий огонь. Наши саперы, чтобы выровнять взрывом подходы к прежнему мосту, пробурили отверстия для зарядов взрывчатки. Взрыв, и в считаные секунды массы земли и камней рухнули в ущелье поверх обломков моста. Теперь мой подвижный разведбатальон превратился в стройбат. Крепкие гренадеры перетаскивали валуны и сбрасывали их вниз на обломки моста, живой конвейер передавал камень за камнем. Вскоре после этого по временному мосту прошла первая противотанковая пушка. Как только новый мост был закончен, две мотоциклетные роты начали подъем на горный массив. Мотоциклисты стали горными егерями! Гренадерам пришлось взобраться вверх на 800 метров, прежде чем атаковать очаги сопротивления противника. Обе роты шли на штурм. Каждой из них, отделенной от другой пропастью, приходилось действовать самостоятельно. Хоть они и шли по отдельным маршрутам, у них была общая цель: перевал!
   Теперь перед нами был враг; усталость солдат как ветром сдуло. Нервы были напряжены, все инстинкты к действию обострены. Наши воины пользовались традиционной тактикой, применяемой в труднопроходимой местности, поддерживали друг друга, находили при подъеме уступы для опоры. Рота Крааса также удалилась от пропасти вправо и взбиралась на гору; ей выпало пройти самый длинный путь. Я взял на себя заботу об отделении, которое должно было наступать по дороге. Оно состояло из 30 бойцов. В нашем распоряжении было несколько бронемашин, противотанковых пушек и отделение 88-мм зениток.
   Дорога серпантином уходила все выше и выше, и у нас совсем не было связи с другими ротами. Было тихо. Ничто не нарушало тишину ночи, не раздавалось ни единого выстрела. Луна исчезла за горами, и ночь становилась все темнее и темнее. Судя по карте, мы достигли большого изгиба дороги, которая должна была идти вокруг последней скалы в тыл противника. Его позиции должны были находиться высоко над нами. Наш замысел состоял в том, чтобы обойти его фланг и отрезать пути к отступлению.
   Дорога сворачивала за гору и тянулась еще на 400 метров в северном направлении, прежде чем снова повернуть на запад, к группе крестьянских домов. Возле этих домов и находился перевал, где дорога пересекала гребень хребта, а затем спускалась к озеру Кастория. Я не осмелился двигаться дальше вперед. У меня было ощущение, что что– то было не так. Нужно было подождать рассвета.
   На перевале было ветрено и холодно; мы плотно прижимались к скале. Взвод Наумана вытянул на позицию 88-мм зенитку – так, чтобы она могла накрыть своим огнем крестьянские дома и гребень хребта.
   Постепенно становилось нестерпимо холодно. Поскольку у нас не было ни шинелей, ни одеял (внизу от жары мы обливались потом!), мы сильно страдали, дрожа от холода. О сне не могло быть и речи. Если бы можно было хотя бы покурить! Медленно полз вверх автомобиль радиосвязи. Под его прикрытием я покурил и вновь изучил карту. Чем дольше я на нее смотрел, тем сильнее меня охватывала дрожь. Сначала я думал, что мои зубы стучат из-за ужасного холода, но затем я понял, что был очень напуган. Чем больше проходило времени, тем напряженнее я становился. Я уже больше не мог находиться в машине. Радиопередатчик с его бесконечным «бип, бип, бип» действовал мне на нервы.
   Снаружи я старался ни с кем не разговаривать; я боялся, что кто-нибудь услышит, как стучат мои зубы, и поймет, что я напуган. Мы все молча сгрудились за скалой, вглядываясь в темноту. Боялись ли мои товарищи тоже? Я не знал. Мотострелок Йон из 1-й роты разведывательного подразделения СС прибыл с докладом. Однако он не выглядел напуганным. Он коротко и четко доложил мне ситуацию, а потом ему дали хлебнуть спиртного из фляжки медика.
   Стало светлее. Вскоре мы смогли различать очертания деревни. Атака трех наших боевых групп должна была начаться огнем 88-мм орудий. Я склонился за щитом пушки и попытался что-нибудь разглядеть в темноте через бинокль. Чем ближе приближалось время открывать огонь, тем сильнее во мне крепла уверенность в успехе атаки. Она просто должна была быть успешной. Я рассчитывал на то, что противник выучил азы военной науки в военной академии и предугадывал, какие меры мы можем предпринять в данном случае. Из всего, чему был научен греческий командир, он будет ожидать от меня продвижения моей моторизованной части по дороге. Вот почему я атакую его через два хребта, а на дороге предприму только отвлекающую атаку.
   По мере того как таяли ночные тени, можно было различать очертания домов. Прижавшись к земле, я дал Науману приказ открыть огонь. В считаные секунды мы оказались как в кипящем котле ведьмы. 88-мм зенитка посылала снаряд за снарядом по хребту справа от нас; минометы и пехотные орудия также осыпали обороняющихся минами и тяжелыми снарядами. Высоко над нами мотоциклисты штурмовали оборонительные позиции противника. Мне не было видно, как атаковали две мотоциклетные роты, но я слышал яростный пулеметный огонь и взрывы их гранат.
   Командир батареи тяжелых 150-мм гаубиц сообщил мне, что не может больше оказывать огневую поддержку атакующих рот, не ставя под угрозу личный состав расчетов. Орудия заняли позиции вдоль горной дороги, одно за другим. Но из-за того, что дорога была слишком узкой, они не могли закрепить в земле свои сошники. Командир отказывался принимать на себя ответственность. Такого рода чушь была последней каплей в чаше моего терпения. В гневе я приказал ему открыть огонь. Мы должны были это сделать. Тяжелые снаряды прогрохотали над первым гребнем и взрывались на позициях противника с каждой стороны маленькой горной деревушки.
   Пулеметный огонь противника полоснул градом по дороге и по скалам над нами, вызвав камнепад по склону, – камни с грохотом проносились вокруг нас. Ничего не оставалось делать, как двигаться вперед. Мы стремительно, прыгая как лягушки, бросились к первому повороту дороги и укрылись, преодолев еще несколько метров вперед, за скалой. У следующего поворота мы будем находиться прямо под позицией противника в 100 метрах выше. После такого спринта я рухнул, в изнеможении, за каменной глыбой и ловил ртом воздух. Наше продвижение вперед было затруднено тем, что приходилось перебегать от одной груды камней к другой, используя их как укрытия, чтобы не стать мишенью для вражеских снайперов.
   Мы слышали над собой крики и яростные звуки сражения. Подразделения 2-й роты 1-го разведывательного батальона СС прорвались на позиции противника на первом гребне. Мы ринулись вперед. На последнем большом повороте серпантина дороги мы наткнулись на нескольких солдат, которые в ходе атаки оказались отделенными расселиной от остальной роты. Среди них был унтерштурмфюрер СС Варвжинек, который кратко доложил мне об операции на гребне хребта. Из сведений от пленных мы узнали, что нам противостоит усиленный пехотный полк, находящийся на левом фланге греческой обороны. У него была задача удерживать перевал Клисура, обеспечивая отход с албанского фронта III греческого корпуса, который отводился, чтобы избежать окружения германскими моторизованными частями и продолжать сражение за Грецию во взаимодействии с британскими силами. Нельзя было допустить осуществления греческого плана. Отход не только должен был быть предотвращен, но и потерпеть полный провал. Мы должны были завершить переход по горам и заблокировать долину за Касторией.
   Мы продолжали продвигаться по дороге. Вдруг земля перед нами взметнулась вверх. Я не верил своим глазам. В том самом месте, где только что была дорога, образовалась огромная воронка. Дорога оборвалась в пропасть. Пот оставлял светлые полосы на наших лицах. Мы ужаснулись. Ведь в следующие несколько секунд мы тоже могли взлететь на воздух! Еще через 100 метров земля снова затряслась, и, когда улеглась пыль, на дороге была еще одна гигантская воронка.
   Мы спрятались за скалами, не осмеливаясь пошевельнуться. Меня душила тошнота. Я крикнул Эмилю Варвжинеку, что надо атаковать. Но добрый старый Эмиль посмотрел на меня так, будто сомневался в том, что я нормален. Пулеметный огонь резанул по скалам перед нами; наше головное подразделение состояло всего из десяти солдат. Черт подери! Мы, конечно, не могли тут оставаться, в то время как на дороге образуются воронки от взрывов, а пулеметный огонь прижимает нас к камням. Однако я, как и все, забился в укрытие и боялся за свою жизнь. Как я мог приказать Варвжинеку идти первым? Продолжая переживать, я ощутил гладкую округлость яйцеобразной гранаты в своей руке. Я окликнул группу. Все ошеломленно посмотрели на меня, когда я показал гранату, выдернул чеку и она покатилась к последнему гренадеру. Я еще никогда не видел такого дружного рывка вперед. Как будто укушенные тарантулом, мы рванули через скалы и сиганули в только что образовавшуюся воронку. Состояние ступора было сломлено; граната сделала свое дело. Мы дружно усмехнулись и рванули вперед к новому укрытию.
   На вершине гребня хребта наши атакующие роты все дальше и дальше углублялись в оборону греков. Наши 88-мм орудия были в облаках пыли и дыма от разрывов снарядов горной артиллерии греков, но зенитки Наумана продолжали вести огонь. Снаряды зенитных 88-мм пушек пробили для нас дорогу, похоронив очаги греческого сопротивления под грудами обломков.
   Мы находились прямо под гребнем хребта. Пот застилал мне глаза. Я наблюдал за боем через пелену пыли и грязи. Мы как бешеные бросились на хребет. Греки выбирались со своих позиций, поднимая вверх руки, прекратив сопротивление. Их путь отхода уже был накрыт огнем 2-й роты 1-го разведывательного батальона СС, пулеметы которого с господствующей высоты напрямую обстреливали позиции противника. Мои солдаты сломили сопротивление греков, поддерживаемых батареей горных пушек, с помощью ручных гранат. Мы на пределе сил совершили переход по горам. Мои гренадеры совершили то, что другие считали невозможным и что даже сегодня считают безумием. Перевал Клисура – наш! Но времени на передышку не было. Только стремительное преследование противника принесло бы нам полную победу.
   Наши саперы взрывами обрушили обломки скал в воронки на дороге. Артиллерия сменила позицию и вела огонь по отступающему противнику – целые колонны отходили на запад и далее на юг. Сопротивление греков, которые, как правило, храбро, до последнего вздоха, удерживали свои позиции, было сломлено. Нами было взято в плен более тысячи человек, включая полкового и трех батальонных командиров. Только тогда для нас стала ясной вся стратегическая важность захваченной нами позиции. С перевала мы могли непосредственно видеть пути отхода греческих войск из Албании, на которые теперь был направлен огонь всех видов нашего оружия.
   Я хотел двинуться дальше за бегущим противником, но снова на дороге, круто спускающейся вниз, прогремели оглушившие нас взрывы. На засыпание гигантских воронок от фугасов было потеряно драгоценное время. 2-я рота 1-го разведывательного батальона СС для начала поехала по дороге и вошла в маленькую деревню. Все ее жители покинули свои дома и ушли. Я хотел перегруппировать свой батальон там, а затем двинуться по главному пути отступления греков. Я ждал 1-ю роту 1-го разведывательного батальона СС. Вскоре появились молодые солдаты. По их лицам я все понял. На пропитанной кровью плащ-палатке они несли останки своего ротного командира. Рудольф Шредер лежал передо мной, его грудь была разорвана на куски. Он добился выдающихся военных успехов, но был убит во время прорыва системы обороны противника, командуя головной штурмовой группой.
   Мы спустились с гор ближе к вечеру и разведали подходы к Кастории, городка на берегу одноименного озера на высоте 630 метров над уровнем моря. Я хотел провести рекогносцировку и последовал за разведгруппой. Перед небольшим мостом мы замедлили шаг. Дальше была видна высота 800, господствовавшая над подходами к Кастории (а также над путями отхода III греческого корпуса). На мосту не было видно никакого движения, он еще не был взорван. Внезапно по нас был открыт пулеметный огонь. Военный корреспондент Франц Рот, который шел с разведгруппой, неожиданно вскрикнул от боли. Пуля буквально раскроила ему череп. С окровавленной головой, но живого, корреспондента отправили назад, к коллегам.
   2-я рота 1-го разведывательного батальона СС достигла моста с наступлением ночи, создав небольшой плацдарм. Рота провела рекогносцировку к северу от озера Кастория и встретила упорное сопротивление противника. Атака высоты 800 к юго-западу от Кастории началась на рассвете.
   Снова наши снаряды с гулом проносились над нами и разбивали каменные глыбы, но греческая артиллерия здесь была мощнее. Мост рухнул от прямого попадания. Мы лежали на дне окопа, вжавшись в грязную землю. Интенсивность артиллерийского огня говорила мне, что внезапный штурм не будет удачным. Требовалась продуманная атака. Примерно в середине дня атака была возобновлена при поддержке более тяжелой артиллерии и 3-го батальона моторизованной пехотной бригады СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер». Батальон выдвинулся для охвата греческих позиций слева и должен был до вечера выйти на главный путь отхода греков. Чтобы подавить сильную греческую артиллерию и помочь разрушить позиции противника на высоте 800, в поддержку моему батальону были вызваны пикирующие бомбардировщики U-87 «Штука».
   Операция проводилась с непревзойденной точностью. «Штуки» наносили удар по позициям противника как хищные птицы, делая широкие круги вокруг горы, а затем пикировали – с воем, глубоко вниз. На высотах и горном массиве возникли вспышки от сброшенных бомб, доносился грохот. В небо поднялись грибообразные столбы пыли и камней, соединяясь друг с другом и дрейфуя темной дымкой над озером. Плотная пелена покрыла гору, показывая разрушительный эффект от наших бомб и артиллерийских снарядов. Там разверзся настоящий ад.
   Когда упали первые бомбы, мотоциклисты выскочили из своих окопов и побежали через открытое поле с трудом переводя дыхание. Отличная стрельба 88-мм защитных орудий завершила работу «Штук» и тяжелой артиллерии. Пройдет много времени, прежде чем греки опомнятся от атаки U-87. К тому времени будет уже поздно. Солдаты 2-й роты 1-го разведывательного батальона СС взобрались на гору и закрепились среди скал.
   Остальная часть батальона устремилась в Касторию через наспех починенный мост. Ничего не подозревавшие греческие роты и батареи, отходившие с гор, были настолько ошеломлены, что не сделали ни выстрела и добровольно сдались в плен. Однако одна из греческих батарей продолжала вести огонь и была нами вдребезги разбита. Бронемашины нашего батальона с ревом проследовали мимо греческих колонн к центру Кастории. Хаос был полным. На рыночной площади меня приветствовал местный священник. Никогда не забуду его братские объятия. Потом от меня несколько часов воняло чесноком.
   В сумерках мои бравые товарищи взяли на себя оборону северных подходов к Кастории. Греческие части шли и шли из Албании к Кастории после боев с итальянскими войсками (итальянцам греки как следует всыпали, но теперь были вынуждены отходить под угрозой окружения немцами. – Ред.). Постоянно шел дождь. Раскаты грома сильной грозы чередовались с грохотом снарядов и бомб. Наши силы были на исходе. Мы засыпали прямо на месте. Размах нашего успеха стал виден только на следующее утро. За последние двадцать четыре часа мой разведывательный батальон взял 12 000 пленных и захватил 36 орудий. За то, как проявили себя мои храбрые гренадеры, я был награжден Рыцарским крестом.
   Бои с оказавшейся в западне греческой армией продолжались. Бригада СС «Лейбштандарт», преодолев немалые трудности, взяла, пройдя городок Мецовон, перевал Катара (1705 метров) через горы Пинд и заставила капитулировать 16-ю дивизию греков. Капитуляция была подписана 21 апреля в Ларисе. Ближе к вечеру 24 апреля, когда я был в Янине (к западу от перевала Катара), мне было приказано преследовать разбитые британские войска. Мои боевые товарищи перед этим как раз успели впервые с начала Балканской кампании спокойно выспаться ночью. Утром растолкали, пробудив от сна без сновидений. Топливные баки наших мотоциклов и машин были заполнены до краев из канистр, взятых в гараже у греков. Никто не удосужился собрать греческие пулеметы, сложенные у мечети Али-Паша в старой турецкой крепости, а также несметное количество оружия, оставшегося в городе.
   Греческие солдаты, которые отходили сюда, через горные перевалы, из Албании, оставили свое оружие, прислонив его к стенам домов, сбривали свои темные бороды, шли в ближайшую пекарню и выходили оттуда с буханками свежего хлеба, пучком лука порея и если повезло, то и с несколькими рыбешками, нанизанными на прут. Затем они снова брели на юг.
   Мы их перехватили. Этот перехват еще раз наглядно продемонстрировал нам разницу между дорогой победителей и дорогой побежденных. Эти люди, которые были раньше рыбаками, крестьянами, пастухами, торговцами или профессиональными военными, видимо, были до разгрома Греции вполне уважаемыми людьми. Теперь же они хаотично брели через долины и перевалы, возвращаясь домой с позором. Война закончилась для них в безнадежном смятении, даже если мы случайно видели одинокого полковника, прямо сидящего в седле. Это было разложение.
   Мы же продвигались все дальше и дальше. Мы собирались рано или поздно прижать британцев. Батальон нигде не останавливался, но по ходу мы задавали несколько вопросов в каждой деревне или небольшом городке. Тот, кто успевал по пути отрезать себе кусок хлеба с намазанным на него жиром, до тех пор, пока не съедал, прикрывал его сверху рукой, чтобы не съесть заодно и быстро налипающий слой пыли и грязи.
   Только однажды, у залива Амаракикос, я позволил себе короткую остановку. Я нашел здешние апельсиновые рощи просто чарующими. Солдаты набрали в свои каски ароматных фруктов; мы хотели попробовать их и убедиться, что мы на юге! На узкой горной дороге стоял несчастный пони греческой армии, белая лошадка с синими тенями, проступавшими между ее ребер. Брошенная, без упряжи, на последнем издыхании. Она не шевелилась; она стояла как памятник разгрому. Мимо нее проезжали наши бронемашины и мотоциклы. Лошадь тоже была ветераном проигранной войны, обессиленным, жалким существом.
   Далее на юг мы двигались, пересекая бурлящие горные реки, и видели в них безоружных солдат, наслаждавшихся прохладной водой. Но нам, покрытым грязью и потом, нельзя было насладиться ни единой каплей. Мы видели тысячи людей, лежавших в тени оливковых деревьев. Вместо этого нам приходилось следить за уровнем топлива и за поворотами дороги. Нам приходилось избегать выбоин и крепко держаться за руль, когда наши машины подбрасывало на ухабах. Мы, конечно, помнили несчастные польские дороги, но эта дорога была чертовой «теркой для сыра», которая, казалось, хотела вытрясти из нас душу. На смену вечеру наступала ночь, а мы все еще не достигли цели. Отбившиеся от своих британские солдаты и подрывные команды разбегались перед нами. Греческие крестьяне говорили нам, что британцы развертывали шипованные ленты на дорогах, чтобы задержать наше наступление, и это оказалось правдой. Водители ругались, пока им приходилось менять очередное спущенное колесо. Мы сделали короткую остановку в маленьком городишке – батальону нельзя было привлекать к себе внимание.
   Преследование британцев продолжалось на заре. Мы мчались все время на юг, вверх через невысокую горную гряду и снова вниз – в долину. Мы пересекали глубокие ущелья. Развалины классической Греции приветствовали нас. Кто-то вспомнил лорда Байрона, который был убит здесь в сражении с турками в 1824 году (Байрон умер действительно здесь, в Месолонгионе, но от лихорадки. – Ред.). Но у нас не было времени думать об истории. Прямо перед нами возник город Месолонгион. Скоро мы достигнем Коринфского перешейка, а затем сможем перехватить британцев. Авангард осторожно двигался своим маршрутом по направлению к городу и выехал на его узкие улицы. Население Греции приветствовало нас. Последние британские войска только что оставили город и отступали вдоль побережья по ведущей на восток дороге, уходящей в направлении Коринфского перешейка.

Бросок через Пелопоннес

   Над нами летали английские разведывательные самолеты и делали круги над портом Патры на другой стороне залива. Нам видны были суда в гавани, и мы увидели британский эсминец, отчаливавший, чтобы взять курс на юг. Мы шли по следам английских команд подрывников и скоро должны были выйти к Коринфскому перешейку. Но такого рода преследование мне стало уже неинтересным. Зияющие воронки на дороге снижали нашу скорость. Я думал, что скорее приобрету огромный опыт в строительстве дорог, чем перехвачу англичан. Горы на другой стороне Коринфского залива все чаще привлекали мое внимание. По дороге вдоль побережья Пелопоннеса, на дальнем конце залива британские части двигались от Коринфа в Патры, чтобы добраться до судов и эвакуироваться. Я должен попасть туда! Но как пересечь залив?
   Я стоял на моле у Нафпактоса, маленькой, невзрачной гавани с башнями средневековой крепости, когда строй пикирующих бомбардировщиков U-87 «Штука» атаковал порт Патры. Клубы дыма и взрывов взметнулись в воздух из скопления судов. Вдруг я заметил телефон. Он все еще был подключен, он работал, а Патры отвечал! Вздрогнув, я положил трубку обратно на рычаг древнего аппарата.
   Но меня прельщала идея пересечь залив и спутать планы британцев. Я послал за переводчиком, потребовал вызвать греческого коменданта в Патрах и попросить его доложить о ситуации. Комендант был под впечатлением от атаки пикирующих бомбардировщиков и с готовностью ответил на все вопросы. За считаные минуты я получил точные сведения о движении английских войск между городами Коринф и Патры. Я велел коменданту направить офицеров связи в Нафпактос.
   В скором времени я заметил небольшую моторку, следовавшую в Нафпактос. Тут сам дьявол вступил в игру. Еще одна эскадрилья «Штук» с ревом пронеслась над нами и повторно атаковала британские корабли в гавани. Неприятным результатом стало то, что комендант города подумал, что это я приказал снова атаковать Патры. В довершение всего на обратном пути летчики атаковали моторку, на которой ехал связной офицер. Лодка сразу же повернула на 180 градусов, и обозленный греческий офицер сообщил по телефону, что в таких условиях никто не захочет пересекать залив.
   Пот с моего лба капал на карту. Она давно устарела. Где были англичане? На левом крыле вслед за овладением Фермопилами наши войска должны либо достичь Афин, либо продвинуться еще дальше, к Коринфскому перешейку. Следовательно, британцам приходилось либо оборонять Пелопоннес, либо взять под контроль греческие порты. Я представил себе, как немецкие парашютисты высадятся на перешейке, чтобы блокировать узкий проход и канал возле Коринфа.
   Обратили ли англичане внимание на наше быстрое наступление? Хорошо ли работала их разведка? Стояли ли наготове эсминцы и другие суда, чтобы помешать нашим попыткам пересечь залив? Никто не мог мне дать ответа на эти вопросы. Мои солдаты и офицеры выжидательно смотрели на меня. Они видели, как я стою на моле, вновь и вновь оценивая расстояние. Более 15 километров водного пространства отделяли нас от пути отступления британцев. Самое позднее на следующий день объектом противоборства станет Коринфский перешеек, и я хотел участвовать в этом бою. Я хотел переправиться.
   Настал момент истины: в условиях, когда вся ответственность ложится на меня, я не буду действовать в соответствии с традиционными правилами войны. Я пересеку Коринфский залив (здесь – залив Патраикос, Коринфский залив начинается к востоку от Нафпактоса. – Ред.) с теми силами, которые были в моем распоряжении. Будет ли это смелым или безрассудным шагом, станет известно в следующие несколько часов. Мои товарищи откликнулись с энтузиазмом, но вскоре возникли возражения практического характера: артиллерия не сможет поддержать высадку; расстояние слишком велико. Военные инженеры обратили мое внимание на высоту волн и состояние жалких рыбачьих катеров. Возражения накапливались, но я уже принял решение. Неожиданная атака должна быть успешной.
   В гавани нами были обнаружены два убогих рыбачьих катера. Их экипажи были доставлены на место. 2-я рота 1-го разведывательного батальона СС должна была попытаться провести рекогносцировку. Сильные руки эсэсовцев подняли тяжелые мотоциклы БМВ и поставили их в катера. Первый катер взял на борт два мотоцикла с коляской и 15 человек. На следующий катер мы погрузили противотанковую пушку и несколько мотоциклов. Боевая задача: перекрыть дорогу, а в случае чрезвычайной ситуации уйти в горы.
   Затем моторные катера вышли из гавани. Я простился с Хуго Краасом и со штурмбаннфюрером СС Грецехом. Те, кто остался, окрестили мотоциклистов «группой смертников». Кто-то в шутку сказал: «Осторожно, мина по курсу!» Все засмеялись. Молодой солдат крикнул в ответ: «О какой мине речь? Для этого «ялика» хватит и гранаты!» Катерок сильно закачало. Волны окатывали нас солеными брызгами. Пулеметчики заняли позицию на носу. Противотанковая пушка была готова вести огонь.
   Все лодки с нашего берега были направлены в Нафпактос. Вскоре и остальная часть роты была погружена на плавсредства. А первые катера уже едва можно было разглядеть. На волнах прыгали две крошечные точки.
   Я опять стоял на пристани и наблюдал за темными точками на воде. Красная ракета возвестила бы о провале миссии и о наличии крупных сил противника. Именно так я договорился со своими солдатами. У меня появилась резь в глазах. Вскоре я уже был больше не в состоянии ничего разобрать, но никак не мог оторваться от бинокля. К тому времени, когда я уже потерял из виду лодки, моя одежда была мокрой от пота. Мы стояли в ожидании на берегу целый час. Напряжение достигло предела. Через полтора часа опять показались две точки. Были ли это наши катера? Они становились все ближе и ближе. Вскоре можно было ясно различить их очертания, и нам даже видно было движение. Возле меня уже образовался круг из окурков, а я зажигал очередную сигарету. Однако я уже успокоился и начал верить в успех нашей операции.
   Вдруг на берегу остановился, весь в пыли, штабной автомобиль, а из него выпрыгнули возбужденные офицеры. Я узнал своего уважаемого командира, Зеппа Дитриха, и доложил о своем решении и о ходе операции к настоящему моменту. Делая доклад, я обратил внимание на его прежнюю чертову одышку и взгляд, окинувший меня с головы до ног. Затем надо мной разразилась буря: «Вы что спятили, принимая такое идиотское решение? Вас следует отдать под трибунал! Как вы можете так обращаться с моими солдатами?» Я не осмелился что-либо ответить на этот поток несомненно оправданного негодования. Я стоял у старой стены гавани «поджав хвост» и желал только, чтобы все это кончилось. Вдруг возникла неловкая пауза. Только мои солдаты тихо посмеивались, как будто хотели сказать: «Держись, не обращай внимания на его «лай». Может быть, он и прав, но переправь нас через залив сейчас, чтобы мы могли еще что– нибудь совершить!»
   Тем временем катера приблизились, и в бинокль можно было различить детали. В обоих катерах было полно солдат. Обратно возвращалось больше людей, чем я посылал. Я не смел сказать это вслух, но было именно так. На обоих катерах обратно везли захваченных в плен английских солдат. Зепп Дитрих посмотрел на меня, повернулся и пошел. Больше не было произнесено ни слова.
   У меня больше не было причин для отсрочки. Груженые моторные лодки поплыли в направлении возвращавшихся катеров. Напряженно я ожидал донесения с другого берега. Что там произошло? Ротенфюрер СС докладывал: «Через полчаса движения на этих скорлупках перед мачтами предстала глыба гористого побережья полуострова Пелопоннес. Теперь наступило последнее испытание. Все внимательно рассматривали в бинокли берег. До него 800 метров, 700 метров, 600 метров, 500 метров – оттуда, конечно, должен застрочить пулемет. Каких-то людей в форме между домами и на берегу можно было разглядеть в бинокли и невооруженным глазом. Мы уже ни о чем больше не думали. Мы лежали в катере, держа винтовки и пулеметы на изготовку, и к десантированию были готовы. Едва достигнув суши, мы спрыгнули за борт и помчались к домам. И как раз в тот самый момент, когда бежали, на дорогу из-за поворота, примерно в 50 метрах от нас, вырулил коричневый бронеавтомобиль, повернул свою башню и навел стволы своего орудия на берег. Нас, только что высадившихся, сначала парализовало от неожиданности, но потом мы, взяв себя в руки, «дружески» помахали бронемашине. Стоявшие на берегу в рубашках с короткими рукавами и без головных уборов, мы выглядели как бандиты. Машина томми взревела, повернула обратно свою башню и удалилась.
   Что произошло? Эти парни не признали в нас немцев? Мы стояли у первых домов, прищурив глаза и напрягшись. Посмотрев назад, на другую часть Греции, мы не увидели ничего, кроме воды, а вдали за ней – крутые, мрачные горы. Надо было действовать. Мы знали, что наши товарищи на той стороне залива ждут. До подножия гор от берега здесь было чуть более 100 метров, где проходили железная и автомобильная проселочная дороги. Мы мчались вверх по дороге и прикрывали наш восточный фланг – с той стороны, откуда появились англичане. Едва мы добрались до дороги, как снова услышали шум двигателя. Командир взвода велел нам уйти в укрытия. К тому времени из своих домов уже вышли местные жители – виноградари и рыбаки.
   Увидев иностранных солдат, до того скрывавшихся среди валунов и в кустарнике, они в страхе бросились на землю. Но и наши сердца бешено колотились от волнения.
   Из-за поворота появился английский посыльный на мотоцикле, а за ним ехал грузовик. Британцы двигались по дороге, ни о чем не беспокоясь, поскольку бронеавтомобиль уже провел разведку. Мы подпустили англичан настолько близко, что можно было прочитать номерные знаки, пока щит с пером, рыцарским шлемом с крестом – эмблема 4-го гусарского полка – не оказался над нами. Тогда мы быстро вскочили и крикнули: «Руки вверх!» Взвизгнули тормоза. Англичане подняли голову и спрыгнули с грузовика. Нога посыльного на мотоцикле нащупывала землю. Один томми что-то крикнул, его автомат полетел в кусты. «Руки вверх! Руки вверх!» Все английские солдаты побросали оружие и подняли руки. Вдруг один из наших выбежал из-за поворота и крикнул: «Еще один грузовик приближается!» В считаные секунды эсэсовец вскочил в первый грузовик и отогнал его с дороги. Пленные были быстро отведены за дома. Появилась вторая машина, опять с посыльным на мотоцикле впереди. Удивление и изумление повторились. Один из томми только и успел воскликнуть: «Немцы?!» И в самом деле, немцы были уже здесь. За несколько минут мы взяли в плен более сорока человек, в их числе трех офицеров. Они нам сказали, что направлялись в порт Патры. Никому из британцев и в голову не приходило, что мы уже пересекли залив. Их часть все еще сражалась возле Коринфа».
   Дайте мне плавсредства! Все моторные катера и лодки в округе мы собрали. Весь батальон должен был переправиться в течение ближайшей ночи. У моего верного водителя Эриха Петерзили висела, погруженная в воду гавани, последняя бутылка игристого вина. Я взял ее под мышку и пошел навестить Зеппа Дитриха, который беседовал с английскими офицерами. Я пригласил англичан выпить с нами по бокалу. Мы сели в тень густой листвы дерева. Прежде чем я успел вымолвить хоть слово, английский офицер поднял свой бокал и выпил за здоровье своей сестры, у которой, очевидно, как раз был день рождения. Уверен, что во время этой выпивки мы не выглядели как ученые мужи.
   Я простился и прыгнул в одну из добытых нами проклятых лодок. Через полчаса болтанки по волнам я вымотался как собака. Уже не верил, что эта скорлупка, в которой мы находились, доберется до другого берега, но она нас туда доставила. Совершенно выдохнувшийся, я поприветствовал роту Крааса. Согласно приказу рота, получив машины, должна была провести рекогносцировку вплоть до Коринфа.
   Штурмбаннфюрер СС Грецех связался с комендантом города Патры и заказал у него большие моторные катера, которые должны были доставить нашу тяжелую технику из Нафпактоса. В это же время последние англичане покинули район Патр и отошли к югу.
   Во второй половине дня воздушная разведка доложила о частях противника, выдвигавшихся от Коринфа к Патрам. Дело принимало интересный оборот. Разгрузка была завершена молниеносно, и суда могли вернуться к дальнему берегу как можно быстрее. Что касается тяжелого вооружения, в нашем распоряжении было несколько противотанковых орудий и легкая бронемашина. Мы готовили англичанам «теплую встречу». Но английский полк, о котором сообщали, не прибыл; очевидно, он изменил направление движения в сторону южного побережья Пелопоннеса.
   Через службу разведки мы узнали об операциях наших парашютистов близ Коринфа и что там был размещен 2-й парашютно-десантный полк. Контакт с парашютистами следовало установить немедленно. 2-я рота 1-го разведывательного батальона СС получила приказ очистить от противника южное побережье Коринфского залива и выдвинуться для соединения с парашютистами. 1-я рота 1-го разведывательного батальона СС заняла Патры и провела разведку в южном направлении. Роты отправились на захваченных и конфискованных машинах и мотоциклах. Элегантный лимузин тащил за собой противотанковую пушку, а минометы выглядывали из спортивной машины. Взвод ротных саперов сел в автобус, и они производили такое впечатление, будто вся война их уже не касалась.
   Хотя значительная часть нашей техники все еще находилась на северном берегу залива, батальон тем не менее был моторизованным и двигался по дорогам Пелопоннеса. Но я не был удовлетворен скоростью. Догнав 2-ю роту 1-го разведывательного батальона, я максимально быстро помчался к Коринфу. Интуиция говорила мне, что британцы уже ушли на юг. Наш лимузин бешено мчался по размытой дороге вдоль берега. Мелкие рыбацкие деревушки выглядели под лучами палящего южного солнца спящими и покинутыми. Проехав очередной небольшой поселок, прямо за поворотом я заметил, как по дороге уезжала машина, гнавшая на полной скорости к усадьбе. Тут мы с ней поравнялись. Мои боевые товарищи, закричав «Томми!», молниеносно вскинули оружие. Я бросил еще один взгляд на этого томми и увидел в его руках немецкий автомат МР.38. Тут же я заметил и каску немецкого парашютиста. Парашютисты тоже нас узнали и опустили свои автоматы. Они тоже поначалу приняли нас за британцев. Еще через несколько минут прибыла вся моя рота и установила контакт со 2-й парашютно– десантной ротой. Полковник Штрум начал преследование англичан в южном направлении.
   Мы немедленно развернулись и помчались обратно в Патры. Ночные тени уже опускались на землю. Тем временем 3-й батальон моторизованной бригады СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» тоже переправился через залив Патраикос и начал преследование британцев, отходивших на юг Пелопоннеса. В этом батальоне был и машинист. Он раскочегарил топку паровоза в Патрах и повез батальон на юг по железной дороге вдоль западного берега полуострова. На командном пункте бригады в тот день я встретил теперь уже дружелюбно настроенного Зеппа Дитриха. Все молчали, пока я докладывал ему об установлении контакта с десантниками. С усмешкой он протянул мне руку и сказал на своем баварском диалекте: «Эй, Курт, вчера я думал, что ты рехнулся. Теперь беру свои слова обратно. Это было блестяще. Давай-ка расскажи мне, как тебе пришла в голову эта безумная идея».
   Я видел, как сзади мой адъютант уже отмечает на нашей карте новые проходы и все посматривает на часы. Я едва успел предоставить Зеппу Дитриху нужную ему информацию, как он дал мне новое задание. Батальон должен был снова собраться и, продолжая преследование противника, провести рекогносцировку в направлении Калумата (административный центр Месинии) через Пиргос, Олимпию и Триполис.
   Мои товарищи лежали в кюветах по обе стороны дороги и спали как убитые. Тем временем прибыла новая бронетехника и другие машины. Батальон снова был готов к операции. Перед рассветом началось наше движение на юг Пелопоннеса. Бесчисленные британские машины выстроились на дороге. Англичанам пришлось их бросить из-за нехватки горючего. Некоторые трофеи оказались нам весьма кстати. Мы даже нашли в целости и сохранности бронетранспортеры и небольшие пулеметы Брена (7,7-мм) на них. Греки в Пиргосе (административный центр Элиды) встречали нас вином и субтропическими фруктами. Я прервал движение в Олимпии и сводил своих солдат на знаменитый древнегреческий стадион. Мэр Пиргоса провел нас через классическую арену, а также не забыл показать памятник Генриху Шлиману (немецкому археологу, открывшему местонахождение Трои, проводившему раскопки в Микенах). Более часа мы бродили по усыпанной камнями земле, восхищаясь удивительной мозаикой и впечатляющими постройками этого исторического места.
   В Триполисе (административный центр Аркадии) мы соединились с армейскими частями, атаковавшими англичан в южных портах. Унтерштурмфюрер СС Теде, командир разведывательной группы на бронемашинах, вернувшихся из Каламата, докладывал: «Идет разгром противника, оказавшегося в безвыходном положении между огнем и водой». Сражение в Греции было практически закончено.
   Дорога вела нас через Патры и Коринф в Афины. Предполагалось, что в Афинах мы примем участие в параде под командованием фельдмаршала Листа. После стольких впечатлений мы пересекли глубоко врезавшийся в перешеек Коринфский канал и в тот же вечер стояли у Акрополя. Многие из моих соратников, никогда ранее ничего не знавшие о классической античной культуре, были поражены ее техническими и культурными достижениями, сделанными две с половиной тысячи лет назад. Любители классицизма, имевшиеся среди нас, воодушевились и, наверное, впервые именно в Акрополе и Пропилеях (парадный вход в Акрополь) смогли по-настоящему приобщиться к классической античной культуре. Для них посещение древней Эллады было как бы возвращением в юность нашей цивилизации. (Пришедшие с севера эллины завоевали Грецию около 2220–2000 года до нашей эры. Затем около 1125 года до нашей эры сюда пришла новая волна – греки-дорийцы. В это время другая часть индоевропейского массива (из которого вышли эллины, хетты и др.), около 1500 года до нашей эры давшая начало близкородственным германцам, славянам и балтам, оставалась практически на месте. На это и намекает Мейер, чтобы показать, насколько глубоко закладывался фундамент, на котором возводился тысячелетний рейх. – Ред.) Мы повидали места, которые до этого никогда не видели, но именно здесь мы, окутанные мистической силой, черпали новые силы из наследия эллинов и были готовы шагать дальше, идя на жертвы во имя родины.
   Греческий солдат стоял в карауле у памятника неизвестному солдату. Здесь была увековечена память храбрых солдат, пожертвовавших за свою страну всем. Мы двигались через Фермопилы, Ларису и перевал Клиди мимо сгоревших танков и бронемашин и свеженасыпанных могильных холмов, через Монастир (Битолу), Белград и Вену в район восточнее Праги. Здесь мы вновь обрели чувство реальности и занялись приведением в порядок своего оружия и военной техники. Мы не имели понятия, что нас ожидало. Войска были в лихорадочном возбуждении. Прибыла новая военная техника и более совершенное вооружение. Был проанализирован опыт Балканской кампании, и опять началась интенсивная подготовка.
   Все, что мы делали, было подчинено скорости исполнения. Опыт нас научил, что только тот, кто действует быстрее, одерживает победу, а в бою выживает только самый проворный солдат.
   Товарищеские отношения в моем батальоне были подобны содружеству большой семьи. Железная дисциплина была становым хребтом этого сообщества. Мы подходили к каждым последующим учениям проникнутыми этими основополагающими ценностями и выковали инструмент, на котором я мог «играть все симфонии» боя. Ротные командиры и командиры взводов виртуозно владели искусством игры на этих «клавишах». И мои молодые товарищи стали солдатами, которыми я мог командовать, не особенно «держа в узде», а они понимали меня с полуслова. Мои солдаты не были несведущими болванами, которых удерживает вместе славянское зомбиподобное послушание. Нет, передо мной стояли молодые личности, которые верили в себя, в свои собственные ценности и в свои собственные силы.

Война с Советским Союзом

   Новость о нападении на Советский Союз поразила нас как удар молнии. Находясь в Чехии, мы слушали по радио, как Адольф Гитлер оправдывал свое решение стремлением окончательно разделаться с большевизмом, угрожающим всему миру. С дурным предчувствием того, что нам может достаться та же лихая доля, что и нашим отцам, ставшим жертвой войны на нескольких фронтах в 1914–1918 годах, мы готовились к самой жестокой из войн, в которой когда-либо приходилось участвовать солдатам.
   Утром 27 июня 1941 года наш батальон двигался маршем на восток мимо ликующих жителей через Оломоуц в Моравии, Рацибуж и Бытом в Силезии. 30 июня мы переехали через Вислу возле Аннополя и в 8.00 достигли русской границы возле населенного пункта Устилуг.
   Тем временем наши силы уже продвинулись далеко на восток. Развернутая из бригады в дивизию «Лейбштандарт «Адольф Гитлер» была придана группе армий «Юг» (командующий фельдмаршал фон Рундштедт), ближайшей задачей которой был прорыв моторизованными частями в направлении Киева, в ходе которого силы русских к западу от Днепра должны быть уничтожены. Для выполнения этой задачи в распоряжении группы армий было 26 пехотных дивизий, 4 моторизованные пехотные дивизии, 4 егерские (стрелковые) дивизии и 5 танковых дивизий. Поддерживал наступление группы армий «Юг» 4-й воздушный флот под командованием генерал-полковника Леера (всего в группе армий «Юг» насчитывалось 57 дивизий и 13 бригад, в том числе 13 румынских дивизий, 9 румынских и 4 венгерские бригады. – Ред.). Фельдмаршалу фон Рундштедту противостоял маршал Буденный (Буденный был главкомом войск Юго-Западного направления с июля по сентябрь 1941 года; войсками Киевского Особого округа на направлении главного удара группы армий «Юг» командовал генерал-полковник Кирпонос. – Ред.) с 40 пехотными (стрелковыми) дивизиями (советская дивизия начала войны более чем в полтора раза уступала по численности личного состава германской пехотной дивизии; в дальнейшем – еще больше. – Ред.), 14 моторизованными дивизиями, 6 механизированными корпусами и 21 кавалерийской дивизией.
   Русские упорно и стойко сражались за каждую пядь земли. Ожесточенные бои шли по всему фронту, когда мы 1 июля достигли автострады «Север» у Луцка. 2 июля мы получили приказ двигаться на Ровно через Клевань и установить там контакт с III моторизованным корпусом (генерал фон Макензен). Было получено донесение, что III моторизованный корпус окружен под Ровно. Крупные механизированные соединения противника атаковали наши растянутые фланги.
   Ситуация с противником была чем-то совершенно новым для нас. Слегка обескураженный, я посмотрел на свои карты, чтобы проинформировать своих солдат о ситуации. Прежние критерии были уже не применимы. Где же четкое разграничение между нами и противником? Далеко впереди танковые дивизии III моторизованного корпуса развернули боевые действия к востоку от Ровно. Немецкие пехотные части вели бои в нескольких километрах впереди нас, а войска русских сражались к северу и югу от нас. После безуспешных попыток дать своим товарищам ясную картину позиций, я суммировал положение следующими словами: «На сегодняшний день противник повсюду!» Я еще не осознавал, когда обращался к своим солдатам, насколько близок был к истине, резюмируя создавшуюся ситуацию.
   В паре километров к востоку от Луцка, рядом с железной дорогой мы наткнулись на последние аванпосты пехотного батальона. Клубы густого дыма показывали нам местонахождение подбитого русского танка. Темный лес тянулся по обеим сторонам дороги, по которой мы двигались в восточном направлении. Нам предстояло преодолеть расстояние в 60 километров, чтобы добраться до Ровно. Достигнем ли мы своей цели вовремя и сможем ли обеспечить нашим товарищам из 25-й пехотной (моторизованной) дивизии ощутимую поддержку? Я дал сигнал передовым подразделениям начать движение в надвигавшуюся ночь. Впереди был Фриц Монтаг. Монтаг был ветераном Первой мировой войны и командиром мотоциклетного взвода 1-й роты 1-го разведывательного батальона СС.
   Сначала медленно, затем все быстрее, авангард двигался вперед в темные леса. Мне хотелось крикнуть: «Стой! То, что я вам вдалбливал, неправда! Машина – не ваш друг. Двигайтесь медленно, или вы приедете к своей смерти!» Но мои губы оставались сжатыми. Они были сжаты так, что не оставляли щели для потока воздуха. Прищурив глаза, я проследил взглядом за передовыми подразделениями колонны, все дальше и дальше углублявшимися в лес.
   По обочинам дороги стояли подбитые русские танки. Грузовики и гужевой транспорт были брошены под деревьями. В одном месте мы нашли 12 замаскированных русских легких танков Т-26. В них не было горючего, и они были также брошены. Готовый к бою батальон двигался через огромную пустошь, протянувшуюся на север. Вдруг я увидел, как передовой взвод исчез, а 20-мм пушка нашей бронемашины открыла огонь по отдельным кустам. Затем четыре или пять этих «кустов» двинулись на нас и стали стрелять с расстояния около 150 метров. Хорошо замаскированные русские танки (видимо, устаревшие легкие пулеметные. – Ред.) атаковали маршевую колонну. В мгновение ока все попрятались в зарослях и наблюдали за дуэлью между нашими бронемашинами и танками противника. Несколько наших противотанковых пушек вступили в бой и положили конец сумятице. Через несколько минут мы возобновили марш. Горевшие танки еще долго освещали ночное небо за нами. Так в 19.30 мы обменялись первыми выстрелами с советскими войсками. Для того чтобы быть уверенным, что мы выполним задачу, я направил боевую разведгруппу в южном направлении и велел выйти к Клевани через Олыку и ждать батальон в Клевани.
   Когда мы достигли Стовека и двинулись дальше на восток, нас уже окутала сплошная темнота. Вскоре после полуночи я разглядел грузовик, пересекавший дорогу прямо передо мной, а затем и другие машины на узкой лесной дороге. Русские! В течение нескольких минут мотоциклисты открыли в их направлении пулеметный огонь. Несколько вражеских грузовиков вспыхнули как факелы, и высокие снопы огня осветили перекресток лесных дорог. Лес оказывал неземное воздействие. Темнота действовала подавляюще и чрезвычайно нагнетала напряжение. Мне было не по себе; такой бой был для меня слишком непредсказуемым, и, помимо всего прочего, у меня не было необходимого опыта войны с русскими. Час за часом мы двигались в темноте. Более 30 километров все еще отделяли нас от Ровно. В паре километров от Клевани – сразу за лесом, который, слава богу, миновали, мы остановились, и батальон сомкнул строй.
   Мы слышали шум ожесточенного боя, доносившийся со стороны Клевани. Поднимавшиеся вверх огненные вспышки указывали нам место сражения. Когда я уже собирался двинуться на Клевань, позади меня раздался ужасный крик. Среди взрывов гранат, ругавшихся солдат, скрежета танковых гусениц и грохота ломающегося металла я смог различить очертания танка в колонне. К своему ужасу, я увидел, что танк шел напролом прямо через мотоциклы. Затем он резко вывернул через дорогу влево и исчез в темноте. Едва мы оправились от этой неожиданности, как такой же трюк был повторен несколько поодаль, в конце колонны. Два вражеских танка въехали в нашу маршевую колонну в темноте и заметили свою ошибку только во время остановки. Мы, со своей стороны, приняли их за наши собственные бронемашины и, таким образом, двигались по лесной дороге в компании с русскими. Другие русские танки были замечены слева от дороги.
   Боевая разведгруппа, которую я направил к Олыке, связалась с частью 3-го батальона 1-го пехотного полка СС и испытывала сильное давление со стороны крупных русских сил.
   12-я рота 1-го пехотного полка СС запросила помощи, поскольку русские ее окружили. Так что нам, как только рассвело, пришлось спасать оказавшиеся в угрожающем положении подразделения и продолжать наступление в направлении Ровно. Мы быстро устремились вперед. Русские вели бой за дорогу. Тем временем стало совсем светло, и мы смогли различить длинную колонну брошенных грузовиков. Пехота противника находилась прямо перед нами в полях высокой пшеницы и пыталась одержать верх над 12-й ротой 1-го пехотного полка СС. Пока что попытки противника были безуспешными. Эсэсовская рота как раз вовремя получила подкрепление в виде нашего бронеавтомобиля.
   Не теряя времени, мы вернулись через лес в Клевань. Поселок был взят, и наступление на Ровно продолжилось. Дорога шла в юго-восточном направлении. В паре километров от Клевани дорога опускалась, затем опять круто поднималась в гору. Я двигался за взводом передового охранения и осматривал местность в свой бинокль. Вдруг мне показалось, что я вижу на склоне брошенную пушку. Среди зеленого злакового поля я различил пару светлых участков. Орудие было легкой полевой пушкой калибра 75 мм, которая была оставлена на огневой позиции. Она оказала на нас угнетающее впечатление. Впервые мы нашли брошенное на поле боя немецкое орудие. В нескольких шагах от пушки стояла выпотрошенная санитарная машина. Ее дверцы были распахнуты и залиты кровью. Молча мы обследовали опустошенный район. Не было обнаружено ни живых, ни мертвых солдат. Мы медленно двинулись вверх по подъему дороги.
   Выдававшиеся светлые участки становились видны все отчетливее; мы могли различить большой и маленький участки очень ясно. Я выпустил из рук бинокль, протер глаза и опять взял бинокль. Боже мой! Неужели такое возможно? Могло ли быть то, что я только что увидел, реальностью? Последнюю пару сотен метров мы преодолели быстро. Взвод передового охранения спешился и побежал вместе со мной к светлым участкам. Наши шаги замедлились. Мы замерли. Мы не осмеливались идти дальше. Стальные каски держали в руках так, как будто были на молитве. Ни единым словом не осквернялось это место. Даже птицы умолкли. Перед нами лежали голые тела безжалостно искромсанной роты немецких солдат. Их руки были связаны проволокой. На нас смотрели широко раскрытые глаза. Офицеры этой роты нашли еще более жестокую смерть. Они лежали в паре метров в стороне от своих товарищей. Мы нашли их разорванные на куски и растоптанные ногами тела.
   Все еще не было произнесено ни слова. Тут говорила ее величество смерть. Медленно прошли мы мимо наших убитых товарищей.
   Мои солдаты стояли лицом ко мне. Они ожидали, что я дам им объяснение или руководство о том, как в будущем вести себя в России. Мы посмотрели друг на друга. Я вглядывался в глаза каждого солдата. Не сказав ни слова, я повернулся, и мы двинулись навстречу неизвестности.
   Вплоть до 7 июля мы снова и снова отражали атаки русских к северу от Ровно. Противник нес большие потери, наши же потери были минимальными. В 14.00 мы получили приказ прикрывать фланг 11-й танковой дивизии и провести разведку к северо-востоку от Мирополя (на Житомирском направлении). В полдень следующего дня мы завязали бои с крупными силами противника в лесном районе к северу от поселка Джержинск (бывший Романов. – Пер.). Артиллерия противника вела беспокоящий огонь. Из данных, полученных разведывательными подразделениями, и от перебежчиков мы распознали моторизованный батальон с несколькими танками и батареями. К вечеру в результате прямого попадания русского снаряда мы потеряли 20-мм зенитную установку. Получивший ранения орудийный расчет был эвакуирован.
   Тем временем на автостраде «Север» ситуация стала критической. Танковые дивизии III моторизованного корпуса продвигались дальше вперед в направлении Житомира и Киева, а 25-я пехотная моторизованная дивизия, которая должна была обеспечивать прикрытие растянутого фланга корпуса, была атакована с севера крупными силами противника. Угроза нависла над автострадой «Север», жизненно важной артерией корпуса. Поэтому 9 июля мы получили приказ атаковать противника к северу от Джержинска, выдвинуться через лесистые районы на север и установить контакт с 25-м мотоциклетным батальоном вблизи Соколова.
   После массированной артиллерийской подготовки я хотел провести атаку силами моторизованных подразделений с тем, чтобы сразу же вклиниться в глубь обороны русских и реализовать преимущество фактора неожиданности.1-я мотоциклетная рота 1-го разведывательного батальона СС заняла позицию для атаки за небольшим подъемом. Фриц Монтаг опять пошел в передовой дозор. Командир роты, мой старый и верный товарищ Герд Бремер, еще раз повторил боевой приказ и пошел к своей машине. Я запретил роте вступать в бой с противником или снижать скорость, прежде чем она достигнет кромки леса. Предполагалось помчаться на полной скорости через боевые порядки противника, а все остальное предоставить сделать следующему батальону. С каждой стороны дороги были установлены две 88-мм зенитные пушки. Им была поставлена задача открыть огонь, как только рота пойдет в атаку, обеспечивая огневую поддержку. Зенитки будут расчищать путь атакующей роте.
   Ровно в 17.30 заговорили наши орудия, круша лес по обеим сторонам дороги. Взревели моторы мотоциклов; мотоциклы с колясками и сидевшие на них солдаты были похожи на хищников. Прильнув к своим БМВ, мои товарищи рванули вниз с подъема и гнали в направлении разрывов снарядов и стука пулеметов противника. За несколько секунд рота достигла края леса и пропала из вида. Мой водитель Петер нажал на педаль акселератора, и мы помчались вслед за ротой. Огонь нашей артиллерии все еще велся по опушке леса. Однако нам в ответ не было сделано ни выстрела. Маленькие грязные лошади жевали удила. Русские бежали на север по обе стороны дороги. Но что произошло потом? Рота остановилась. Она открыла огонь по бегущим русским и отдельным очагам сопротивления.
   Рота стала наступать в пешем строю и теряла драгоценное время. Этого нельзя допускать! Мы должны были достичь перекрестка дорог в нескольких километрах дальше к северу и помешать организованному отходу русских из леса к левому краю нашего фронта наступления. Разозлившись, я двинулся вперед, чтобы возобновить продвижение. Бронемашины и штурмовые (самоходные) орудия расчищали путь мотоциклистам. За считаные минуты нами были захвачены русские орудия, тягачи и грузовики. Одного нельзя было делать – это останавливаться. Нужно было продолжать движение и использовать замешательство противника!
   Измотанные безоружные русские приблизились к нам что-то крича. Сначала я не понимал, что они кричали, но потом услышал: «Украинские, украинские!» Они радовались как дети и без конца обнимали друг друга. Война для них была окончена.
   Перекрестка дорог достигли в 18.15. Мы опередили колонны Красной армии, отступавшие на восток, и разоружили их. Теперь русские оказывали сопротивление лишь время от времени. Они совершенно потеряли присутствие духа от молниеносного наступления батальона. Сотни пленных были собраны на дороге, захвачено много стрелкового и прочего оружия. Противник оказался в ситуации, которая была нам на руку. Их части только начали отход. К сожалению, мы потеряли легкий бронеавтомобиль, который был подбит огнем противотанковой пушки во время боя, но, слава богу, мы могли пожаловаться лишь на то, что за время всей операции только один наш товарищ получил ранения. Хотя мы приспособились к русской манере ведения боевых действий и чувствовали свое полное превосходство, я посчитал разумным отойти и провести ночь в освобожденном районе в лесу. Основные силы нашей дивизии все еще вели где-то бои и могли догнать нас только к утру.
   Лес был «живым». Мы слышали, как русские колонны отступали в восточном направлении. Это были последние части, отходившие с «линии Сталина» (линия укрепрайонов вдоль старой (до 17 сентября 1939 года) государственной границы с Польшей. – Ред.). Они искали путь на восток между наступающими германскими войсками – по лесам, болотам, относительно скрытым для наблюдения местам. Мы прилегли с готовым к бою оружием под рукой и ожидали нового утра. Шелест ветвей высоких деревьев смешивался с отдаленным грохотом выстрелов нескольких наших пушек где-то на востоке.
   Утреннее солнце было поистине благодатным, и Господь подарил нам чудесный летний день. Я неохотно отдал приказ двигаться на север. 1-я рота 1-го разведывательного батальона CC опять ушла вперед и ожидала на дороге, готовая к движению, когда я велел Бремеру прорываться к автостраде. Обгоняя мой бронеавтомобиль, солдаты махали руками, улыбаясь мне и доедая остатки завтрака. Что-то принесет новый день?
   Я быстро и кратко проинструктировал командира 2-й роты 1-го разведывательного батальона СС Крааса и последовал за ротой боевого походного охранения. Около пяти минут я следовал впереди. Помимо моей командирской машины (переделанной из средней бронемашины связи) компанию мне составили двое посыльных на мотоциклах. Гейнц Дрешер, мой блестящий переводчик, и я сидели на бронемашине, когда преодолевали небольшой подъем, и смогли разведать маршрут на несколько километров. Издали нам было видно, как исчезают за поворотом последние мотоциклисты. Основные силы батальона последуют за нами через несколько минут; они ждали, когда к колонне присоединится артиллерия. Мы молча смотрели вперед и наслаждались прекрасным солнечным днем. Поразительно, как в ходе боевой операции быстро забываешь кровопролитные сражения и считаешь даже несколько минут покоя даром Божьим. Глубокая тишина была нарушена событием, которое, пожалуй, было самым интересным из всего случившегося со мной за годы фронтовой жизни.
   К своему великому удивлению, я увидел русскую противотанковую пушку на огневой позиции, уже проезжая мимо нее. За щитом пушки были видны напряженные лица нескольких русских солдат. Я хотел крикнуть, но подавил крик и дал своей бронемашине проехать вперед еще метров двести, прежде чем остановил ее. Посыльные на мотоциклах были кратко проинформированы о пушке, а я направился с двумя офицерами и четырьмя солдатами в лес, чтобы нейтрализовать «забытую» противотанковую пушку с тыла. Словно краснокожие на тропе войны, мы пробирались через высокие заросли вереска и черники, от дерева к дереву. Я рассматривал пушку сквозь деревья. Орудийного расчета уже не было видно. Может быть, русские артиллеристы убежали? Неужели они бросили свое орудие? Я крепко сжимал в руках, держа палец на спусковом крючке, свой автомат МР.38. Мои глаза все еще были прикованы к артиллерийской позиции. Я слышал дыхание Дрешера за своей спиной и не осмеливался обернуться. Шаг за шагом мы приближались к пушке.
   «Стой! Стой! Руки вверх!»
   На меня смотрели, смешно гримасничая, русские. Я стоял, окруженный русской ротой. Все это время мои товарищи и я пробирались в проходе между двумя русскими взводами. У меня кровь застыла в жилах. На нас было наведено множество винтовок. Ошеломленно смотрел я на окруживших меня людей. Сила тут уже ничего не решала. Приглушенным голосом я скомандовал своим товарищам: «Не стрелять». Стволы опустились. Атлетического сложения, симпатичный офицер стоял в 10 метрах от меня. Я пошел к нему. Он тоже отделился от своих товарищей и направился ко мне. Стало тихо. Русские солдаты и мои товарищи наблюдали за этой встречей. Мы остановились в двух метрах друг от друга, каждый взял свое оружие в левую руку и почти одновременно приветствовал противника. Затем мы сделали последний шаг и пожали друг другу руки.
   Все это время я не испытывал никаких эмоций. Я не чувствовал себя ни побитым, ни победителем. Когда мы выпрямились после легкого наклона, то каждый объявил другого своим пленником. Русский смеялся, как будто я выдал лучшую шутку года. Его большие голубые глаза задорно сверкали, глядя на меня, в то время как я сунул руку в карман и вытащил для него пачку сигарет. Он вежливо подождал, пока я зажму сигарету между губ, затем спичкой зажег огонь. Мы оба вели себя так, будто были одни на широкой равнине и будто война уже давно забыта. Русский говорил только на ломаном немецком, а я не говорил по-русски. Я подозвал Дрешера и успел шепнуть ему: «Нам нужно выиграть время!» Дрешер и русский пустились в длительные переговоры о том, чья сторона должна сложить оружие.
   Пока все это происходило, я ходил от одного русского к другому и предлагал сигареты. С усмешкой молодые русские солдаты брали сигареты и нюхали, прежде чем вставить конец сигареты между губ. Они наслаждались ароматом сигарет. Я дружески похлопал по плечу каждого русского, показывая, что им следует положить оружие на землю. Но в мгновение ока пачка опустела. Только тогда я осознал, что несколько удалился от Дрешера и стоял среди русских один. Я был несказанно рад, как только воссоединился с группой своих вокруг Дрешера. По интонации офицера я понял, что его терпению скоро придет конец. Очень медленно я придвинулся поближе к краю леса, чтобы заставить Дрешера и русского продолжить свои переговоры вне леса. Я ждал подхода батальона. Он мог появиться в любой момент и прекратить этот кошмар.
   Мы все трое стояли на опушке леса и пытались еще раз объяснить русскому, что его подразделение окружено, а авангард нашей 1-й танковой группы уже почти достиг Киева. Тогда русский энергично покачал головой и велел Дрешеру сказать мне, что он офицер, а не тупица. В этот момент на дороге прогремел взрыв, и я увидел объятый пламенем легкий бронеавтомобиль. Русская противотанковая пушка подбила его с расстояния примерно в двадцать метров. Клубы густого дыма поднимались в небо. Поскольку я знал, что все мои машины всегда двигались довольно рассредоточенно, чтобы иметь достаточный сектор обстрела, следующая машина могла появиться в любой момент. Ее башня появится из-за подъема в любую секунду. Русский настойчиво требовал, чтобы я положил на землю автомат. Я попросил Дрешера объяснить русскому офицеру, что я не понял последнего предложения и что он должен показать мне, что имеет в виду.
   Русский посмотрел на меня недоверчиво и положил свой прекрасный автомат (видимо, автоматическая винтовка Симонова образца 1936 года – Ред.) с оптическим прицелом на дорогу. Ему не следовало этого делать. С быстротою молнии я оказался возле оружия, наступив на него, и встал, напирая своим плечом на плечо соперника. И мы оба стояли, как статуи, между русскими с одной стороны дороги и моими товарищами с другой.
   Все мои солдаты перебрались на нашу сторону дороги. Из глубины леса голос комиссара фанатично призывал к действию. Все больше русских винтовок было наведено на меня, и я даже еще теснее прижался к офицеру. Даже Дрешер спрятался в кювете. В этот момент мимо меня пробежала тень. Я не смел оглянуться, но тем не менее я понял, что это были мои бронемашины. Все произошло молниеносно. Команды комиссара не оставляли сомнений в том, что огонь может быть открыт в любой момент. Я последний раз посмотрел в глаза своему противнику. Он чувствовал, что надвигалось. Спокойно он посмотрел в ответ. Затем я прокричал: «Огонь!»
   Взрывы осколочных снарядов 20-мм автоматических орудий бронемашин сотрясли лес. Мои товарищи бросили гранаты через дорогу, а я мгновенно прыгнул в кювет. Русский командир лежал на дороге. Война для него была окончена.
   Мы попытались ретироваться, но это было невозможно. Впереди был небольшой мост. Бронемашине оставалось пройти вперед пару сотен метров, когда русская противотанковая пушка перенесла туда огонь. Становилось неуютно. Мы ожидали, что русские атакуют через дорогу в любой момент. В этот момент произошло то, чего я никогда не забуду. Наш самый юный посыльный на мотоцикле Гейнц Шлунд (впоследствии ставший чемпионом Германии в беге на 1500 метров) вскочил, побежал к своему мотоциклу с коляской, прыгнул на сиденье и исчез. Я видел, как он ехал к бронемашине, крикнул что-то ее командиру, а потом вернулся к нам. Он помахал мне. Я вскочил и опустился поперек между сиденьем и коляской. И мы помчались назад к своему батальону.
   2-я рота 1-го разведбатальона СС спешивалась, а руководил атакой Хуго Краас. Тяжелые орудия, минометы и пехотинцы со стрелковым оружием быстро заняли позиции. Бой был тяжелым. Русские сражались за каждым деревом. Но это было бесполезно. Через пятнадцать минут все было кончено.
   Я поискал русского командира и нашел его с пробитой пулями грудью. Он был похоронен в той же могиле, что и мои павшие в этом бою товарищи.

   После боя у Маршилиевска мы достигли автострады «Север», по которой двигались части 25-й пехотной моторизованной дивизии и части обеспечения 13-й и 14-й танковых дивизий. В числе убитых в Маршилиевске русских был комиссар Нойман. Нам было любопытно, не немец ли он. 25-й мотоциклетный батальон завязал ожесточенный бой к северу от Соколова и запросил нашей помощи. Я предоставил в их распоряжение пару штурмовых (самоходных) орудий, которые в скором времени оказали поддержку батальону.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →