Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

37% людей думают, что часто/иногда можно соврать о своем возрасте.

Еще   [X]

 0 

Детский дом и его обитатели (Миронова Лариса)

Нет на земле более мучительного горя, чем сиротство… Тем более, сиротство при живых родителях. Боль ребёнка облегчается людской добротой, испокон свойственным нашему народу милосердием. Но никто не заменит ребёнку его настоящих родителей. Так распорядилась природа души человека. Вдвойне ужасает, когда святым чувством долга прикрываются жестокие и корыстолюбивые люди там, где, казалось бы, и мысли столь кощунственной возникнуть не может – в некоторых наших детских домах и школах. Как такое могло случиться? Кто виноват в жестокости подрастающего поколения?

Год издания: 0000

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Детский дом и его обитатели» также читают:

Предпросмотр книги «Детский дом и его обитатели»

Детский дом и его обитатели

   Нет на земле более мучительного горя, чем сиротство… Тем более, сиротство при живых родителях. Боль ребёнка облегчается людской добротой, испокон свойственным нашему народу милосердием. Но никто не заменит ребёнку его настоящих родителей. Так распорядилась природа души человека. Вдвойне ужасает, когда святым чувством долга прикрываются жестокие и корыстолюбивые люди там, где, казалось бы, и мысли столь кощунственной возникнуть не может – в некоторых наших детских домах и школах. Как такое могло случиться? Кто виноват в жестокости подрастающего поколения?


Лариса Миронова Детский дом и его обитатели (записки воспитателя)

   Посвящается Вадиму Барскому,
   активному пропагандисту моих трудов

Предисловие

«Борис Годунов»
А.С. Пушкин
   Повесть «Детский дом» впервые была опубликована в 1987 году в журнале «Урал» (№ 6) с большими сокращениями. Затем повесть была издана в Москве – отдельной книгой в издательстве «Современник» и в издательстве «Молодая гвардия» (журнальный вариант, в двухтомнике «Тёплый дом», ред. А. Лиханов). Книга «Современника» издавалась в формате: Библиотека «В начале жизни», поэтому текст повести вынужденно претерпел определённые «форматные» изменения, хотя и не очень существенные – добавились некоторые дидактические рассуждения, также был опущен ряд рассуждений, которые в то время воспринимались как спорные.
   Данное издание свободно от прежних форматных рамок и является наиболее полным, максимально соответствующим авторскому рукописному тексту. Кроме того, в книгу включены опубликованные в периодике в 1987-90 годах рецензии известных критиков на повесть «Детский дом», т. к. в них содержится много интересных, оригинальных рассуждений, существенно расширяющих рамки затронутой автором темы.

   В сборник, помимо повести «Детский дом и его обитатели», включены также: притча «Рим – мир наоборот» (2007), статья «Когда прошлое течёт в будущее» (1997), биография автора и аннотация к последним книгам (2003-07 г.г.) – пять романов, рассказы.

Глава 1. Две копейки дайте!

   Был конец лета, на редкость жаркого, изнуряющего. Оставался ещё маленький хвостик отпуска. Ехать куда-то (всего-то несколько дней!) бессмысленно. И я, безвыездно запечатанная в раскалённых стенах по-летнему суматошного города, была счастливо предоставлена самой себе. Вот брела по незнакомой мне улице на окраине рабочего квартала – и вдруг… кто-то дергает сзади за рукав и говорит что-то полушёпотом… жалобно так смотрит и канючит: «Тёинькаааа… две копейки дайте, а? Чтоб позвонить»… Девочке было на вид лет семь. Я пошарила в кармане.
   – Вот гривенник, им тоже можно…
   Девочка взяла монетку и, тут же забыв обо мне, отошла прочь. Их было трое – маленьких христарадниц – кучно стоявших поодаль. Ссыпав в горсть собранные монетки, они их громко пересчитывали. Одеты все одинаково – вельветовые платья в горох, кеды на босу ногу. Две коротко пострижены, одна с косичкой, в платке…
   Ночью бессонница. Наутро в телефонной книге стала искать адреса детских заведений – что-то типа исправительных колоний для малолетних нарушителей. Я и подумать не могла, что в нашем городе есть детские дома! И что вообще они где-то есть…
   Когда-то в детстве я видела детдомовских детей, но это были настоящие сироты. Их родители погибли на войне. Детдомовцев водили по выходным в кино, а мы, уличная компания домашних, бежали за ними вслед и кричали:
Открывайте ворота,
Едет пан сирота.

   Дети бывают удивительно жестоки в своей очаровательной непосредственности… Но эти – то откуда? Конечно, никаких адресов в справочнике я не нашла. Поехала на то самое место, где вчера встретила безнадзорных малышек, бродила-бродила и, наконец, набрела на унылую кирпичную коробку в пять этажей с огромной пугающей вывеской «Детский дом». Застучало в висках. Откуда?! Прямо на ступеньках столкнулась нос к носу со вчерашними девчушками.
   – Жаловаться идёшь, тётька-мотька? – прыгая на одной ножке, задиристо выкрикивала девочка, обнаружив солидную недостачу передних зубов. Остальные весело засмеялись. Преодолев смущение, я решительно дернула дверь и… чуть не загремела со ступенек – с виду тяжелая, она едва держалась на петлях. (Потом я уже узнала – дверь регулярно высаживали «бывшие», так здесь называли выпускников.) Вошла, озираюсь – нет ли поблизости вахтера или дежурного. Однако, никого, кроме снующей «взад-назад» малышни, на первом этаже не обнаружилось. Дети же на мои расспросы ничего вразумительного сказать не могли. Долго бы мне пришлось блуждать по этажам, если бы на моё счастье вдруг не наткнулась на очень серьёзного и сравнительно молодого человека с кистью в руках.
   – До конца по коридору. Потом направо. Резиденция там, и всё начальство в ассортименте – и директор, и завуч, и даже завхоз. Триумвират в полном составе, – забавно картавя, произнес он.
   – А остальные педагоги… где?
   – Все при деле, надо понимать, – уже начиная раздражаться, ответил он. – Да и я вот, как видите…
   Не очень вежливо махнув перед моим носом кистью, с которой жирно стекала белая эмаль, он протяжно вздохнул, что могло, вполне возможно, означать следующее: «Здравствуйте-приехали, ещё одна на нашу голову…»
   – О, простите, ради бога! – горячо прошептала я, хватая его за рукав. – И в мыслях не было вам мешать! Но согласитесь – всё же странно: в таком огромном доме, буквально кишащем маленькими детьми, я до сих пор не встретила ни единого взрослого!
   – Понял. Вы боитесь заблудиться. И вы правы – здесь настоящие джунгли.
   Положив кисть на тряпку, он почти с отвращением начал, загибая пальцы, объяснять, что: дети всего как три дня из лагеря; у воспитателей дел по горло (проверить, что из одежды сохранилось, а что – получить из бэ-у; подобрать учебники по комплектам); ну и всё такое. Я уже раскрыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но он, приложив палец к моим губам, назидательно сказал:
   – Любопытство – не порок, но и не украшение, мадам, – и гордо удалился.
   Я рванулась за ним – тысячи «почему» тревожно роились в мозгу, но человек с кистью уже скрылся за поворотом в одном из многочисленных мрачноватых переходов. Вместе с ним скрылась за горизонтом разумного надежда разузнать хоть что-нибудь об этом странном месте, я, наконец, набрела на кабинет директора.

Глава 2. А не пойти ли вам на отряд?

   В кабинете я обнаружила приятную, округлых форм женщину лет сорока. Очень милая… – с надеждой и даже как-то радостно подумала я – совершая, тем самым, первую жестокую ошибку. На краю большого дубового стола стояла пузатая ваза с полуголыми тётями на выпуклой серединке. Букет ирисов, уже порядком подвявший, издавал пряный резкий запах. Она машинально выдергивала из вазы сухие прозрачные листья, так же машинально скручивала их в жгутики и бесконечно наматывала на указательный палец. Доброжелательно прищурившись и внимательно выслушав мой сбивчивый рассказ, директриса, с утвердительной интонацией, вдруг сказала:
   – А не пойти ли вам на отряд?
   Я, лишившись дара речи от приятной неожиданности, тупо трясла головой.
   – Так. Поставлю на первый. Это старшие. У них как раз уходит воспитатель. С документами не спешите… пока… готовьте детей к школе, – раздумчиво добавила она и тут же занялась своими делами, давая понять, что аудиенция закончена – уже шелестит пачками накладных, какова!
   – Так познакомьте же меня с детьми! – взмолилась я, совершенно сбитая с толку и потрясённая столь стремительным развитием грозивших стать эпохальными событий – не шило ведь на мыло меняем…
   – Пойдёмте, – пожав плечами, сказала она со странной улыбочкой «а ля Джоконда» на ярко накрашенных полных карминных губах. В отрядной никого не оказалось. Пустая комнатёнка на пятом этаже. Мебели совсем никакой, если не считать нескольких колченогих стульев в углу, нахально выпятивших распотрошённые внутренности. Да, весёленькое начало… Мы поднялись на третий этаж, где были спальни детей. Обитательницы комнаты лежат в одежде и обуви на свежих покрывалах. На кедах глина. Обсыхая, она щедро сыплется на постель.
   – Опять наляпали? Сейчас же снять! – выкрикнула Людмила Семеновна, указывая перстом на стенку.
   Картинки из журналов – синеглазый Делон, знойный Боярский… Она уже совсем не та, что была недавно в кабинете. Куда девалась её представительность, радушная улыбка! В полном смятении и страхе я внезапно бойко выпалила:
   – Добрый день, девочки!
   – А что, правда? – сказала одна из них, обращаясь к своей подружке.
   – Я теперь буду вашей воспитательницей. Меня зовут Ольга Николаевна…
   Не успела я произнести эту запоздалую дань вежливости, как одна из девочек, лихо цыкнув зубом, коротко и категорично выдала:
   – Пшшшла вон.
   Я вздрогнула, всё нутро моё тревожно заныло. Бегом, бегом отсюда, из этого вертепа! Пока живьём не слопали.
   – Это не вам, – сказала девочка, обратив, наконец, и ко мне своё безразличное лицо.
   Скользнув взглядом в мою сторону, Людмила Семёновна неуклюже засуетилась и поспешила на выход.
   – Вы уж тут сами… Ещё две комнаты на втором этаже. Трудные дети, трудные… – скороговоркой произнесла она над моим ухом и тут же исчезла за дверью.
   Теперь я почувствовала себя увереннее – по крайней мере, не будет лишних свидетелей моего позора. Девочки молчали, молчала и я. Присев на край тумбочки, украдкой разглядываю своих будущих воспитанниц. Мои будущие воспитанницы, однако, не проявляли ко мне ни малейшего интереса. Молчание становилось непереносимым, угнетающим, и я, усевшись удобнее и набрав в грудь побольше воздуха, вознамерилась уже произнести лихой экспромт на педагогическую тему – лишь бы не молчать, как та, что лежала на постели, счастливо предотвратила это позорное действо, решительно развернувшись ко мне лицом. Я замерла с открытым ртом, подавившись так и не рожденной речью. Положение моё становилось просто катастрофическим, это было уже совершенно ясно. Да, надо честно признать – мадам, вы потерпели полное фиаско… Да… Моя педагогическая карьера стремительно и весьма постыдно завершалась, так и не успев начаться. Однако я не вылетела вон, чего мне в этот момент более всего хотелось, а почему-то, вопреки логике и здравому смыслу, продолжала сидеть на тумбочке и молчать в пень. Тяжело отлепившись от кровати, девочка села и молча посмотрела на меня. Я подумала, что сидеть вот так будет совсем уж глупо, встала, подошла к ней и хотела уже погладить её по растрёпанным волосам. Но…
   – Не протягивай руки, – дернувшись от меня, резко, неприятным голосом сказал она.
   – А то протянешь ноги, – подала, наконец, голос вторая обитательница спальни…
   Я перестала дышать. Снова зависла томительная пауза. Я отчетливо понимала, что счастливый момент моего спасения безвозвратно упущен – теперь уже просто так сбежать, позорно ретироваться, невозможно ни по каким причинам. За нами всё-таки Москва…
   Я снова села на тумбочку и продолжала смотреть на неё, мою мучительницу, в упор – прямым, тяжёлым встречным взглядом. Я знала, это мало приятно, когда вот так противно смотрят. И она сдалась.
   – Так ты кто? – врастяжку произнося слова, спросила девочка – в её тоне прозвучали едва уловимые нотки смущения. – Оль Николавна говоришь? А если по-простому – Оля? Так можно? Садись, чё стоишь. Больше всё равно не вырастешь. Сколько лет-то? Я сперва подумала, что к нам новенькую привели. А это воспиталка! Прикинь… Гы…
   Последние слова были произнесены сквозь смех и адресовались её товарке. Та тоже гыкнула-рыкнула, короче, засмеялась…. В развязном тоне, во всей её позе, небрежной и наглой, было очевидно одно – желание оскорбить. Но – поздно! Я уже вполне овладела собой. Смущение оттого, что в моём присутствии оскорбили, обидели грубым окриком ребенка, а потом ещё поставили в неловкое положение перед незнакомым человеком взрослого – директрису, уже, слава богу, прошло. Адреналин, бушевавший в моей крови, настойчиво диктовал совсем иную стратегию и тактику. Готовясь дать достойный отпор наглым девулям и едва сдерживая переполнявшее меня нервное возбуждение, я всё же успела периферийным сознанием обмозговать одну-единственную, но вполне разумную мысль: передо мной дети, несчастные дети, и они совсем не виноваты в том, что они – такие… Подействовало, однако. Мгновенно усмирив гордыню (явилась – не запылилась), я почувствовала прилив успокоения, и, как и положено мудрому педагогу, не стала спорить с детьми и примирительно сказала:
   – Если нравится – Олей, то, пожалуйста.
   Теперь их ход. Я – отдыхаю.
   – А нашу воспиталку зовут Валя.
   Похоже, моя оппонентка оправдывается. Или мне волшебные нотки в её милом баритональном голосочке просто пригрезились? Смотрю на них как можно дружелюбнее, ищу и не нахожу ну ровным счётом ничего, что хоть как-то располагало бы к сочувствию. Ленивые, сытые лица, чёлки, из-под которых не видно глаз… Разглядываю комнату. На стульях бельё и расчумазые куртки – всё в одной куче. На подоконнике тарелка с остатками засохшей каши. На полу кастрюля с кефиром. Проследив мой взгляд, девочка вполне уже добродушно спросила:
   – Кефирчик будешь?
   – Свежий. Третьего дня не прошло. Кастрюлю приворотили, никак вот не выпьем, – пояснила, лениво поглаживая живот, вторая.
   …Пробыла я у них долго – пока не позвали на обед. Слово за слово, завязался разговор. Одну девчуру звали Лиля, вторую, что клеила картинки, – Кира.
   – А фамилия у меня артистическая, щегольнула она, разглаживая слегка помятое лицо лучезарного Брондо из «Советского экрана». – Юматова. Может, слышали? Есть такой артист.
   – Это замечательно, – вежливо сказала я, благоразумно воздерживаясь от комментариев.
   В лагерь они, как выяснилось, не ездили, лето проводили у родственников. Из комнаты сейчас стараются надолго не выходить – «бывшие шмонают».. Сегодня-завтра приедут остальные обитатели детского дома, вот тогда жизнь и начнется. Девча что надо… Про пацанов из отряда ничего толком сказать не могут – мелюзгой не интересуются. А всех старших после восьмого вывели в «путягу». Да только они детдом не забывают, хотя «дирюге» этого и не надо… Такие хохмы откалывают! Полный отпад и конский ржач… Я вдруг поймала себя на том, что уже дико хохочу вместе с ними – тоже громко и… в меру нагло. И сижу – в такой же нахальной позе…
   – Ладно, – неожиданно серьёзно сказала Кира. – Обед скоро. Ольга Николаевна…
   Получив некоторое, хотя и смутное представление о прекрасной половине своего отряда, я храбро решила обойти спальни мальчиков, (в отрядной по-прежнему было пусто).
   Но и там никого!
   Зашла в столовую. У входа встречаю своих старых знакомых – Киру и Лилю. Обедать явились в том же виде!
   – Вон, смотрите, старперша хавает в углу. Так и садитесь за тот стол. Это воспитательский.
   – Я мальчиков вообще-то ищу, – сказала я строго.
   – Так здесь и ждите, в столовку точно придут, – сказала Лиля, вытягивая шею и забавно шевеля ноздрями. – Что жрать подают? Опять узбекский сблёв? Ой, сорри… бэээээ… Плов.
   – А где ваши столы? Где отряд обедает?
   – Какой отряд? – фыркнула Кира. – Где займем, там и сядем.
   И, подгоняемая Лилей, лихо ринулась к раздаточному окну. В столовой становилось всё многолюдней и шумней. Сидели, стояли, толкались, чертыхались, когда горячий суп проливался на чью-то голову, сновали от раздачи к столам за добавкой, короче – обедали обитатели детского дома… Но вот внезапно нестройный гул голосов, грохот стульев, позвякивание ложек о тарелки – весь этот характерный «столовский» шум вдруг перекрыл душераздирающий надсадный вопль:
   – А ну, отвали! Жрать хачччуууу-у!
   Я протиснулась к воспитательскому столу и намеревалась уже присоединиться к обедающей коллеге, как случилось вот что. Оттеснив от входной двери медсестру, тщетно пытавшуюся проверить несуществующую чистоту рук воспитанников, в столовую ворвалась буйная компания – мальчишки лет двенадцати – тринадцати по виду. Впереди – всклокоченный, донельзя измазюканный, неряшливо одетый обладатель луженой глотки.
   – Не удивляйтесь и не расстраивайтесь, – успокоила меня старшая пионервожатая (дама в красном галстуке и со значком на груди), перехватив мой ошеломлённый взгляд. – Кушайте, потом пойдем знакомиться с этими «Чингачгуками».
   – Спасибо, – благодарно кивнула я, почти с восхищением глядя на мою добровольную помощницу и вполне искренне радуясь новому знакомству с опытным человеком – столь уверенно и ровно она держалась!
   – Я здесь старшая по пионэрам, – сказала она, манерно протягивая руку с высоко поднятым локтем через стол. Меня зовут Татьяна Степановна.
   В столовой снова кто-то истошно завопил: «Котлету отдай! Кому грят? Харэ мой компот лопать!»
   Элегантная пионервожатая по-прежнему была невозмутима. Её блистательная внешность вполне соответствовала отменным манерам – броская, холёная женщина, вполне знающая себе цену.
   Поправив пальцем с длинным маникюром темные «хамелеоны» в квадратной роговой оправе и аккуратно откинув со лба прядь пепельного кудрявого парика, она пристально и весьма бесцеремонно стала меня разглядывать. Особенно внимательно она посмотрела на моё ситцевое платье в мелкую полоску.
   – Что это вы так обрядились? – спросила она, слегка выпячивая нижнюю губу.
   – А что? По-моему удобно для работы, – сказала я. – Слышали, конечно, ситец снова входит в моду.
   – Неужели? – удивленно поднимая бровь, сказала она.
   – Ну да, – вдохновенно врала я. – Вот на Международном конгрессе по проблемам океана миссис Дэвис…
   – Да что вы?! – неожиданно встрепенулась она. – Что-то новенькое… А! Пока до нас дойдёт… Нет, в самом деле? Их не поймешь… Но всё же вы не правы на данный момент. Одежда – это вопрос престижа. Подать себя, знаете ли, тоже надо уметь.
   На Татьяне Степановне модный синтетический жакет. Поверх жакета гордо алеет туго накрахмаленный пионерский галстук, модно скрепленный большой брошью из «самоварного» золота.
   – Я здесь временно, – доверительно шепнула она. – Если хотите – лимитчица, так это называется. Раньше чем через год ничего не обещают. Теперь вот отряд подсунули – пока воспитатель болеет.
   – И как? – вкрадчиво спросила я.
   – Заменяю, – подняв брови, сказала она. – Но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем-то, что временно.
   – Да, так и бывает, – кивнула я. – Но как же вы справляетесь с таким возом работы?
   – Молча. По совместительству я ещё и предэмка.
   Я поперхнулась. Чрезмерная вера в магию педагогических приемов и собственные сверхъестественные способности, допускаю, может привести на это поприще людей не то чтобы случайных, но всё же бесконечно далеких от понимания того, что им предстоит совершить. У меня была иная ситуация – я ринулась в этот омут очертя голову, даже не представляя себе, что за черти там водятся, и мне на эту тему рассуждать… Но Татьяна Степановна уже не казалась мне богиней. И опять внезапно пришла на ум назойливая мыслишка: что, они с директором – а может, и ещё кто-нибудь? – так прикольно играют в «работу»? Дела! Куда меня «попали»?
   Мы поднялись в спальный корпус, надеясь, что хоть после обеда застанем там кого-нибудь? На этот раз повезло.
   В спальне в послеобеденное время законная сиеста.
   Татьяна Степановна вошла первая, достала из сумки, которая висела у неё на плече, блокнот, ручку. Приготовилась записывать.
   (Я напряглась – ответственный момент: сейчас мне будет преподан урок высокого педагогического мастерства. Вся внимание – стараюсь не пропустить ни единого фрагмента этого мероприятия).
   – Ты кто? – обратилась она менторским тоном к вольготно расположившемуся на постели воспитаннику.
   – Фомкин, – снисходительно ответил тот, приоткрыв левый глаз.
   – А я Сёмкин, – бойко ответил его сосед, точно в той же позе предающийся послеобеденному отдыху.
   Татьяна Степановна принялась чертить что-то ручкой в блокноте. Мальчики молча смотрели на неё.
   Я же разглядывала комнату. Картина – увы! – знакомая: на стульях, в углах свалка одежды, на свежих покрывалах жирные грязные следы от обуви – носят кеды…
   В списке Татьяны Семеновны ни Фомкина, ни Сёмкина, конечно, не оказалось. Пошли по другим спальням – нигде ни души.
   Я вернулась в первую спальню, а Татьяна Степановна подняла палец и, коротко сказав: «кстати» – вдруг вспомнила о каких-то срочных делах и поспешно исчезла.
   Мальчишки, теперь их было трое, тут же вскочили с постелей и выбежали вон. И ещё долго – недели две-три – они мигом разбегались кто куда, едва я появлялась на горизонте. Звать их без толку – не слышат…
   Слышали они – это я уже в первый день заприметила – только то, что им хотелось слышать.
   Однако детишек к школе готовить надо. Вот этим я и занялась.
   Пораскинув мозгами, составила мысленный список: что следует сделать в первую очередь, и оправилась к Людмиле Семеновне узнать, какое имущество положено нашему отряду. Оказалось – немало. Мебель для отрядной – перенести со склада. Постельные принадлежности – получить у кастелянши. Школьные формы – забрать из химчистки. Можно на автобусе. Но как успеть все это сделать?
   А так. Ну, как все… Ещё есть вопросы?
   Ладно. Начнём с отрядной – хоть будет, куда вещи складывать. Воспитательница второго отряда мудро посоветовала:
   – Сначала в дверь замочек врежьте. А то ведь всё растащат.
   К счастью, мастер, выполнявший такого рода заказы, был на месте. Он же трудовик, слесарь, электрик и – муж кастелянши.
   Последнее – едва ли не самое ценное его свойство. От кастелянши зависело многое: по собственному усмотрению она выдавала одежду из бэ-у, лоскут, нитки, пуговицы и прочую галантерею. Кастелянше все без исключения воспитатели дружелюбно улыбались. А заодно – и её мужу.
   Осмотрев внимательно дверь, он осторожно потрогал косяк и покачал головой.
   – Высадят в момент. Точняк.
   «Спокойняк, – сказала я себе, – будем уговаривать».
   Однако, на радость, уговаривать и не пришлось. Мастер не ломался, а просто «добросовестничал».
   – Насадочку бы металлическую. Иначе… дохлый номер, ясно? Высадят в момент.
   – Но может, на первое время хотя бы, как-нибудь без насадочки?
   – Ну, как знаете, только и без гарантии.
   – Да ни боже мой! – радостно вскричала я. – Какие гарантии?
   На том и сговорились.
   Школьные формы из подвала на пятый этаж перетаскала довольно резво. Но с мебелью начались трудности. Складские помещения находились в другом крыле. Там – стулья, полки, столы. Перенести всё это за один день – работа для дюжины титанов. А ещё есть гора матрацев, подушек, одеял…
   Дети начнут прибывать завтра, для каждого должны быть готовы постель в спальне и рабочее место в отрядной.
   …Когда, с горем пополам, первый ворох отрядного скарба был перетащен в ближайшую спальню на мальчишечьем этаже, мои любезные птенчики, ни словачка не говоря, по заведенному здесь в допотопные времена обычаю, шустро вскочили с постелей и ветром вымелись вон. Однако – всё же не все. Один остался. Явно не из моего отряда, уж слишком взрослый. Возлежит в куртке и грязнущих кедах – конечно же, на покрывале!
   Однако грамотный – в руках книга. Интересуюсь:
   – Что читаем?
   – Сказочку.
   И опять погрузился в чтение – ноль внимания на мою воспитательскую персону.
   Заглядываю – Эмма Мошковская, «Цыпленок шёл в Кудкудаки».
   По спокойному взгляду, нагловатому и демонстративно незаинтересованному, поняла – это бывший!
   Так вот они какие – бывшие воспитанники!
   Ладно.
   Пока застилала свободные постели, он продолжал возлежать бессловесно. Но стоило мне взяться за веник, чтобы выгрести горы окурков, арбузные корки и прочий столетней давности мусор, бывший выразил активное недовольство:
   – Пылить обязательно? – недовольно сказал он. – Апчччхи!
   Столь галантные манеры надо чтить. Ведь местный стиль – «пошла вон!»…
   Стараюсь. Выгонять бесполезно. Так сурово смотрит, того и гляди, саму за дверь (а то и дальше) пошлёт. По всему видно – бывшие здесь полноправные хозяева. Держат в страхе весь местный мирок.
   …Работа хоть и медленно, но всё же продвигалась. И вот, в конец измочаленная, я кое-как заползла на пятый этаж – надо проверить дамские спальни.
   В небольшом мрачноватом холле кучковалось несколько вновь прибывших. Хороводила Кира (та самая – «кефирчику хочешь?»
   К ним присоединились трое бывших.
   Ещё когда поднималась по лестнице, услышала вопль:
   – Пинцет! Воспиталка! – И ленивый ответ:
   – Да фиг с ней.
   Подхожу к ним, здороваюсь с новенькими. Потянуло сигаретным дымком.
   – Садись, Оль. Посиди с нами, убегалась с утра? – проявляет заботу одна из бывших, весьма развязно и снисходительно – так они обычно и разговаривали со взрослыми обитателями дома.
   Однако я до того устала, что просто не в силах парировать столь беспардонную выходку. Тяжело усаживаюсь рядом, молчу.
   – Мы тут чуток дымнём, – говорит как бы между прочим, вяло и лениво, другая бывшая. – Ты как?
   Она протягивает мне открытую пачку «БТ».
   – Категорически против. И тебе не советую здоровье портить, – вяло морализаторствую я, понимая, однако, полную бессмыслицу сего занятия.
   – Как скажешь. Забычкуем, – неожиданно сговорчиво соглашается она. – А говорили – нормальная… Ладно. Меня Юлькой зовут. Ну, как?
   – Замечательно, – отвечаю я.
   Уже позднее, знакомясь с личными делами своих воспитанников, я заглянула и в документы бывших. Юля Самохина была шестым ребенком в семье. У матери – так правильнее. Отцы появлялись и исчезали, увеличивая количество детей в доме и, естественно, проблем. Принеся шестого из роддома и не обнаружив там отца ребенка, покинутая в очередной раз легкомысленным сожителем несчастная женщина спеленала малютку потуже, обернув сверху куском старых обоев, и засунула живой сверток в мусоропровод. А чтобы ребенок не кричал, напоила его через соску молочной смесью напополам с водкой.
   Утром окоченевшее тельце обнаружили среди бумаг, мусора и пищевых отходов дворник и мусорщик. Ребенка отвезли в больницу, оттуда сразу же отправили в Дом ребенка – ребенок чудесным образом оказался жив.
   Мать лишили родительских прав по отношению к Юле, и это её вполне устроило. Никакого наказания она не понесла.
   Странно, дико, непонятно – почему не судили?
   Этим вопросом я не раз задавалась, работая в детдомовской системе. Поразительное спокойствие хранили органы правосудия, когда дело касалось незащищенных маленьких граждан и их матерей-злодеек. Никто не бил в тревожный колокол, никто не возмущался разнузданным попранием прав маленького человечка, вина которого была только в том, что он рожден нерадивой мамой.
   Его дальнейшая судьба была вполне предсказуема.
   Но об этом – потом.
   Замечу лишь, что во времена Макаренко маму-девочку, удушившую новорожденного, приговорили к восьми годам тюрьмы, наши же юристы мне так говорили: «Если ввести наказание за «халатное отношение» (!) к ребенку, которого мать не желает или не может воспитывать, то это приведет к росту криминальных абортов».
   На мой взгляд – чушь какая-то, а не объяснение. А может… просто кому-то нужны массы бесхозных детей? Ведь это… «живой товар»?!
   Но столь крамольная мысль посетила меня далеко не сразу.
   После окончания восьмого класса Юля получила комнату в квартире матери, той самой женщины, что вместе с мусором выбросила и свою собственную плоть и кровь – своё дитя.
   Размен площади не разрешили. А как жить им под одной крышей – взрослой злодейке, прижившей и благополучно «сбагрившей» в госучреждение ещё двоих детишек, и чудом уцелевшей дочери? Никто об это этом и не думал.
   – Оль, у тебя этого… лишних брюк не найдется? – спрашивает Юля, без особого энтузиазма разглядывая мою одежку. – А то вот вышла из дэдэ, а надеть и нечего.
   – Поищу, конечно. Кажется, у меня что-то подходящее есть. Завтра принесу. А что, тебе разве не выдали одежду?
   – А куртка лишняя не завалялась?
   – Куртка… нет. Не завалялась. Тебе что, теплая одежда нужна? – вяло говорю я, а сама лихорадочно соображаю – что там у меня ещё завалялось дома. В не очень большом шкафу?
   – Сумка у тебя хорошая. Вот что. Ну что в отрядной лежит. С ремешками и двумя отделениями. Клёво. Где брала?
   От такого нахальства я медленно закипала. Однако стараюсь не очень выдавать своё возмущение – а что как провокация? Они такие – оскандалюсь ни за грош.
   – Ты не обижайся, – продолжает она, не обращая ни малейшего внимания на моё смущение, – мы тут без тебя чуток похозяйничали. Вааще-то вещи просто так не советую бросать. Сопрут.
   – Ну, знаешь… Не просто так, а закрыв отрядную на ключ.
   – Хохмачка. Разве это замок? Забудь. Ну, так как – насчет сумки?
   – Бери, конечно, если понравилась… Если очень надо. Только мне нужно документы домой отвезти. Не в кармане же… – скучно лепечу я, ещё не вполне понимая весь трагикомизм моего положения.
   – А ты завтра приноси. С остальными шмотками. Нормалёк?
   – Договорились, – соглашаюсь я, всё ещё тайно надеясь, что это просто глупый розыгрыш.
   Однако – нет, всё всерьёз. Когда уходила домой, встретились на остановке, так она напомнила: «Не забудь, и не жлобствуй, тогда и уважать будут».
   Я вообще-то считала себя человеком нежадным, но столь мощный удар по бюджету, конечно же, поверг меня в уныние. И это – только первый день!
   (Если и дальше так пойдет, то домой весьма скоро мне придется пробираться закоулками, пугая прохожих вопросом: здесь наши не пробегали?)
   …Моё детство прошло в городке, перенесшем все ужасы оккупации. Фашисты пожгли почти все села вокруг, и после освобождения ещё лет десять, а то и больше, по нашим улицам ходили нищенки, ютившиеся в землянках на окраинах городка. Ни в одном доме не отказывали в милостыне – давали чаще еду (ломоть хлеба, шматок сала, картошку), но кто-то мог дать и одежду – платье, кофту, сапоги… Отказать нищенке в латанной-перелатанной одежке или не открыть ей дверь считалось немыслимым делом.
   И вот теперь, через тридцать лет после окончания войны, я впервые столкнулась с ситуацией, и ни где-то, а в Москве – стольном городе, когда вполне взрослый и здоровый человек занимается внаглую попрошайничеством.
   Однако отказать я не решилась.

Глава 3. День второй: что нам стоит дом построить?

   – А ты молодчина, – снисходительно похвалила она. – Я, по правде, не очень-то поверила. Думала, если принесешь, так барахло кой-какое.
   Я благоразумно промолчала.
   – А пальтеца у тебя лишнего не найдется? – снова принялась Юля за привычное дело.
   – Что ж тебе, по арматурке не выдали? Ведь вам положено, – уже без всякого политеса спросила я.
   Она посмотрела на меня без всякого понимания и сказала:
   – Дирюга старьё давала вааще-то на кой оно мне? Что ж я… всякую рвань носить? Иду к Людмиле Семёновне.
   – Простите, это, возможно, не моё дело, – говорю я на взводе, – Но каким образом выпускница детского дома оказалась после выхода буквально разутой-раздетой? Ведь ей положен полный комплект одежды, плюс постельное бельё, одеяло, подушка… – Матрац ещё, – подсказала Людмила Семеновна. – И даже мебель списанную, но вполне приличную – из шефской гостиницы, тоже дали. И посуду – некомплект из шикарных сервизов. Ну, пусть кое-где чуть треснуло, дома такую посуду не выбрасывают! – на самой высокой ноте закончила она.
   – Так почему же Юля Самохина… Но я не успела закончить свой вопрос.
   – Отчего? – свирепо глядя на дверь кабинета, сказала директриса. – Да оттого, что она всё, что ей дали, продала. Про-да-ла! Понятно, да? А теперь вот здесь промышляет. Говорит – обокрали? Врёт. Ну, пусть. Я предложила ей подобрать из бэ-у, новое вторично выдать не могу. Так не хочет! А вы не беспокойтесь, она в накладе не останется. У кого силой отберет, у кого обманом выклянчит. Первая ворюга в детском доме. А что это вас так волнует? Или… уже и у вас просила? Так не давайте.
   – Нет, я просто так спросила, – смущенная и подавленная столь тяжеловесной аргументацией, ответила я. – Просто интересуюсь.
   А ещё через несколько дней выпал случай поближе познакомиться с пёстрым племенем бывших.
   Мой рабочий день близился к концу. Я просто с ног валилась от усталости, однако всю мебель так и не удалось перетащить в нашу отрядную. Стулья, полки книжные и всякую такую мелочь – это ещё кое-как. А вот письменный стол… И зачем только такие столы вообще делают? Двухтумбовый, неразборный, тяжелый до невозможности… Изо всех сил, напрягшись, я едва сдвинула его с места. Нет, черт возьми, его всё-таки надо как-то перетащить в отрядную!
   Подложив под ножки стола и привязав ленточками полиэтиленовые мешки, я кое-как всё же исхитрилась пропихнуть его по прямой до конца коридора – толкая свой груз…э-э-э… спиной. Ну, а мои расчудесные воспитаннички сидели-посиживали на диване и во все глаза любопытствовали – интересно ведь до ужаса, как воспиталка справится с такелажными работами…
   Моё профессиональное становление происходило необычайно быстро. Уже к концу второго дня я постигла печальную истину во всей её бездонной глубине – дети понятия не имеют, что такое коллективный труд! Всё, что не «лично для тебя», делали из-под палки, или – «доверяли» воспитателям и… шестеркам. Подбить ребят сделать что-либо не для себя лично, а на общее благо можно было лишь за определенную мзду – в детском доме существовала такса на все виды услуг: действовал и единственно торжествовал железный принцип личной материальной заинтересованности. Что такое – «нужно для всех»? «Ни фи-и-игааа!» – неизменно отвечали они, если им вдруг предлагалось хоть чуть-чуть шевельнуть пальцем «ради общества».
   Поэтому и дети, все без исключения, бывали неизменно любезны с завхозом. Ему ведь разрешалось кое-что выдавать и без ведома воспитателей – в порядке частного вознаграждения и материального поощрения. Но за это надо было: помочь разгрузить машину с продуктами или новой одеждой, вынести кухонные бачки с отходами – в общем, сделать, что скажут.
   Когда я таскала мебель в отрядную, мои оболтусы, кучно сидевшие на диване, развалясь в самых непринужденных позах, с азартом наблюдая и даже изредка комментируя наблюдаемый процесс, не изъявляли, однако, ни малейшего желания как-нибудь поучаствовать в нём лично. Но стоило на этаже появиться завхозу, как дети уже бежали со всех сторон с криком: «Вам помочь?!» – и тут же мчались исполнять поручение.
   Помочь, конечно, всегда оказалось надо – пригласили троих, и уже через четверть часа, возвратившись на прежнюю позицию, они беспечно сорили фантиками, то и дело извлекая из карманов горстями хрустящую карамель. Остальные завистливо заглядывали им в рот.
   О том, что именно так «привлекают» детей к труду, мне уже сообщил всезнающий муж кастелянши. Однако – метод, на мой взгляд, «запрещенный». И поэтому, чтобы лишний раз не конфузиться, я и не стала лишний раз укланивать детишек, не идут работать вместе со мной, ну и бог с ними…
   Правда, когда волокла мимо них стол, они притихли, даже на время перестали хрустеть карамелью. Может, в ком-то и совесть шевельнулась, как знать? А может, просто пробудился острый технический интерес – «допрёт или не допрёт?». А как – если по лестнице?
   Избежать конфуза всё же удалось – на выручку пришёл трудовик.
   – За что сослали-то? – сочувственно спросил он, пропихивая стол вбок, на лестничную площадку. – Не могли, что ли распределение получше подыскать?
   – Ой, что вы! – говорю я счастливо (стол-то наш! И мы это сделали!). – Я уже пять лет почти отработала в университете, а сюда сама пришла, по собственной инициативе. Понимаете…
   – Ясно. По лимиту что ли?
   – Да нет же, у меня московская прописка. Просто так получилось… Сама захотела здесь работать, понимаете?
   – Просто? Сама захотела? – Он, горько усмехнувшись, покрутил пальцем у виска, а может, волосы поправил… Потом достал пачку «Явы», закурил. – Бред какой-то.
   – Что вы! В детском учреждении нельзя курить! – возмутилась я, поглядывая по сторонам – нет ли где поблизости моих деток.
   – Эх-хехе…
   И я прикусила язык, стушевавшись под его насмешливо-сочувственным взглядом.
   – Я вот тоже здесь не от хорошей жизни, – доверительно сказал он, минуту помолчав. – Пью. Примитивный алкаш, ясно? И не надо на меня такими глазами смотреть. Отсюда всё равно не выпрут. Потому как – дураков нет. Разве умный сюда пойдет?
   Сигарету он докуривал молча, сосредоточенно сбрасывая аккуратные столбики пепла прямо на пол. Делать ему замечания я больше не решалась – раз так заведено…
   Докурив, он снова глухо молчал, думая о чём-то своём. Я же внимательно его разглядывала. Что-то больно умен для «примитивного алкаша»…
   Однако какой-то малости ему всё же будто не хватало. Элементарной культурной огранки что ли?
   О перипетиях его многотрудной жизни я узнала много позже, лишь следующей осенью. А тогда он мне показался несколько необычным, как будто смятым изнутри, однако неисправимым добряком. Сталкиваясь с ним в различных ситуациях, я с удивлением обнаруживала, что он едва ли не самый порядочный и благородный человек в этом пристанище «униженных» и «оскорбленных». Он был один из тех немногих, а, пожалуй, и единственный, кто имел смелость прямо, без обиняков говорить Людмиле Семеновне всё, что он думает по поводу её «педметодов». Она, конечно, не сильно радовалась этим откровениям, но виду не подавала. И мне даже казалось, что директриса его побаивается.
   Кстати, у него был диплом физтеха. Я это тоже потом узнала.
   – Так вы с вещами поосторожней, – научал меня он. – Ревизия придёт, не отчитаетесь… Всё-таки, насадочку на дверь сделаю. Да и косяк надо бы посерьёзнее укрепить. Бытовкой займусь отдельно, это надолго, вот с двойными рамами закончу… Надо бы успеть до холодов.
   – Какой… бытовкой? А разве надо ещё и…
   – А где вещи хранить будете. Просите помещение на промежуточном этаже. И подальше от водосточных труб. Понадежней будет. Думаете, они только государственное тащат? И у своих за милу душу сопрут, если плохо лежит. А за всё вам отвечать.
   Он ещё долго рассказывал мне страшилки из жизни «Мадридского двора», и я начинала понемногу понимать, что здесь всё ой-ё-ёй как не просто, и если не проявлять должной бдительности, то очень скоро можно пасть жертвой собственного недомыслия. Потом замолчал, снова закурил, глубоко затянулся и сказал тихо, но жёстко:
   – Больше милостыни нищему не давать. Не поймёт, обидится и отомстит.
   – За что? – удивлённо усмехнулась я.
   – За вашу же доброту.
   – Ах, – вот оно что. Так вы ещё и Ницше почитываете?
   – Было дело, да только очень давно, – сказал он, напряжённо подняв бровь и сильно стукнув молотком по косяку.
   – Зло не может быть нормальным состоянием людей, – всё же сказала я, непонятно кого оправдывая.
   Добродушно усмехнувшись, как это делают, реагируя на смешную выходку неразумного ребёнка, он сказал:
   – Вы ещё скажите, что и вообще возможно так устроить жизнь людей, чтобы они жили мирно и счастливо, без всякого принуждения, на неубойном питании и даже не съедали друг друга?
   – Ну что вы, я далека от мысли призывать беспечное население планеты «любить друг друга по-братски», но я всё же не верю в созидательную силу зла. Это вырождение.
   – Ой ли?
   – Именно.
   Он посмотрел на меня серьёзно и грустно, потом сказал:
   – Когда я был студентом, мне пришла в голову вот какая мысль. Вам интересно?
   – Конечно, – с готовностью сказала я (он всё больше интересовал меня).
   – Хомо сапиенс этот вовсе не «человек разумный», как учат в школе, это «новый человек» – хам прагматичный. И возник он не вчера и не в нашем любимом государсве, а две тысячи лет назад, когда и появилась Римская империя, и успешно расселился во всем мире. Он меняет маски, маршруты, но – всегда идёт вперёд, подминая под себя всех не хамов.
   – Две тысячи лет назад появилось христианство, – сказала я, опять желая возразить. – Как это совметить?
   – А это как раз пристанище старых или ветхих людей. Они как бы уравновешивали новую идеологию шустрых прагматиков. Так что «права человека» – это и есть безразмерные права хама, который уверенно марширует по большой дороге разбоя, и никто его не хочет и не может остановить.
   – Ничего хорошего.
   – Верно, ничего хорошего в этом, ясно, нет. Все цивилизации кончали одинаково – распадом на вечно враждующих персоналий и неверием в созидательное единство духовного. Цивилизация – это заразная и тяжёлая болезнь человечества, Раздробленные общества ещё хуже слитых воедино масс. Это уже не человеки в том самом высоком смысле, это чревоугодники – в самом широком понимании. Такие общества всегда кончают одинаково – крахом или массовым сумасшествием.
   – А христианство? – снова напомнила я.
   – Ну да, христианство. Это финал, полный финал, если взять ситуацию в идеале. Цель указана, дан идеал. Развитие закончено. Потому что закон этого идеала снова возвращает человека в массу, в непосредственную жизнь. Но происходит это уже вполне на новом уровне. И человек уже может жертовать своим «я» ради других, и, замечу, – свободно. А это уже – подвиг, потому что именно в душе человека живёт зло, и нигде больше. Но это, повторяю, идеал. А жизнь идёт своим путём.
   – Вот как.
   Больше мне нечего было сказать.
   Он удалился, негромко напевая:
   И каждую пятницу, как солнце закатится
   Кого-то жуют под бананом…
   .. После этих рассказов трудовика – в жанре жутких страшилок, у меня, конечно, сложилось довольно нелестное мнение о Людмиле Семеновне. Да и сама я уже стала замечать, что она штучка непростая – жёсткая, полновластная правительница дома, единолично решавшая все вопросы.
   Только вот каковы её истинные мотивы, пока не было ясно.
   Однако нет – не так всё однозначно. Власть эту она всё-таки делила, и с кем? Конечно, с бывшими воспитанниками детдома – отдавая им на откуп некоторые сферы детдомовского бытия.
   Это был удивительный в своём цинизме «воспитательный» тандем: диктатура официального начальства сверху и жестокая деспотия снизу – со стороны бывших, бессовестно обворовывавших и терроризировавших тех, кто помладше и слабее. Директриса ловко ухитрялась «не замечать» этого вопиющего безобразия. Это был поразительный преступный симбиоз – внешне всё пристойно, а изнутри…
   Конечно, между директрисой и бывшими личные отношения были «ножевые». Но когда дело касалось «контингента», она меняла ориентиры на сто восемьдесят градусов – начальству нужны были уголовно настроенные бывшие, ведь запуганные дети прибегут к ней искать защиты…
   И её власть только усилится.
   А им, бывшим, было на руку её бросовое отношение к детдомовскому хозяйству. Для бывших это служило оправданием – в большей степени моральным – их собственного поведения. Для директрисы же бывшие являлись теми козлами отпущения, на которых при случае можно было списать любую пропажу или недостачу: воровство и мздоимство здесь процветало…
   Воспитанники детского дома, поначалу огульно ненавидя и «верхи» и «низы» эшелонов деспотической власти, оставались практически беззащитными между молотом и наковальней.
   В этой ситуации самые сообразительные быстро смекали, какому богу надобно служить, и охотно шли в шестерки к бывшим, а то – и к самой Людмиле Семёновне. Уже к десяти-двенадцати годам они хорошо усваивали нормы детдомовской этики – здесь царит закон джунглей, если не ты сверху, то – тебя подомнут…
   У Людмилы Семеновны везде были связи, и довольно влиятельные. Городские власти ей во всем потакали. По этой причине противоречить ей считалось опасным. Однако действовала она хитро и тонко: уберечься от её немилости было просто невозможно. Не по нраву пришелся – дело труба. Нет, конечно, не совсем чтобы «скатертью дорога», но – «мы вас не задерживаем»…
   Вот и весь разговор, качать права полная бессмыслица.
   Вообще она бесподобно умела унизить подчиненного, сохраняя при этом видимость приличия в обхождении. Придраться не к чему. Если, конечно, считала нужным. Редко-редко позволяла себе (особенно в первые месяцы моего здесь присутствия) банально срываться. Она умела сохранять лицо, тут уже сказать нечего.
   .. Итак, ещё один день подошёл к концу – а я всё ещё жива. И даже кое-что успела полезное сделать: повесила полки в отрядной – любуюсь… Просто кошмар до чего криво! А всё равно приятно – висят ведь, не падают. Шурупов под рукой не оказалось, а гвозди держали плохо, приходилось заколачивать всё более длинные и толстые… Разворотила полстены, пока повесила эти злосчастные полки. Последний гвоздь торжественно забила под бой курантов.
   Полночь, пора домой. Пока метро не закрыли.
   Однако уходила из детского дома не последняя – ещё одна полуночница столь же кропотливо готовилась встретить свою группу – первоклашек. Их завтра привезут всех вместе из дошкольного детского дома. Она тут недели две уже сидит за полночь – сменщицы у неё нет.
   Предостерегает:
   – Под окнами не ходите. Могут окатить, с них станет.
   – Чем… окатить? – содрогнулась я.
   – А чем попало. Обычай здесь такой – не понравился воспитатель, так выльют сверху помылки, и это в лучшем случае… Пока отыщешь виновного, сто раз обсохнуть успеешь. Да и как искать? Всё свалят на случай. Скажут, пол мыли, а грязную воду в туалет лень тащить. Ну, вот и плеснули за окно… Хамство и лень здесь узаконены.
   – А что, часто здесь воспитателям достаётся? – осторожно спросила я, с опаской поглядывая на таинственную черноту мрачных детдомовских окон.
   – Бывает, – ответила она грустно. – Ведь дети не всегда понимают, кто истинный виновник их бед. А воспитатель – вот он, всегда рядом, да ещё и нотации читает по всякому поводу, убирать заставляет, не велит курить.
   – А что же директор не вмешивается? – вскипела я, совершенно не вдохновляясь перспективой быть на ночь «умытой» помылками.
   – Что вы! Она ещё и провоцирует! Не упустит случая намекнуть при детях, что, мол, воспитатель виноват.
   – Текучка большая? – спросила я.
   – Ясное дело. Лучшие ходят, садисты приживаются. И вот их-то как раз Людмила Семеновна всегда выгораживает. И перед комиссиями, и перед детьми. Садюги ей ой как нужны.
   – Так об этом надо в газету писать! – буквально закричала я.
   – Писали. И что? Потом только хуже было. Нам же и доставалось.
   И она принялась подробно рассказывать, как здесь чинят расправу над неугодными: воспитатели меняются каждый год, а то и чаще. Редко кто несколько лет выдерживает – кому уж совсем некуда податься…
   Ночью я долго не могла уснуть. Находясь под впечатлением этого разговора. А когда под утро всё же уснула, мне приснился очень странный сон.
   Сны вообще штука тёмная. Сон – что это? Свободный полёт фантазии, пророчество, предчувствия? Во сне можно одолеть огромные временные и пространственные масштабы, перескакивать самые незыблемые законы бытия и рассудка, оторваться от земли и унестись в небо, достигая тем самым пределов, которые просто невозможно постичь в реальном мире. И всё это будет – правда.
   Так вот, сон был такой. Будто в театре меняют декорации. Меняют долго, тайно и неразумно – с одной стороны сцены всё время что-то переносят на другую… Но вот я уже вижу подмену – дерево меняют на пластик, бумагу – на полиэтилен… Один из актёров любовно прилепился к умирающему дереву, которое хотят заменить пластиковой штангой. И его никак не могут отлепить, потому что он… из пластилина… И тут же рядом, в оркестровой яме – ужасная пасть чавкает свеженькое мясцо… Чавкает и что-то бормочет под нос… И уже слышно – что.
   «…пятнадцать томов законов и двадцать томов примечаний… пятнадцать томов…»
   О чём этот сон был? Я часто о нём думала. О добре и зле грядущего?
   И тут мне на глаза попались стихи. Они были перепечатаны мною на машинке, когда я относила последние книги в бук. Это Мережковский. Я стала читать.
   Каким путём, куда идёшь ты, век железный?
   Иль больше цели не, и ты висишь над бездной!
   .. И вот сейчас, через много лет, я вспоминаю тот детский дом, вспоминаю обо всём, что там было, в мельчайших подробностях и спрашиваю себя – пошла бы снова в детский дом, уже на горьком опыте познав – как это бывает?
   Да. Пошла бы.
   Но только в тот же самый. И к тем же детям…
   Потом у меня были и другие воспитанники. Но именно эти, самые трудные, остались моими.
   С другими я тоже старалась работать изо всех сил, жить для них. И среди них были любимые. Самые дорогие дети. Но именно эти, детдомовцы из «дэдэ полтинник», первые мои воспитанники так и остались моей болью, моей радостью. Частью моей жизни…
   У Лили Кузенковой семья получилась хорошая. Очень хорошая. Хотя и не сразу. Родила девочку почти сразу после выхода из детского дома. Через год стало ясно, что помощи от отца ребенка ждать без толку. Растила свою кроху в малюсенькой комнатушке большой коммуналками, воюя с соседями за право занять ванную для купания ребенка или стирки. Себя не жалела, но делала всё, чтобы дочка росла здоровой, развивалась нормально.
   Когда я пришла к Лиле на первые именины ребенка, мои страхи – справится ли? – сами собой развеялись: эта мама ребенка не бросит. Как бы ни трудно ей было.
   А ведь ей тогда исполнилось едва семнадцать!
   Прошёл ещё год, и Лиле встретился парень, о котором можно только мечтать. Пришел из армии, устроился на автобазу, Лиля устроилась работать в ясли, туда же устроила и свою малышку. Муж заботился о приёмной дочери так, будто всю жизнь к этой миссии готовился.
   Недавно они приходили ко мне – теперь уже весьма солидные люди, со стажем семейной жизни. Пили чай с пирожками, Лиля сама испекла, а когда она пошла на кухню – мыть чашки, её супруг очень серьёзно сказал мне:
   – Нормально живём, только не нравится мне, что Лилёк курит. Кашель уже сильный, а курить не бросает.
   – А сам ты куришь? – спрашиваю.
   – Раньше курил. А потом мать сказала – брось! И бросил. Она сердцем болеет. Жалко её…
   Проходит около получаса, и в отрядную уже посмелее заглядывают и другие дети. Входят, не здороваются, посидят, послушают, о чем здесь речь, и снова исчезают. Однако никого насильно не удерживаю. Пусть пока привыкают к новому лицу.
   И на сей раз хожу глубоко за полночь.
   – Уже? – дружно воскликнули мои помощницы, которые, конечно же, сидели со мной в отрядной до упора.
   Явно огорчены, наверное, думали, что посиделки у нас на целую ночь.
   Я бы и сидела всю ночь, да ведь я не совсем чтобы «освобожденный секретарь» – и свои дети есть. Соседи – люди хорошие, но совесть надо иметь…
   Вот уже несколько дней у нас дома царит новый, неожиданный распорядок. Дочкам, их двое, я объяснила без околичностей – у меня новая работа, очень-очень важная. Так что теперь в музыкальную школу будут ходить сами (благо, недалеко, в соседнем переулке, а общеобразовательная и вовсе в нашем дворе).
   Поначалу они, мои заорганизованные, дисциплинированные дети, страшно обрадовались – полная, ничем не ограниченная свобода и самостоятельность! Класс!
   На прежней работе, в университете, я имела возможность бывать дома гораздо чаще, и потому водила дочек везде, куда только можно было приводить детей. В результате они, мои чада, вполне преуспели для своего возраста: прилично стояли на фигурных коньках, в двух случаях из трёх попадали ракеткой по теннисному мячу, плавали тремя стилями, с энтузиазмом рисовали, танцевали, пели и даже слегка щебетали по-французски, прочли «Мастера и Маргариту», а также «Чайку по имени Джонатан Левингстон», а также Софью Прокофьеву и многое другое тому подобное… Короче, жили весело и дружно и без особых хлопот.
   Теперь все эти разнообразные развивающие мероприятия придётся резко свернуть. Зато появилось безразмерное свободное время, что, естественно, не могло их не радовать. Но уже после трёх дней свободы они ощутили и её нелегкое бремя…
   Чем заняться? И – без мамы всё-таки скучновато. Кроме того, у нас дома, в нашей единственной комнате в коммуналке, вместе с нами проживало целое сообщество всякой живности – подобранные на улице котёнок и щенок, кролик с переломом лапы из вивария университета, две отбракованные крысы (оттуда же) и молодой голубь без крыла (не успела догрызть уличная разбойница-кошка). Но одно дело – весело играть с милыми зверушками, и совсем другой оборот, когда приходится за ними всеми регулярно ухаживать…
   – К сожалению, мои милые девочки, мне пора, – говорю своим воспитанницам, искренне сожалея, что надо уходить, хотя сердце постоянно ноет – а как там дома?
   – На метро уже всё равно не успеете, оставайтесь, – канючат весьма жалостливо. – Мы счас на кухню слетаем – пожрать принесем. (На ночь повара предусмотрительно оставляли в зале столовой «дань» – хлеб, кефир, кашу, иногда печенье, сыр и колбасу, всё же лучше, чем «шмон» в кладовке оголодавших за ночь воспитанников дэдэ.)
   – Так я на такси. Мне, правда, надо, – крепко стою на своём, а сама с тоской думаю – зарплату хоть дадут в этом месяце? – Да и вам спать пора. Нехорошо так поздно ложиться. Не выспитесь ведь.
   – Днем отоспимся, ещё же не в школу. А ночью прикольно не спать. У нас никто рано не ложится. Иногда до самого утра не спим. Вопиталки нас даже не гоняют.
   – Ну-ну.
   – И задачки вот могли бы порешать, оставайтесь! – резко меняют тактику хитрюги. – А давайте с вами весь учебник сделаем?
   Опс! Запрещенный приём.
   – Это дело, это дело… – смущенная столь решительным натиском, бормочу я. – Только вот в чем загвоздка – я же не смогу вам свидетельство выдать. В школу всё равно ходить надо. Ясно?
   – Ага.
   – Так что спать – и вмиг.
   – Ладно, – вяло отвечают они. – Счастливо добраться. А можно, мы тут чуток ещё порисуем. Ну, можно, а?

Глава 4. Завтра в школу

   Спрашиваю как-то Юматову:
   – А спать на голодный желудок невесело? Кира снисходительно смотрит на меня, смеется:
   – Зачем – «на голодный»? Можно и на кухне пошмонать.
   Да, это так – ночные визиты на кухню, в подвал (там складские помещения), в медпункт (медикаменты типа спирт) и даже в кабинет директора, где хранились документы, были делом обычным.
   Мальчишки меня уже не так дичатся. Иногда подходят ко мне сами, если что срочно надо. Пользуюсь моментом и прикидываю на глазок, кто какого росточка. Примерить всё равно не дадут – дикие совсем!
   В списке, против каждой фамилии, записала ориентировочно собранные «агентурные данные» – рост,
   комплекция. Ушила, сообразно этой ведомости, новые брюки, выстирала старые белые рубахи – воротники и манжеты в бурых полосках. Сушу под утюгом, иначе не успеть.
   В отрядной всё время кто-то есть. Снуют туда-сюда. Соображают, гвардейцы – что-то полезное для них делается. Однако по имени-отчеству меня пока никто не называет. Если кому что надо, то говорят просто: «Тёть, слышь!»
   По списку уже сорок два. Все старшие – девчонки. Четверо девятиклассниц. Да и восьмой класс тоже почти все девочки. Чистейший матриархат.
   Как-то у нас всё будет?
   Людмила Семеновна о моих документах речи пока не заводит. Просто хожу на работу – и всё. Делаю своё дело. Хорошо ли плохо ли – никого не касается.
   «Здрасьте!» – на ходу почти всегда, и – каждый в свою сторону.
   Пятиминутки, летучки… Где-то об этом читала… Но здесь свой уклад. Каждый старается в меру своих собственных сил и возможностей.
   Завтра могу и вовсе не прийти, и никто мне иск не предъявит. Все новые воспитатели оформлялись, как правило, задним числом, – лишь после того, как «отбудут» испытательный срок, не меньше месяца. Так что подобное оформление было здесь обычным делом. И этот порядок был, по-своему, оправдан: нередко в детский дом забегали всполошенные энтузиасты – ай-я-яй! Бедные сиротки!
   Но – день-два посуетятся, поохают, и… исчезают столь же внезапно, как и появились в этом доме.
   Моё заявление о приеме на работу подписали в середине сентября – что было уже большим достижением! Почти что – всенародным признанием.
   Это меня очень обрадовало, но и насторожило: значит, мои впечатления – в том смысле, что никто ни за кем не следит, оказались ошибочными. Следили в оба глаза все – друг за дружкой, и все вместе – за новенькими. Строго вели учет приходу и уходу. Вечером задерживались все, это здесь было нормой, и приходили тоже раньше, некоторые прямо к подъему. Я до самого ноября не знала, что в табель нам ставят рабочие часы всем одинаково – с 15 до 21.
   Изредка случались и опоздания, на что особого внимания никто не обращал. Но только – до поры до времени. Стоило директрисе заиметь на кого-либо железный зуб, тут же начиналось отслеживание буквально по минутам, поднималась старая информация, и – привет, боевой товарищ!

Глава 5. Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна!

   Примчалась в отрядную на заре, голова кругом, от волнения просто сотрясаюсь. Дома спать не ложилась совсем, иногда и по две ночи не спала, когда мои дети болели, или диплом готовилась защищать. Так что дело привычное, ну и вообще, я не сильно «зарежимленный» человек. Но тут я просто побоялась, что, после беготни последних дней, просто не услышу будильник.
   За ночь у себя дома прибралась, приготовила своим детям одежду и составила подробную инструкцию – что и как делать. Первый раз они пойдут в школу первого сентября одни, без меня. И это совершенно не радовало. Надулись даже. Но я сделала вид, что не заметила этой перемены в настроении.
   Ночью до колик в сердце было жалко смотреть на них, безмятежно спящих и беззащитных, совсем ещё маленьких детишек, которым собственная мамочка устроила «детдом на дому».
   Но мои огорчения по поводу личного, неблаговидного поведения тут же улеглись, едва я переступила порог детского дома. Позвонила домой с первого этажа – встали, собираются, всё в порядке.
   Бегу по лестнице на верхние этажи – там наши отрядные спальни. И настроение моё поднимается сообразно – такого возвышенного настроения у меня не было, пожалуй, со дня рождения первой дочери. Тогда я несколько дней не могла уснуть от переутомления, возбуждения, а также избытка впечатлений, но при этом чувствовала себя отменно.
   Адреналин волнами ходил в моем счастливом организме.
   Зато потом…
   Когда через полтора года родилась вторая дочь, я ревела три дня подряд: наш папочка и любящий муж, вместо того, чтобы примерно торчать под окнами двадцать пятого роддома вместе с другими счастливыми отцами, вдруг, слегка запоздало осознав, что «ещё не очень готов к отцовству», беспечно отправился с друзьями в поход – чтобы не дать житейской трясине засосать себя окончательно.
   Стояла чудесная золотая осень…
   .. Все эти дни, с тех пор как я перешла на работу в детдом, со мной творилось что-то невообразимое.
   Жизнь моя снова приобретала настоящий смысл и цель.
   По квартире я летала, как вихрь – и соседи мои, вообще-то добрые и милые люди, если, конечно, закрыть глаза на сугубо коммунальную специфику, смотрели на меня несколько удивленно и даже пустили забавный слух, что у меня, похоже, наконец-то, «романчик» обозначился…
   Свою новую профессию я пока не афиширую. В трёх словах не объяснишь, ради чего бросила университет, престижную тему у известного академика…
   Неужто для того, чтобы возить грязь за полусотней малолеток-головорезов с хорошей порцией криминала в генах?
   Ну, не дура ли?
   На кафедре лишь заикнулась, и что услышала в ответ?
   Примерно такое: «В наш прагматический век это сродни умопомешательству»…
   Похоже, к этому «диагнозу» пора начинать привыкать. Самое время.
   Вот и помалкиваю – пока.
   Однако скрыть блаженно-счастливое выражение лица всё же не в моих силах. Так что соседи вправе строить всяческие фантазии.
   Я же сама, впервые за последние лета (пять? семь? или больше?) чувствую абсолютную, неколебимую гармонию сущего. И мне – хорошо.
   Ровно в семь начинаю обход спален. Сначала заглядываю к мальчишкам – дрыхнут, ясное дело, сопят в обе дырочки…
   – Утро доброе, мальчики, – говорю хоть и ласково, но и настойчиво.
   Никакой реакции. Плавно повышаю градус настойчивости.
   – Просыпайтесь-ка поживее, в школу опоздаете, ну же!
   Ноль реакции.
   Дергаю за край одеяла, тормошу мертвенно спящих – как результат, сопение усиливается. Но вот один поднял голову и слегка приоткрыл сонный глаз, потом рот.
   Лучше бы он этого не делал!
   – Да пошла ты…
   Ещё что-то бормочет в том же роде, затем натягивает одеяло на голову и… опять храпит весьма демонстративно.
   Ладно. Пусть так.
   Я и пошла – в столовую, заботиться о корме для своих птенчиков.
   Но по пути к вожделенной кормушке всё же предприняла кое-какие действия. Вихрем пронеслась по всем нашим спальням и на полную громкость включила «Маяк».
   – Доброе утро, ребята!
   – С добрым утром, дорогие радиослушатели! Начинаем очередную передачу отдела сатиры и юмора…
   – Ребятки, приветик, подъём!
   –.. Не правда ли, премиленькая история?
   – Подъём, дети! С добреньким утречком вас!
   В столовой надо быстро управиться – едоков вон сколько! Через двадцать минут на столах сорок две тарелки каши, столько же кружек, ложек, порций масла, сыра и колбасы. В честь первого сентября ещё и яйца. Да, чуть про хлеб не забыла – на отряд пять батонов, по два куска на рот. Хлеба едят много, но и под столами немало кусков, так что лишний батон просто так не дадут. Надо если кому – иди на раздачу за добавкой.
   Первыми пришли на завтрак девочки. Заглядывают в столовую – можно заходить? Вчера предупредила – по одному пускать никого не буду, только все вместе заходят, а то ведь не уследишь, кто чьё масло съест или там колбасу, ну то, что повкуснее.
   Ну вот, кажется, всё. Предупреждаю девочек весьма строго – ждать всех, а сама снова бегу на мальчишечий этаж.
   Увы, спят, как сурки! Ах, так!
   – Завтрак заканчивается.
   Это уже экстрим. Удар по нервам сильнейший. Сработало, однако – зашевелились…
   – Через десять минут столовая закрывается!
   Действует! Старшие уже бредут умываться. Наконец выполз из постели и последний соня.
   Привычно влезли в грязные, пузырчатые на коленках треники и донельзя замызганные футболки.
   Про формы пока ничего не говорю. Сюрприз.
   Когда же все мальчишки ушли в столовую, быстро перетаскала из отрядной в их спальни школьные формы и рубашки. Пиджаки и рубашки повесила на стулья, брюки – на спинки кроватей. Пионерские галстуки живописно алели на подушках.
   Лепота!
   Минут через несколько стали появляться мои накормленные питомцы. Входят, уже намереваются привычно плюхнуться на постели – и тут видят…
   Нет слов.
   Вбегает мальчик из второго отряда, Медянка, по привычке сплёвывает на пол. И тут же нарывается на резкую отповедь:
   – Ты… охренел что ли? Не видишь, воспиталка убирала…
   – Сча в нюх!
   Бедолага растерянно смотрит на моих гавриков, я же молчу – исторический момент, однако.
   Наконец спрашивает:
   – Пацаны, вы чего?
   Ответ столь же категоричен:
   – Медянка, шуруй к себе в спальню, там и плюй… Медянка смеётся.
   – Во дают! Чево это я буду в своей спальне плеваться? Потом Лидуха домой не отпустит на праздники.
   Хитрые, черти, всё, оказывается, понимают.
   «Лидуха» – это как раз и есть ведущий воспитатель. У неё есть и более солидное прозвище – Матрона.
   Выхожу в коридор, стою у окна, жду, пока оденутся. Потом надо в школу отвести, пока не разбежались.
   Но вот выходят, слегка смущенные и притихшие. И на меня как-то странно поглядывают.
   Тут один спрашивает:
   – А вы, тёть, с нами в школу пойдёте?
   – Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна.
   Какой прогресс!
   Польщена безмерно, готова каждого облобызать (несмотря на поголовно сопливые носы).
   – Пойду, конечно. Вот только девочек надо подождать.
   – Да ну их, этих баб…
   (Оно и понятно – девочки на три-четыре года старше, иными словами, инопланетянки.)
   Спускаемся вниз. Девочки уже там. Распахнув удивленные, щедро раскрашенные глазища, они молча уставились на первоклашек.
   Да, не зря воспитательница бдела ночами, готовясь встретить малышей. Чистенькие, кукольно нарядные, они чинно и торжественно идут парами.
   Но тут всеобщее внимание переключилось на моих воспитанников – сначала их, девочки, похоже, не узнали. Но уже через мгновение началось дикое ржанье:
   – Ха-ха-ха! И эти выпялились!
   С непривычки опрятные мальчики кажутся им очень забавными. Да и сами они всё ещё стесняются своего непривычного вида.
   (В моём отряде было трое таких, что вообще чистую и новую вещь надевать отказывались – сначала извозят в грязи, изомнут как следует, а потом только надевают.)
   Но вот, наконец, наряды осмотрены. Кое-как утихомирившись, построились парами, и мы, первый отряд – строй пай-мальчиков и взрослых почти девушек, направляемся к школе. Там сцена недоумения повторяется – но менее дружелюбно.
   – Смарите! Детдомовцы идут! Гы!
   Своей школы, как это бывает в интернатах, у нашего детдома не было. Потому что не было полного комплекта всех классов, кроме младших. Детей присылали и посреди учебного года, точно также могли посреди года перевести человек десять во вспомогательную школу.
   А ещё была колония для несовершеннолетних…
   Вот по этой причине малышей после линейки повели обратно в детский дом: первый год они обучаются в своих отрядных – просто опасно было оставлять этих малышей в школе, ведь до сих пор, в дошкольном детском доме они жили «инкубаторно», в полном отрыве от всего внешнего мира. Необходим был некий период адаптации.
   Кроме того, на уроках в первом классе обязательно сидела воспитательница, потому что учительницу дети на первых порах просто не признают. А что её признавать: она ведь не выдает вещи, тетрадки, книжки, никуда не водит…
   Мои же идут в городскую школу и будут сидеть на уроках вместе с домашними – в одних с ними классах.
   …Итак, у меня в запасе примерно шесть часов. Прямо из школы мчусь к себе домой – надо успеть приготовить обед повкуснее, праздник всё-таки. И хотя бы первого сентября самой встретить детей из школы. В час пятнадцать бегу к школе – десять шагов буквально от нашего подъезда. Мои дочки удивлены и безмерно счастливы – их тоже встречают!
   А мне становится ужасно стыдно…
   Идём домой, вместе обедаем, а потом быстро разбегаемся – я, стремглав вылетая из собственной квартиры, мчусь в детдом, мои дочки – на музыку. Старшая, третьеклассница, по домашнему прозвищу Баловная Старичина – на музыку, а Перчин, младшая, на рисование – в изостудию, в дом Аксакова.
   Они погодки, очень дружат и переживают, что не попали в один класс.
   Меня ругали: «Лишаешь детей детства!» Но я держалась твердо. Да, мои дети были загружены под завязку, но им это всё же нравилось. Никогда я с ними не сюсюкалась, не тряслась в паническом ужасе – как бы кто не обидел. Они и росли «по-взрослому» – самостоятельными и нетрусливыми.
   Достаток наш, несмотря на мои постоянные подработки (техническими переводами), был всё же весьма скромным, к тому же, половина почти денег уходила на оплату всевозможных школ и секций – тенниса, фигурного катания, музыки, потом ещё изо…
   Однако часто ходили в театр, покупали много книг, по воскресеньям обязательно куда-либо выезжали – в Переделкино, Абрамцево или Коломну…
   Когда они стали постарше и уже ездили летом в пионерлагеря, то с четырнадцати лет одну-две смены подрабатывали – мыли посуду в столовой за шестьдесят рублей в месяц.
   Они очень рано научились понимать, что отвечать за себя человек должен сам.
   Это, наверное, и было главным следствием «детдомовской эпохи».
   …Потом, уже на исходе первого месяца моей детдомовской страды, мы проводили почти все выходные и праздники вместе с детдомовскими детьми. Ревность, конечно, была на первых порах, но была и гордость за «наших» – когда уже стало что-то получаться у моих питомцев…
   Итак, мы съели цыпленка табака и яблочное желе. Больше для виду мои дети надулись – да, гулянья до позднего вечера по праздничной Москве, в компании совсем отбившейся от рук мамы сегодня не будет.
   Я клятвенно пообещала прийти пораньше и вообще больше за полночь на работе не задерживаться…
   Итак, в половине третьего я снова в детском доме. Мои детдомовские чада меня очень огорчили – вернулись из школы, как после Мамаева побоища. Беленькие рубашечки, так старательно мною отстиранные и отглаженные, теперь были пестрыми и мятыми – в пятнах бог знает чего…
   Портфели сильно потощали, содержимого явно поубавилось. Ручек уже нет почти ни у кого, тетрадки разрисованы «морским боем», у девчонок – вопросники-гадалки. Едва я собралась расспросить их, что и как в школе, как они уже засыпают меня предложениями погадать, узнать скорое будущее по семи тестам…
   В обед опять накрываю столы сама. Только на компоте появились помощники. Однако убирать со столов после обеда помощников, естественно, нет – ни за какие коврижки таскать грязную посуду на мойку и отмывать уделанные столы их не уговорить. А тарелок сегодня, в честь первого сентября, просто горы. Шефы от Второго Часового завода прислали целую машину вкуснятины – торты, мороженое, фрукты, лимонад…
   И всё же они понемногу ко мне привыкают. Теперь это вроде цепной реакции: приручились первые десять, за ними потянулись остальные. Но по-прежнему в отрядную силком не загоняю. Однако и без принуждения там всё время кто-то из ребят толчётся.
   Однако неплохо и то, что в школу отправляются дружно и в столовую приходят все вместе – отрядом.

   Вот пока и все наши достижения.
   И ещё какое-то время шла притирка: присматривались, обвыкали, изучали, в пространные разговоры – особенно мальчишки – не вступали, хотя и хмыкали, конфузливо фыркали, когда я вдруг задавала простой вопрос типа: «Какие сегодня отметки?»
   Первого сентября на самоподготовку народу пришло столько, что понадобилось дополнительные стулья приносить из спален. Помещение для отрядной нам выделили просто крохотулечное, уж никак не на полсотни человек.
   Я ликовала. Это победа! Как дети тянутся к свету, к знаниям!
   Но радость моя была, увы, преждевременна – прошло всего несколько дней, и число старателей на ниве просвещения катастрофически сократилось. Однако ещё больше меня огорчал несколько проверочных диктантов и обнаружила, что: на одной странице воспитаннички делают до сорока ошибок; совершенно не отличают глагол от существительного, подлежащее от сказуемого; а на вопрос «что такое местоимение?» ответил лишь один – «это место, где имеют»…
   Такие же чудовищные провалы в знаниях были и по другим предметам.
   С математикой дела обстояли вообще позорно – многие не знали даже «таблицы» умножения! Математические термины воспринимали ими, как изощренные ругательства…
   Когда первая неделя подходила к концу, работы по-прежнему было невпроворот, однако стало уже ясно, что если я хочу хоть как-то помочь этим детям, я должна сосредоточить свои усилия на двух узловых моментах – самоподготовке уроков и отбое. Срочно необходим «ликбез» – иначе в школе детям делать нечего. Очень скоро они устанут туда ходить – зачем, если домой приносят одни двойки? И если это случится, обратно их калачом не заманишь.
   (Так оно и случилось – уже через неделю они ходили в школу только к третьему уроку – после него была большая переменка, и давали второй завтрак).
   С «ликбезом» всё было более-менее ясно, а вот что делать с отбоем? А с отбоем был сущий кошмар…
   Уложить детей в постели ровно в десять – полная безнадёга. Тем более что отбой проводил ночной воспитатель. Конечно же, никто из воспитателей не уходил, как положено, в девять, но и сидеть до упора, пока самый последний сумасброд уляжется в постель, тоже мало радости.
   Десять вечера – время в детдоме особое. Воспитатели младших уходили пораньше, у них отбой в девять, не несколько проверочных диктантов и обнаружила, что: на одной странице воспитаннички делают до сорока ошибок; совершенно не отличают глагол от существительного, подлежащее от сказуемого; а на вопрос «что такое местоимение?» ответил лишь один – «это место, где имеют»…
   Такие же чудовищные провалы в знаниях были и по другим предметам.
   С математикой дела обстояли вообще позорно – многие не знали даже «таблицы» умножения! Математические термины воспринимали ими, как изощренные ругательства…
   Когда первая неделя подходила к концу, работы по-прежнему было невпроворот, однако стало уже ясно, что если я хочу хоть как-то помочь этим детям, я должна сосредоточить свои усилия на двух узловых моментах – самоподготовке уроков и отбое. Срочно необходим «ликбез» – иначе в школе детям делать нечего. Очень скоро они устанут туда ходить – зачем, если домой приносят одни двойки? И если это случится, обратно их калачом не заманишь.
   (Так оно и случилось – уже через неделю они ходили в школу только к третьему уроку – после него была большая переменка, и давали второй завтрак).
   С «ликбезом» всё было более-менее ясно, а вот что делать с отбоем? А с отбоем был сущий кошмар…
   Уложить детей в постели ровно в десять – полная безнадёга. Тем более что отбой проводил ночной воспитатель. Конечно же, никто из воспитателей не уходил, как положено, в девять, но и сидеть до упора, пока самый последний сумасброд уляжется в постель, тоже мало радости.
   Десять вечера – время в детдоме особое. Воспитатели младших уходили пораньше, у них отбой в девять, не церемонясь, любыми методами запихивали детей в постели как раз к сигналу отбоя. Ровно в девять всё в ажуре.
   Но как только на смену заступала ночная дежурная, в момент совершенно ошалевшая от счастья орава мелюзги начинала упоённо ходить на головах.
   Продолжалось это, несмотря на все старания ночной снова распихать детей по постелям, что называется, до полной потери пульса.
   Да и прав-то у неё было… разве что поорать. И никак не более. Но это было совсем не страшно – дети всё равно орали громче.
   Оттянувшись на малышах, на которых регулярно «находило» к полуночи, бедняга едва доползала до комнаты отдыха – прикорнуть положенные для отдыха пару-тройку часов, иначе утром подъем (а это тоже она) не провести.
   И вот тут-то в спальнях старших начинался сущий Содом и Гоморра.
   (Как я потом с ужасом узнала, были даже традиционные, популярные среди всех возрастов и типичные, опять же, для всех почти детских домов, ночные развлечения: например, групповое хождение по спальням – мальчиков к девочкам, совместное лежание под одеялом, ну и всё такое…)
   Понятное дело, ночью жизнь в детском доме бьёт ключом – и, часто, по голове.
   С последствиями время от времени приходилось разбираться почти каждому педагогу.
   Одно из любимейших и популярных развлечений – ночные походы на кухню, ими охвачены все без исключения. Однако здесь важно соблюсти субординацию – сначала на «шмон» идут старшие, так называемые «основные». У них есть специальные отмычки от всех помещений. Это неформальные лидеры.
   Чтобы остановить зарвавшегося, обычно говорят: «Основной, что ли?»
   Основным всё позволено – это местные боги, они идут сразу за богами высшего ранга – основными из бывших.
   Ну, какая добыча сегодня?
   Картошка вот в контейнере – «бери – не хочу», её вообще никто не учитывает. Стоит себе и стоит. Масло вот почти всегда стоит в тарелке на мойке – порций десять, а то и больше. Капуста, морковь, лук – берите, пожалуйста, вот тут же, в коридорчике, в мешках, отоваривайтесь, граждане, в порядке очереди…
   Однако «шмон» на кухне – самый ещё безобидный промысел. Случались тут и настоящие погромы. Проводили их бывшие, конечно же, не без наводки. Делали это так: взламывали замок на двери кладовой, затем ломиком сбивали навесной замок на холодильнике. И тогда на следующий день детдом оставался без масла, сыра, колбасы (а то и без мяса – мясную тушу подрежут, филейные части). В общем, без всего того, что можно быстро унести в сумках – ведь если сработает сигнализация, через полчаса приедет, может быть, милиция, если, конечно, ночная своевременно сообщит…
   Воровали, конечно, и днём. Называлось это занятие вполне невинно – «скрадывать». Чаще скрадывали полдники: яблоки, конфеты, вафли, булки. Прямо из отрядной! Отлучился воспитатель на минутку, ну и… ищи ветра в поле! Приходят опоздавшие и печально так созерцают пустой поднос…
   Съесть в столовой чужую порцию, если что вкусное, – дело тоже вполне обычное. А что – сам виноват, не опаздывай, кто зевает, тот юшку хлебает…
   И делали это вовсе не оттого, что хронически голодали. Просто так заведено было.
   Подъём – дело каторжное. Это тоже надо отдельно объяснить. Старших утром не разбудишь – спят-отсыпаются, сони, после ночных развлечений, ну а малышня чаще все поголовно «жаворонки». Едва рассвет забрезжит, уже выскочили из спальни и унеслись куда подальше… от детдома. Ускользали, как правило, через окна – лазать по карнизам обучались с младенчества, это весьма полезный навык для обитателя госучреждения, совершенно необходимое умение: чтобы и от воспитателя вовремя смыться, и в чужую бытовку, при случае, заглянуть. А вот ещё – заставить детей делать уроки на самоподготовке. Это даже труднее, чем отбой проводить без воспитателя. Ночные дежурные – страдалицы и великие мученицы.
   .. Для нас все дети – наши!
   Итак, я разработала на первых порах программу-минимум – как довести наших «незнаек» до уровня хотя бы середнячков из домашних. Однако «постановить» и «исполнить» – всё-таки далеко не синонимы. С чего начинать и как вообще провернуть это казавшееся немыслимым мероприятие, я смутно себе представляла.
   – А вы сходите в школу, на уроки, – посоветовала мне воспитательница второго отряда (у неё в отряде с учебой был относительный порядок – двоечников всё же меньше, чем остальных).
   Я так и поступила.
   Выбрала часы, когда идут самые «срывные» уроки – те, на которых учителю и рта не раскрыть. Стою в коридоре, под дверью седьмого. В этом классе больше всего моих ребят. Ласкают слух «перлы»:
   – Заткнись, урррод!
   – А в хатальник не хочешь?
   Идёт обычный обмен любезностями между моими и домашними. Осторожно приоткрываю дверь, заглядываю в класс. На последних партах увлеченно режутся в дурака. На линии сближения – посередине класса – вот-вот разразится баталия. Двое уже вцепились в патлы друг друга. Охрипшая от бесконечных окриков, заведенная до предела несчастная учительница тщетно пытается переорать учеников – уже стоит невообразимый ор и свист.
   И тогда она прибегает к последнему средству – начинает ставить всем подряд «пары». А зря! Никого это, конечно, не пугает. Мои-то точно знают – за четверть всё равно выведут «тройбаны». Детдомовцев на второй год не оставляли. Вхожу (завуч дала разрешение, хотя и не очень охотно). Взгляд учительских глаз красноречив – «сами видите»… Моё появление ещё более накаляет атмосферу. Но теперь мои ведут себя уже по-другому. Сотворят какую-нибудь пакость и тут же уставятся на меня бесстыжими гляделками: ждут, когда урезонивать начну (мол, свою слушать будем). Вот такие штучки эти детки… Визиты на уроки пришлось прекратить. И так уже всё ясно.
   .. Потом я много раз ходила в «инстанции», в том числе, и в роно – с просьбой отделить детдомовцев от домашних, посадит их в разные классы. И родители домашних тоже хлопотали о таком разделении, однако на все эти слезные просьбы был один ответ: «Мы не можем делить детей… Для нас все дети – наши!» Но это было демагогией чистейшей воды. И страдали от этой уравниловки все – и домашние дети, и наши воспитанники, и родители, и, конечно же, мученики-учителя. И сколько я не пыталась объяснять высокому руководству, что, закрывая глаза на видимые противоречия, мы лишь усугубляем их, понимания достичь не удалось.
   …Когда я сама училась в школе, в восьмом классе, учительница, в знак особого расположения, за усердную учёбу дала мне ключ от кабинета биологии – надо было убирать там после уроков, цветы поливать, следить за сохранностью экспонатов. Какой же это был расчудесный мир! И у меня было законное право проводить в нём всё свободное время.
   Однажды в нашем интернате… (а это была обычная школа-интернат, где обычных детей-сирот было мало. Как правило, учились в тогдашних интернатах дети, чьи родители, по характеру работы или по причине небольшого достатка, не могли обеспечить своим детям должный уход и заботу. Но всё это были вполне нормальные дети здорового общества, никто из воспитанников никогда не становился «асоциальным элементом», а если такое и случалось, то не чаще, чем с выпускниками обычных школ. Сейчас в том интернате, где я когда-то училась, вспомогательный детдом, где живут и учатся дети с врожденной патологией – больные дети больного общества…) так вот…сдохла свиноматка в подсобном хозяйстве. От неё осталось семеро двухдневных поросят. Девать их, таких малышей, было некуда, и я попросила отдать их мне – в кабинет биологии. Кормились поросята из соски. Из всего выводка выжили всего трое.
   Когда поросятам исполнился месяц, и они уже довольно бодро похрюкивали, из лесу ребята принесли четверых слепых волчат. Стали они жить вместе со свинками и в одной большой клетке, и тоже кормились из соски.
   Теперь кабинет биологии стал самым популярным местом в школе. У меня же появилась целая бригада помощников-добровольцев – вставали в очередь на уборку кабинета и кормление животных. А потом к этому пестрому семейству прибавилась ещё и утка-нырок. Птица, похоже, ударилась о провода высоковольтной линии и лежала на земле – в шоке, её случайно подобрали наши дети во время прогулки. Вскоре прибыл ещё один клиент – заяц-русак, сильно покусанный и потрёпанный, наверное, лисой или собакой, но всё же ещё живой. Потом уборщица принесла кошку с котятами, а шефы с химзавода подарили аквариум с рыбками. Кабинет биологии превратился в Ноев ковчег. И вот, в один прекрасный день, волчата… залаяли – и стало ясно, что это вовсе не «серые», а обычные щенята овчарки, которых какие-то люди просто отнесли в лес и бросили там.
   Некоторое время идиллия продолжалась – разросшееся семейство всё ещё ютилось в общей клетке, однако кровной вражды между различными видами не было. Я-то наивно радовалась! Прекрасная возможность на опыте показать, как легко могут уживаться столь удаленные друг от друга виды – хищники и травоядные – иными словами, можно продемонстрировать всем желающим результат благотворного влияния правильного воспитания на подавление врожденных антагонизмов. Однако кровопролитие всё же началось.
   Сначала один щенок, видно, встав не с той ноги, загрыз зайца. Потом второй растрепал крыло нырку. В довершение драмы, у нас отключили по какой-то причине батарее, и я поставила аквариум с рыбками поближе к лампе, и самый проворный котёнок не преминул выудить оттуда всех рыб и с аппетитом съел их. Даже не спрятатался куда-либо после совершённого злодейства – сыто валялся под лампой, когда я пришла в кабинет. Поросята, не выдерживая террора со стороны вошедших во вкус сыроядения собак, категорически протестовали, больше не желая кушать с ними из одного корыта, и поднимали жуткий визг, когда я пыталась сорганизовать общие игры… Так бесславно закончился «эксперимент века».
   Об этой истории из своего детства я часто вспоминала – по различным поводам, вспомнила и тогда, когда пришла в школу на урок. Да, это были разные, всё-таки виды… нет, не людей, но – граждан! И к ним должен был быть особый подход. Нет, я не против того, чтобы детдомовские дети общались с домашними. Они могут и должны быть вместе. Но сводить на одном «игровом поле» тех и других, заведомо ставя детдомовцев в проигрышное положение, было, уверена, неправильно. Многие их наших (головорезов) пришли в детдом из школ-интернатов, то есть у них были свои школы, а значит, и свои специфические порядки, к которым они уже привыкли. В городской школе всё было по-другому, не так, и это их могло раздражать. К тому же, они не могли не чувствовать, что к ним относятся как к чему-то второсортному, а это, увы, да! – было…
   Любой коллектив – это сложная система взаимоотношений. Детский же коллектив – образование архисложное. Не всякое объединение детей, группа – коллектив в полном смысле этого слова, в нашем же детдоме я вообще не обнаружила даже слабых признаков коллектива.
   Второй отряд был скорее отлично выдрессированной группой, спаянной командой. И не более. В школе, в совместных классах тоже были скорее антиколлективы. Психологическая несовместимость, а значит, и укоренившаяся вражда – вот результат неудачной попытки обучать детей вместе, особенно старших. Малыши, те, что пришли из дошкольного детдома, спокойнее относились к домашним, да и те воспринимали детдомовцев вполне лояльно. Кроме того, у малышей (2–4 классы) обучение было хоть и в одной школе, но параллельным, а не совместным.
   На старших параллели не распространялись – детей из детдома уже было существенно меньше, чем требовалось для открытия отдельного класса. Взаимной неприязни могло бы и не быть, если бы правильно было поставлено дело с самого начала.
   Когда полгода спустя я познакомила воспитанников своего отряда с учениками школы, в которой учились мои дети, (я там одно время заменяла учительницу физики), они очень легко поладили и не проявляли друг к другу никакой враждебности. Более того, многие не просто подружились по-школьному, но и стали друзьями на всю жизнь. И этому никак не мешало то, что школа была «элитарной». Мои дочки туда попали, потому что мы жили в «радиусе обязательного охвата». Демагоги из роно нам внушали, что не делят детей на «белую» и «черную» кость, а на самом деле ещё как делили! Чего стоила система выставления годовых оценок – для детдомовских одна, для домашних уже совсем другая! Если домашних детей учили со всей серьёзностью, насколько это вообще было возможно в таких условиях, то нашим ставили непременные «тройбаны», не желая замечать и поощрять даже тех, кто старался учиться (а такие всё же были). И описать невозможно, как доставали их (неявно, но вполне ощутимо) те же учителя: зачем тебе? И, правда – зачем? Ведь всё равно путь один – в «путягу».
   А ПТУ выбирали для наших детей что похуже, куда домашних и на аркане не затащишь. Пришлют разнорядку – и шагай, без разговоров… А воспитатель обязан обеспечить «охват».
   Сломать стереотип «детдомовец=дебил» было непросто. Мои воспитанники просто до истерики доходили, принося очередные «тройбаны» даже за хорошие работы. «Правильно решил контрольную? Не может быть! Списал, конечно». Вот и все аргументы. Сколько наскоков на педсовете пришлось по этому поводу выдержать! Ну и верх цинизма: «С вас за неуспеваемость детдомовцев роно не спросит. Чего ради выёживаться?»
   Сегодня тоже детей «на цвета» на словах не делят, но на деле – то же самое, если не хуже. Но делают это более «гуманно»: под прикрытием благотворительности формируют касту «рабов» для сферы низко квалифицированного и вредного труда. А то и вовсе «хорошо» придумали – выставлять уже в роддомах детям «баллы» – ладно бы, если бы это делалось объективно, по состоянию здоровья – и тем, кто слабее, помощь дополнительную бы выделяли. Так нет же, всё ровно наоборот. А в школах как сортируют детей? Самых сообразительных и активных, но непослушных сразу после третьего класса «отбраковывают» во вспомогательный класс. В документах специальной отметки об этом нет, но в компьютере, личном досье на человека, – эта информация есть. Да и программа во вспомогательных классах порядком облегчена, без дополнительного, развивающего материала. Те, кто закончил вспомогательные классы, вряд ли смогут получить хорошие оценки на выпускных экзаменах и поступить потом в вузы. Их интеллект уже обокрали. В школах уже отменили производственный труд – да и зачем? «Рабы» ведь есть. Там им и место. А чего стоит махина на несколько тысяч мест (под Москвой) для подростков из детдомов – центр профориентации?! Это и есть резервация для детей-сирот. А дедтода при заводах? «Работные дома» – вот как это называется. Но мы же не Англия 17 века!
   .. Кончался сентябрь, а дела с учебой шли всё хуже и хуже. Под угрозой полного краха было три предмета – русский, математика и физика. Уговорила-таки школьное руководство дать мне физику в седьмых, а русский и математику – хотя бы на замене, когда болели основные учителя (а болели они часто). Теперь я могла бывать в школе в любое время, не опасаясь косых взглядов. Ну, и наши дети стали ходить в школу с большей охотой – теперь и у них в школе были «свои» (точнее – «своя»). Ведь за них родители не вступались – в случае чего. Кабинет физики стал местом под названием «место встречи изменить нельзя»: теперь на переменках там собирались почти все мои воспитанники – будто бы проверять, хорошо ли у мен я идут дела, не надо ли кому «ряху начистить»… (Вообще они очень ревниво следили за моими отношениями с домашними детьми, среди которых, кстати, тоже было много «бесхозных».) Встречаясь в коридорах школы, мои здоровались со мной раз по пяти на дню, да как громко! Чтоб аж на другом этаже слышно было. Таким образом, наметились кое-какие сдвиги и на ниве просвещения. Да и вообще жить стало чуток полегче… Ну и приработок от уроков, хоть и небольшое, но всё же подспорье в семейный бюджет, хотя и не только.
   С отбоем же дела обстояли по-прежнему из рук вон. Даже загнав детей в постель по сигналу отбоя, воспитатель не мог быть уверен, что после его ухода они не начнут носиться по пустым коридорам, абсолютно игнорируя ночную дежурную. И это – самое бесхитростное времяпрепровождение… Весной, когда «адреналин хлестнул в кровь» и страсти закипели с новой силой, визиты на запретные этажи сделались эпидемией. Предупрежденная мудрой воспитательницей второго отряда, Матроной (она же Лидуха), я ничего лучшего не смогла придумать, как переселиться на время в детдом и спать в бытовке на раскладушке, вдыхая кошмарные запахи мокрой обуви, которая, кстати, здесь и сушилась, и грязных носков, которые «стояли» в углу.
   – Караулить надо, – учила меня Матрона, округляя бдительные глаза, – а то как в подоле принесут, вам же отвечать придется.
   – Да что вы такое говорите!? – возмущалась я.
   – Точно вам говорю.
   Далее следовал полный перечень проступков и преступлений, совершенных сексуально озабоченными подростками. И это были не просто «наветы». Они и знать не хотели, что «можно», а что «нельзя». Расторможенные «тины» все сведения об интимных отношениях приносили из дома, «узнавая» секреты взрослой жизни у своих разнесчастных родителей-алкоголиков, нередко наблюдая всё это «в натуре». Или, что было ещё хуже, проходили «университеты жизни» под руководством бывших. «Баловаться с малышами» здесь было нормой. Уже в первые дни своего пребывания в детдоме я заметила некоторые странности шефства старших над младшими. Не стоило особого труда выяснить, ч т о за этим стояло. Малыши, запуганные опекунами, боялись жаловаться. Причем занимались этим не только мальчики. И самое страшное, что многие детдомовские дети воспринимали это как норму, «знакомясь» с прелестями сексуальной жизни буквально с пеленок…
   .. Итак, я заняла наблюдательный пост в бытовке – во избежание эксцессов. Попасть на «романтическое свидание», минуя этот кордон, было просто невозможно. Не обошлось и без акций – кое-кого пришлось даже на ключ запирать. Правда, это была временная мера. Понимала, что это варварство, но ничего надежнее придумать не могла. Опять же, Матрона посоветовала:
   – Никому до них дела нет, в случае чего – пошлют девочку на аборт…
   Когда я впервые столкнулась с подобной «ситуацией», помчалась к Людмиле Семеновне – не уследили… Она усмехнулась своей обычной улыбочкой и сказала то, от чего я едва на ногах устояла:
   – А что вы хотите, они – дети алкоголиков и проституток, а у нас не пансион благородных девиц.
   Мне очень хотелось в тот момент её убить, но под рукой был только веник-деркач.

Глава 6. Чур, я буду блины печь!

   В последнюю субботу сентября мы решили устроить «Огонёк» в честь именинников – за все четыре месяца. Набралось шестеро. Что дарить? Спецфондов на такие дела не предусмотрено, а до получки – десятка. Ладно, поделим по-братски: пять рублей себе на прожитьё, пять – на презентики именинникам. Хватило как раз на шесть лото в ярких картонных коробках. Сказки, бытовые сценки – надписи к рисункам на английском. Конечно же, лото заинтересовало детей ненадолго, но всё же… Почти неделю мои детишки мирно сидели вечерами в своих спальнях: благочинно раскладывая карточки лото, ласкали слух воспитателей, заглядывавших ненароком – с проверкой, ища своих воспитанников или просто так – интеллигентными словами на иностранном языке: все комментарии они запомнили, на удивление, быстро. «Огонёк» проходил в актовом зале. Этот день по праву должен быть записан на скрижалях истории нашего детского дома – впервые в этих стенах проявились зачатки добровольного коллективного труда! Пусть всего лишь в одном отряде, но и это уже было достижением.
   До сего дня все виды уборки на наших объектах я делала сама. И, надо заметить без ложной скромности, справлялась с этим совсем неплохо. Не берусь судить о качестве своей воспитательской работы в те времена, но в качестве уборщицы экстра-класса я, несомненно, состоялась. Орудовала тряпкой и шваброй так лихо, будто всю жизнь только этим и занималась. Убирая мальчишечьи спальни (девочки всё-таки убирались сами), ребят умышленно не замечала. Вначале это казалось им весьма импозантным – сама воспиталка у них в шестёрках! Однако постепенно они начинали испытывать некий дискомфорт, когда я брала швабру в руки и отправлялась на уборку. К тому же, я никаких замечаний по этому поводу им не делала. Иногда, причём весьма вежливо, просила пересесть или перелечь куда-нибудь подальше – чтобы не мешали убирать помещение. И это их нервировало всё больше. Они уже понимали, что я убираю их объекты вместо них вовсе не потому, что не могу их заставить (хотя, на самом деле, я не была уверена, что они в те времена послушались бы моего прямого приказа), или уговорить, а делаю это потому, что мне самой просто противно находиться в грязном помещении. Матрона мне говорила возмущенно:
   – Унижаете себя и нас всех такими методами!
   – Ну, почему же?
   – Их надо заставлять. За-став-лять! А не делать за них их работу.
   Но я по-прежнему не была уверена, что что-то дельное выйдет из этих заставляний. Вероятнее всего, они бы меня не стали слушать, если бы я вдруг взяла начальственный тон.
   А начинать строить отношения с воспитанниками с конфликта – занятие зряшное и вообще крайне вредное, особенно в самодеятельной педагогике. Отдавать приказания, не будучи уверенным, что их исполнят, – значит обрекать на разрушение свой, итак пока весьма хлипкий, авторитет. Если хочешь, чтобы приказание исполнялось естественно, предлагая дело понятное и… привлекательное для ребенка. Конечно, возить грязь – куда как непривлекательно. Но ведь ещё гаже сидеть в свинарнике!
   Вот эту мысль я и пыталась вложить в их головы. И дело шло – медленно, но шло.
   Конечно, приходилось отбиваться не только от Матроны, многие мне говорили, и в школе, и в детдоме – надо наказывать! Однако я решительно против любого насилия в деле воспитания и обучения – такими методами можно вызвать лишь отвращение к учебе, воспитать упрямство и другие дурные качества, можно вообще сломать личность…
   Однако и прекраснодушным фантазёрам, сторонникам безразмерного гуманизма в деле воспитания и обучения, я тоже не склонна верить. Всё это замечательно, но если ребенок не наказан за проступок – один, другой, третий раз, личностью он никогда не станет. Ведь оскорбляет детей не столько наказание, – как бы тяжело оно ни переносилось, – а несправедливость, несоразмерность наказания проступку. Многие педагоги подмечали, что личностно-состоятельные люди, альтруисты чаще всего вырастают из детей, воспитывавшихся в строгости. Нравственной строгости, конечно. А вовсе не то, что есть страх перед физическим наказанием, или – вообще наказанием. Многие этих различий не хотят признавать и даже спекулируют на этих тонкостях, чтобы дискредитировать систему Макаренко. Именно за это критиковала Крупская великого педагога, и с её «лёгкой руки» началась травля Макаренко. Но жизнь доказала, что именно Макаренко был прав – никто из его воспитанников не сломался, все без исключения стали личностно-состоятельными людьми, не падали духом в самых экстремальных ситуациях. Чего не скажешь о воспитанниках, к примеру, Сухомлинского, также, кстати, замечательного педагога. Вот вам и доказательство гуманизма системы Макаренко! Одно время любили противопоставлять системы Макаренко и Сухомлинского. Между тем, Сухомлинский считал себя учеником Макаренко. Просто действовали они в разных эпохах, но свою эпоху лучше знал всё-таки Макаренко. Уход от общих проблем, воинствующий индивидуализм мешали росту личности, вели к её упрощению, примитиву даже. И это надо понимать тем, кто берется сегодня судить Макаренко. Да, Макаренко создал в своей коммуне идеальное коммунистическое государство в миниатюре, для молодых людей. И показательно, что никто не смог повторить этот опыт – потому что он был вписан в конкретную эпоху и опирался на конкретную гениальную личность – самого Антона Семеновича. Так вот, Макаренко воспитанников наказывал – и он имел моральное право делать это. Более того, он был идеалом для своих воспитанников.
   .. Когда я объявила своим о празднике – они тут же спросили: «А что жрать будем?» Продукты, слава шефам, для дней рождения выписывали дополнительно. Говорю:
   – А что приготовим.
   Тут поднялся невообразимый ор:
   – Мы будем блины печь?
   – А салат «оливьё»?
   – И салат будем печь и блины резать.
   – Чур, я!
   – Нет, я!
   – Видали таких, в белых толстых валенках!
   Отлично! Очень всё это приятно. Старшие девочки возились на кухне с блинами, а блины – всенародно любимое блюдо в детдоме, мужская часть нашего отряда в это время двигала мебель. Несколько человек украшали зал. Точно в назначенный срок, минута в минуту, началось торжество. Пригласили на праздник и директора Людмилу Семёновну, и пионервожатую Татьяну Степановну, и всех-всех вопспитателей, кто был в это время в детдоме. Однако никто, кроме Людмилы Семеновны не пришёл. Да и она зашла «на минутку», чтобы сказать:
   – Пыль в глаза пустить хотите? Ну-ну.
   – Да что вы! Просто хотелось, чтобы как-то торжественно было…
   – А зачем воспитателей звать, они же на отрядах!?
   – Чтобы показать нашим детям, что и ещё в детдоме взрослые есть, которым тоже радостно их поздравить с днём рождения.
   – Ох… Попроще надо быть, попроще.
   Она хотела тут же уйти, но всё-таки задержалась ещё на полчаса. Что-то в блокнот записывала, щедро улыбалась мне и детям. Потом заглянули «на минутку» и другие. На следующий день, на летучке, мероприятии весьма редком в нашем детдоме, Людмила Семеновна говорила, ласково мне улыбаясь:
   – Простенько, буквально на копейки, а как впечатляет!
   Потом: праздничный набор упрёков воспитателям. Барьер между мной и коллективом превратился за считанные минуты в Китайскую стену. После летучки подошла Татьяна Степановна, поманила пальцем, шепнула на ухо:
   – Простая! Ой, простая! Зачем её приглашала?
   У меня это «простая» уже в печенках сидит. Ну, почему – простая?
   Однажды мне удалось чуть-чуть приоткрыть завесу над этой странной тайной. Мой давний университетский приятель как-то признался, когда я пожаловалась на это «простая»:
   – Тебе легко рассуждать о принципах, ты ведь никогда не была начальником, – потом добавил: И никогда не будешь.
   Ещё как-то Матрона отпустила комментарий:
   – Умишка просто не хватает, чтобы нормально халтурить, вот и весь её секрет.
   Итак, чем лучше шли дела в моём отряде, тем глубже становилась пропасть между мной и педколлективом, но до поры до времени это не очень портило мне жизнь. Не до общения – отряд отнимал всё время. Но вот меня избрали в профбюро, и как только я попыталась вникнуть в дела хозяйские, отношение Людмилы Семёновны ко мне резко ухудшилось. Вот тогда я и хлебнула лиха! Тогда же отчётливо проявились все минусы моей работы. Да, мне удалось в сравнительно короткий срок научить детей быть добрыми по отношению к добрым (ну, не злыми хотя бы!) – и это было несложно. А вот научить их объективно оценивать свои поступки, «не лезть в бутылку» по пустякам, оценивать свои намерения на предмет их безопасности для окружающих, – увы! – так и не смогла.
   Теперь вот в моду вошла теория полной свободы персоны – оставьте за человеком право быть плохим! Но правильно ли это? Вот до какой степени мы уже раскрепостились!
   …Однако в те счастливые минуты мы беспечно веселились на своём первом «Огоньке», не заглядываю пока в столь отдалённое будущее. А оно, это зловещее будущее, всё настойчивее стучалось в нашу дверь…
   Но вот пришло время отбоя – до горна оставалось около получаса. Веселье шло на убыль, всё уже порядком устали. Я вообще была на последнем издыхании. С тоской смотрю, как потихоньку начинают разбредаться из зала. Прикидываю, сколько времени мне понадобится, чтобы перетаскать грязную посуду на мойку. А ещё столы, стулья на место поставить, пол подмести… Ой, мама! Как заныло под ложечкой! И вдруг…
   – А ну, ребя, харэ балдеть!
   Это, конечно, голос с небес.
   – Командовать парадом буду я.
   Это Кира. Поняла меня без слов. Какая милая девочка! Она уже давно искала повод взять надо мной шефство – и вот свершилось.
   – Такими наивными нельзя быть туточки, – научала она меня.
   Так у нас зарождался лидер – и я это её намерение приветствовала. Она и раньше была «основной», но теперь это было совсем другое качество. Итак, Кира бросила клич, и «ребя» начали таскать посуду, потом стулья, ставили на место столы. Конечно, уже без веселого гика, но всё же – они работали! А я ликовала. Однако никого специально хвалить за труд не стала – вроде обычное дело, всегда так было… Да и потом никогда не хвалила за нормальные поступки. Ну, сделали и сделали.
   Я тоже решила внести свою лепту – включиться в общий труд. Когда я взялась за веник, ко мне бодрой рысью подскочил уже дремлющий одним глазом Пучок – один из самых примерных моих воспитанников, в школе почти отличник, один на весь отряд, – он не очень вежливо, но зато весьма настойчиво потребовал немедленно сдать орудие труда в общий фонд, и я сдалась без боя.
   – А и правда, Оль Николавна, а шли бы вы куда подальше, – поддержал Пучка Бельчиков, шестиклассник-переросток по прозвищу Мамочка.
   – Простите, не поняла – куда я должна идти? – уточнила я, не совсем пока понимая, как в данной ситуации надо реагировать на «шутку».
   – Ну, куда ещё можно – да хоть к старпёрше в пионерскую комнату. Покурите там втихаря.
   – Так Оля Николавна не курит вроде как.
   – Ну, хоть что пусть там делает. А потом к нам в спальню – сказочку рассказывать.
   – Не, лучше сказки про Ваганьково.
   – Ща! Домой пусть идет Ольга Николаевна, – безаппеляционно постановила Кира. – К своим детям. Чтоб вы знали, они тоже люди.
   Против таких аргументов, как говорится, «не попрёшь». Дома, и, правда, бываю всего несколько часов. Едва успеваю еду приготовить да кое-что по хозяйству. Мои по-спартански воспитанные дети пока не бунтуют, живут в привычном ритме, однако напряженность растёт, это уже чувствуется – в отношениях наметился сбой. Если раньше достаточно было строго посмотреть, если что-то не то делали, а теперь уже надо было нахмуриться… И это меня совсем не радовало….Они, мои дочки, уже, конечно, знали все на свете, но не знали пока только себя. Каких только версий они ни сочиняли на этот счёт! Они искренне верили в превращения. Последней метаморфозой было перевоплощение старшей в Баловного Старичину, а младшей – в Перчина. Что это означало, я так и не смогла от них добиться. Прихожу домой – времени… половина второго ночи. А они не спят! Что такое, спрашиваю: «Баловная Старичина духов вызывает», – ничтоже сумняшеся объясняет Перчин. Обе сидят на подоконнике, свесив ноги на улицу, и швыряют кусочки творога в ночную темь…
   – Хорошо, ребятки, пойду-ка, и, правда, домой, – говорю я. К тому же, у меня завтра в школе первый урок, а я ещё план не написала.
   – А сказочку? – ноет именинник.
   – Сча в нюх тебе сказочку, – сует под нос свой огромный кулак Бельчиков – Спокойной ночи, Ольга Николаевна.

Глава 7. Не придёшь, отрядную носом пропашешь!

   На следующий день, после «Огонька» в отряде началась буквально новая эра – дети, наконец, заметили список дежурств и стали организованно выходить на уборку. Раньше списки составляла я сама, обязательно учитывая взаимные симпатии. Ребята к нововведению отнеслись спокойно, будто так и должно. Раз «все» так делают, что и обсуждать? А «все» – это закопёрщики, их-то и надо, что человек восемь-десять. Остальная масса вполне индифферентна.
   Итак, дежурство началось, но иногда все же просто «забывали», что в девять вечера надо приступать к вечерней уборке объектов и нашей отрядной. Никому ничего специально не говорила, просто, как и встарь, сама начинала сдвигать столы, составлять стулья… И тут же кто-нибудь из ребят бросался к списку дежурных, и на весь детский дом и его окрестности разносился устрашающий вопль:
   – Дежурныеееее! Дуйте в отряднуюююю! И чтоб шустроооо!
   Ну а если дежурные так и не появлялись, почти всегда находились добровольцы. Но потом… ох, незавидна доля прогульщика дежурства! Начиналось дотошное публичное дознание – отчего да почему?
   – Так бы и дал по твоей нахальной пачке… – входил в «воспитательный раж» Бельчиков. – Поэл, ты, поэл? Не придешь в следующий раз – отрядную носом пропашешь.
   – Бельчиков, волнуясь, часто говорил сбивчиво, невнятно, проглатывая целые слоги. Иногда просто невозможно понять, о чём эта «Мамочка» толкует.
   – Понял, понял… Чего не понять? – несмело бубнил в ответ провинившийся, с опаской поглядывая на Мамочкины кулачища.
   Тем более это было опасно, потому что за Мамочкиной спиной маячила грозная тень его старшего брата – теперь уже в ранге «бывшего воспитанника детдома». Такого позора, как мытьё воспитателем отрядных объектов, а тем более, спален, они уже не могли допустить. В их душах, похоже, начала несмелое пробуждение очень интересная штуковина – коллективная совесть. Однако хрупкое новорожденное, конечно, надо было на первых порах обязательно поддерживать, всячески пестовать, холить и лелеять. Иначе тут же начиналось расхолаживание. Как-то не пришла в детдом несколько дней подряд – заболели обе дочки, простуда. И что же я обнаружила по приходе? Грязь по колено и кучи мусора по углам. Оправдание банальное: а вот он (или она) не убирает, а мне что, больше всех надо? Тут все следили друг за другом, потому действовало и обратное правило:
   – Я свой объект убрал, а он (или она) что – лысый? Пусть тоже идёт и убирает.
   Вот и приходилось следить за тем, что всё было по справедливости, и чтобы, тоже важно, никто свою работу не перепоручал шестёркам. Двойной контроль действовал безотказно.
   Итак, дело шло, и в коллективистских душах моих воспитанников потихоньку зашевелилось и ещё одно «новорожденное» – гордость за общее дело.
   Ну и «своим воспитателем» уже начинали хвастаться. Проявлялось это примерно так: если кто-то из детского дома не достаточно уважительно отзывался о нашем отряде, дело могло дойти и до драки. А когда кто-то по неосторожности вспоминал времена, когда «у вас воспиталка полы мыла» или что-нибудь в этом духе, тут уж без разбитого носа вряд ли могло обойтись. Это было и трогательно, и наивно, но всё же пришлось издать местных указ, запрещающий под страхом «три года расстрела» затевать драки и кулачные разборки «в защиту чести и достоинства».
   .. Когда они узнали, что я живу одна с двумя маленькими дочками, первое, что спросили – почему? Когда такой вопрос задавали взрослые люди, я обычно отвечала – «нет времени». Тогда спрашивали: Чтобы до загса дойти? Ну да, говорю, и на это тоже. А вот что говорить детям в такой ситуации? Ну, и сказала примерно так:
   – Не сложилось, вот почему.
   – Он что, пьяница был? – догадывается Бельчиков.
   (Расхожий стереотип: пьёт или бьет.)
   – Нет, – говорю, – не пьяница. Разве что иногда сушняк употреблял. – И вообще, почему ты решил, что я его бросила? Может как раз наоборот.
   – Это за что же? – спрашивает Бельчиков (он у нас выступает в качестве эксперта по семейному праву – у них в семье шесть детей – и все в детдоме, а горячо любимая мамочка имела ровно столько же мужей).
   – За плохой характер, – говорю.
   – Да ну вас, – сильно озлённый, машет рукой Бельчиков и отходит, бормоча себе под нос: Моя мамочка своих мужиков шваброй лупит, и то они сами никогда не уходят, сидят в пень, пока менты не загребут на зону.
   – А за что загребают? – спрашиваю я с улыбкой.
   – За что… за что… За кражи, ясное дело.
   – Да уж… Мамашки-папашки… Пороть вас некому!
   … А когда за окном запуржила зима, в нашем отряде началась самая настоящая эйфория коллективизма. Что касается «грязного» дела – уборки, то дети теперь буквально свалку устраивали за право занять «генеральскую должность» дежурного командира, то есть самому, засучив рукава возглавлять с тряпкой в руках все уборочные работы на генералке. Я простодушно радовалась, наивно полагая, что с этого момента привычка творить доброе и полезное укоренится навечно в нашем отряде. Хотелось свято верить в народную мудрость: что посеешь, то и пожнёшь. И совершенно не хотелось замечать, как весьма угрожающе сгущаются тучи на горизонте.
   Воспитатели, особенно Матрона, держали себя по отношению ко мне (пока) вполне любезно, хотя и не демонстрировали свою лояльность открыто, особенно если рядом бывал кто-то из администрации. Если мы общались один на один, всё было очень мило, даже очень, искренне друг друга в гости приглашали (хотя никто никогда друг к другу в гости не ходил – просто некогда было); однако на людях, как-то так получалось, скромно опускали глаза и шли себе своей дорогой дальше – и даже перекинуться парой слов не всегда получалось. Вот как-то так…
   Но зимой всё стало яснее – теперь уже сговор был очевиден. Я это уже чувствовала, однако думала – ну и пусть, мне-то что? Отрядные дела занимали всё моё время и мысли, до внутренней политики ли тут? Тем более – на интрижки время и силы тратить? Ну и опыта в этих делах никакого не было, конечно, я ни бельмеса не смыслила в этих мраках – «тайнах мадридского двора». Правда, с воспитательницей малышей-первоклашек мы всё же поддерживали добрые, душевные отношения – она была милой интеллигентной армянкой лет сорока пяти, была замужем, своих детей никогда не имела. Мне она нравилась – никогда не сплетничала, никому не завидовала, и ни на что не жаловалась. Что привлекало её ко мне, не знаю. Наверное, просто по доброте своей душевной она не могла не опекать меня, как младшую и менее опытную. Так или иначе, мы относились друг к другу с искренней и глубокой симпатией – и так было до последнего дня моей работы здесь.
   Была здесь и ещё одна, очень симпатичная мне воспитательница – в прошлом году у неё был первый класс, а вот в этом её почему-то перевели в ночные, а это понижение… Звали её Нора, хотя по возрасту она многим годилась в матери. Нора тоже меня жалела, однако на все мои вопросы – за что и почему? – она не могла ответить ничего вразумительного. Вот и все мои друзья, не считая, конечно, главного, мужа кастелянши. Вот уж без кого я была, в буквальном смысле, как без рук!
   …После первого «Огонька», прошедшего с такой помпой, началось повальное бегство в наш отряд. Численность росла угрожающими темпами и вскоре достигла рекорда – пятьдесят пять человек. Это, фактически, два отряда вместе. Администрация, хоть и журила незлобно, однако разрешала эти переходы – да и воспитатели были только «за», ведь бежали в мой отряд отнюдь не отличники… Я как-то сказала одному такому перебежчику из второго отряда:
   – А как же твоя воспитательница? Не обидится на тебя?
   – Да она просто млеет от счастья, что от меня избавилась, – сказал он, смеясь.
   Возможно, так оно и было. Однако факт свершился – и это было моей второй роковой ошибкой. Валя, вторая воспитательница нашего отряда, появления которой мы с таким нетерпением ждали, так и не появилась. Как-то в то в середине сентября она мне позвонила на первый этаж (там стоял телефон для детей), и спросила в лоб:
   – Чего вы добиваетесь? Славы? Денег? Ничего этого здесь не будет. Получите только за все свои старания головную боль.
   На мой вопрос: «Когда же вас ждать?», – она ответила так же прямолинейно:
   – Мы не сработаемся.
   Возможно, она была права. Во всяком случае, её ответ меня не очень огорчил. Я уже знала от коллег, что у неё «свои методы»: приручение любимчиков из самых рукастых и дальнейшее подчинение остальных с помощью этой силы. Это и была «представительная демократия» по-детдомовски – «под сенью авторитаризма».
   Своим любимчикам она позволяла всё: даже курить в её присутствии, и конечно, ходить в город без спроса, безнаказанно обирать малышей, когда им приносили гостинцы, отлынивать от работы, посылая вместо себя шестерок.
   Но за эти «либеральные свободы» они должны были способствовать укреплению её авторитета (наша Валя лучше всех!) и укрощению непослушных, особенно из новеньких. В подвале было особое помещение без окон, где и проводились «воспитательные мероприятия». Пару-тройку раз спустившись в подвал, где велось дознание, самые непокорные делались шелковыми…
   Валя, кстати, оказалась весьма неглупой женщиной и, разумно рассудив, что с такой «лучше не связываться», заблаговременно подыскала себе более спокойное место – интернат для инвалидов по зрению. О новшествах в первом отряде она была информирована – старшие (её «основные») с ней всё ещё были в контакте. Трое уже вышли из детдома, а двое как раз и были те самые Лиля и Кира, с которыми я так неожиданно встретилась в первый день. Они тоже ходили к ней домой, возвращаясь с сомнамбулическими лицами, заговорщицки говорили:
   – Вот скоро придёт Валя….
   Но Валя всё не приходила, и младшие уже не обращали на эти угрожающие сообщения никакого внимания. В отряде им теперь было вполне безопасно – обижать «малышню» я запретила под страхом изгнания из отряда. А поскольку мы были самыми старшими, то изгнание автоматически означало перевод во второй отряд, где теперь были вакансии. Находиться же в отряде, где все дети на три-четыре года младше тебя, а воспитатель – «Лидуха», она же – Матрона, желающих, ясное дело, не было. Ну и – «прямая демократия», в муках рождавшаяся в нашем отряде, привлекала их всё же больше. Эпоху «демократического насилия» уже без страха поминали недобрым словом, а сами «сатрапы»– «самодержицы» Вали их уже не сильно пугали, у них теперь была законная защита – в моём лице. Официально я работала на полторы ставки – шесть дней в неделю, с трёх до двадцати одного. За это полагался оклад 150 рублей. Однако по-прежнему приходилось являться в детдом на подъём, хотя и не каждый день, а два-три раза в неделю, «случайно» заглядывать, и, конечно, сидеть здесь если уже не за полночь, то часов до десяти – всегда. У меня была заветная мечта – устроить нашу жизнь так, чтобы дети научились находить органически правильное решение без всякого давления извне. Чтобы не я, воспитатель, а их собственная совесть диктовала им, как надо поступать. Без понуканий и морализаторства. Конечно, это была очень дальняя мечта. Такие навыки в один день или даже месяц детям не привьёшь, пока желания поскромнее:
   – научить элементарной аккуратности,
   – приучить находиться всегда в чистом помещении,
   – носить только чистое бельё,
   – есть из чистой посуды и уметь пользоваться приборами,
   – и ещё десять пр. и др.
   На это тоже понадобится немало времени. Воспитательский труд даёт всходы не сразу. Это не редиска. Так что пока у нас одна серьёзная победа – «Огонёк» и его последствия. В этом смысле дела наши пока неуклонно шли в гору, и меня прямо-таки распирало от гордости и самолюбования. Ну и я! Ай да и умельца! Просто на себя готова была молиться в ту счастливую осень. Помню, был даже случай, когда я в автобусе какому-то пассажиру вдруг стала рассказывать про этот «Огонёк»… Вот до чего дело доходило.
   А дети, и, правда, стремились в наш отряд – разве это не показатель? И, конечно же, я в то время охотно все эти блестящие успехи приписывала лично себе и своим невероятным талантам. Вот такой я замечательный педагог, думала я (иногда и вслух), просто самородок! И незаметно, что-то неуловимо отвратительное появлялось в моей манере общения «со всем прочим миром». Что мне до них? Есть я и мои воспитанники. А прочее нас не касается. И это «прочее» уже готовилось к мести – за мое легкомысленное пренебрежение к нему… Прошло ещё два месяца – и коллеги относились ко мне уже откровенно враждебно, а потом и вовсе невзлюбили. И было за что – надо признаться…
   Это я очень хорошо поняла, когда как-то на досуге вдруг мысленно поменялась с ними местами. Ведь чем больше слушались меня дети, тем нахальнее вели они себя с другими, даже с теми, кого ещё вчера искренне любили и уважали. Личные отношения между воспитателями и воспитанниками здесь усердно культивировались, и не всегда это делалось по Валиному принципу. Часто воспитатели брали на выходные к себе домой некоторых воспитанников – «любимчиков» и «везунчиков», самых жалких и забитых детишек. Нора тоже почти пол-отряда к себе домой водила, когда ещё работала воспитателем, а не ночной, – и эти дети, уже будучи в моём отряде, даже её ни в грош не ставили, напрочь забыв обо всём хорошем, что она для них когда-то делала. Конечно же, дети понимали, что я «работаю» не так, как другие. Без ора, без грубого нажима – так оно было почти до самой весны. И это им нравилось. Но не прошло и года, как я на собственной шкуре почувствовала, что есть система контрастов в воспитании.
   Золотое правило: требования в детском коллективе должны быть едины для всех. Позитивная солидарность педагогов – это краеугольный камень педагогической политики. А то ведь как у меня получалось: я – хорошая (потому что добрая, никого не наказываю), они (другие) – плохие (потому что требуют и наказывают). Но предположим на минуточку, что все воспитатели и учителя работали бы по такой же методике – акции мои, конечно же, резко бы упали.
   Была и ещё одна причина усиливающейся нелюбви ко мне в стане воспитателей: поневоле (но где-то и сознательно) став правофланговым, я задавала немыслимый для большинства сотрудников детского дома темп работы. (Этакая стахановка с неумеренным энтузиазмом и необузданным гражданским темпераментом!) А время надвигалось такое, что оба эти качества уже начинались восприниматься в нашем обществе почти как пороки. Людмила Семеновна, и без того грешившая склонностью к «соковыжиманию» из сотрудников, теперь на все их жалобы отвечала:
   – Как это – не получается? Какая вам помощь нужна? А вот посмотрите на Ольгу Николаевну…
   И пошло-поехало! Да, ехидства её не занимать. Так выговаривала она педагогам, не стесняясь даже присутствия детей. Но при этом «вежливо» закрывала глаза на то, что сердечница-воспитательница пенсионного возраста, и без того измочаленная бесконечными неоплаченными сверхурочными, не сможет вымыть шесть спален подряд, а, ползая на четвереньках и, отскабливая паркет на отрядном объекте, тут же свалится с давлением на первом же метре… Я же всё это делала легко и быстро.
   Во-первых, я была молода и здорова. Во-вторых, у меня был прекрасный тренинг работы с тройными перегрузками – я была студенткой третьего курса труднейшего факультета, когда: родилась уже вторая дочь, ушел муж и «просел» диплом.
   И абсолютно без всякой помощи, с ситуацией справилась.
   Я работала на трёх работах. Спала по три-четыре часа в сутки, «питалась» буквально с помощью фотосинтеза, а первые сапоги и пальто купила только на пятый год работы. Но у моих детей было всё, что обычно бывает у детей в «хороших семьях», где есть любящие и хорошо зарабатывающие родители – папа и мама. Так что детдомовская страда меня не очень в ту пору утомляла. К тому же, эта работа приносила огромное, ни с чем не сравнимое моральное удовлетворение. Позиция же Людмилы Семеновны тоже была ясна: ей было выгодно прикрывать недочёты в работе детского дома «нерадивостью» воспитателей. Часто к нам захаживали комиссии с проверками по очередному сигналу – и ничего, результат проверки всегда был одинаков: «Изложенные в жалобе факты не подтвердились». Конечно, наказывали потом именно жалобщика. А Людмила Семеновна, как понесшая «моральный ущерб», ещё и путёвочку в Сочи среди года получала и ещё какой-нибудь презент такого же ранга. Но эти размышления стали посещать меня много позже. А в ту счастливую пору я старалась вообще ничего не замечать за пределами моего отряда. Каждая минута трудового дня была наполнена заботой о питомцах. И это было большой ошибкой – не замечать. Того, на что надо было бы открыть глаза пошире при первом же тревожном симптоме, хотя бы из соображений личной безопасности. Когда же началась открытая конфронтация, а это случилось как-то вдруг и без предварительного объявления войны, я в полной мере ощутила всю меру своей глупости – так резко «выпадать из ряда» было крайне неумно. Мои коллеги, ещё вчера (хоть и не бросавшиеся мне на шею с поцелуями, однако) вполне дружелюбные и симпатичные, теперь не просто игнорировали меня, даже не здороваясь при встрече в коридоре, но и откровенно демонстрировали лояльность верхнему эшелону власти во всех вопросах внутренней политики.
   Вот и попробуй в такой ситуации доказать, что ты не осёл… Рекогносцировка сил противника – всегда дело нелишнее. Эта перегруппировка «против кого дружим» произошла быстро и даже как бы вполне естественно.
   Теперь меня не любили гораздо больше, чем ненавидели Людмилу Семеновну. То, что ещё вчера вдохновенно и единогласно осуждалось в кулуарах (по части своеволия администрации), вдруг для всех сделалось вполне приемлемым, нормальным, заурядным даже делом… Людмила же Семёновна, видя весь этот, с таким блеском разыгранный, спектакль, только лёгкую укоризну во взоре могла себе позволить. А так она держалась сугубо по-королевски. Ох, как она умела расправляться с неугодными – руками своих же подчиненных! Её же собственные руки – всегда в безукоризненно белых перчатках. И вот несчастные, приговорённые её судом, глядя, как кролики на удава, безропотно шли на погибель, даже и не пытаясь сопротивляться. Потому что, однажды включившись в эту подлую игру – против своего же товарища, они подписывали и свой собственный приговор. Завтра каждого из них могла постичь столь же печальная участь…
   Уже тогда в моём переполненном впечатлениями мозгу мелькнула робкая догадка: отчего это в детские дома, да и вообще в учреждения, где воспитание подменяется репрессиями, на работу берут, в основном, лимитчиков, то есть людей зависимых. Или уже имевших судимости. Потому что такими людьми легче управлять – они менее щепетильны и с готовностью выполняют то, на что нормальный, независимый человек никогда не пойдёт. Их, этих подневольных тружеников, не только легко спровоцировать на попустительство преступлению, но и даже самих не так уж сложно сорганизовать на противоправные действия.
   Я вспоминала, и не раз, как мне однажды сказала Нора:
   – Человеку честному и порядочному здесь тяжко приходится – семь шкур снимут и выживут-таки. Сожрут в два счета и косточек не выплюнут…
   Но я была слишком глупа и наивна в ту пору и ничего такого просто не хотела замечать, считая, что это всё-таки «клевета на людей» – а если что не так, то это просто «от недогляда»… Все эти печальные истины во всей своей пугающей полноте открылись мне лишь год спустя.
   …А в те давние дни мне, естественно, казалось, что люди, здесь работающие – и Татьяна Степановна, и Людмила Семёновна, и Матрона, и, конечно же, Нора (кстати, она оказалась единственной, кто не принимал участия в «акциях» против меня), тоже когда-то пришли сюда с такими же мыслями и чувствами, что и я, и так же, как и я, хотели сделать для несчастных детей всё возможное. И не их вина, что не всё получалось.
   .. И всё же в те времена я была по-человечески очень счастлива – как никогда больше в жизни. Даже собственные дети, хоть и были для меня огромным счастьем, всё же не были для меня более значимы, любимы, чем детдомовцы. Я уже знала, что с моими всё будет в порядке, они у ж е на ногах, несмотря на свой нежный возраст. И у них есть хорошо защищенные тылы – дом и мама. Мы с ними были одной командой.
   У этих же детей в головах царил полный кавардак, тылов никаких, а мамы, если и были, то вообще бог знает чем занимались, но только – не своими детьми.
   Потому и радость, которая меня переполняла, когда что-либо вдруг получалось, была несоизмеримо ярче. Это было настоящее блаженство – видеть, как отогреваются эти ледышки, как открываются души, скомканные, израненные ранним тяжелым опытом жестокой и несправедливой жизни. Они начинали улыбаться – ясно, чисто по-детски. А я просто катастрофически глупела от всего этого счастья.
   Да, тогда я была счастлива – абсолютно и безоговорочно.
   А от счастья, случается, и слепнут.

Глава 8. Бить при свидетелях?.. Ребятки, я на минуточку…

   Бывшие – полновластные правители этого дома. И все молчаливо принимали этот негласный правопорядок. Расстановка акцентов была такой: педагогами заправляла, конечно, Людмила Семёновна, а в среде воспитанников верховодили бывшие. Воспитатели, особенно новенькие, поначалу никакой заметной роли в жизни детдома не играли. А если вдруг начинали «высовываться» – немедленный укорот… В иерархии детдома, и так велось испокон веку, бывшие – высшая каста. За ними следовали те, кому скоро выпускаться, затем те, кому через год. И так далее. Особое положение занимала группа воспитанников, уже побывавших в местах заключения – в детприёмниках (куда помещали без проблем, для устрашения чаще всего), в спецшколах для малолетних преступников и колониях. Несколько отдельно от них, но тоже особо, стояли те, кто уже прошел «курс лечения» в психиатрической больнице… Однако бывшими назывались далеко не все подряд выпускники. В эту касту входили непристроенные и бесхозные, а потому особенно агрессивные подростки и молодежь, те, кому ещё рано семью заводить и жить самостоятельно, но и сидеть на шее у сердобольного родственника уже как-то негоже. Учиться или работать никто из них не рвался. В ПТУ их, конечно, направляли. Но по принципу – лишь бы спихнуть. Вот они оттуда и смывались при первой же возможности. А воспитатели бегали по всей Москве и её окрестностям в поисках беглеца – таков был порядок: за нетрудоустроенных выпускников по-прежнему несли ответственность воспитатели детдома. Кроме того, детдомовцы, привыкнув жить на всём готовом, не могли правильно распределять свой небогатый бюджет так, чтобы хватало на весь месяц. Их, конечно, кормили, когда они приходили в детский дом с необъявленным визитом, и даже одежду давали из бэ-у, хотя и в ПТУ им в бесплатном питании не отказывали и тоже давали одежду – форму. За ними, как правило, закреплялась жилплощадь – двенадцать квадратных метров родительской квартиры, или авали место в общежитии, если у родителей своего жилья почему-то не было (к примеру, они жили в общежитии). Однако стипендия улетучивалась уже в первые два-три дня, а пойти и подработать в голову приходило немногим. Понятно, трудненько было им переходить на режим полного самообслуживания, особенно тем, кто сразу пошёл работать. Ведь привыкли есть сытно, разнообразно, одевались что ни год, то в новое. Донашивать одежду за старшими, как это делали домашние дети, здесь считалось «заподло».
   Наш детдом был в этом смысле очень и очень благополучным – добрые шефы с небедного часового завода буквально заваливали детей подарками – игрушками, книгами, вкусной едой, новой одеждой, ну и – путёвками в Артек (куда не очень-то охотно ездили старшие – дисциплина отпугивала) и даже на свою дачу отдыха в Сочи. Домашним детям в большинстве семей такое и не снилось. Помимо часового завода, у детдома было ещё с десяток шефов помельче, но – таких же щедрых. Так что поживиться тут было чем – и ворам и прочим «товарисчам». И вот бывшим детдомовцам надо было начинать заботиться о себе самолично. Рассчитывать каждую копейку, экономить, если вдруг что сверх обычного надо купить. Так что и голодали частенько. Бывшие обычно приходили в детдом к началу очередной кормёжки и, сидя перед входом в столовую, нетерпеливо ждали, когда шестерка «стырит» и вынесет чью-либо порцию. Некоторые так и жили годами, кормясь «скраденными» ужинами и обедами.
   Одежду тоже здесь себе добывали. В день выдачи новых вещей жди шмона – это уже традиция. Налётчики уносили куртки, сапоги, шапки, кроссовки, спортивные костюмы. Районная милиция знала об этом, и по рынок тоже знала, где всё это продавали, но особо рвения в борьбе с воришками не проявляла, вероятно, давным-давно отчаявшись побороть это зло и относясь к выходкам бывших как к неизбежному стихийному бедствию. А может, были и другие причины… Но справедливости ради надо сказать, что наш участковый не раз выручал воспитателей.
   Так было и с Олей Тонких. А дело было так. Прошла первая, «осенняя» полоса краж. Только-только разобрались с одеждой, вдруг новое дело – пропала малогабаритная мебель. А это уже странно: без фургона её не вывезешь, значит, где-то здесь поблизости наши стульчики, тумбочки, полочки да журнальные столики обретаются.
   Поблизости жила только одна бывшая – Ольга Тонких. Вожак женской половины бывших. В своё время была Валиной правой рукой – держала в страхе весь детский дом. Очень хитрая и жестокая, она умудрялась выскальзывать из самой отчаянной ситуации и… жестоко отмстить тем, кто её пытался подставить. Жила она в детдоме как настоящая королева притона – еду ей подавали в постель, собирая дополнительно, если что вкусненькое, с тарелок тех, кто зазевался и вовремя не пришёл к еде. Но вот уже второй год Оля, в статусе «бывшей», обитала отдельно, в небольшой комнатке за выездом неподалеку от детдома. И вместо послушных шестёрок рядом с ней проживала смутная соседка, которая не только еду в постель не подавала, но и всякий раз грозилась милицию позвать, когда Олины гости, слегка перебрав, начинали на головах ходить. Её стразу же после выпуска устроили работать на АТС, но ей, видно, не очень там понравилось. Рано вставать, «корячиться» за девяносто рублей в месяц – зачем? Ведь всегда можно взять, что плохо лежит. А «плохо» лежало много чего. При таких обстоятельствах покупать вещи за деньги для Оли было делом почти что безнравственным.
   Когда надоел неуют скромного жилища, ей спонтанно пришла в голову мысль: а не благоустроиться ли за счёт детдома? Она быстро организовала на это лихое дело шестёрок, ещё не успевших забыть силу Олиных кулаков и жестокость побоев, и… проблема с мебелью была решена. Теперь, кроме тахты, обеденного стола и платяного шкафа, у неё были застекленные книжные полки, журнальный столик, две тумбочки (одну она поставила в коридоре) и четыре стула. Всё почти новенькое и вполне стильное – шефы из «Метрополя» как раз списание проводили, вот и подкинули в детдом, что самим не надо. О том, что мебель «ушла» к Ольге Тонких, я узнала от Фроськи, тоже бывшей воспитанницы (та вдруг зачастила в детдом прямиком с первого сентября), и получилось это элементарно: Фроська, помимо своих многочисленных достоинств, имела также некоторое количество «минусов», и главный из них – привычка фискалить. Никто её за язык не тянул, сама пришла и настучала, сказав в заключение весьма удовлетворённо – «вот!». А может, у неё на Олю Тонких был давний зуб…
   Итак, отлов начался. Долго мы не могли застать её дома. Соседка охотно показывала комнату Оли – дверь почему-то не запиралась впрочем, я тоже свою комнату в коммуналке не запирала, даже когда уезжала – просто ленточкой прихватывала ушки для навесного замка, и запирательство готово. Квартирное воровство было экзотикой. Вошли. Как всё знакомо! Да, точно, всё наше, детдомовское. Как раз то, что и пропало из нашего отряда. Но трогать вне Олиного присутствия ничего нельзя. Трое суток караулили её за полночь. Соседка предупредила, что в последнее время она приходит очень поздно. Трое добровольцев-ловцов устроились неподалёку от автобусной остановки. Следующий пост метрах в ста от них, Пост номер три – засел непосредственно в подъезде. На финишной прямой – лестничной площадке у входа в квартиру – обосновалась я.
   С Олей лично мы не были пока знакомы – на этом и строился расчет. Условный сигнал – два раза чихнуть – должны были подать с первого поста, как только Оля выйдет из автобуса и пройдет метров пять-десять. После чего пост номер два должен был смачно сплюнуть. На третьем тут же хлопала дверь и выключался свет в подъезде. Это и должно было послужить сигналом для связных, которые наблюдали за всем из соседнего скверика и должны были по этому знаку тут же нестись в милицию за подмогой. Мне же полагалось завести с Олей абстрактный разговор о неких жильцах, которые якобы ранее проживали то ли в этой, то ли в соседней квартире… И забалтывать её до тех пор, пока не прибудет наряд милиции с ордером на обыск. Вот таков был план поимки с поличным злостной расхитительницы казенного имущества – почти гениальный в своей простоте. Главное – не спугнуть воровочку раньше времечка.
   Вначале действие развивалось точно по сценарию: и чихнули, и сплюнули. И хлопнули тоже вполне пристойно… Однако третий пост дал сбой. Вместо того, чтобы, выключив свет в подъезде. Спрятаться в другом конце коридора, они с воплем «шухер!» стремительно умчались в ночную мглу… Им помстилось от страха, что Оля не одна. Она тут же насторожилась и, поднявшись нас вой этаж, как только увидала меня, затравленной рысью метнулась прочь. А тут как раз лифт… Нажала кнопку вызова и молча смотрит на меня в упор – свирепым таким взором… разве что не шипит! Ясное дело – в охапку её не схвачу (разные весовые категории – скорее она меня через плечо метнёт, даром что фамилия «тонкая»), а бежать вниз по лестнице рискованно – обгоню на лифте и перекрою выход. Ну и засада на стрёме…
   Мы стояли друг против друга и молчали. Глупейшее положение! Она всё поняла. Я же испытывала состояние наиотвратительнейшее – как всё-таки как это неприятно охотиться на людей! Даже если это вор и преступник, всё равно неприятно это очень…
   Я, пока мы молчали, вспомнила вдруг один эпизод из моей интернатской жизни. Конечно, у нас такого бардака тогда не было. Но кражи (большей частью, одежды) всё же иногда происходили. И вот однажды из шкафчиков в спальном корпусе было украдено несколько кофт и лыжные брюки. Бывших у нас ещё не завелось, потому что интернаты только-только открывались. Одновременно пропала девочка из нашего отряда – такое и тогда случалось – скорее всего, она убежала домой.
   Тут же сколотили поисковый отряд, в который попала и я (назначили тех, кто хорошо учился, потому что нужно было ехать за город на электричке, занятие на целый день – пропускалась школа и самоподготовка). Вот с утра мы и отправились по адресу предполагаемой воровки. Дело было зимой, стояла лютая стужа, и мы страшно замерзли, пока блуждали по посёлку в поисках нужного адреса. Наконец, пришли. Девочки там не оказалось (она, как потом выяснилось, была в это время у бабушки), но нам было предписано «проверить дом» – нет ли там краденых вещей. Мама девочки открыла шкаф и сундук, и пока мы там ковырялись, она быстро поставила сушить нашу промокшую обувь и даже успела испечь в духовке кекс с изюмом…
   Это кекс меня совершенно добил!
   К счастью, мы никаких краденых вещей там не нашли. Кто знает, может она их спроворила к бабушке, а может, и вообще ничего не украла…
   Но мама этой девочки, её забота о нас, доброта в глазах, и этот кекс!!!
   Нет, это было ужасно: мы пришли, чтобы причинить ей боль, а она… стала искренне заботиться о нас!
   …Я помню её и по сей день – простую, усталую, с добрыми, лучистыми глазами… И намека нет на страх, злобу, и ни слова о том, что «у нас ничего вашего нет» и всё такое. Просто сказала: ищите вот… а я пока вам покушать что-нибудь придумаю. Помню её кекс всю свою жизнь – только стыд и ужас вызывает это воспоминание…
   … Итак, мы с Олей стоим и смотрим друг на друга.
   Олино лицо, злобное и жалкое, было обращено ко мне немым вопросом. И то, что творилось в её душе в этот момент, было мне не только недоступно, но и крайне нежелательно для понимания.
   Я боялась её в эти минуты. Нет, не потому, что она могла меня ударить, оскорбить или сделать ещё что-либо плохое… – хотя, по виду, она на это была вполне способна Нет. Это было совсем другое… Но мне было действительно тяжело находиться в положении человека, который понимает, что происходит, и понимает также, что «дичь» тоже всё уже поняла… Но вот грохнул лифт, дверцы раздвинулись, и Оля влетела в кабинку… прямо в объятия нашего участкового.
   – Не спеши, красотка, – раздался спокойный густой басок. – Сначала зайдём к тебе в гости.
   Оля хотела выскочить, но – увы! Крепкие руки участкового держали её надёжно. А по лестнице, грохоча сапогами, уже поднимался второй милиционер, тяжело сопя и кляня всех и вся не совсем литературно.
   – Обложили, гады… – шипит Оля и смотрит злобно и отчаянно.
   – Ага! Теперь не убежишь.
   – Ага, Вижу.
   Входим в её комнату. Участковый предъявляет ордер. Соседка тут как тут – вот и пришёл праздник на её улицу! Рядом ещё какая-то старушка. Это понятые.
   – Нате, жрите!
   – Оля хватает всё, что под руку попадается и швыряет на пол – тарелки, чашки, тряпки… Осколки от битой посуды летят во все стороны, один из них оцарапал щёку милиционеру.
   – Посуду можно и не бить, это тоже детдомовское имущество, – говорю я, спешно подбирая с пола то, что ещё каким-то чудом уцелело.
   – Чё вам здесь ваще надо? – ерепенится Оля.
   – А просто хотим краденое вернуть в детдом.
   – Да подавитесь вы этим драным барахлом! – кричит она, и опять на пол летят всякие финтифлюшки, баночки с парфюмом…
   – Ну, это барахло у тебя никто не отбирает, как же ты без штукатурки? – ехидничает милиционер. – А как хахали не признают?
   Оля бросает свирепый взгляд на милиционера.
   – Жалко будет, со средствами дружки, а? Вон бутылки какие, всё фирма! Это ж надо столько выжрать! – продолжает доставать милиционер.
   – Заткнись, портупея! – злобно рычит она, и битьё посуды возобновляется.
   Олю трудно сбить с пантов. И не в таких переплётах бывала.
   – Эй, за нанесение при исполнении… – грозит её пальцем участковый.
   – Боялась я вас, деревня тупорылая!
   Протокол составлен. Спускаемся вниз. Один конвоирует Олю, другой тащит узел с опознанными шмотками.
   Оля, под обстрелом любопытных глаз (почти весь мой отряд повылез из постелей – и сюда!) лихо запевает:
Как надену портупею,
Так тупею и тупею…

   В комнате с табличкой «Инспектор по уголовным делам» сидит сонный молодой человек, перед ним пепельница, доверху наполненная окурками. Медленно, как бы нехотя, помешивает ложечкой чай в гранёном стакане. Устало смотрит на Олю, берет лист и начинает процесс дознания. Мне предлагает выйти, но я остаюсь: Оле нет восемнадцати, так что извините – допрашивать будете в присутствии воспитателя.
   – Ладно, сидите, раз привели, – неохотно разрешает он. – А смысл? Всё равно ведь забрать не можем. Пару асов подержим и отпустим. А вот будет восемнадцать, так и начнёт новую жизнь – греби побольше, кидай подальше…
   Прошло два часа. Следователь взмок, сон слетел с его чела, а лист по-прежнему девственно чист.
   – Уперлась рогом в стену, – и ни гу-гу, – говорит он участковому.
   – А можно мне? – спрашиваю.
   – Валяйте.
   Встаёт и выходит, потягиваясь. Аккуратно прикрыл за собой дверь.
   Оставшись с Олей вдвоём, мы, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. И… будто обрадовались. Но – чему? А бог знает! Придвинувшись к ней, пристально смотрю ей в глаза. Оля не просто некрасива – она ужасна! Монстр какой-то, а не девушка. Отчаянная маска-гримаса. Да ещё шрам на правой щеке. Маруся, Роза, Рая в одном лице и едином облике… Вряд ли получится её запугать. Такие созданы, чтобы других в страхе держать.
   – Олечка… – заговариваю сладеньким, насквозь фальшивым голоском. – Такая молоденькая…
   Смотрит недоверчиво. Потом смеётся. Я продолжаю:
   – …Совсем ещё ребёнок.
   – А хорошенькая какая…
   – Да ну!?
   Тут начинается настоящая истерика – хватается за живот и ржёт как лошадь перед мешком овса.
   – А что? Что-то не так? – искренне обиделась я.
   – Гы-гы-гы…
   – Конечно, хорошенькая! – настаиваю я. – Ты просто ничего не понимаешь в своей внешности, да, не понимаешь! И нечего так глупо хохотать!
   Теперь уже я ору на неё, рассердившись до свирепости – я-то думала её смутить.
   – Сказанула! Гы-гы-гы… – по-прежнему громко и нагло ржёт она.
   – Прекрати! – кричу я на неё. – Да, ты ребенок! Тебе ещё нет восемнадцати. А ну-ка давай свою физию!
   Тащу её к водопроводному крану, свободной рукой смываю с её лица ужасную, грубую косметику. Она не сопротивляется, только смешно пофыркивает, когда вода попадает в рот.
   – А теперь смотри! – всё больше заводясь, кричу я, зачёсывая всклокоченные волосы набок, и закалываю «в улитку» её роскошную гриву.
   – А-бал-деть, – говорит она несмело. – Заколочку что – подарите?
   – А то. И ещё вот так, – продолжаю я, входя в роль Олиного имедж-мэйкера.
   Своей бледно-бежевой помадой, которая у меня вместе с расчёской всегда в кармане куртки, аккуратно подкрашиваю Олины губы, той же помадой делаю лёгкие «щечки» на верхушках её широких скул.
   Она внимательно, не без интереса смотрит на себя в зеркало.
   – Отхлестать бы тебя ремнём как следует, по-родительски, – говорю я всё ещё сердито.
   – Ага, давайте, – кивает она, продолжая разглядывать себя в зеркале. – Интересно, как это у вас получится. Других вы все мастера воспитывать. А своих бросаете абы где.
   – Не «абы где», а в собственном доме! – снова горячусь я.
   – Вот и моя мамаша тоже нас дома бросала… Ну, давай, лупи! – говорит она, подставляя спину.
   – Ладно, хватит паясничать, – уже спокойно говорю я, а у самой першит в горле. – Потом как-нибудь поговорим.
   – А чё не счас? Не хотите позабавиться весёленьким рассказом на ночь? Страшилок детских, что ли боитесь?
   Она говорит долго. И вот уже мы обе хлюпаем носами.
   История Оли Тонких обычная для детдома, дикая – для нормальных людей…
   Жили они раньше втроём – мать, Оля и сестрёнка-пеленашка. Мать часто уходила. Иногда по два-три дня дома не появлялась. Иногда заглядывали соседи, подкармливали по доброте. Малышка такой жизни не выдержала – как-то осенью, когда отключили батареи, восьмимесячная кроха сильно простудилась и на третий день умерла. Оля плакала не переставая. Окоченевшее тельце сначала вызывало жалость, потом ужас… Она положила ребенка поближе к батарее – ночью как раз пустили горячую воду. Думала, а вдруг оживёт? И всё ждала, когда придёт мама… Громко плакала… Пришли соседи, потом ещё какие-то люди пришли… Сестрёнку увезли в морг, а Олю – в детприёмник. Оттуда – в детский дом. Мать появилась дома через десять дней.
   На новом месте Оля лила слёзы день и ночь, её всё здесь пугало. Она никому не верила и хотела домой. К маме. Что такое смерть, она, конечно же, ещё не знала, и ей невозможно было объяснить, что сестрички уже нет на свете… К отсутствию матери она, в конце концов, привыкла, домой больше не просилась. Но с другими детьми всё же играть отказывалась. Прошёл месяц. Она уже больше не плакала. Часто устраивалась в уголке, и, уставившись в одну точку, могла сидеть так часами. Однажды, когда воспитательница слегка потормошила её, Оля громко заплакала и закричала:
   – Не бей меня!
   И больно укусила воспитательницу. Её отправили в психиатрическую больницу. На три месяца. Примерно через год она стала забывать, что с ней было раньше. Но друзей она так и не завела. В группе её не любили и боялись. Она росла тщедушным и очень некрасивым ребенком. Когда её перевели в школьный детдом. Ей вдруг захотелось с кем-нибудь подружиться. Здесь детей было больше. И воспитателей тоже было много. Дети здесь никого не боялись. Часто убегали за территорию детдома. Они не боялись убегать от воспитательниц и носились по всему детдомовскому зданию. Однако Олю и здесь в игры не принимали. Стали дразнить Совой. Иногда старшие били, больно дергали за волосы. Как-то на переменке Оля подошла к учительскому столу. Просто постоять. Учительница была молодая и никогда не кричала.
   – Сарите! Сча сопрёт что-нибудь! – закричал кто-то из детей.
   – Что тебе? – всполошилась учительница, отодвигая сумку на другой конец стола. – Иди, иди на своё место!
   Оля тогда изо всех сил сдерживалась, чтобы не зареветь в голос. Слёзы по горошине уже стояли в глазах, но она изо всех сил сдерживалась.
   – Сарите! Сча заревёт, что ничего спереть не получилось! – снова закричала рыжая толстая девочка и больно дёрнула её за волосы.
   Плюх! И Олина обидчица уже на полу… С тех пор никто не видел ни слезинки в её глазах.
   – Будешь хулиганить, в спецшколу отправим, – пригрозила учительница и поставила в угол – между шкафом и стенкой.
   Прошёл ещё год. И уже не только Олины ровесницы старались держаться от неё подальше, но и дети постарше. Она тигрицей бросалась на обидчиков, не щадя носов и волос. А потом научилась драться ногами. Конечно, и ей доставалось. Но и она сражалась не за страх, а за победу, с отчаянием человека, которому нечего терять, потому что худшее, что могло с ней случиться, уже свершилось. Она, неожиданно для себя, пришла к ужасному выводу: если хочешь, чтобы тебя не обижали, научись это делать самолично… После некоторой тренировки она научилась ловкости в драке – теперь она всегда метко попадала в самые «больные» точки, и с ней теперь боялись связываться. Сама же она становилась всё агрессивнее и злее. К шестому классу она уже была грозой детдома и его окрестностей. Старше и сильнее, конечно, были, но не было ни одного воспитанника, который рискнул бы сцепиться с ней один на один.
   Шли годы. Оля взрослела, прибавлялось ума и опыта: она уже безраздельно царила в этом пристанище униженных и оскорбленных… сирот при живых родителях…И никому дела не было, что скрывается за этой угрюмой, жуткой маской, отпугивающей выражением злобной решимости в любой момент дать отпор или совершить превентивное нападение. Она уже не скучала, не тосковала, не мучилась одиночеством – не искала ничьей привязанности и тепла. Она отлично лавировала среди сильных и умела держать в страхе слабых – она научилась главному. Она крепко усвоила закон джунглей. Жизнь её текла в строго означенном русле…
   .. За окном прогрохотал первый проснувшийся троллейбус. Оля, наконец, сказала: «Ну, всё», – и нервно зевнула, широко открыв рот.
   Дежурный инспектор давно ушёл, поручив мне самой «разобраться» и отвести девочку домой. Задерживаться в милиции дольше не было нужды. Мы отправились в детский дом. На кухне повара уже готовили завтрак. Я попросила покормить её; дали горячей манной каши, ломоть хлеба и оковалок ветчинно-рубленой колбасы. Она уже совершенно успокоилась, смотрелась уверенной в себе, даже чуть-чуть задорной. Только глазища стали ещё огромнее. (У неё вообще всё тело было несоразмерно большое.)
   Мы дружелюбно попрощались, и я поехала к себе. До смены можно пару-тройку часов вздремнуть.
   Прихожу к трём, она уже ждёт у входа в детдом. Вежливо поздоровалась, будто и не было ночного происшествия. Второй раз за этот день приветствуем друг друга: утром попрощались, а сейчас здороваемся.
   Спрашивает, можно ли подняться наверх.
   – К девчонкам? Конечно, иди.
   Она, однако, стоит, чего-то дожидается.
   Наконец решается:
   – Мне просто надо кое-что сказать… Вы не думайте! Я не из-за вчерашнего… Я знала, что заложат. Они стервы… Я просто пришла…
   – Ну, так просто и заходи, раз просто пришла. Или иди в отрядную. А на работу сегодня не пойдёшь?
   – Зачем? Может вы и любите работать, а я так не очень. Так я поднимусь наверх?
   – Как хочешь, я же сказала.
   У Оли на плече большая спортивная сумка. Ага, понимаю, принесла вещички. Видно, ещё где-то тайники есть. Так оно и вышло – отдала «скраденное», и отбила по щелбану для профилактики моим следопытам.
   – А другое барахло в милиции. Туда оттащили мои друганы. Менты искать не умеют…
   Захаживала и ещё. Но краж больше не было. Однако в заключение она всё же угодила – через три года. Подробностей дела я так и не узнала, но, похоже, её просто ловко «подставили». Отношения с бывшими понемногу налаживались. Они уже знали – главным образом, от моих подопечных, что заподлянок я не устраиваю, и потому держались со мной вполне либерально, умышленно, уж точно, пакостей не делали. А это было их основным развлечением в свободное от добывания «хлеба насущного» – «жрачки», «выпивона», курева и шмотья – времени. Что, кстати, приносило им чувство полного удовлетворения. Озлобленные на вест белый свет, они, конечно же, именно в воспитателях видели врагов номер один. Облить помылками – милое дело, совсем невинное развлечение. Могли и избить, покалечить даже… А вот к преступным родичам своим относились если не с нежнейшей любовью, то, всенепременно, с определенной долей заботы. Они им доверяли и считали своим последним пристанищем в этом, весьма враждебном к ним мире. Хотя, по логике вещей, «этот мир» им ровным счётом ничего плохого не делал, а все их беды были именно от нерадивости их родителей… Но дети – существа весьма иррациональные.
   Частенько украденные в детдоме вещи существенно пополняли гардероб как близких, так и не очень, родственников – тех самых, которые в семью ребенка принять не желали, а вот «презентики» от сирот охотно принимали.
   Такая вот ненавязчивая форма сиротства и опекунства…
   Бывшие, в свою очередь, делились на две касты – оседлые и бродячие. Бродячие появлялись в детском доме только по осени – чтобы вновь исчезнуть в неизвестном направлении с приходом весеннего тепла.
   Именно в эти дни, когда критическая точка в развитии отношений была благополучно пройдена, и я успешно налаживала отношения с отрядом, и прибыла первая стая «перелётных» бывших.
   Их всего насчитывалось около десятка. В детдоме появлялись под вечер, к ужину. Развалившись на диване перед входом в столовую, втихаря покуривали и вопили богомерзкими голосами, комментируя проходивший в столовой ужин:
   – Эй, рыжая! Не подавись!
   – Мочалка! – Это девочке с природными кудряшками «а ля нигер». – Помойкой закусить не хочешь?
   – Огурец! В соплях запутался!
   И все эти выкрики, конечно же, сопровождались утробным ржаньем. Подошла к незваным гостям. Ну и запашок… Некоторые «под балдой». Вежливо прошу удалиться – «покинуть помещение». А голодны, так приходите после ужина – если у повара еда останется (а еда всегда оставалась – каша, картофельное пюре, подлива, салат, какао, чай, конечно), то обязательно покормят. Но только за столами, и куртки снять, а руки – вымыть. Выслушали молча. Ошалели. Тупо переглянулись. Потом ироничный голосок:
   – А это обязательно?
   – Конечно. И лучше с мылом, – отвечаю я.
   Ржанье.
   – Обязательно ждать, спрашиваю? – уточняет вопрос бывший.
   – Без вариантов, – отвечаю строго.
   Снова ржут.
   – Основная, что ли?
   – Кашки-борзянки объелась…
   – Оно и видно!
   Это уже реплики мне в след. Закрыла дверь в столовую и села у входа на стул. Сейчас начнётся. Готовлюсь…
   Так и случилось: не прошло и пяти секунд, как дверь в столовую с грохотом распахнулась, и в проёме показалась физиономия, до жути несимпатичная. Это был один из самых грозных бывших – «основной» по фамилии Голиченков. Звали его Борис. Здоровенный детина с прыщавым лицом и гривой всклоченных смоляных волос. Антрацит цыганских глаз придавал его лицу дьявольски зловещее выражение. «Фирменный злодей», – без всякого энтузиазма подумала я, и поспешно убрала ноги под стул, на котором сидела. А то ведь «случайно» своей лапищей наступит – хромой на всю жизнь останешься… Он ещё раз пнул и без того безобразно исполосованную следами от кед и ботинок, готовую соскочить с петель дверь.
   – Ты… закрой только!
   Он рявкнул и ещё что-то в мой адрес, потоптался на месте, но войти в столовую так и не решился. Ещё раз грязно выругавшись, он уставился на меня – глядя в пор, почти не мигая. «Гляделки» продолжались довольно долго. Мои притихли.
   Такого в детдоме давно не бывало, а может, и вообще никогда. Самое благоразумное в этой ситуации – сделать вид, что ничего не произошло и убраться восвояси. Ведь и раньше в моём присутствии «срывалось» нередко. Но это было, чаще, в силу привычки именно в такой форме выражать богатую гаму внутренних ощущений и оттенков душевного состояния. Любой воспитатель на подъёме раз десять получает в свой адрес подобные приветствия, а то и покруче… Но сейчас многоэтажный адрес прозвучал конкретно, целенаправленно и даже провокационно. Это был вызов. На него должно ответить. И ответ должен быть симметричным. Эмоции возобладали, рассудок был бессилен и просто отказывался отслеживать строгую симметрию.
   Как?! На глазах моих любимых чад, обожаемых питомцев сделать вид, что «ничего не произошло»?!! Признать себя слабее? Но этого здесь не прощают. За свою честь надо уметь постоять, иначе никто с тобой просто не будет считаться. В этом доме царили свои порядки, но и здесь не всегда физическое превосходство приносило сплошные дивиденды. Самым мышечно-сильным был как раз мальчик огромного роста. Олигофрен, безвольный и довольно флегматичный парень. Его обижали все кому не лень, а он только плакал и бубнил себе под нос: «Отстаньте… ну отстаньте же!» Он не пользовался никаким уважением, и дружили с ним только те, кого вообще ни в какие компании не принимали. Его обижали уже по привычке, потому что привыкли обижать, а он этому не сопротивлялся. А ещё был мальчоночка – росточком от горшка два вершка. У него в раннем детстве был перелом позвоночника – в драке толкнули, ударился спиной о батарею. Было это в возрасте семи лет. С тех пор он и остался при тех же сантиметрах. Носил корсет. Но его никто никогда не обижал – он был бесстрашен, хотя никогда ни с кем больше не дрался. Он спокойно и твёрдо смотрел в глаза любому «великану», и… никто не решался его ударить. Он действительно никого не боялся, с какой-то мудрой, простодушной доброжелательностью воспринимал этот жестокий мир, не ныл, был всегда приветлив и общителен. Его уважали. Самыми задирами и забияками, «основными» были всё же хитрые, верткие, но физически не самые видные дети. Они и коноводили в детдоме. Однако грубая агрессивная сила тоже многое значила, но и она отступала на второй план, если вдруг её подавляла сила моральная.
   .. Вот и выходило, что отступать, в буквальном смысле, некуда – не было на это никакого морального права. Отступить сейчас, под натиском Голиченкова, было бы не просто позорным, но и подлым, по отношению к моим воспитанникам, действием. Да и не спасло бы меня от дальнейших издевательских выходок бывших.
   А мои уже собрались кружком и настороженно за всем наблюдали.
   Мне сделалось нехорошо, удушливый, противный ком стоял в горле. На кончике языка вертелось немало оскорбительных инвектив в адрес Голиченкова, типа: «Ах ты дрянной хамчик!»… Однако вслух я спокойно, насколько возможно, сказала только это:
   – Немедленно извинись – передо мной и моими воспитанниками.
   Я говорила с достоинством, но голос мой всё же противно срывался, и какие-то отвратительные писклявые нотки совсем не по делу всё же прорывались… Прекрасно понимая, что за этим последует, я мысленно «прижала уши». На этот раз брань приобрела щедрые «элементы барокко» – столь забористых словесных перлов даже здесь мне ещё не доводилось слышать. Не всё было текстуально ясно, но основная мысль этого изощренного словоблудия всё же до меня дошла: «В момент раздолбаю».
   Этого было достаточно. Вызов принят. Инстинкт самосохранения отдыхает…
   – Ты ведешь себя непозволительно, – спокойно и даже чуть-чуть торжественно говорю я. – И по этой причине должен получить то, что тебе причитается.
   – Чиво, чиво? – пищит он.
   – Получишь сполна. Надеюсь, всё понял?
   Голиченков с минуту смотрит на меня молча, даже слегка приоткрыл рот. Наконец изрёк:
   – На что эта нудная тётя намекает?
   Зависла неприятная, зловещая тишина. И вдруг эту гнетущую тишину разорвал дикий безобразный хохот. Он вынул из кармана черной кожанки в талию пару перчаток. Натянул их на вой кулачище и, медленно раскачиваясь, гундосит:
   – Да я тебя… мелочь толстопузая… на месте пришью!
   Случалось, и не раз, что бывшие так отделывали сотрудников детского дома, что те приходили в себя, будучи в больнице. К уголовной ответственности «деток» привлечь было трудно: вопрос щекотливый, да и месть незамедлительно последует, и тогда уже вряд ли больница поможет. К тому же, почти у всех в медицинских картах значилась: задержка в умственном развитии. Судили же их, главным образом, за воровство.
   – Разбираться будем? – гундосит он, дыша на меня перегаром.
   – Я не стану разбираться при свидетелях. Это будет слишком плохо для тебя.
   – Да ты чё? – снова хохочет он. – Может, выйдем?
   Нагло ухмыляясь, он толкает ногой входную дверь.
   – Ребята, я на минуточку… – говорю своим и следую за ним. Боковым зрением замечаю – мои чада насмерть перепуганы. Авторитет кулака бывших для них угрюмая реальность, бывали биты. И не раз…
   Вслед за Голиченковым я вышла на крыльцо, плотно притворив за собой дверь.
   Оглядываюсь – окрест ни души. Детдом фасадом выходит на пустырь. Помощь не придёт ниоткуда – поздние прохожие предпочитают делать крюк, лишь бы не ходить гиблым местом. Так что кричи караул – никто не услышит, а услышит, так разве что ускорит шаг в противоположном направлении.
   – Ну и?
   Голиченков нагло ощерился.
   – Я не желаю тебе зла и плохих последствий, можешь извиниться.
   – Бон шанс, значицца?
   Уже перестав ухмыляться, смотрит пристально, щуря цыганские глаза и снова отвратительно отвешивая нижнюю губу.
   – Не прорубаю.
   – Последний шанс, перевожу для неграмотных, – поясняет он. – У древних греков такое выражение было. В школе надо было лучше учиться, поняла?
   – О! Да ты полиглот! Ха. Знаток античной словесности, значит?
   – Обзываться, ага?
   (Это уже начали заводиться по-новой.)
   – Ага.
   – Совсем охамела…
   Он сплюнул, едва не попав на мою туфлю. Снова смотрим друг на друга. Небольшой перевес на его стороне. Глаза в глаза. Ещё мгновение – и будет поздно. Он просто размажет меня по стенке и уйдёт героем. Изо всех своих сил бью наотмашь по этой отвратительной физии. Это была самая отчаянная пощечина, какую мне когда-либо приходилось закатывать – одно время было принято и даже как бы снова вошло в моду среди слабого пола древнее средство самозащиты: в ответ на хамство – со стороны лица мужеского пола – нежными ручками щедро в это лицо влепить пощечину. Это ведь не так уж и больно, скорее стыдно, иногда даже реанимирует усопшую совесть. Это всё равно как, в наказание за проступок, драть мальчишку за уши – не сильно больно, зато улучшается кровоснабжение мозга, и сорванца тут же перестаёт клинить…
   (Прошло ещё лет пятнадцать, и теперь в ответ на пощёчину здоровенный детина-хам уже мог, вполне без потери лица, дать женщине сдачи. Времена изменились, и нравы – тоже…)
   … Тут же отекла рука. На какую-то долю секунды он рефлекторно отшатнулся, потом снова подался вперёд, наклонился ко мне… И дрогни я в этот момент – «кранты» без вариантов… Потом уже, много лет спустя, когда я вспоминала про этот случай, во рту появлялся неприятный горький привкус и слабели ноги. Точно так же я вспоминала, как мы однажды в детстве втроём переплывали довольно широкую реку. Переплывали – это, конечно, сильно сказано. Двое из нас ещё кое-как умели плавать (вообще-то по-собачьи), а третьим был ребенок лет пяти. Он держался за наши шеи – так мы и плыли. Но вот почти на середине что-то его, наверное, испугало, и он стал судорожно цепляться за нас и кричать, мешая и не давая плыть… Мы тогда едва не потонули – просто каким-то чудом мне вдруг удалось встать на дно – вот так, нащупывая дно, буквально «на мысочках», мы и перешли вброд оставшуюся часть реки… Самое интересное, что потом, когда я, уже одна, без компании, пускалась вплавь на другой берег, ни разу этого брода обнаружить мне не удалось. А тогда будто само дно поднялось – для нашего спасения…
   …Я смотрела на него, не отрываясь. Наверное, так смотрят заклинатели змей.
   Прошло ещё несколько секунд, а мне показалось – вечность. Зрачки его глаз то суживались, то расширялись – как у разъярённого кота. Ноздри свирепо раздувались. Но уже было ясно – ответного удара не последует. Поединок состоялся. Молчит, не уходит. О чём-то напряженно думает. Молчу и я – искоса поглядываю на его лицо. Потом он очень тихо и как-то нерешительно задумчиво произносит:
   – Задень тебя, так в милицию побежишь…
   – Хо.
   – А что? Не побежишь что ли?
   – А с каких это пор ты милиции стал бояться? Слово даю – не побегу. Только знай – схлопочешь ещё раз.
   – Драться что ли будешь? По-настоящему?
   – Ага. Ногами. И больше по голове.
   – Шустрячка…
   Смеётся.
   – Так я пошла. Меня воспитанники ждут.
   – Стой! – хватает меня за рукав.
   И снова напряженное молчание – глаза в глаза. Что-то мучительно соображает… Но вот лицо его стало светлее – видно, спасительный вариант придумал.
   – Ладно, иди. Жалко тебя просто. Дети-то свои есть?
   – А как же. Двое, – с готовностью отвечаю я.
   – Тогда живи, – благодушно разрешает он.
   – Просто огромное мерси. Доброта из тебя так и прёт…
   – А то.
   Мы уже мирно беседуем. Разглядываю его не без любопытства. Нельзя не отметить приятную метаморфозу – что-то человечное, добродушное даже появилось в его угрюмых чертах…
   Да и глаза как-то умненько уже смотрят… Разглядывает и он меня.
   – А ты, и, правда, молодая. Симпатичная вроде…
   – Тогда привет. Я к детям… Конфликт исчерпан.
   Влетаю в столовую и бодрым голосом верещу, вне себя от первобытной радости вновь обретённой жизни:
   – Каша не заледенела? Все поужинали?
   К тарелкам никто и не притронулся…
   Вслед за мной, как-то боком протискивается Голиченков, саживается на заповедный диван и намертво влипает в него под перекрёстными взглядами моих малявок. Надо ли живописать, до чего они были поражены?! В вестибюле появляется Оля Тонких – вид её до чрезвычайности воинственный. Похоже, кто-то из моих успел-таки слетать за ней – могли выйти через запасной вход или вылезли в окно. А может, через кухню – там тоже есть дверь для выноса бачков с отходами и загрузки продуктов. Я стараюсь делать вид, что не замечаю её боевого задора, и что вообще ничего не случилось. Они остаются одни – бывшие и Голиченков, намертво вмонтированный в диван. Дверь в столовую закрыта. После уборки – столов и под столами, мы отправляемся наверх, а бывшие устремляются к раздаточному окну Остатки сегодня особенно обильны.
   Отбой. Укладываю детишек спать. Вроде всё хорошо, никто не носится, умылись без гвалта, чинно разошлись по спальням. Но у меня на душе почему-то всё ещё тревожно… Откуда этот внутренний не уют? Вспоминаю отмеченную боковым зрением окаменевшую фигуру на диване и понимаю: была во всём случившемся какая-то непонятная пока подлость.
   Но почему? Что же здесь подлого? – сопротивляется моя самолюбивая половинка. – Он мужчина в расцвете сил, здоровенной какой… Я же – хрупкая, даже субтильная женщина. И рядом с ним – просто пигмей. И вёл себя – как хам. А хаму дать по физии – святое дело. И вот тут до меня дошло: не хам, а в маске хама! Хам не будет страдать из-за моральной травмы. Если хама даже заслуженно унизить, задеть его самолюбие, он не усовестится, не придёт к раскаянию, он – озвереет. Такова будет реакция хама! Хам скорее растопчет унизившего его, чем проявит великодушие.
   Я вспомнила его мгновенное выражение лица – там, на крыльце. Таких глаз не бывает у негодяев и хамов! И вспомнила ещё, что такие же глаза бывали и у Бельчикова, и у моих разнахальтных девах-лохмашек… Ранимые, не души, не имеющие никаких средств самообороны, буквально с пелёнок в осаде – какими они могли ещё стать? Отсюда и маска хама (которая, конечно, со временем, может и прирасти к лицу), и чрезмерная похвальба ухарскими поступками, хулиганскими выходками… Отсюда и злость, желание мстить. И мстят чаще всего тем, кто вообще в их бедах не виновен. Уж во всяком случае – меньше всех… Бравада сошла, и я, внутренне растерянная ещё больше, чем сам Голиченков, отправилась в отрядную.
   Я уже понимала, почему мгновенная радость моих воспитанников вскоре сменилась таким же чувством растерянности – ведь после этого инцидента я как бы автоматически переходила в разряд «сильных мира сего», встала на одну доску с «основными» – бывшими. Их «уважали», в смысле – боялись, но не любили. А как теперь относиться ко мне?
   .. Около одиннадцати, когда уже последние «совы» разбрелись по спальням, я села на диван на стратегическом посту – как раз на перепутье между этажами, помогая находить дорогу «случайно заблудившимся». Вдруг на этаж влетает перепуганная ночная.
   – Милицию что ли вызвать? – напряженным шёпотом говорит она мне.
   – А что такое?
   – Там этот… Лохматый… Какой-то дикий весь… Как бы детдом не поджёг…
   – Ой, ну что вы! – смеюсь я, а самой ещё страшнее, да признаваться нельзя.
   – Зачем милицию?
   Это вслед за ночной на этаж врывается Оля Тонких.
   – И ты всё ещё здесь? – в ужасе говорю я.
   – Не волнуйтесь, Ольга Николаевна. И ты, Норка, тоже не мандражируй. Всё хоккей.
   Смотрит решительно – хоть сейчас в бой!
   – Ладненько. Попроси его, чтобы сюда поднялся, – говорю Оле. – Скажи, что я зову.
   – Счас, я вмиг, – радостно говорит она и тут же исчезает.
   Не успела собраться с мыслями, как появился он. Недоверчивый взгляд исподлобья, весь как-то ощетинился – чего надо, воспиталка?
   – Звали?
   – Звала. Присядь, пожалуйста.
   Неловко примостился на краю дивана. Молчит. Из спален выглядывают любопытные – продолжение сериала?
   – А ну, пошли брысь!
   Двери мгновенно захлопываются. Снова молчит, ждёт, когда я сама начну говорить. И я говорю:
   – Ты прости меня, Боря… Приятного мало, сама понимаю… Но у меня не было другого выхода!
   – Да ладно… – уныло бормочет он, сосредоточенно расковыривая диванный валик.
   – Я была неправа. Так ты не сердишься на меня? – Я сам вроде виноват…
   Щедро проливаю бальзам на его уязвленное самолюбие и сама чувствую невероятное облегчение.
   – Ну что, мир?
   – Да ладно… Смят.
   Не знает, что и отвечать, как себя держать. Думал, что зову прослушать нотацию.
   – Ну, я пошёл. До свидания.
   – Иди, конечно. Счастливо тебе и – удачи. Кивает и тихо уходит.
   Уже за полночь я вышла из детского дома. Тьма кромешная, ни зги не видать. Лампочка над входом, как всегда, разбита… Слабо светят далёкие огни на трубе ТЭЦ. Вдруг от стены отделяется тень, чуть поодаль мелькает другая. Глаза уже немного привыкли – господи, кто это?
   – Темнотища…
   – Ага.
   – Давайте провожу, что ли до остановки.
   Это Борис. За углом торопливо скрывается чья-то знакомая фигурка-Оля…
   – Спасибо. Но только чего бояться? Это ведь наша зона.
   – Вот именно – зона.
   – Зона…
   – А вы храбрая.
   – Льстишь?
   Если честно, я человек скорее пугливый, чем храбрый. Боюсь многого – насекомых, неожиданных телефонных звонков, дурных известий. Темноты боюсь с детства. Моя бабушка жила недалеко от старообрядческого кладбища. Перспектива общения с хулиганами тоже радости не доставляет… Так что – какая уж тут храбрость?
   Идём рядом, как старые знакомые. Настойчиво отбирает у меня сумку – она довольно тяжелая (после замечания Татьяны Степановны о «престиже» ношу с собой сменку – для уборок и прочего, чем занимаюсь вместе с отрядом (игра в баскетбол, хотя бы, ну ещё пару книг – читаю детям перед сном)).
   – Я вам чеканку сделаю. Вам понравится, вот увидите, – говорит Борис. – Если хотите, конечно.
   – Очень хочу, – говорю я. – Давно мечтаю что-нибудь такое над столом повесить.
   – Точно?
   Даже в темноте видно, как просияла его физия.
   – Вы не думайте, я не какой-нибудь…
   – Да что ты! Ничего такого я и не думаю.
   – Просто нас здесь за людей не считают. Мол, и так перетопчемся.
   – Ну, это ты слишком. Как вы к людям, так и они к вам. Логика простая. Но вы ничем не хуже других, это правда. Просто не всегда правильно себя ведете. Вот и всё.
   – Да я про другое…
   Мы шли к остановке самым запутанным путём. Он с каким-то остервенением что-то сбивчиво говорил, изливал свою не по годам усталую душу, а я думала о том, как всё непросто у этих ребят складывается, как заскорузли и очерствели сердца этих всё-таки ещё детей… Сирот, чьё детство украдено, и юность непонятно как проходит.
   Отец и мать Бориса Голиченкова живы. Его самого и ещё двоих – младших сестрёнок отправили в детприёмник десять лет назад – по заявлению соседей. Беспробудное пьянство потерявших уже человеческий облик, однако, не старых ещё родителей, нигде постоянно не работавших. Скандалы и драки каждый день вот и всё, что видел Борис и его сестры с первых лет своей жизни. Так могли ли они быть другими, все эти Бори, Мамочки, Ханурики? Слушала его и думала о том, смогу ли я хоть что-нибудь сделать, чтобы мои воспитанники не пополнили криминальные ряды «бывших» через несколько лет? Если бы я увидела их такими, какими были эти бывшие, мне незачем было бы жить дальше…
   Странные, однако, наступали дни. Татьяна Степановна, авторитетно поглядывая на «неумёх», самоучек (никто из воспитателей не имел столько «корешков», как она, в том числе и об окончании курсов английского языка), иногда выдавала менторским тоном ценные советы. За мною она особенно внимательно присматривала, видя во мне, вполне возможно, способную ученицу. Её тёмные очки солидно поблескивали, когда она, потряхивая локонами парика, говорила:
   – С ними, главное, не терять дистанцию. Не заноситься, но и не позволять садиться себе на шею. Ко мне в пионерскую приходят, мы там вяжем, и, между делом, беседуем.
   – А, беседуя, покуриваем, – говорю я, зная уже наверняка, где, «в случае чего», стреляли сигареты мои воспитанницы. – А заодно, информацию собираем.
   – Что… что?
   Татьяна Степановна считала своим моральным долгом быть в курсе всех детдомовских новостей, и новости эти приносила ей не сорока на хвосте.
   – Мне не нравится то, что мои девочки слишком часто уединяются в пионерской, а потом…
   – Так это ревность? Ха-ха-ха! – смеётся Татьяна Степановна беззлобно. – Напрасно, ей-богу, напрасно. Вы мне – не конкурент.
   Она закурила, помахала рукой, разгоняя дым, и сказала после паузы:
   – А эта… как её… страшила Тонких, так она просто без ума от вас. Чем её приворожили? Домой водили, признавайтесь.
   – Чушь какая-то. Никуда её не водила. Разве что в милицию.
   Больше мне сказать было нечего. Да и Татьяна Степановна не была настроена на серьёзный разговор.

Глава 9. Там у меня собака дома. С ней гулять надо

   В октябре началась самая дикая кампания за всю мою бытность в детском доме – тесты по определению «интеллектуальной сохранности» воспитанников. Как раз в это время к нам и прибыл ещё один новичок – пятнадцатилетний Игорь Жигалов. Он был не такой, как большинство детдомовцев. Вежливый, доброжелательный Исполнительный! А это чрезвычайно редкие качества у детдомовцев. (Речь, конечно, не о шестёрках.) Не перекладывал своей работы на других, хотя и не был слабаком, он мог бы при желании подчинить себе десяток шестёрок… В отличие от всех прочих, Игорь сразу же начал называть меня по имени-отчеству. Такой воспитанник меня очень радовал – не всё же время трудных получать – «из рук в руки»! К тому же, Игорь умён, имел приятную наружность и всегда опрятен. Но вот что было удивительным: именно Игорь не пришёлся ко двору, а не кто-то другой из всех новеньких, прибывших в наш детдом в этом году. Именно его невзлюбила люто Людмила Семеновна! Отчего это – я пока не понимала. Как-то не выдержала и спросила прямо:
   – Людмила Семеновна, мы должны разрешить Игорю хоть раз в неделю бывать дома. Мне кажется, он очень скучает.
   – Дома? Да вы что? – ужаснулась она. – Нечего там делать! Мать ненормальная, ему вредно с ней видеться. Посмотрите личное дело.
   Она рассвирепела – мгновенно, без удержу стала изливать бурлящую в её душе злобу. Щеки мелко тряслись, губы кривились, а массивный торс колыхался так, что я на всякий случай отступила на шаг назад. Открыла мне глаза на это её свойство – ненавидеть непохожего на всех – конечно же, Нора, которая очень тонко разбиралась в самых сложных хитросплетениях особенностей человеческих характеров.
   – Да её просто бесят люди, имеющие развитое чувство собственного достоинства! Ведь над такими не очень-то поизголяешься.
   Умная Нора всё правильно поняла… Когда я поделилась своими сомнениями с Татьяной Степановной, та очки свои импортные, замечательные сняла и, близоруко прищурившись, прошептала, оглядываясь по сторонам так, будто намеревалась разгласить страшную государственную тайну:
   – Ему что-то не нравится? Каков принц, однако! Раз сюда попал, забудь про дом, если ты «не такой, как все».
   – А что? Почему нельзя оставаться самим собой, будучи здесь?
   – Он детдомовец, и путь у него отсюда один. И он заранее должен быть готов к этому пути. Эти люди обречены.
   – Да что за ерунда! – вскричала я. – Я почему-то думала, что у всех детей должны быть одинаковые шансы на будущее.
   – О!? У гения и олигофрена?
   – Способности могут быть разные, родители тоже, достаток, но возможности должны быть у всех равные. Другое дело, как они этим воспользуются… Но как можно отсекать иные пути, запрещать этим детям хотя бы мечтать об иной судьбе, отличной от судьбы их родителей? – возмущалась я, так и не поняв, всерьёз или в шутку говорит всё это Татьяна Степановна.
   – Они – другие, и судьба у них у всех общая, один путь – в обслугу. Они чернорабочие этой прекрасной жизни, вот кто такие они, твои любимчики.
   – Ну, знаете ли, это что – розыгрыш?
   – Глупости.
   – Вот и я говорю.
   – Глупости, да, то, что вы говорите. Именно так, – довольно резко сказала Татьяна Степановна.
   – А если вы не разыгрываете меня, конечно, то это уже на кое-что коричневого цвета становится похоже! – разъярилась я. – Бред какой-то!
   – Увы – реальность, – сказала она и снова взялась за свой блокнот. – Вы просто отстали от жизни. На всех её просто не хватит.
   – Чего…не хватит?
   – Хорошей жизни на всех не хватит. Так было всегда, прошу заметить…
   – Простите, мы живём в советской стране…
   – Вот именно.
   – В советской! За что люди отдавали свои жизни тогда? За равные возможности для всех, а не для избранных. Разве не так? – спросила я, глядя на её алый галстук.
   – Ну и не отдавали бы. Вам нужны советы? Их советы? А своей головы на плечах нет? Объясняю. Произошла историческая смена элит, как теперь говорят, а жизнепорядок остался тот же. Только не все это пока ещё поняли. Читайте новых авторов, это полезно для прочистки мозговой плесени. Хотя бы Небитова почтите. Вот, могу дать…
   На третий день пребывания в детском доме Игорь должен был отправиться на обследование в психиатрическую больницу. Его забрали с третьего урока – меня в это время не было. Из больницы он не вернулся – определили в отделение для «трудных». И ещё несколько ребят забрали. На профилактику… Для Игоря настали тягостные времена. Он был до того домашний, что проживание в казенном заведении, необходимость спать на казенной кровати, есть из общей посуды в общей столовой, да ещё сидеть взаперти, и так изо дня в день, было для него совершенно невыносимым, нестерпимо мучительным существованием… Есть ведь дети, которые устают от самого факта длительного нахождения в режиме. Игорь был именно такой.
   Из больницы приходили тревожные вести – часто беспричинно плачет. Пятнадцатилетний подросток плачет! Ни аминазин, ни другие нейролептики ему не помогали – плакал, рвался на волю, просился повидаться с мамой. На десятый день мне, наконец, разрешили навестить Игоря. Я ждала в комнате для свиданий и страшно волновалась. Наконец он вышел вслед за медсестрой – худющий, с огромными ввалившимися глазищами в красных прожилках от постоянных слёз. Сел на краешек стула и, яростно кусая губы, проговорил:
   – Я дам вам письмо. А вы его отдайте Людмиле Семеновне.
   – Хорошо, конечно, так мы и поступим. А что за письмо? Ты уверен, что это нужно?
   Он, отвернувшись от меня, тихо плакал. Крупно вздрагивала спина. Так и прошло это свидание…
   – Вы прочтите, если хотите, это не секретно, – сказал он, доставая из-за пазухи бумажный треугольник.
   Вот что было написано на листочке в клеточку:
   «Дорогая Людмила Семеновна!
   Очень вас прошу от всего сердца – заберите меня отсюда. Обещаю, что всегда буду вас слушаться и буду вести себя всегда только хорошо.
   Людмила Семеновна!
   Мою маму и сестру ко мне почему-то не пускают. Пустили только воспитательницу. А я очень скучаю по дому. Заберите меня отсюда! Очень вас прошу!
   Я буду ходить на все уроки и буду соблюдать режим. И даже брошу курить. Там у меня дома собака, с ней надо гулять. И обучать её надо, пока она щенок. А то пропадёт. Заберите меня отсюда, пожалуйста!!! Ваш воспитанник Игорь Жигалов».
   На обороте листка был нарисован синей ручкой Ленин и под ним надпись: «Поздравляю с праздником Великого Октября!»
   – Мы заберем тебя отсюда, я обещаю, – говорю Игорю сквозь слёзы, чувствую, и у меня скоро «крыша поедет» после всего этого, дурдом какой-то, точно.
   Примчалась к директрисе с этим письмом, ворвалась в кабинет даже не раздеваясь, в куртке и ботинках – думала, что она тут же отдаст приказ мчаться обратно в больницу за Игорем. Она глянула на листок, подняла бровь и сказала устало и рассеянно:
   – Идите уже на отряд, там у вас дети одни.
   – А Игорь?! – вскочила я.
   – Что – Игорь? Слишком долго разгуливаете, смотрю. Работать надо, честно и добросовестно, а не прохлаждаться, зарабатывая такими способами дешевый авторитет.
   Повернулась ко мне боком, нервно что-то ищет на стеллаже. И опять, как обычно в такие вот моменты, её массивный торс негодующе содрогается. Даже макияж как будто поблёк, вылинял от злости… Но что её так бесит?
   В канун Октябрьских праздников принесла своим воспитанникам в больницу передачу – конфеты, печенье, вафли выписывали со склада, а вот трубочки с мармеладом пекли всё воскресенье с дочками дома.
   Перчин режет тесто на квадратики, а Баловная Старичина завертывает в них сладкую начинку.
   – Ух ты! До чего солидная снедь получается! – говорила она удовлетворенно, нюхая воздух шмыгающим носом. – Ага, Перчинка?
   – Это точно, Старичинка. Знатное угощение у нас. Так бы и съела целую дюжину подносов!
   В духовке, распространяя невыносимо вкусный аромат, уже сидит второй противень. Они, мои девочки, знали весь отряд по именам, фамилиям и прозвищам. Иногда и сами придумывали им прозвища. Если не нравилось почему-то, как их прозвали в детдоме. Так, Бельчиков стал у них из Мамочки Памочкой.
   – Так правильнее будет, – сказала Перчинка.
   – Ну, конечно, – поддакнула Старичинка. – Какая же это Мамочка, если в ушах нет сережек?
   – Но ведь и у меня нет в ушах серёжек, – говорю я.
   – А ты не считаешься, потому что ты – пама.
   – Или мапа?
   – Нет, пама лучше. Как пума почти.
   – Ещё что! – притворно возмущаюсь я.
   – А ещё ты деспот и тиран! – радостно кричит Перчинка.
   – Ну?!
   – Это соседи про тебя говорят!
   И мои дочки, весело хохоча, строят друг другу забавные рожицы, видно, изображая заядлых сплетниц.
   С соседями, и, правда, напряженка жуткая. Никак не хотят принять мой новый образ. Не хотя понять, что у меня началась новая полоса в жизни, и объяснить доходчиво столь резкую перемену в своём графике просто нет возможности. «Да ладно тебе… Дело житейские!» – весело подмигивая, говорит мне соседка Валя, довольно молодая женщина, у которой приходящий (раз в две недели) муж.
   Что ни день, то за полночь прихожу, а случается, что только наутро могу заявиться. Что им прикажете думать?
   Однажды забыла в детдоме ключ от входной двери, позвонила в общий звонок, зная наверняка, что кто-то обязательно в это время бодрствует. У нас народ наполовину «пензы», ещё двое работают посменно – день, ночь. Ну и молодёжь кое-какая имеется – то тоже домой рано не приходят, а придут, так ещё долго на кухне сидят, курят, болтают, пивко или сушняк пьют… А там, глядишь, уже и Шаляпины встали – распеваться начинают (они – весьма пожилая чета реэмигрантов из Парижа, теперь поют в Новодевичьем – в церковном хоре. Шаляпиными их зовут потому, что муж некогда пел в русской опере Фёдора Шаляпина за границей.
   А сейчас он писал книгу воспоминаний, и носил мне листки рукописи на вычитку или приходил спрашивать, как лучше написать: «И обратился к ним (голландцам) Шаляпин на чистом голландском языке», или лучше пусть он обращается к ним на чистом русском? Я, справившись со словарём, предложила написать так: «Шаляпин обратился к жителям Нидерландов на одном из понятных им языков германской группы индоевропейского семейства», но мой вариант был гневно отвергнут – по причине достоверных сведений об отсутствии у Шаляпина семьи в Индии. Однако, поименование «Шаляпины» за парой надежно закрепилось).
   Всего двадцать восемь человек проживало в нашей сказочной квартирке, кто-нибудь ночью всегда бодрствует. Так вот, позвонила – открыла как раз жена Шаляпина. Говорит вежливо на мои извинения:
   – Конечно, конечно… Ваше дело молодое.
   Вообще соседи фантазировали в этом смысле буйно. Но ещё более фантазировали мои собственные дочки. После того, как я всё же призналась в том, что сменила место работы, и поведала им жуткую историю моего среднестатистического воспитанника, они, впечатлившись, стали играть в «семью» – маму-алкоголичку и папу-домушника. Перчинка, надвинув на глаза мою зимнюю шапку, ходит вразвалку по комнате и выкрикивает весьма гадко:
   – Старичина! Опять нечего пить?
   – Чуток осталось.
   И на столе появляется бутылка кефира. – Разве это напиток для настоящего мужчины? – А на другой денег нет, муженёк! – Тогда придётся продать тебя в детский дом…
   Иногда они приезжали ко мне на работу – если в этот день не было занятий по музыке или рисованию.
   Подружились они с моими воспитанниками быстро, но всё же некоторая дистанция оставалась. Возможно, из-за того, то мои дочки были намного младше большинства моих детдомовцев, а три-четыре года разницы в летах у детей – существенная разница.
   И только Кира держалась с ними по-свойски, сразу взяв начальственный тон: «Ваша мама сейчас занята другими делами, так что слушай сюда…»
   Она меня не раз выручала. Когда мне надо было остаться в детдоме на ночь, она отправлялась ночевать ко мне домой. Мои дочки называли её «тётей». Остальные же дети были просто «дети». И она этим детям покровительствовали. И это бывало весьма занятно, когда шефствовали, к примеру, над мамочкой.
   .. Ради праздника мне разрешили навестить все отделения, где лежали мои воспитанники, в один день, хотя в разных отделениях были разные дни посещений. Всего этой осенью положили из моего отряда восемнадцать человек в четыре отделения.
   Первых навестила девочек – так проще, по пять-шесть человек в отделении. Мальчишки все разбросаны по одному. И у каждого своя драма.
   Девчонки освоились, завели уже шуры-муры с мальчиками из своего отделения, умудряются даже в гости хаживать тайком от медперсонала друг к другу – сказывается «полезный» опыт ночных визитов в дэдэ.
   Отмычки от переходов они делали сами из зубных щёток – замки были примитивными. Некоторые лежали здесь уже по второму, а то и третьему разу – заранее запасались полезными вещами перед закладкой.
   Мальчишки – младшие, и все по первому разу здесь находятся.
   Пробегая мимо корпуса, где лежали «трудные», увидела своего Игоря в окне. Весь приплюснулся к стеклу. Смотрит дико, отчаянно…
   Помахал рукой и что-то выбросил в форточку.
   Решётки на окнах есть, но съемные, не во всех палатах. Это уже плюс.
   Я с трудом отыскала в куче прелой, пожухлой листвы маленький плотный пакетик. Они там что-то клеили из картона – «трудотерапия»…
   В пакетике было письмецо – адресовано мне. Видно, решил, что к нему я уже не зайду. И ещё там была бумажка, свёрнутая в трубочку. На мятом листке из школьной тетрадки было написано с большим старанием: «Дорогой Ольге Николаевне от воспитанника Игоря Жигалова. Поздравляю с днём седьмого ноября! Желаю успехов в работе и счастья в личной жизни!»
   И опять на обороте ручкой – портрет Ленина, а в углу приписочка:
   «Возьмите меня отсюда! Пожалуйста!»
   Обрыдалась я над этим письмом, сидя тут же, на куче прелых листьев. Но что я могла сделать? На все мои бесконечные просьбы забрать моих детей из «трудного» Людмила Семеновна неизменно отвечала, многозначительно поигрывая ярко-синимы, как новые пуговицы, глазами и трагически кривя ярко накрашенный рот:
   – Врачам виднее. Это не моё решение.
   – Да он же здоров! – возражала я.
   – Пусть посидит– для профилактики. Потом бояться будет. А то ведь на них никакой управы.
   – Но как трудных детей можно лечить в стационаре психиатрической больницы? – опять возражала я. – Ведь трудности поведения – это, чаще всего, реакция на неправильное поведение взрослых. Так они защищаются. Но если с ними…
   – Никаких «если», – прерывала она меня. – Навещать – пожалуйста! Вафельки вот, печеньице… Фрукты к празднику можно выписывать. Только заявочку заранее подайте, я подпишу. Понятненько?
   – Позвольте…
   – Нет, нет и нет! – И вот она уже улыбается ласково, добродушно, как хозяйка, которая «умеючи» и «играючи» управляется с та-а-аким хозяйством…
   Метаморфозы в её настроении происходили мгновенно. Вот это театр! И никому ничего не докажешь. Отделение для «трудных»… Трудными, подлежащими лечению, были дети не только упрямые и непослушные, но и просто слишком подвижные, которым трудно долго сидеть на одном месте – они за урок раз пять с места вскакивают. Но ведь это возраст – двенадцать-тринадцать лет! Ну, ещё и темперамент. Потом уже, когда я с ними ходила в походы по выходным, то именно эти дети как раз и были самыми понятливыми и находчивыми в экстремальных условиях. И, кстати, слушались с полуслова. Игоря определили как «трудного» по единственной причине – в первый же день, как только его привезли в детдом, он убежал домой. Вернули – он, при удобном случае, опять убежал. После третьего побега его и поместили в больницу. Искать его не составляло труда – он был дома, с матерью и сестрой. Людмила же Семёновна зачем-то в таких случаях звонила инспектору по делам несовершеннолетних РОВД – и беглеца под конвоем водворяли на место. А убегал он рано утром, ещё до подъема – когда воспитатели ещё не пришли, а бдительность ночной «усыплена». Вахтер на первом этаже тоже пребывал в эти часы в полудрёме. Тыркнуть хлипкую задвижку и оказаться за дверью детдома – дело нескольких секунд. Можно выскочить и через окно.
   Было и ещё одно обстоятельство, почему Игоря поместили в психушку – его мать числилась на учёте в психдиспансере с диагнозом «шизо». Шизофрения параноидальная, вялотекущая… В чём это проявляется, никто толком объяснить не мог, но этот именно диагноз ставили легко и без всякого специального повода. С таким же клеймом стояла на учете и мама Пучка. И вообще почти все мамы самых лучших наших детей. Познакомившись с ней поближе, я подумала, что это никая не шизофрения – просто очень похоже на обычную глубокую задумчивость. Женщина ни на один вопрос не отвечала сразу, она долго молчала. Но зато потом говорила очень точно, верно и без обычных дежурных слов, которые и делают такой разговор полупустым, неинформативным. У неё была, судя по всему, врожденная привычка хорошо обдумывать свои слова, прежде чем произносить их. Но было ли это заболеванием в прямом смысле? Мама Игоря, тихая, безответная женщина, часами сидела за кухонным столов в узкой, как пенал, комнатёнке, безжизненно положив перед собой свои большие тяжёлые руки и уныло глядя в одну точку.
   «Это у неё всегда так, когда наступает обострение», – сказала мне сестра Игоря.
   Но это было похоже на затяжную депрессию – и у этого состояния, возможно, были свои реальные причины. Возможно, предательство близкого человека, которое так и не «уложилось в голове»… Депрессия, конечно, не заболевание, не диагноз, это всего лишь расстройство! Оно может пройти и без специального лечения, если изменить условия, которые это состояние вызвали. Или, если это невозможно, – отношение к ним. В любом случае, человеку, погруженному в депрессию, категорически нельзя причинять дополнительную моральную травму. В этом случае, всё было ровно наоборот. К врачу её отвела собственная дочь.
   Мои детдомовские детки были искренне привязаны к своим мамам, нежно их любили и мечтали жить с ними всегда. Но чтобы подросток так рвался к себе домой, как это было в случае с Игорем, я видела впервые. Он также нежно любил и сестру, хотя взаимности там особой не было. Сестра вскоре погрузилась в личную жизнь, вышла замуж, мужа привела в эту же комнату – со всеми вытекающими последствиями… Но Игорь по-прежнему продолжал её любить нежно и трогательно. Он никогда не позволял себе сказать что-либо неуважительное о своих родных. Голос его начинал и уходил в нервную хрипотцу, когда он рассказывал о своей матери, о том, как ей сейчас тяжело.
   Вот это и было неразрешимой загадкой для меня – эта их трепетная, страстная любовь к своим матерям, которых они и видели-то не часто, а когда видели, то у тех глаза были залиты «под завязку». Конечно, не все были такими пламенными патриотами своего дома. Но всё-таки… У домашних детей, однако, всё было иначе. Сужу по школе.
   Бельчиков говорил о своей лишенной прав мамаше – только на «вы». Кстати, только здесь я встретила детей, которые ещё по-старому говорили своим родителям «вы», некоторые называли их по-старинному уважительно – «папаша» и «мамаша». Или «мамочка». Бельчиков называл свою родительницу только так – мамочка. Его мамочка рожала детей непрерывно – каждый год, и он просил меня, когда шёл в субботу домой, что-нибудь «для маленького». Был ещё один трудный – Олег (Ханурик), его тоже положили в психушку «для профилактики». Когда я получила первый отряд, Олегу как раз исполнилось четырнадцать лет. Числился он, как и многие его товарищи, в седьмом классе – ибо большинство детдомовцев именно числились в школе, а не обучались.
   Было дико и нелепо выслушивать «умные» суждения серьёзных людей о том, что «детдомовцам грамота не нужна». И если бы только школьной «самодеятельностью» дело ограничивалось… Татьяна Семёновна в «узкий круг посвященных» педагогического Олимпа была вхожа, она и спускала экстравагантные новости такого рода уже в наш круг. Многие относились к этим «вестям» как к обычным «побрехушкам», но мне так уже не казалось – я видела это на практике. Ведь мои воспитанники были старшими. Ну и опыт работы в школе – нельзя было не заметить принципиально разного отношения к детям.
   А может, такие как она имели задание формировать определенное общественное мнение, вбрасывая такие вот пропагандистские бомбы? Одна инспектриса из наробраза говорила «за чаем» вполне открыто: «Они генетически привыкли быть холопами, права качать не посмеют»… И ещё: «Рабочих рук не хватает, а это – дешёвый резерв…»
   … Из родных у Олега была только мама. В дошкольный детдом попал трёх с половиной лет. До того жил с мамой в коммуналке, в центре Москвы… Как-то соседи заметили, что их комната второй день не отпирается; решили взломать дверь. На диване с отвалившейся спинкой, под рваным байковым одеялом обнаружили труп. Экспертиза показала – смерть наступила от алкогольного отравления… Ребенок двое суток, а может, и больше, питался скудными объедками со стола – сухими кусками булок (мать работала на пекарне и с работы всегда приносила булки), а пил Олег то, что плескалось на дне бутылки. Иногда там оказывался разбухший окурок… Олег выжил в этих диких условиях только благодаря заботе сердобольных соседей. Его в тот же день отвезли в детприёмник, а труп матери отправили в морг. В детприемнике – сборном пункте для приёма брошенных крох он молчал, не произнося ни звука, даже не плакал. Душа его закрылась для всех… Когда я приехала в детприёмник взять выписку из его личного дела – справка нужна была для психушки, сотрудница вдруг вспомнила Олега:
   – Дикарёнок, дикарёнок как есть…
   – Что вы такое говорите!
   – Волчонок, только не воет. Да! Такой вот он был.
   – А много ли детей к вам поступает? – спросила я, с удивлением разглядывая мощные стены пристанища несчастных детей, – вооруженная охрана, всюду решетки…
   – Это закрытая информация, – сказала она строго.
   – А всё-таки?
   – Ну, могу сказать сравнительно: до войны детей в детприёмники поступало в десять раз меньше. Ведь теперь рожают как котят – не надо, так можно и в ведро…
   – Ненужных котят всё-таки люди топят, – мрачно говорю я, ужасаясь столь дикому сравнению.
   – Вот именно – люди… Людишки! Обмельчал народ. Твари! Разве это люди?
   Желчно говорит, злобно. То, что мне рассказали в дошкольном детдоме об Олеге, почти в точности совпадало с тем, что говорили о нём в детприёмнике. Мои личные впечатления не противоречили тому, что я узнала от его бывших воспитательниц: Олег по-прежнему оставался всё тем же дикарёнком… Напряженный взгляд при виде незнакомого человека, взъерошенность во всём облике. Курил, похоже, с пелёнок. В детдоме промышлял бычками. Такой он и был – угрюмый, замкнутый. Голос его слышала только, когда он кашлял. С наступлением осенних холодов кашель превратился в глухое буханье. Кашлял «как в бочку». Однако к врачу не шёл…
   Однажды, придя на работу, я не обнаружила Олега – его не было ни в столовой, ни в отрядной. Но вот ребята сказали, что он в спальне. Иду туда – сидит в куртке, на ногах грязнущие кеды. Липкие следы на полу, иду осторожно, не поскользнуться бы.
   – На карьере у Тараконовки отсиживался, – шепчет мне на ухо Медянка.
   Таракановка – речка, сток, где течёт теплая вода ТЭЦ. Детдомовцы там купались с апреля по октябрь. Искупавшись, грелись у костра и жарили голубей…
   Когда я вошла в спальню, он вскочил, метнулся, затравленно избираясь, – куда бы спрятаться? Сработал инстинкт дикого зверька… И, пожалуй, прыгнул бы из окна, да силёнок не хватило. Упал на постель. Взгляд мутный… Подошла. Села рядом. Беру его руку – посчитать пульс. Не сопротивляется. Замер. У него высокая температура. Помогаю раздеться, лечь поудобнее. Принесла из бытовки второе одеяло. Хотела позвать врача, взревел от возмущения. Ладно, буду лечить сама.
   На ночь горчичники. Питьё – горячее молоко с мёдом. Принимать лекарства отказался – рефлекс на «курс лечения» в психушке, где ему устроили инсулиновый шок (весьма популярная процедура при «лечении» детдомовцев». Кстати, когда дети подверглись очередной «массовой закладке» и лежали штабелями в больнице, лечащий врач Ханурика по секрету сказал, что на этих детях и отказниках обычно испытывают новые лекарственные препараты, ещё не прошедшие тестирование и не допущенные к массовому использованию. Делалось это полулегально – по секретному распоряжению Академии медицинских наук. Я буквально взвилась: «Это же колониальный режим!», на что она спокойно ответила: «Так и есть, только об этом не принято говорить»).
   Вечером в спальне народу тьма. И все дружно кхыкают – ну как тут обойтись без горчичников? Не знаю, насколько это приятная процедура, по мне так не очень. А им – ну просто благодать. Распластываются на постели, глаза жмурят от удовольствия и только что не мурлычут. А я, знай, леплю на их тощие спины эти едкие штучки… Картина нелепейшая: полтора десятка спин в аппликациях горчичников, и посреди этой псевдобольной компании я – вещаю голосом старо-древней сказительницы всякие ужасы и небылицы… Хоть про кота на цепи, хоть про кризис в Латинской Америке.
   …В середине сентября вдруг снова установилось тепло – началось настоящее, «бабье» лето. Олегу полегчало, и он опять повадился исчезать с самого утра. Солнышко взошло – только его и видели! Пропадал где-то всю первую половину дня, однако к обеду появлялся точно (желудок – самые точные часы). Приходил, чтобы жадно заглотнуть свою порцию и… зазевавшегося товарища. В психиатрическую больницу его увезли обманом – как и большинство детей, впрочем. Бывало это так. Ребят, чаще всего из школы, заманивали в автобус под разными предлогами – к шефам в гости, на прогулку за город и т. д., автобус подкатывал к самому крыльцу подъезда «приём больных», выходили дюжие санитары и по одному уводили в отделение. И уже там, за двойной дверью, с ними беседовал врач. Дети рассказывали, что их по существу даже ни о чем не спрашивали – просто писали в карту то, что было удобно «для статистики». Сбежать из отделения, конечно, можно, но не очень просто это было, ну и время требовалось на подготовку этой акции.
   Так получилось, что именно в больнице Олег впервые заговорил – связно и на разные темы. Говорил про дом, о котором, как ни странно, многое помнил, про то, куда уходил «в бега».
   – Интеллект сохранен, – сказала врач, наблюдавшая Олега, когда я пришла к ней на приём. – Тесты на выявление процесса абстрактного мышления, на понимание логической связи подтверждают это. Но знания о внешнем мире крайне убоги. Как вы их там учите?
   – А что такое? – старательно прикидываюсь валенком я.
   – Он даже не знает, какой строй в нашей стране!
   – Простите… ноя…
   – Что – вы?!
   – Тоже, кажется, не знаю…
   Она снимает очки, долго смотрит на меня (слава богу, это детская больница!), потом говорит со смехом:
   – Не вы одна.
   Но что правда, то правда – любой средний домашний ребёнок был просто академиком по сравнению с детдомовцами, особенно с Олегом это было не трудно.
   Словарный запас беднее, чем у Эллочки-людоедки. На вопрос: «Что ты ешь, когда бываешь в бегах?» – он говорил: «Ем помойку». Понимай, как хочешь. На множество других вопросов отвечал лаконично и однозначно всем подряд без разбору, пользуясь традиционным русско-татарским речением в жанре «физ-мата». В больничную карточку при выписке ему записали: «Психически здоров. Педагогически запущен». И это было победой!
   К концу третьего месяца больничной неволи он уже наверстал – насколько это было возможно – школьную программу. Математика давалась ему без особых проблем. Косвенно подтверждалась истина – молчуны умнее болтунов. И похоже, мне приходилось убеждаться: как только у ребенка включались мозги, появлялся стимул или интерес к учебе, дети творили чудеса. Откуда что бралось!
   Но это правило не распространялось на действительно больных детей – олигофрены здесь, конечно, тоже были. Но их процент был значительно завышен. Они плохо понимали школьную программу, но зато хорошо выполняли ручную работу, любили физический труд. Их всегда мог отличить опытный глаз: по неумеренному аппетиту – даже по нашим меркам, и геркулесову сложению. Однажды, во время моего визита Олег показал мне тетрадь для домашних заданий: аккуратными столбцами были выписаны системы уравнений. Иксы и игреки ухмылялись, задирали носы, глумились над зэдами…
   – Что это? – спросила я.
   – А это у них такой порядок – кто за кем гоняется, кто кого в шестёрки записывает, – объясняет он, подрисовывая острый носик нахальному иксу и плачущие глазки привязанному к посаженному на цепь знаком равенства зэду…
   Олегу повезло – врач, которая его лечила, была здесь новенькой, местных порядков ещё не изучила и потому лечила детей добросовестно, а не по инструкции. Олега – вниманием и заботой. На этот раз инсулинового шока удалось избежать, и слава богу, – «отшибает память, а потом жиром заплываешь, как свинья», так рассказывали дети, которых подвергали этой процедуре ежегодно. Этих детей тоже было видно за версту – по застывшему, без проблеска мысли, взгляду, по непомерно укрупнившейся фигуре. Одутловатые лица, жирные талии, на которых уже не сходилась одежда. Эта нездоровая полнота вышибала детей на долгие месяцы из привычной жизни. Над ними смеялись, в школе особенно издевались – их-то как раз и не клали каждый год в психушку! Они были всегда вялыми и ленивыми…
   Проходило время, и дети снова становились всё теми же «трудными», что и до курса лечения. С тем только отличием, что в своём новом качестве они были ещё тупее и нахальнее, чем до лечения. По сравнению с олигофренами они явно проигрывали – те хоть работали, и не сильно наглели. А вот всякие «заподлянки» вершились ими весьма охотно. Из «трудных», в результате такого лечения, они постепенно становились малолетними подонками – со всеми вытекающими дурными последствиями.
   Человек – существо социальное. Я много читала в тот год специальной литературы о детях, воспитанных животными, выросших без воспитания (к примеру, у глухонемой бабушки где-нибудь в деревне) – все они к десяти-двенадцати годам умирали без всяких внешних причин. Врачи не могли объяснить этот феномен. Размышляя о судьбах детдомовцев, я пришла к выводу: человек есть тогда, когда он положительно включён в социум. Но если его ничто не связывает с обществом, то ему нечего делать на свете – он живёт ровно «волчий» век.
   У Людмилы Семеновны была своя, усиленно и щедро прикармливаемая (ещё и завхозом) армия наёмников. Большинство – из «шизов». Вот как раз их, тех, кто уже имел «диагноз», и использовали для укрощения непокорных. На моих глазах такая расправа была учинена над Игорем Жигаловым. Но об этом – потом…
   Из больницы Олег пришёл просто красавчиком – чистенький, аккуратно подстриженный, опрятно одетый. Вдруг сразу как-то очень повзрослевший – на целую эпоху: был младенцем с девственно чистым сознанием и нулевым интеллектом, а стал, нате вам – прекрасный юноша со взглядом горящим, да ещё и владеющий грамотной русской речью (это вам не двусложное «ем помойку!»). Рукава школьного пиджака стали немыслимо коротки…
   Античная прекрасная головка – «римский» профиль и густые блестящие колечки золотисто-каштановых мягких волос – гордо сидела на уже почти взрослой мужской шее. Верхние пуговицы на рубашке он никогда не застёгивал – «ненавижу удавки»… Прямые широкие плечи, струнка-спина, осиная талия, узкие бедра, в меру длинные ноги (мечта наших щедро одарённых природой девочек). Вот таким он стал красавцем. Теперь его жизнь радикально переменилась – на него заглядывались девочки, в том числе, и старшие. Однако он ещё не вполне осознал смысл этой чудесной метаморфозы. По-прежнему в душе своей оставался дикарёнком.
   Первую неделю после выписки из больницы он ни на шаг не отходил от меня – всюду только за руку. Будто боялся, что если вдруг он куда-то отлучится, лишившись хотя бы на время моей защиты, его тут же снова куда-нибудь «определят». И с ним опять начнет твориться нечто страшное… Вечером, когда ребята разбредались на спальням готовиться ко сну, он возвращался в отрядную, где я заполняла журнал отряда (итоги дня, план на завтра), садился напротив и рассказывал… Он мог говорить часами. О чём? Да обо всём. И что знал, и что видел на белом свете, и что просто вспоминалось… Мысли скакали, путались, но потом снова возвращались к началу – «а вы не уйдёте?»…
   Я слушала, не перебивая, ему ведь надо было выговориться за все эти годы одинокого бродяжнического существования – жизни среди людей, но вдали от сердечного тепла и привета. Я мысленно благодарила бога за то, что по счастливой случайности попал Олег в психушке к этой милой молоденькой докторше, которая, к счастью, ещё не вполне овладела «методами» лечения «трудных» – и чудо свершилось как бы само собой.
   Однако идиллическое новое детство закончилось скоро. А с ним – ушла и невинность. В один прекрасный день он вдруг почувствовал себя вполне взрослым. Прихожу на работу, а Олег навстречу не бежит, не цепляется, как это обычно делают пугливые дети, за руку. Ищу в спальном корпусе – нигде нет. Всполошилась до смерти – неужели опять «в бегах»? Однако на этот раз «бега» оказались недальними – на женский этаж, полонили его десятиклассницы, заманив в свою спальню.
   Новые хлопоты! Взрослых мальчишек в моём отряде вообще не было, всё больше пацанята двенадцати-тринадцати лет. Поэтому и романов, чтоб всерьёз, у моих девиц с ними тоже не было. Но это – пока! Я, предупреждённая Матроной, бдительно берегла их от «контактов» с бывшими, ни сном, ни духом не ведая, какая «вражья сила», какое цунами набирает мощь в собственном стане… Матрона часто говорила – «они без тормозов, берегите красоток, а то ненароком станете коллективной бабушкой»…
   Я и берегла – по мере возможности. До весенних амуров ещё далеко, за окном пуржила и вьюжила наша первая холодная зима. На пленер не подашься. Вроде все на виду. Но обстановка, по непредвиденным причинам, начинала резко и недвусмысленно накаляться…
   Ну и вот, нахожу Олега в спальне старшеклассниц. Доволен… улыбка до ушей, глаза масляные, на все мои вопросы отвечает весьма невразумительно: «А чё такое? Вааще…» Ну и что же делать в этой ситуации? Я в полной растерянности. Указом не запретишь ведь к девочкам в спальни ходить. Днём, к тому же. Я сама долго и упорно добивалась у Людмилы Семёновны разрешения на пребывание моих детей днём в спальнях: ведь сидеть весь день в классе или отрядной – это же просто ужас, какая неволя! А в спальнях мы всё так устроили, что эти казённые помещения стали похожи на домашние уютные комнаты. Решила для начала доверительно побеседовать с девочками – отшучиваются: «Да вы что?! Мы ж просто так. Мы вааще про это не думаем… Ну, да, правда же.» Выслеживать и уличать их я тоже не могла – даже если бы и поймала с поличным, толку что, всё равно выкрутятся. Все – превосходные конспираторы.
   Правда, когда весной взыграл гормон, и началась самая настоящая эпидемия, пришлось всё-таки временно ввести «военное положение». Олег продолжал позитивно меняться. Гордая осанка взялась не вдруг, он и вёл себя теперь как наследный принц. И поведение было такое же достойное – не сподличал и не струсил ни разу. Он стал настоящим джентльменом. Однако, ангелочком он всё же, не стал. И, слава богу! Его дикая натура как бы обрела благородную, сохранив, однако внутри себя стихийное, неподвластное никакому диктату начало. Эта адская смесь личных качеств делала Олега «вещью в себе». Никогда нельзя поручиться наверняка, что он сотворит в следующий момент.
   ..Прошло много лет с тех пор, мои питомцы уже давно на правах взрослых граждан завоёвывают этот мир, и многие – вполне успешно. А я, едва наступит осень, вспоминаю и вспоминаю тот наш первый сентябрь. Вспоминаю как наивысшую благодать, дарованную мне в искупление всех грядущих невзгод. В один из таких, щедрых нежарким осенним солнцем сентябрьских дней в мою дверь позвонили. Сердце на этот раз ничего не вещало, и я спокойно пошла открывать. И вдруг…
   – Здрасьте, Ольга Николаевна! Это мы! Не узнали?
   Где там узнать?! И только по улыбке, чуть-чуть ассиметричной и чертовски обаятельной, я узнала в этом молодом красавце моего Ханурика. Дикарёнка… Из романтического юноши с горящим взглядом он превратился во вполне взрослого мужчину (да ещё с усами!!!), за широкой спиной которого надёжно и безбедно шествовали жена и двое детишек. Он работал краснодеревщиком и учился на заочном отделении МИИТа. Если бы у всех так сложилась судьба! Если бы всем моим детдомовцам удалось избежать сумы и тюрьмы! Если бы…
   Увы! Это, к сожалению, было только мечтой. И более других мне было обидно за Игоря Жигалова – за его теперь уже, наверное, навеки сломанную жизнь. Связь с ним утрачена. Говорили, что женился на Юле Самохиной, но прожили вместе недолго. Юля попала в заключение. А вскоре и он. Так и чередовалось их бытие – воля-неволя…

Глава 10. А нам должны! Мы сироты!

   Как поддаются детские души выделке и обработке, кропотливо, изо дня в день проводимой педагогом, и как по крупице усваивается доброе, мудрое вечное – не всегда и не сразу заметно. Кажется, сегодня – что и вчера. И даже погорюешь, грешным делом, – ну что же это такое? Пашешь, пашешь, а всходы где? Тоска зеленая… И тут вдруг, да и удивит тебя вдруг чем-то вопиюще выдающимся самый безнадёжный твой воспитанничек, на которого уже давно все рукой махнули. Вот такие дела! Однако чаще всё бывает наоборот. Бьёшься, бьёшься над чадом ненаглядным, себя забыв, а чадо это в один прекрасный день такой фортель выкинет – глаза бы мои на него не глядели!
   …Разгон, взятый с места в карьер с первых дней учебного года, явно шёл на убыль. Энтузиазм альтруизма и героического порыва преодоления старого, почти растительного образа жизни вступил в противоречие с житейскими реалиями, и многие тут же поостыли. Да и сама испытывала уже некоторый перегруз. Результаты пока весьма блёклые, но всё же было одно бесспорное достижение – на уроки теперь ходили все. Побеги с уроков продолжались, но это уже не было массовым «свалом», как раньше.
   В самом начале сентября, кажется, числа третьего, я пришла в детдом к двенадцати, домой не поехала после подъема – надо было до смены встретиться с инспектором роно. Иду по коридору третьего этажа (там спальни), и вдруг слышу странный гул. Словно рой пчёл гудит… Что такое? Прислушалась – похоже, в нашей спальне кто-то есть. Заглядываю – пусто! Что за чертовщина?! Стою, размышляю о вреде перегрузок и слуховых галлюцинациях, и вдруг… Апчхи! Апчхи! Апчхи!
   Заглядываю под кровать – ага! Прелестно, ничего не скажешь. Разлеглись, голубчики, прямо на полу, подложили куртки под головы, и, обсыпавшись крошками, «балдеют»…
   – А что? – тут же начинает оправдываться Бельчиков. – Надо перед трудовым десантом отдохнуть. Вон скоро зоны убирать…
   – Мы итак на двух уроках были! – поддерживает Медянка (и этот здесь!), – мозги не казённые.
   – Вылезайте немедленно! – шиплю я весьма злобно. – Вы зачем в школу ходите?
   – Вааще или только сегодня? – уточняет Бельчиков.
   – В целом.
   – А! Тогда понятно. Чтоб отметиться. Чтоб завтрак принесли на нашу Машу.
   Я держу руки за спиной и незаметно пощипываю свою ладонь – смешно до ужаса: головы в перьях, ну точно папуасы!
   – В школу учиться ходят, а не завтракать, – тем не менее, строго говорю я.
   – А это кто как, – отвечает Бельчиков. – Пучок может и учиться в школу ходит, а я так похавать.
   – Мы все за жрачкой в школу ходим, пра, Мамочка? – вставляет реплику Медянка.
   – А то как, – отвечает Бельчиков, запихивая в рот последний кусок булки с колбасой. – Пожрать – дело полезное, ещё врачи говорят…
   – Ага, точно, учёное брюхо к сытости глухо. Если будем всё время учиться, то и пища не будет усваиваться, – уточняет Огурец, вылезая из-под дальне кровати у стенки.
   – И ты здесь! Замечательно.
   Он медленно и с достоинством фланирует мимо меня. Из кармана куртки, которая волочится по полу, торчит обгрызенный батон. Говорю, невероятным усилием преодолев приступ непедагогического смеха:
   – Ладно. Мне всё понятно, кроме одного. Вот откуда был этот гул?
   – А, эт просто! – сообщает ещё один подпольщик – Беев, вылезая из-под кровати у батареи. – Сарите, але оп!
   И он, накрыв лицо полотенцем, начал что-то быстро и непонятно говорить. То же проделали и все остальные. И это одновременное говоренье странным образом превратилось в… пчелиное гуденье.
   – Ну, как? Конспирация – система ниппель.
   – Так. Чьё открытие? – спрашиваю я, замечая, что этот гул страшно похож на гудение будки-вентилятора, сооруженной неподалёку от детского дома.
   – Высшее достижение коллективного разума, – скромно отвечает Огурец, пытаясь под шумок просочиться в щель между мной и дверью.
   – Ты куда? – пытаюсь задержать его. – Опять в поход?
   Он испускает искренне тяжёлый вздох.
   – Ну. В страну невыученных уроков и несожратых булочек.
   Полдник в школе проходил так: кто первый подлетал к подносу с едой, тот и схватывал большее количество булок или «бутеров», сколько влезало в карманы. Бедный дежурный учитель никак не мог противостоять этому безобразию – первыми в буфет пускали детдомовскую группу.
   – Домашним жрать вредно, – объяснил Бельчиков, дожёвываю третью булку. – А то обедать дома не будут, аппетит испортится.
   – Ага, животики треснут от натуги, – поддакнул Беев, тщедушный «цыганёнок» их седьмого класса (потом, став взрослым, он работал водителем автобуса на 39-м маршруте).
   Прожорливость наших детей – что-то невероятное. Во время завтрака едят кое-как – ещё желудок не проснулся. А вот к двенадцати – самый аппетит. Иногда на втором уже уроке начинают жутко урчать животами. Ну и к ночи поближе на них жор нападает. И тогда – держись, кухня!
   … Однако уже в октябре побеги из детдома стали делом редким и почти преступным: такой ураганной силы общественное мнение было создано вокруг прогульщиков! Учителя в школе тоже меньше жаловались. И даже как-то теплее стали относиться к нашим архаровцам. Ну и родители домашних тоже сократили поток жалоб в милицию…
   Однажды, когда я после урока физики неслась в детдом, прыгая через лужи на спортивной площадке между детдомом и школой (она была у нас буквально «на задах»), дорогу мне преградила завуч из школы и каким-то весьма странным, игривым даже тоном заприглашала:
   – Шли бы вы к нам на ставочку, шустренькая вы наша…
   – Спасибо, боюсь, не справлюсь, в детдоме дел выше крыши – во!
   – Вы не поняли – я предлагаю вам пойти работать в штат, а не по совместительству. Хорошую нагрузку дам. Ну, как?
   – Ой. Спасибочки, – отвечаю я скороговоркой, делая вид, что «не дошло». – Мне на смену…
   Но она берёт меня за руку, задерживает.
   – Совсем к нам идите. Десятый дам – там пять индивидуалов. Ну?
   «Индивидуалы» – это весьма выгодно. За час занятия с одним учеником платят так же, как и за урок в классе – около полутора рублей за академический час. У детей были справки «по здоровью», на самом деле, они почти все были здоровы, просто у родителей были возможности такой вариант для своих детей устроить. Никаких явных родительских платежей за это не было, но был некий бартер, о котором ходили слухи. Индивидуалы приходили к учителю раз-два в неделю, получали задание и отчитывались по прошлой неделе. Можно было задавать вопросы, и учитель обязан был подробно всё объяснить. Это было удобно для способного ребёнка, умеющего работать самостоятельно.
   – Ну, так как? Решайтесь! – наседала завуч. Голос её звучал сладко-медово. – А с вашим начальством я всё устрою. Ну же! Учитель всё-таки не воспитатель. И коллектив у нас чудесный. Физику дам, математику.
   Что тут рассуждать? Я уже с головой ушла в свои воспитательские хлопоты, уходить в школу не было никакого резона – не для того же я ушла из университета! Самые заманчивые предложения я могла отвергать с лёгкой душой (в сентябре меня уже зазывали в одно «престижное» место – коим был образцовый интернат, из которого «слили» группу «трудных» как раз в мой отряд. Когда через пару недель пришёл их бывший воспитатель проверить что и как с его детьми, поговорив с ними полчаса, и предложил мне перейти к ним на средний отряд (шестые-восьмые классы). Нет, мне здесь было, конечно, нелегко. Но уходить? Таких мыслей, конечно, не было. Я мечтала дожить до тех времен, когда я «выведу» всех своих детей «в жизнь». В течение шести дней в неделю я вкалываю, как крестьянин в страду, пытаясь изваять из пёстрой компании пацанят и уже заневестившихся девиц какой ни есть, а коллектив, и к субботе уже вижу некие результаты…
   … Но вот приходит понедельник. И… опять тридцать шесть…и шесть. «Всё нормально!» А именно: разорённые спальни, заплёванные шелухой отрядная, горы грязной посуды в столовой на отрядных столах… Дети как чужие – глаза соловые, слов не слышат – в одно ухо влетает, в другое вылетает… Ходят тут какие-то… а мы тут причём? Начинаем сначала. А что ещё делать? Беев, бывало, за моей спиной начинал напевать (красивым, кстати, альтом) нарочито фальшиво:
   А вы всё ходите, чевой-то бродите…
   Меня поражала избирательность слуха этих детей. Они действительно не слышали того, что им было неинтересно.
   – А у нас спецфильтры в ушах, акустические такие затычки, – объяснил мне весьма научно это специфическое явление Огурец.
   – Во как.
   – Ага.
   – А зачем?
   – А зачем… слушать всякую чепуху? – Делает многозначительную паузу. – У кого-то язык без костей, а мы – надрывай уши. – Сморит хитрющими глазищами своими синими, и даже не мигает.
   Воскресная группа – всего десять человек, двое из них ходили «в гости» к тем, у кого были опекуны. С воскресниками работала Татьяна Степановна. Это была очень тяжёлая смена – с четырёх часов в субботу (сразу после обеда дети поступали в распоряжение пионервожатой – до десяти вечера, пока не придёт Нора). Ну, и потом, воскресенье – тоже до десяти. Приравнивалась эта смена к недельной воспитательской нагрузке – три дежурства по семь часов плюс три подъёма. А какой уж тут педагогической работе можно говорить! Слава богу, если удаётся соблюсти «воскресное равенство» – это чтобы число воспитанников за завтраком должно равняться пришедшим на ужин. Но и это не всегда удавалось. Понедельник для отрядного воспитателя должен начинаться в субботу, если он не хочет каждый раз начинать всё сначала.
   Обычно начинался он с неприятного разговора с Норой. Лично меня она щадила – добрая душа! Чаще всего от Матроны я узнавала, что творили мои «головорезы» в ночь с воскресенье на понедельник. О набегах на спальни младших – они (и это самое безобидное дело) отбирали гостинцы у тех, кто уже пришёл из дома, сообщала воспитательница первого класса, просто информировала – без скандала. Потому что многих экспроприаторов она знала «в лицо»: в своё время принимала их из дошкольного детдома. И вот они уже повторяют подвиги бывших – сами стали «налётчиками-пулемётчиками»…
   – Их можно понять, – говорила она горестно, – как с ними, так и они…
   – Заметила. Они боятся быть самими собой. Как их закодировали, так они себя и ведут.
   – Да, они боятся внутреннего разлада…
   – С чем?
   – Ну… с собственной душой.
   «Скорее, с неким стереотипом, – думала я, но – молчала в ответ». И это было странно и удивительно даже – они, наши нахальные воспитаннички, терялись и тушевались, попадая в новую для них обстановку. И только на своей территории они чувствовали себя «как дома» – в дэдэ. А своей территорией для них мог быть и самый отдалённый квартал города. Главное, чтобы здесь были знакомые места, а сами они знали местные порядки.
   .. Когда на зимних каникулах нам наши шефы с часового завода дали путёвки на поездку по Кавказу, немногие дети осмеливались ходить там поодиночке, хотя в те времена никто на детей на улице, как правило, не набрасывался. Немногие отваживались пускаться на поиски приключений, отбившись от группы. Иногда они мне предлагали свои маршруты – куда пойти. И меня всякий раз удивляло, насколько тонко они (шестым чувством?) «понимают территорию».
   Ну а с привычками… Они обязательно должны были повторять весь тот комплекс-уклад, что задолго до их появления уже сложился в этом доме. Часто бывало, что дурные и даже дикие привычки приносили из других детдомов – и они тут же приживались. Именно дурному навстречу и были всегда распахнуты детдомовские ворота. Жадно впитывался экзотический опыт старших. Они очень рано начинали понимать, что их жизнь в чём-то главном отличается от жизни других детей, что у них гораздо больше прав… требовать. Они на подсознательном уровне понимали, что не все эти права будут удовлетворены, и это их ещё больше раззадоривало.
   Понедельник – день визитов к родственникам детдомовцев, день поисков беглецов. Первая очередь: родители, лишенный прав на детей. Потом к родственникам второй и третьей очереди, знакомым… ну, туда, куда вообще могли сбежать дети. Ну а если и там нет, ищи, где интуиция подскажет… В общем, понедельник – день тяжёлый. И пока воспитатель носится по пересечённой местности, отряд предоставлен сам себе. Тоже радости мало. Носишься, с ног сбиваешься, по каким-то полупьяным притонам и свалкам, а в голове одна мысль – что там в детдоме. Вдруг бытовку подожгли? Дверь сгорит, тащи что хошь… А может, уже лазят по карнизам? Просто оторопь брала от этих фантазий… Всё. Точка. Большая и жирная. Конец мучений. Буду брать детей по очереди на воскресенье к себе домой. Десять всё же не пятьдесят пять!
   Численность моего отряда уже достигла рекорда. Работать с таким количеством, тем не менее, не труднее, чем с двадцатью пятью. Потому что дело не в «штуках». Есть коллектив или нет, вот в чём весь фокус.
   .. Когда пришли ко мне домой первый раз, самый «мелкий», Витя Беев, ни за что не хотел выпускать мою руку, так и ходил по квартире, «хвостиком»…
   Ночью я не сомкнула глаз, до рези вглядываясь в густую темень моей мрачной, с окнами в простенок, на северной стороне дома, комнате. Тугой душный ком стоял в горле. Я не страдала плаксивостью, однако на этот раз словно что-то оборвалось внутри – слёзы текли и текли по моему лицу, и мне не было стыдно этой своей слабости. Мои дикарята, набегавшись до одури по двору и напугав жильцов нашего дома гиканьем и воплями (которыми сопровождалось катанье на роликовых коньках моих дочек), а моих соседей по квартире – вообще доведя до полного шока, теперь крепко сопели в обе дырочки, вольно разметавшись по широченной тахте, которую я некогда соорудила сама из двух дверей и старого дивана. Но вскоре сон их стал тревожным, они метались, стонали, вскрикивали, всхлипывали во сне… Что им в это время снилось?
   Если хотите знать, в каком состоянии нервная система ребёнка, посидите хотя бы одну ночь у его постели. Вскакивала и я – воды попить подать, поправить одеяло, сказать что-нибудь ласковое, утешительное… На следующее воскресенье из моего отряда в детдоме осталось пятнадцать ребят. И мы, с трудом умещаясь на вполне конкретных метрам моей комнаты, всерьёз подумывали о том, как бы упорядочить сам процесс гостевания. А ещё через неделю детей в воскресной группе осталось столько, что даже в моей большой комнате, какие только и найдёшь в старых домах прошлого века, укладывать уже негде было. Составили график сразу же в понедельник, и теперь дети ходили ко мне по воскресеньям небольшими группками. Был и ещё нюанс, весьма существенный, – зарплата, исчезающая с фантастической быстротой, диктовала свои жесткие условия. В еде детдомовские дети были куда как привередливее, чем хотя бы мои собственные дети, и, прежде чем начать есть, брезгливо ковырялись в тарелке.
   Я очень огорчилась, когда жареную рыбу, почти всю, пришлось выбросить, оказалось – хотят картошки с котлетами и каши. И чтоб в каше – много масла и сахара.
   С деньгами просто катастрофа. Первое время продавала книги – а домашнюю библиотечку я начала собирать ещё на первом курсе. Студенческая традиция – тратить ежемесячно хотя бы пятёрку на книги (две-три штуки) – теперь меня буквально спасала: библиотечка у меня более чем за десять лет скопилась уже вполне приличная. Были и книги, которые уже стали библиографической редкостью. И вот теперь все эти сокровища (полная подборка классиков мировой физики и математики, редкие книги по философии) постепенно перекочевали в бук. Оставила лишь самых любимых – Гончарова, Бунина, Достоевского, Тютчева и Лермонтова и ещё несколько книг наших физиков и математиков. Однако и этих денег хватило ненадолго.
   Прошёл ещё месяц, и снова в моём бюджете зияла устрашающая брешь – ушёл в бук Ландау (многотомный курс теоретической физики), за ним отправились солидные тёмные тома сто раз переплетённых Бугаева, Лобачевского, Колмогорова… Я уже перестрадала к тому времени страшное для меня решение: к теории физики и точным наукам, скорее всего, уже никогда не вернусь – наука не терпит совместительства.
   …А я уже знала почти наверняка, что никогда больше не смогу испытать вновь божественное состояние погружения в ясный и чистый мир математической логики и абстракций, – а это, истинно говорю, давало столько ощущений, столько пищи для души и ума, что передать словами просто невозможно. И как всё это помогало жить! Тряская вязкость, зловещая скука повседневщины вдруг отступала, и будто вырастали крылья, дышалось легко и свободно, мечталось сказочно…
   Когда кончились и эти книги, продала пальто (семьдесят), сапоги (пятьдесят), заложила в ломбард колечко (ещё тридцать). Всё. Больше продавать нечего. На работу хожу в брюках и лыжных ботинках. А что – если хотите, хиппую. К такому наряду вполне подходит куртка, даже зимой. Так что всё в порядке.
   Но и это ещё не всё. Была и такая, чрезвычайно щекотливая статья расхода:
   – Оль Николавна…
   – Что тебе, Лиль? – Кузя сопит, украдкой стреляя глазами, не подслушивают ли?
   Далее следует душераздирающий рассказ о грядущем приезде очередной пятиюродной тётушки, конечно же, из-за границы и о мифическом дне рождения… Ну и прочая развесистая клюква… Вот, наконец, доходим до главного – кто бы дал денег?
   – Сколько? – ставлю вопрос ребром.
   Однако именно на этом месте у Кузи и начинаются дикие сомнения. Идти или не ходить вовсе… С одной стороны, дарить нечего, в другой – всё-таки родственница в кои-то веки…
   – Мне так неудобно, правда… – бормочет она.
   Ясно, пятерик, не меньше.
   – Так сколько?
   – Хотелось бы… духи что ли…
   Опс. Это уже десятка!
   – Знаешь, я пока не наследница Ротшильда по прямой.
   – Да нет же, маленький такой флакончик. Ну, пробные душочки такие вкусненькие. Нюхали?
   Что-то больно знакомые интонации начинают звучать – «кефирчику хочешь?»
   Кончалось это вымогательство обычно так:
   – Ладно, вот пять рублей, больше нет.
   – Ой, спасибочки… – И убегает.
   На следующий день спрашиваю у благоухающей ландышем Кузи:
   – Ну что, понравились твоей тёте духи?
   – А у меня нашлась хорошая книга…
   Смотрит прозрачными от избытка искренности глазами. Я же думаю: опять Норе придётся отдавать десятку из зарплаты…
   В детдоме была очень приличная библиотека – книгами обеспечивали шефы. Но книги растаскивались регулярно, их просто крали и продавали. Библиотеку грабили ночью, грубо взламывая дверь. И отвечала за это ночная. То есть Нора… Была ещё и ночная нянечка. Которая должна была сидеть на диване у входной двери, но она после десяти уже куда-то законопачивалась, и ровно до подъёма её уже нельзя было найти. Потом вдруг появлялась – как раз к приходу воспитателей. Она довольно безразлично смотрела на то, как малышня, встав до подъёма, уметалась на гульки, бурча себе под нос одно и то же:
   – Ну, куды вы прётеся…
   Она прекрасно знала, что её не уволят. Дураков сидеть ночами за восемьдесят рублей, и, правда, не было. Кроме того, работа была опасной. Детский дом ночью фактически открыт. Дверь висела на болтающихся петлях, единственный доступный телефон – в кабинете директора, его забирали в десять часов и выставляли для всеобщего доступа только в семь утра. В медпункте телефон обычно сломан. Ближайший автомат – у метро. Когда я сказала об этом Людмиле Семёновне, она, улыбнувшись своей традиционно безразлично-ласковой улыбочкой, успокоила меня:
   – Милочка вы моя, эти дети живучи, как кошки! Ничего с ними не случится. А случится, так подождут до утра. – И, тряхнув ключами в кармане белоснежного нейлонового халата, небрежно-элегантно наброшенного поверх югославского модного костюма-тройки, быстро пошла прочь.
   А в кармане, кроме ключей, она носила ещё и упаковок десять различных лекарств. Если кто-нибудь из детей жаловался на плохое самочувствие, она, будучи по совместительству врачом, назначала без всякого осмотра: принять таблетку и полежать. Все без исключения недомогающие получали аспирин и аминазин, непослушных тут же отправляли в медпункт, где медсестра немедленно делала укол магнезии. Это был очень болезненный укол, и многие, «полечившись» таким способом, старались на глаза «дирюге» не попадаться. Я тогда ещё весьма смутно представляла, сколько «хронов» в результате такого метода лечения образовалось в нашем детдоме! Больных, ни разу не лечившихся всерьёз от своих запущенных заболеваний. Что же касается вымогательств, то Людмила Семёновна не только не видела в подработках таким способом ничего дурного, но и поощряла, своими методами, это постыдное дело. С ней был солидарен и завхоз. Если работа предстояла серьёзная – типа разгрузки машины, то воспитанники торговались всерьёз, тут конфетками не отбудешь – новая куртка, импорт, китайские мячи для тенниса…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →