Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Начальная скорость полета пробки от шампанского - до 14 м/с, высота полета - до 12 метров.

Еще   [X]

 0 

Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943 (Букейханов Петр)

В первой книге трилогии «Курская битва» историка П.Е. Букейханова на огромном фактическом материале представлен скрупулезный анализ стратегической обстановки на Курском выступе в первой половине 1943 г., замыслов и планов, сил и средств противоборствующих сторон, а также хода оборонительного сражения советских войск на северном фасе Курского выступа 5-11 июля 1943 г. Особое внимание в работе уделено военно-географической характеристике театра военных действий, особенностям построения обороны советских войск и наступательной тактики немецкого командования, анализу действий отдельных родов войск.

Год издания: 2011

Цена: 149 руб.



С книгой «Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943» также читают:

Предпросмотр книги «Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943»

Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943

   В первой книге трилогии «Курская битва» историка П.Е. Букейханова на огромном фактическом материале представлен скрупулезный анализ стратегической обстановки на Курском выступе в первой половине 1943 г., замыслов и планов, сил и средств противоборствующих сторон, а также хода оборонительного сражения советских войск на северном фасе Курского выступа 5-11 июля 1943 г. Особое внимание в работе уделено военно-географической характеристике театра военных действий, особенностям построения обороны советских войск и наступательной тактики немецкого командования, анализу действий отдельных родов войск.


Петр Евгеньевич Букейханов Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943

Он танк увидел пред собой.
Он знал: всего лишь раб слепой
Стальное это существо.
Но смерть во чреве у него.
Бездушен он. Но там, внутри, —
Озлобленные дикари.
Теперь жестокий тот слуга,
Послушный воле злой врага,
Своим железным существом
Во мне, разумном и живом,
Смятенье хочет породить,
Чтоб дух бездушьем победить!
Так вот во что превращены
Труды порабощенных рук,
И залежи земной казны,
И ухищрения наук!
Но, встретив мужество и честь,
Железо превратится в жесть, —
И он гранатой танк поджег,
И вспыхнул тот, как сена стог,
И накренился, и увяз,
И содрогнулся всем нутром,
Чтоб в первый и последний раз
С живым сравняться существом.

Касым Аманжолов
1943 г.

История в проекциях информации (вместо предисловия)

   Аттракторы хаоса и информационные координаты. Представления об окружающем мире, о прошлом, настоящем и будущем могут объединять людей, создавая основу общественной жизни и открывая перспективы коллективным устремлениям. Они могут и разъединять, порождая хаос в сознании и лишая надежд на новые горизонты бытия. Такие устойчивые аттракторы хаоса, в течение уже многих лет «раздирающие» сознание миллионов мыслящих граждан России «молодой», связаны с историей.
   Прилавки книжных магазинов сейчас заполнены всевозможной исторической литературой – от сборников документов до романов, охватывающих практически все этапы и грани нашей цивилизации. Но одновременно все чаще возникают скандалы по поводу учебников отечественной истории. Они становятся предметом обсуждения на самых высоких уровнях: в Государственной думе, в Общественной палате, в комиссиях, создаваемых указами президента Российской Федерации.
   Для широкой общественности стали доступными, например, свидетельства, мемуары, документы, аналитические выкладки, связанные с Великой Отечественной войной. Но указание президента страны, данное военным историкам в 2003 году, о необходимости иметь официальную версию истории самой кровопролитной и эпохальной для нашего народа и всего человечества войны не выполнено.
   История неотделима от информационных взаимодействий, которые составляют основу отношений между людьми и народами как по «горизонтали», то есть здесь и сейчас, так и по «вертикали», то есть охватывая прошлое, настоящее и будущее. Сама же информация является источником и генератором социально-психологической энергии, которую в «вертикали» взаимосвязей прошлого, настоящего и будущего можно обозначить и исторической энергией. Более того, информационные воздействия являются теми запалами или спусковыми крючками, которые вызывали, вызывают и будут вызывать разрядку этой энергии. Но разрядка потенциалов энергии, накапливаемой народами, сообществами, выдающимися представителями своих эпох, приводит к решениям и поступкам и в результате судьбоносным событиям, анализ которых и является предметом истории. Основные проявления информации в открытых системах позволяют построить новую систему координат.
   Во-первых, информация возникает в процессе реакций на внешние воздействия, которые испытывают объекты живой природы. Реактивная информация рождается в нашем сознании как функция целевой интерпретации того, что мы видим, слышим, ощущаем. Именно реактивная информация позволяет объектам живой природы адекватно реагировать на внешние воздействия, а людям понимать суть происходящих событий, их связь с прошлым и влияние на будущее.
   Во-вторых, информация, возникая в открытых системах в процессе реакций, в ходе целевых интерпретаций может накапливаться на определенных носителях. Здесь мы сталкиваемся с ресурсной информацией. Эволюция живой материи связана с накоплением и передачей биологической ресурсной информации. В генетических кодах, в строении органов и тканей, в обменных процессах мы видим проявление ресурсной информации. На различных носителях накапливается и социальная ресурсная информация, которая включает исторические сведения. Буквально все существенные этапы становления цивилизации связаны с усовершенствованием технологий накопления и передачи ресурсной информации (от наскальных рисунков до электронных носителей).
   Третья проекция информации в открытых системах – фоновая. Все, что мы видим, слышим, ощущаем, осязаем, может не вызывать у нас видимых реакций, не иметь ресурсного значения, однако именно окружающий нас фон отражает существующую реальность в доступных для восприятия формах. Если мы попадаем в обстановку прошлых веков, знакомимся с произведениями искусства, технологическими достижениями ушедших поколений, мы попадаем под воздействие исторической фоновой информации. Известны случаи, когда, окружая себя атрибутами той или иной эпохи, человек психологически оказывался в другой исторической реальности.
   В целом реактивная информация в открытых системах позволяет объектам природы выживать, адекватно реагируя на внешние воздействия, а людям понимать суть происходящего, осознавая себя в исторических процессах; ресурсная информация передает опыт выживания и осознания следующим поколениям; фоновая информация включает тончайшие механизмы адаптации к изменяющимся условиям обитания у объектов живой природы или к условиям социального окружения у людей. Причем если реактивная и ресурсная информация бывает постоянно востребована активной частью населения, непосредственно принимающей участие в исторических процессах: войнах, революциях и контрреволюциях, восстаниях и перестройках, то фоновая информация помогает подавляющему большинству людей пережить эти социально-политические катаклизмы, приспосабливая их к восприятию перемен, адаптируя к реально происходящим событиям и неизбежной переоценке исторического прошлого.
   Три вектора построения истории. Находясь в информационных координатах, то есть опираясь на ресурсные, реактивные и фоновые проявления информации, можно наметить основные векторы формирования исторических знаний.
   Во-первых, фундамент исторического здания составляют ресурсы сведений, данных, знаний о прошлом. Естественно, это дошедшие до нас вполне определенные материальные и документальные свидетельства: данные археологии, объекты архитектуры, письменные и художественные произведения, артефакты, объективно свидетельствующие о технологическом и культурном уровне людей, живших в те или иные эпохи. Ресурсом исторического познания является фактография – последовательность событий, фактов, обстоятельств, засвидетельствованная в письменных источниках, да и в памяти людей, если речь идет о не очень давних событиях. К ресурсам также можно отнести исторические труды и исследования, имеющие целью фактографическую реконструкцию событий прошлых лет и веков.
   Второй вектор, без которого немыслим исторический анализ, обозначим как реактивный. Он неизбежно связан с интерпретацией имеющихся данных, сведений, материальных и нематериальных свидетельств. Только в процессе концептуального осмысления имеющихся исторических ресурсов рождаются новые знания. Дело в том, что новая информация в открытых системах возникает в процессе реакций как на внешние воздействия, так и на внутренние побуждения и стремления, будь то простейший организм, отдельная личность, социальная группа, элита общества или весь народ. Естественно, такая «историческая» информация рождается как интерпретация накопленных знаний о прошлом. Но это не просто некая «вкусовая», случайная, интуитивная или логическая интерпретация. Это, прежде всего, целевая интерпретация, которая является неизбежной реакцией на запросы того или иного общества. Она отражает определенные этапы его социально-политического развития. Интерпретация исторических событий, как правило, осуществляется в интересах правящих элит или зарождающихся контрэлит. Она даже может быть связана со стремлением самоутвердиться гениальному мыслителю или сделать карьеру авантюристу от науки.
   Но целевая интерпретация исторических фактов, в свою очередь, немыслима без третьего вектора проявления информации в открытых системах, то есть того фона, который или объединяет общественное сознание, или дробит его на отдельные осколки. Говоря о третьем фоновом векторе истории, нельзя пройти мимо идеологии.
   Под идеологией в данном случае будем иметь в виду не только всеобъемлющую систему взглядов и идей, в которых воспринимается и оценивается окружающая реальность, и не только глобальную матрицу обоснования права на тот или иной образ жизни, деятельности, мыслей, но и необходимый интеллектуально-духовный компонент, без которого не может быть полноценной жизни ни человека, ни общества.
   Периодически возникают разговоры о необходимости идеологии «инновационного развития», «суверенной демократии», «пятой империи», «евразийской самобытности», появляются манифесты прогрессивного, консервативного или патриотического толка, но чаще об идеологии вообще стараются не вспоминать. И напрасно, поскольку ни история прошлого, ни перспективы будущего не вырисовываются без идеологического фона, то есть без позиции «художника». В свою очередь, идеология развития общества не может быть оторвана от его истории.
   Более того, хотя будущее и можно представить многовариантным, на самом деле история того или иного народа, или этноса, глубоко инерционна. Она исходит из себя самой, из многовековой данности национальных традиций. Здесь, как говорится, «от себя не уйти». В таком ракурсе «построение» истории в ресурсных, реактивных и фоновых координатах имеет принципиальный характер для общества, претендующего на место под солнцем здесь и сейчас, в обозримой перспективе и в отдаленном будущем.
   «Ледоколы» истории на мелях мировых идеологий. Памятные даты, связанные со Второй мировой войной, отмечаются как мировой общественностью, так и в нашей стране. Разноголосица подходов к изучению причин войны, анализу хода военных действий и оценке достигнутых результатов чрезвычайно болезненна для общества. Среди нас живут ветераны – участники и свидетели, победители и побежденные, герои и трусы, бойцы и командиры, выполнившие свой долг, и предатели, воевавшие на стороне врага, понесшие наказание и невинно репрессированные, их дети, внуки и правнуки.
   Такой идеологический штамп, как «красно-коричневые», сыграл роль одного из мощных аттракторов хаоса в общественном сознании и нанес болезненный удар по психологии нескольких поколений людей, воспитанных в советских традициях. Этот деструктивный психологический вирус, вброшенный в 90-х годах, продолжает размножаться, находя питательную среду. Европейским международным судом в 2006 году была принята резолюция, осуждающая так называемые тоталитарные режимы, будь то фашистский или коммунистический.
   Продолжают «всплывать» свидетельства и документы, якобы показывающие, что истоки и причины Второй мировой войны необходимо искать не столько в фашистской Германии, сколько в коммунистическом Советском Союзе. Аналитика Виктора Суворова (В. Резуна), десятки «ледоколов» которого наполняют прилавки ларьков и магазинов, детально показывает, что военный потенциал Советского Союза в 1941 году в несколько раз превосходил германский.
   Убедительность доводов бывшего офицера ГРУ, нашедшего убежище в Англии, опирается на предельно четкую антикоммунистическую позицию. Но именно открыто обозначенные цели интерпретации исторических событий и ретроспективный анализ возможных альтернативных сценариев заставляют просто преклоняться перед грандиозностью замыслов, достижений и исторической миссии, которая выпала на долю народов нашей великой многострадальной страны.
   Следуя заветам основоположников коммунистической доктрины о том, что война – это мать революции, вся политика первого на планете социалистического государства была направлена на осуществление мировой революции, а значит, и на войну, которая планировалась как серия грандиозных наступательных операций. В одной из своих последних книг, «Разгром», В. Суворов проводит более чем по тридцати позициям аналогию между Гитлером и Сталиным, между фашистским режимом и социалистическим строем. Действительно, многое совпадает – от усов у вождей до красного цвета знамени. Однако было опущено самое существенное – идеология.
   Вообще взаимосвязь исторических событий и мировых идеологий сейчас старательно затушевывается. Хотя именно идеологии как глобальные матрицы обоснования права на веру, убеждения, мессианство, на завоевания и экспансию, на защиту и освобождение были рычагами основных разворотов в становлении современной цивилизации.
   Еще недавно было бы просто кощунственно сравнивать коммунистическую идеологию и фашистскую. Сегодня же, когда делаются попытки их просто смешать и представить в сознании будущих поколений некоей красно-коричневой чумой ХХ века, необходимо четко представлять, что обе идеологии – и коммунистическая и фашистская – как глобальные матрицы обоснования права не только допускали, но и были нацелены на насилие для достижения поставленных целей. Достаточно вспомнить слова революционного гимна: «Мы старый мир разрушим до основанья, а затем…» Но здесь же сходство и заканчивается.
   Ни один трезвомыслящий человек и не провокатор не поставит знака равенства между идеологией, провозглашающей превосходство одних и уничтожение других народов, и идеологией освобождения трудящихся от капиталистической эксплуатации и колониального гнета. Преступно смешивать человеконенавистническую фашистскую идеологию расового превосходства, обосновывавшую право на уничтожение миллионов граждан, и коммунистическую идеологию, допускавшую и даже нацеленную на революционное насилие во имя социальных преобразований, направленных на утверждение принципов справедливости, равенства и единения людей, непосредственно создающих национальные ценности и ресурсы цивилизации.
   Загадки исторических драм. Одни из самых драматичных страниц нашей истории связаны с началом Великой Отечественной войны, а точнее, с тем сокрушительным разгромом и огромными потерями, которые понесла Красная армия в первые дни, недели и месяцы войны.
   Ответы на эти загадки истории можно получить, непосредственно опираясь на новые представления о свойствах информации в открытых системах.
   Было ли известно о неизбежности германского нападения? Безусловно, да. Готов ли был Советский Союз к большой войне? Конечно да. Боялись удара со стороны Германии? По-видимому, нет. Почему? Потому что высшее политическое руководство страны оперировало той реактивной информацией, которая рождалась в процессе интерпретации стратегических целей и тактических задач, формировавшихся на фоне коммунистической идеологии.
   Именно идеология, направляя глобальную геосоциополитику на мировую революцию, была естественным фоном форсированной индустриализации, наращивания военной мощи и, можно сказать, духовно-нравственной подготовки народов к будущим сражениям. Этот духовный, в определенной мере мессианский, нравственный потенциал формировался, укреплялся и доминировал в советском обществе не только перед войной.
   Нет ничего противоестественного в том, что Советский Союз в 30–40-х годах готовился к большой войне, стремился извлечь максимум выгоды и получить преимущества накануне и в ходе начавшейся Второй мировой войны, наконец, в том, что планировал и готовил грандиозные наступательные операции в Европе.
   Если же обратиться к роли личности в истории, то окажется, что решающее значение имеет собственно та реактивная информация, которая рождается и владеет сознанием этой личности. Здесь-то история и подбрасывает самые «злые шутки», когда вопреки здравому смыслу, логике и расчетам те или иные личности, от которых зависит ход истории, руководствуются исключительно своими представлениями, планами и амбициями!
   Драма начального этапа войны заключалась в том, что военный потенциал и ресурсы Советского Союза действительно были таковы, что можно было не беспокоиться об обороне. Народы оккупированных фашистами стран Европы ждали освобождения. Будущие союзники просили о помощи и подталкивали к решительным действиям. Нет ничего удивительного в том, что ударные силы советских войск были сконцентрированы на западных границах, естественно, не для защиты рубежей. Но именно эти факторы и заставили военно-политическое руководство Германии принять самоубийственное решение о нападении, которое ценой беспрецедентно высоких жертв с обеих сторон только отсрочило неизбежное поражение немцев.
   Нельзя исключать сигнального воздействия на развитие ситуации тех факторов, которые, казалось бы, не могли иметь решающего значения. Глобальной задачей геополитики с другой, то есть с атлантической и тихоокеанской, стороны было максимальное ослабление как врагов, так и союзников обоих континентальных цивилизаций (советской и германской). Незадолго перед советско-германским столкновением на секретном совещании военного руководства в США четкие аналитические выкладки показали, что в случае удара советской армии в июне – июле 1941 года Германия потерпит поражение в течение 7–10 недель и большая часть континентальной Европы перейдет в сферу коммунистического проекта. Но при ударе германских войск война на европейской арене примет затяжной характер, что в итоге станет мощнейшим стимулом развития американской экономики и залогом будущего мирового доминирования.
   Так, собственно, и получилось, и на осколках двух мировых идеологий, скомпрометировавших себя правом на насилие, сформировалась идеология «мирового порядка» и «политкорректности», с правом учить и заставлять народы жить по западным «демократическим» стандартам, не брезгуя при этом диверсионно-террористическими спецоперациями, бомбежками, «цветными» революциями и прямыми военными интервенциями.
   В целом, вникая в причины и последствия побед и поражений, важно понимать, что истинные «кукловоды» истории могут оставаться в такой глубокой тени тайной дипломатии и скрытых информационно-психологических воздействий, что о них можно только догадываться, стараясь найти объяснения происшедшим событиям. Одновременно возникает ощущение, что далеко не все развороты истории поддаются рациональному анализу и мы сталкиваемся с проявлением действия сил, истоки которых лежат за пределами нашей реальности.
   Ресурсы знаний, идеологический фон и позиционные интерпретации. Пытаясь понять причины исторических коллизий, мы сталкиваемся как с колоссальной многофакторностью взаимодействий, так и с синергией открытых систем, когда вклад отдельных факторов не только неаддитивен, но и приводит к катастрофическим последствиям. Определенно негативную роль в беспрецедентных неудачах и потерях советской армии в первые дни войны сыграла история предыдущих войн. Высшее военно-политическое руководство страны прекрасно понимало бесперспективность позиционного противостояния в Первой мировой войне, поэтому опиралось на уникальный опыт глубоких наступательных операций, решивших победный исход Гражданской войны. Только в 1943 году в переломном грандиозном сражении под Курском успешному наступлению советских войск предшествовала глубоко эшелонированная стратегическая оборона. Этому центральному периоду Великой Отечественной войны и эпохальному сражению мировой истории посвящено предлагаемое исследование.
   Курская битва являет собой грандиозное военно-историческое событие Второй мировой войны, включающее сражения под Курском, Орлом, Белгородом и Харьковом, которые продолжались около двух месяцев, – первые бои в сражении за Курск начались 4 июля, а последние, под Харьковом, оканчивались уже в последних числах августа 1943 года. Историография Курской битвы весьма обширна. Только ей можно было бы посвятить отдельное исследование. Мы ограничимся указанием наиболее знаковых работ, которые представляют определенные этапы на пути исторического исследования военных действий в июле – августе 1943 года на курском, орловском и белгородско-харьковском направлениях и составляют ресурсы имеющихся исторических знаний.
   Первые серьезные исследования событий Курской битвы были предприняты советскими военными историками. Еще до окончания войны Управление по изучению военного опыта Генерального штаба Красной армии, отвечавшее за анализ и обобщение боевого опыта, подготовило ряд тематических обзоров по оперативно-тактическим особенностям проведения войсковых операций в Курской битве. С января по апрель 1944 года были выпущены, например, сборники материалов по изучению опыта войны: «Прорыв обороны на фланге орловской группировки немцев», «Маневр подвижными противотанковыми резервами в оборонительной операции», «Некоторые вопросы боевого использования артиллерии (по опыту боев на орловско-курском направлении)», «Танковые войска в обороне Курского плацдарма». Закономерно, что первой фундаментальной исторической работой, посвященной истории Курской битвы, также стало исследование Генерального штаба. Сразу же после войны, в 1946–1947 годах, Военно-историческое управление Генерального штаба Вооруженных сил СССР подготовило и выпустило фундаментальный труд «Битва под Курском», который затем планировалось расширить до многотомной монографии.
   Однако уже в тот период данный труд получил много критических отзывов в военно-научной среде, поскольку содержал в основном подробное описание боевых действий с советской стороны только на оперативно-тактическом уровне. При этом не было анализа замыслов и действий противника, его численности и потерь. Отсутствовала и комплексная оценка решений и действий обеих сторон на оперативно-стратегическом уровне, фактически умалчивалось об ошибочных решениях советского командования. В итоге состоявшихся обсуждений никакого продолжения и развития исследование так и не получило. Тем не менее когда уже в 2006 году оно было опубликовано под названием: «Битва под Курском: От обороны к наступлению», то в предисловии редакции указывалось, что большинство книг о Курской битве, выпущенных в последующие 50 лет, носили мемуарный характер либо представляли собой упрощенные переложения генштабовской работы.
   В действительности проблематика Курской битвы продолжала периодически возникать в отдельных исследованиях советских военных историков, например в сборнике статей: «Прорыв подготовленной обороны стрелковыми соединениями: По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», вышедшем в 1957 году. В совокупности с сотнями мемуарных свидетельств участников и очевидцев событий в звании от маршала до рядового, а также работников тыла, которые широко издавались в 1960–1980 годах, труды Генерального штаба представили достаточно объективную и качественную картину событий с советской стороны. Они послужили основой для последующей исторической работы, в том числе при подготовке соответствующих тематических разделов в различных энциклопедических изданиях, посвященных истории Великой Отечественной войны.
   Значимым этапом в исследовании Курской битвы явилась одноименная работа «Курская битва» военных исследователей Г. Колтунова и Б. Соловьева, вышедшая в 1970 году. В данном труде был тщательно собран, обобщен и проанализирован историографический материал, накопленный специалистами Генерального штаба. Это исследование до настоящего времени является фактически справочным в части изложения оперативных замыслов и планов советского командования; качественной и количественной характеристики сил и средств Красной армии, сосредоточенных на курском, орловском и белгородско-харьковском направлениях; расчета оперативных плотностей на разных участках фронта; указания диспозиций и группировок войск; изложения общего хода операций; подготовки картографических материалов. По существу, работа Колтунова и Соловьева представляет собой окончательное развитие и завершение военно-исторической традиции Генерального штаба.
   Начиная с 1968 года функции военно-исторического анализа постепенно перешли от Генерального штаба к вновь созданному Институту военной истории Министерства обороны СССР. С этого момента приоритет идеолого-пропагандистской составляющей обусловил постепенную деградацию военно-научных исследований. Публикации стали готовиться не столько в интересах боевой подготовки войск, сколько для обеспечения военно-политического аппарата вооруженных сил и укрепления идеологических позиций в управлении социальными процессами. Это до некоторой степени лишило исследования прежней глубины, точности и беспристрастности. Последующий «советский» период изучения Курской битвы характеризовался главным образом выпуском различных юбилейных изданий, которые готовились по принципу компиляции отрывков из указанных выше трудов и мемуарных свидетельств (одним из последних примеров такого рода изданий является коллективный труд «Огненная дуга», опубликованный уже в 2003 году). Лишь изредка в этот период появлялись труды, открывавшие новые ракурсы военно-исторического анализа битвы, например исследование В. Иминова «Организация и ведение обороны в битве под Курском на примере 13-й армии Центрального фронта (июль 1943 г.)», подготовленное в 1979 году.
   В целом, учитывая политическую ангажированность деятельности военных историков, их работы, несмотря на различие по методическому и методологическому уровням исследования, не свободны от ряда типичных недостатков и ограничений, связанных, прежде всего, с установкой на доказательство неоспоримого превосходства Красной армии над вермахтом летом 1943 года. Отсюда прослеживается стремление всех авторов манипулировать цифрами соотношения сил, средств и боевых потерь, подчеркнутое невнимание к противнику относительно качества боевой работы его войск и оперативного искусства командования на армейском, корпусном и дивизионном уровнях, некритический подход к оперативным решениям советского командования, замалчивание неудач и ошибок, превознесение характеристик своей боевой техники. Опять-таки в силу идеологизированной интерпретации событий количественные оценки в большинстве советских военных исследований немногочисленны и недостоверны. Ситуацию здесь радикально изменил выход военно-статистического исследования «Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование». Хотя и оно отражало лишь главные количественные показатели по силам и средствам на уровне крупных войсковых объединений к началу и окончанию операций стратегического характера на советско-германском фронте, что не позволяло уточнить динамику наличия сил и средств и их потери за те или иные периоды времени по ходу операции, а также на уровне оперативных и оперативно-тактических объединений (в особенности по потерям боевой техники).
   Переходя к следующему периоду в отечественном изучении истории Курской битвы, необходимо отметить, что в последние годы был подготовлен и опубликован ряд выдающихся исследований российских историков, весьма подробно отражающих некоторые основные моменты и события битвы. Это работы В. Замулина («Прохоровка – неизвестное сражение Великой войны»), Л. Лопуховского («Прохоровка. Без грифа секретности»), В. Горбача («Над Огненной Дугой. Советская авиация в Курской битве»), В. Давыдкова («Анализ Курской битвы: историко-документальная эпопея»). Их отличает сосредоточение внимания авторов на детализации событий, которая дана весьма качественно, с привлечением обширного круга источников, открывающих новые аспекты Курской битвы. Интересные работы, касающиеся Курской битвы, подготовлены Г. Олейниковым, Б. Соколовым, М. Свириным, М. Коломийцем. Весьма емкими ресурсными источниками стали сборники документов, публиковавшиеся издательством «Терра» в серии «Русский архив: Великая Отечественная». В то же время практически все указанные исследования и работы были посвящены либо отдельным операциям Курской битвы, либо специальным вопросам, таким как особенности боевого применения авиации или бронетанковых войск. Соответственно, та исследовательская задача, которая была сформулирована в 1968 году по итогам научной конференции, посвященной 25-летию Курской битвы: оценить соответствие между оперативно-стратегическими решениями обеих сторон, повлекшими соответствующие затраты сил и средств, и достигнутыми в итоге битвы результатами, так и осталась нерешенной. Нового комплексного аналитического исследования Курской битвы в российской историографии до настоящего времени так и не появилось, хотя оно крайне необходимо с учетом появления большого объема не принимавшихся ранее во внимание данных и сведений о противнике.
   Первичными источниками о Курской битве с германской стороны были мемуары и военно-исторические исследования немецких военачальников. Наиболее известные источники – работы Г. Гудериана, Э. Манштейна, Ф. Меллентина, В. Неринга, Л. Рендулича, К. Типпельскирха и некоторых других авторов, где имелись разделы, посвященные битве, – были известны в СССР и эпизодически использовались Генеральным штабом в сочетании с трофейными материалами, а также более поздними трудами западногерманских историков: В. Герлица, Я. Пикалькевича, К. Рикера, К. Центнера, Й. Энгельманна и др. При этом, исходя из идеологических установок, советские историки исключали из числа источников некоторые весьма авторитетные материалы, например специальное исследование участника Курской битвы с германской стороны, командира частей и соединений войск СС С. Штадлера «Наступление под Курском». Более того, вообще не учитывались обширные, но разрозненные данные, которые содержались в историях отдельных немецких частей и соединений, участвовавших в Курской битве, публиковавшиеся в Западной Европе и США.
   Вместе с тем недостаточное внимание к германским источникам объясняется не только их разрозненностью или пропагандистскими соображениями. Если попытаться оценить перечисленные выше работы в общем плане, то всех их в большей или меньшей степени отличает «взгляд побежденных», то есть пристрастная интерпретация событий с позиции оправдывающихся. Эта позиция отражается стремлением представить немецких солдат и офицеров «джентльменами поля битвы», а также возложить всю ответственность за ошибки, неудачи и военные преступления на Гитлера и его ближайшее окружение, а также тех военачальников, кто не смог или не стал оправдываться после войны, активно сотрудничая с оккупационными властями. Немецкие исследования Курской битвы имеют скорее обзорный характер, поскольку авторы не располагали ни точными данными о советской стороне, ни данными о численности и потерях собственно германских войск.
   В то же время, помимо хорошо известных публикаций крупных германских военачальников, в США был собран значительный объем неопубликованных первичных источников, неизвестных широкому читателю, – это тематические очерки и аналитические обзоры германских военных, которые в первые послевоенные годы согласились подготовить материалы для Исторического отдела командования Вооруженных сил США в Европе (Historical Division of USA European Command). В их число входят, например, теперь хорошо известные работы Э. Рауса (сведенные в общий труд под названием «Танковые сражения на Восточном фронте»), а также Г. Хейнрици и Ф.В. Гаука («Цитадель»: атака на Курский выступ русских»). Кроме этих значительных по объему исследований, тогда же было аккумулировано множество отдельных тематических отчетов участников Курской битвы из числа германских офицеров армейского, корпусного и дивизионного звена управления: Г. Брейта, Т. Буссе, Г. Зейдемана, Ф. Клесса, Г. Теске, Р. Романа, Ф. Фангора.
   Американские военные историки Д. Гланц, С. Ньютон, Дж. Хауз обработали имеющийся в их распоряжении массив этой уникальной ресурсной информации, представляющей профессионально выполненный анализ различных тактических, оперативных и стратегических аспектов войны на советско-германском фронте. В итоге результаты исследований, в особенности, на наш взгляд, выводы С. Ньютона, являются наиболее достоверными и обоснованными в части действий и решений германского командования. В совокупности с материалами о ходе боевых действий, изложенными в работах П. Кареля и В. Хаупта, исследования Д. Гланца и С. Ньютона позволяют сформировать достаточно полное представление о войне «по-германски» на Восточном фронте. В сравнении с трудами Д. Гланца и Дж. Хауза («Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны»), а также С. Ньютона («Курская битва: немецкий взгляд»), другие работы, например исследования У. Данна («Курск: рискованная ставка Гитлера, 1943») или Р. Кросса («Операция «Цитадель»), являются больше компилятивными и не содержат существенно значимой новой информации или новых аналитических выводов.
   В то же время американские и западноевропейские авторы, концентрируя свое внимание на операции вермахта «Цитадель», оставляют почти без внимания операции советской армии «Кутузов» и «Полководец Румянцев», превосходящие «Цитадель» по своим масштабам и последствиям. Их исследования опять-таки ограничены отсутствием достоверных данных о потерях с обеих сторон на различных этапах битвы. Относительно германской стороны это ограничение было частично устранено лишь благодаря работам немецкого военного историка К.Г. Фризера и труду шведских военных историков Н. Цеттерлинга и А. Франксона «Курск 1943: Статистический анализ», вышедшему в Лондоне в 2000 году. Указанные авторы оперировали в основном данными, полученными из Федерального военного архива Федеративной Республики Германии (ВА-МА). Заметим, что, пользуясь этим же ресурсами, Н. Цеттерлинг несколько ранее, в 1996 году, подготовил исследование «Потери на Восточном фронте во время Второй мировой войны». Но и эти работы оказались не свободны от тенденциозности, парадоксальным образом оставаясь в рамках традиции «взгляда побежденных». Авторы явно стремятся преуменьшить как потери германских войск в ходе операции «Цитадель», так и вообще значимость операции в целом.
   Таким образом, при всех отличиях методологических принципов изучения истории Курской битвы беспристрастный взгляд показывает, что почти все указанные выше исследования являются в первую очередь различными интерпретациями событий, которые отражают идеологические позиции авторов в оценке истории. Так, например, С. Ньютон, пытаясь объективно критиковать немецких военачальников и четко показывая допущенные ими ошибки, в целом оказывается «заложником» их версий происходившего и разделяет общие выводы именно германского генералитета по поводу Курской битвы. Знаменательно, что аналогичной тенденцией отмечены и труды одного из лучших аналитиков в сфере военной истории Б. Лиддел-Гарта в той их части, которая посвящена войне на советско-германском фронте.
   Построение истории. История, какой бы объективной или не объективной она ни представлялась, какой бы правильной или неправильной ни была, всегда неизбежно является позиционной. Попытки создания неких стабильных учебников, где бы излагалась какая-то усредненная или компромиссная история, с треском провалились. К примеру, немцы с поляками полтора десятилетия пытались создать такой современный учебник, и ничего у них не вышло.
   В этом плане предлагаемый на суд читателей труд а является своего рода уникальной попыткой представить события Курской битвы с позиции свободной от господствовавших ранее идеологических ограничений и превалирующих задач превознести или принизить роль и значение тех или иных эпизодов, решений, успехов и неудач. Перед нами комплексное объемное монографическое исследование, в основе которого аналитическая обработка ресурсов исторических данных, сведений, документов и свидетельств, в значительной мере свободная от пристрастного отношения к победителям или побежденным. Основное внимание аналитика направлено на исследование оптимальности тех или иных решений как советских, так и германских военачальников.
   Ведение военных действий и управление войсками относятся к экстремальным видам социальной деятельности, где ошибки неизбежны в силу самого характера и условий этой деятельности. Все известные в истории «великие полководцы» совершали ошибки, причем во многих случаях они имели решающее влияние на судьбу военных кампаний. Но констатация и смакование ошибок военачальников мало что прибавляет к пониманию существа происходивших событий. Необходимо проанализировать совокупность факторов, детерминировавших принятие ошибочных решений, чтобы выявить существенные закономерности в деятельности отдельных военных вождей или целых военных систем. Здесь-то автором и проделана значительная работа по анализу огромного массива ресурсной информации обо всех операциях Курской битвы. Исследование отличает даже корректное использование математико-статистических методов обработки данных. В отличие от предшествующих заданных интерпретаций результаты проведенных исследований направлены на установление целесообразности и обоснованности оперативных и оперативно-тактических решений командования с обеих сторон в реально складывавшихся ситуациях. При этом рассматриваются и альтернативные варианты решения оперативных задач. Еще раз отметим, что такой подход прямо противоположен имевшим место ранее идеологизированным интерпретациям событий, когда априори постулировалось, что цель оправдывает средства, и, таким образом, любые жертвы были оправданы для достижения тех или иных оперативных и стратегических задач.
   Необходимо обратить внимание, что можно по-разному оценивать события тех лет и их последствия. Но то обстоятельство, что одним из центральных моментов истории ХХ века была смертельная схватка двух мировых идеологий – коммунистической и фашистской, жизнеутверждающей и человеконенавистнической, обосновывающей право на освобождение и обосновывающей право на порабощение, еще долгие годы будет отдаваться эхом в интерпретации таких столкновений, в которых ни одна из сторон не считалась ни с какими жертвами.
   В этой ситуации автор делает попытку анализировать переломные моменты истории, не снимая ответственности за необоснованные потери и жертвы ни с одной, ни с другой стороны, представляя суть происходившего в обостренной правдивости фактов и аналитики…
   Именно такой подход сейчас крайне необходим, чтобы ослабить действие аттракторов хаоса в историческом сознании общества, отойти от идеологического противостояния, сужающего это сознание до озлобленности к расширению границ понимания неразрывной связи событий прошлого, настоящего и будущего. Непредвзятый, искренний, страстный подход к истории людей, обладающих научным мышлением и методами аналитической обработки ресурсов данных и сведений, должен позволить общественному сознанию выработать общую консолидированную позицию к нашему прошлому, что открывает возможность перехода и к тому, что очень емко отметил русский историк и философ И. Забелин в конце XX века: «Всем известно, что древние, в особенности греки и римляне, умели воспитывать героев… Это умение заключалось лишь в том, что они умели изображать в своей истории лучших передовых своих деятелей не только в исторической, но и поэтической правде. Они умели ценить заслуги героев, умели различать золотую правду и истину этих заслуг от житейской лжи и грязи… Они умели отличать в этих заслугах не только реальную и, так сказать, полезную их сущность, но и сущность идеальную, то есть историческую идею исполненного долга и подвига, что возвышало характер героя до степени идеала».
   Так какая нам нужна история? И нужна ли она вообще? Из глубины древности до нас дошли мысли о то, что «та или другая слава и знаменитость народа или человека в истории зависит вовсе не от их славных или бесславных дел, вовсе не от существа исторических подвигов, а в полной мере зависит от искусства и умения или даже от намерения писателей изображать в славе или уничтожать народные дела и деяния исторических личностей».
   Пройдут столетия, отойдут в тень разногласия, но, как в древних мифах, останется память о героях, мудрецах и провидцах, о трусах, глупцах и предателях. История создавалась раньше и будет в дальнейшем строиться и выкристаллизовываться с развитием общественного сознания, которое аккумулирует интеллектуальное и духовное подвижничество лучших представителей народа. Предлагаемый вниманию читателей труд можно рассматривать как весомый вклад не только в историческое познание, но и в формирование общенациональной позиции в условиях крайне поляризованных оценок недавних событий родной истории.
Овчинский Анатолий Семенович
доктор технических наук, профессор

Введение

   Актуальность данной работы обусловлена многовековой историей военного противостояния русских и немцев на границе Западной и Восточной Европы. Периодически возобновляющаяся вооруженная борьба, где сторонами конфликта выступали русские и немцы, имела результатом огромные потери среди воинских контингентов и мирного населения воюющих стран. Тем не менее в России и германских странах до настоящего времени не сформировано ясной позиции по поводу внутреннего смысла многочисленных повторяющихся войн между ними, которые по ожесточенности и количеству жертв с обеих сторон не имеют равных в обозримой истории настоящей человеческой цивилизации. Примитивные трактовки на уровне понятий «жертва/агрессор» не позволяют окончательно разрешить и оставить в прошлом почти тысячелетний спор двух этнических групп, которые доминировали в Западной и Восточной Европе.
   Относительно целей и задач исследования мы не стремились ввести в научный оборот и представить читателю ранее неизвестные ему факты, тем более что в последнее время нельзя быть уверенным в их новизне в условиях постоянного появления в огромном количестве все новых российских и зарубежных работ, посвященных истории Второй мировой войны. Однако при внимательном рассмотрении многие из этих работ лишены самого главного, а именно анализа излагаемых фактов, который позволяет ответить на вопрос о причинах событий, степени их обусловленности и закономерности в связи с окружающими условиями. При этом, как отмечает американский историк С. Ньютон (Steven Newton)[1], достаточно много общепризнанных интерпретаций и трактовок событий Второй мировой войны построено на основании каких-то исходных данных, которые, как впоследствии выясняется, были вымышленными или просто ошибочными. Именно отсутствие во многих исследованиях ответов на вопросы по поводу обусловленности и закономерности тех или иных событий и ситуаций, а также необоснованные трактовки, «голословные» суждения и выводы, не подкрепленные ни фактически, ни аналитически, и побудили автора к подготовке своей работы. Объективную оценку полезности и необходимости предпринятого труда покажет степень читательского интереса к работе.
   С фактографической стороны история любой войны представляет собой совокупность множества личных историй всех ее участников, пересекающихся друг с другом в контексте динамического развития военных событий и ситуаций. Однако подробное рассмотрение всех этих отдельных историй вовсе не означает понимания природы войны и ее основных закономерностей. Точно так же по своему содержанию военные действия складываются из множества боевых столкновений вплоть до индивидуальных вооруженных противоборств, когда победу обеспечивает в конечном итоге большая сумма противоборств, выигранных одной из сторон. Тем не менее для выявления существенных закономерностей, решающим образом повлиявших на ход и определивших исход всех этих противоборств, нецелесообразно детально изучать каждое из них. Для решения указанной задачи требуется исследование самых существенных признаков происходившей вооруженной борьбы на общем уровне, поэтому все более и более подробное рассмотрение отдельно взятого боя или даже крупной операции не позволяет понять закономерности развития боевых действий вообще. Здесь требуется синтез разрозненных фактов на более высоком уровне, когда эти факты соотносятся с оперативными и тактическими формами боевого применения войск в данный период времени, их вооружением, наиболее распространенными тактическими приемами и способами ведения боя. Только тогда хроника отдельных боев и личные свидетельства участников войны позволяют определить, насколько организация военного дела, то есть усилия военно-политического руководства страны, соответствовала реальным требованиям стратегической и оперативной обстановки на театре военных действий. Наиболее характерно и отчетливо все это проявляется в ходе больших сражений с решительными целями, при которых стороны противоборства задействуют все имеющиеся ресурсы для достижения успеха, а личные истории участников и прошедшие бои запечатлеваются в многочисленных мемуарных свидетельствах.
   Именно поэтому в качестве центральной темы данного исследования выбрана Курская битва, история которой, по нашему мнению, содержит в себе все наиболее важные ретроспективные и перспективные стороны и аспекты военного противостояния на советско-германском фронте.
   Благодаря историкам теперь хорошо известно, что история не имеет сослагательного наклонения. Однако если событие может быть реализовано только в единственном варианте, то его изучение не имеет никакой практической пользы, поскольку из этого нельзя извлечь никаких уроков или сделать прогностические выводы. По-видимому, точка зрения, что история не терпит сослагательного наклонения, выгодна тем, кто стремится закрыть саму возможность извлечения практических уроков из исторического процесса, запретив его действительно глубокое изучение под предлогом борьбы с так называемой «фальсификацией истории». Напротив, главная ценность истории заключается в сослагательном наклонении, поскольку только сравнительный анализ альтернативных вариантов позволяет предложить оптимальные способы действий в той или иной ситуации и предположить ошибочные (неоптимальные) действия и решения исполнителей и ответственных руководителей, приведшие к данному результату. Без такого анализа история становится более или менее подробным описанием хронологической последовательности фактов и событий, пригодным только для тренировки памяти и совершенно бесполезным для организации текущего управления социальными процессами.
   Соответственно, основной смысл проведенного исследования Курской битвы заключается в ответе на следующие вопросы: 1) почему при всем богатстве выбора альтернативных вариантов действий противоборствующими сторонами был избран только тот, который и привел к известным последствиям; 2) кто непосредственно отвечает за верный или ошибочный выбор, сделанный в той или иной оперативной ситуации.
   Вместе с тем, по нашему мнению, никто, кроме полевых командиров, не имеет морального права высказывать критические замечания в адрес рядовых солдат, а также офицерского состава батальонного, полкового и отчасти дивизионного уровня, потому что эти люди вместе участвуют в боях, постоянно рискуют своей жизнью, а также выполняют огромный труд (марши, оборудование позиций, охранение, разведка, обслуживание боевой техники и т. д.), перенося при этом все тяготы и лишения воинской службы (голод, холод, грязь, болезни). Однако высшие военачальники вполне подлежат критике, поскольку, во-первых, они добровольно взяли на себя ответственность за армию перед обществом и принимают решения, от которых прямо зависит судьба подчиненных солдат и офицеров – членов этого общества. Во-вторых, даже тогда, когда военачальники лично вели в бой свои войска, они оставались под прикрытием солдат, поэтому и опасность для их жизни всегда была меньше, чем для жизни солдата. Так, например, в битве под Полтавой погибло около 7 тысяч шведских солдат (≈35 % общего состава армии), но при этом не был убит ни один из шведских генералов. С развитием технической стороны военного дела полководцы вообще все больше и больше удалялись от переднего края битвы на все увеличивающееся расстояние до места расположения своих командных пунктов. Поэтому, например, на советско-германском фронте в 1941–1945 годах боевые потери среди советского командного состава фронтового, армейского и корпусного уровня, включая военно-воздушные силы и военно-морской флот, составили всего 165 генералов и адмиралов – менее 0,02 % от безвозвратных потерь всего офицерского состава Красной армии (1023 тысячи человек)[2]. Следовательно, на каждого погибшего в бою генерала или адмирала приходится свыше 6200 других безвозвратно выбывших из строя офицеров и военнослужащих, занимавших офицерские должности. Это на порядок больше соотношения между генералами и адмиралами и другими офицерами в действующей армии и на флоте. Так что война для крупных военачальников оказывается довольно безопасным видом деятельности, причем хорошо вознаграждаемым, недаром русская пословица говорит: «Кому война, а кому мать родна».
   С другой стороны, хотя войны выигрывают солдаты, но, в отличие от огромного большинства забытых историей рядовых и офицеров, которые незаметно вели свои маленькие сражения, складывающиеся в общие победы или поражения, широко известными остаются только военачальники. Разные стороны образа этих людей отражаются в материализованной информации – анналах, летописях, мемуарах, документах, портретах, личных вещах и т. д. Это предопределяет наличие некоторого объема централизованных данных, позволяющих сделать выводы по поводу особенностей их личности, образа мышления и действий. Поэтому военные руководители являются уникальным объектом для изучения с точки зрения установления внутренней и внешней обусловленности их решений; определения степени влияния этих решений на реальное развитие событий; анализа спектра альтернативных решений и ближайших последствий их реализации. Кроме того, единолично консолидируя славу и известность, полководцы, соответственно, принимают на себя и коллективную ответственность за качество ведения и результаты войны. Следовательно, критика военачальника этически допустима, в отличие от критики в адрес солдата, жертвовавшего по приказу свыше своей жизнью, здоровьем и элементарным бытовым комфортом.
   Тем не менее критика военачальников, по-видимому, должна несколько отличаться от суждений кадета, который всегда знает, как надо было выиграть проигранное сражение. Интересно проанализировать степень вероятности (реализуемости) альтернативных вариантов решений и действий полководца. Причем не углубляясь в развитие далекой от действительности так называемой «альтернативной истории», поскольку уже доказано, что в связи с многофакторной обусловленностью развития исторического процесса гипотетическое возмущение по одному из факторов все равно нивелируется остальными, что в более или менее обозримое время (в зависимости от силы возмущения) возвращает процесс к его наблюдаемому виду. В данной работе анализ различных вариантов развития событий служит целям лучшего объяснения существующей реальности.
   Учитывая изложенное, основной целью исследования стало установить закономерности в решениях и действиях военного командования германских и советских войск, найти обусловленность этих закономерностей объективными и субъективными причинами, а также изучить динамику причинных связей в установленных исследованием временных рамках исторического процесса. Для достижения этой цели использовались методы познания, базирующиеся на синкретическом подходе к анализу исторической информации. Поэтому автор сосредоточил внимание на аналитической интерпретации имеющегося фактографического материала, стремясь использовать для этого максимально широкий круг источников информации, чтобы решить следующие задачи:
   1) указать главные причины и факторы, определившие ход и исход вооруженного противоборства русских и немцев под Курском, Орлом, Белгородом и Харьковом летом 1943 года;
   2) выявить закономерности развития оперативной ситуации на каждом из этапов Курской битвы, от обороны до наступления, для определения вероятности и целесообразности различных вариантов оперативных и тактических решений обоих противников;
   3) установить степень боевого мастерства каждой из сражавшихся сторон на основе данных о геометрии операций, а также скорректированных сведений о наличии и потерях личного состава и боевой техники;
   4) рассмотреть ход событий, исходя из личностного аспекта, показав широкий круг участников боевых действий с обеих сторон, чтобы акцентировать внимание на роли личности бойца и командира в решении тех или иных оперативных и тактических задач.
   Вместе с тем в предмет исследования не входило изучение вопросов развития боевых средств, а также организации и тактики вооруженных сил противоборствующих сторон, поэтому они отражаются по мере необходимости, в связи с анализом тех или иных боевых действий.
   Наряду с этим автор также не ставил перед собой задачу дать моральную или юридическую оценку гитлеровскому или сталинскому политическому режиму, поскольку разделяет мнение, что оба режима одинаково преступны, а их идеология по существу антигуманна и ограничивает основные возможности для реализации естественных и неотъемлемых прав и свобод человека. Вместе с тем такое убеждение отнюдь не препятствует выявлению и сопоставлению отдельных сторон военной деятельности Гитлера и Сталина, которые оба являлись главнокомандующими своими войсками на советско-германском (Восточном) фронте и в этом качестве оказали существенное, вероятно, даже определяющее влияние на ход и исход очередного вооруженного противоборства русских и немцев.
   Преступный характер политического режима также не препятствует объективному анализу боевой работы особых военных формирований, имеющих политическую окраску, таких как части, соединения и объединения войск СС. Эсэсовцы решали те же типовые оперативные и тактические задачи, что и вся германская армия на Востоке, отличаясь только качеством решения этих задач.
   Структура исследования построена по хронологическому принципу.
   Основные источники, использованные при подготовке данной работы, можно разделить на следующие группы:
   1. Специальная научная, учебная и справочная военная литература – являлась обязательной для формирования поля исследования в связи с необходимостью соблюдения выработанного в данной области социальной деятельности базового методологического подхода к интерпретации фактов, применения сложившейся системы понятий и определенной специальной терминологии.
   2. Исторические и военно-исторические исследования – послужили в основном источником фактографической информации, поскольку обширные задачи, поставленные при подготовке настоящей работы, ограничили время на поиск информации. Идеи и выводы, привлекающие внимание в таких исследованиях, могут казаться интересными, однако они не свободны от влияния авторской позиции, а строгого формально-логического или математического доказательства исследуемых вопросов практически никогда не предлагается. В результате анализ одних и тех же фактов, изложенных в исследовании, но проведенный с другой точки зрения или на основе другого методического подхода, может привести к противоположным выводам.
   3. Мемуарная литература – широко использовалась в качестве материала для сравнительного анализа с целью повышения достоверности имеющейся информации путем сопоставления дублирующих источников. Вообще, жанр мемуарной литературы подразумевает свободу авторской трактовки фактов и событий и широкое использование не подтвержденных или недостаточно подтвержденных субъективных оценочных выводов и суждений. Однако все это следует отнести в большей степени к мемуарам немецких офицеров, за исключением отдельных работ, например исследования, подготовленного генерал-фельдмаршалом Эрихом Манштейном. Напротив, среди воспоминаний советских военачальников некоторые из них скорее представляют военно-исторические исследования аналитического характера, преследующие целью строгое доказывание определенной военно-исторической концепции. К таким исследованиям следует причислить мемуары маршалов СССР Ивана Баграмяна, Александра Василевского, Георгия Жукова, Ивана Конева, Кирилла Москаленко, Константина Рокоссовского, Василия Чуйкова, а также труд генерала Сергея Штеменко. Однако другая значительная часть мемуаров советского генералитета выполнена в виде сборников патриотических рассказов, авторы которых достаточно вольно обращаются с цифрами и фактами, относящимися к описываемым событиям. Поэтому, учитывая, что мемуары все-таки являются первоисточниками информации, они были использованы не только для сопоставления сведений, чтобы повысить их достоверность и более или менее точно восстановить реальную картину происшедшего, но также для отражения субъективной позиции тех или иных руководителей по интересующим исследователя вопросам.
   Новизна данной работы состоит в том, что в ней впервые сделана попытка на основе сопоставления сведений из различных источников, а также и расчетным путем определить потери советской и германской сторон в каждой из крупных операций в ходе Курской битвы – операции вермахта «Цитадель», Орловской и Белгородско-Харьковской наступательных операций Красной армии.
   Кроме этого, автором разработан критерий, предназначенный для сравнительной ретроспективной оценки боевого мастерства противоборствовавших сторон при наступательных операциях против заранее подготовленной обороны на протяженном фронте. Соответственно, по данным о материальных и людских потерях и некоторым другим параметрам, которые отражают объективные пространственные (геометрия операции) и временные (сроки решения боевых задач) характеристики проведения указанных выше операций, в работе установлена сравнительная результативность боевых действий советских и германских войск в наступлении и обороне в ходе Курской битвы.
   В порядке общих замечаний и уточнений, предваряющих исследование, необходимо отметить следующее. По мнению генерала Гюнтера Блюментрита[3], который в 1942–1944 годах был начальником штаба германской группы армий «Д» (нем. Heeresgruppe D), опыт штабной работы во время войны показал, что обсуждения, предшествующие принятию решения, не отражаются в оперативных приказах, а люди, подписывающие приказ, часто думают совсем не то, что излагают на бумаге. Поэтому документы не являются надежным руководством для историка, и было бы неправильно считать документы, обнаруженные в архивах, достоверным свидетельством мыслей и убеждений того или иного военачальника.
   В связи с этим автор во многом придерживается феноменологического подхода к изучению исторического процесса, при котором большое внимание уделяется анализу так называемых субъективных, личностно-психологических факторов – тех или иных индивидуальных свойств и качеств людей – участников исследуемых событий, оказавших влияние на принятие и реализацию значимых решений.
   Как частное замечание, согласно русской народной мудрости, генеральский чин – это не должность и не звание – это счастье. В Союзе Советских Социалистических Республик (впрочем, аналогично Московскому царству, Российской империи, всем их правопреемникам и многим другим государствам) присвоение генеральского звания означало вхождение в узкую элитарную касту со своими особыми кастовыми нормами и правилами поведения, включающими и особую систему отношений между людьми «генеральской породы». Так, советский генерал Николай Попель в своих мемуарах отмечает[4], что командир 3-го механизированного корпуса 1-й танковой армии генерал-лейтенант Семен Моисеевич Кривошеин при личном общении просто не замечал начальника разведывательного отдела штаба армии Алексея Михайловича Соболева и не считал нужным пригласить его за свой стол, потому что тот был всего лишь в звании полковника.
   Поэтому в данной работе различия в званиях от генерал-майора до генерала армии и рода войск не прослеживаются как несущественная информация, мало значимая для понимания существа событий. Главное отметить, что данное лицо входило в генеральскую касту, то есть было причислено к военачальникам высшего ранга.
   Конечно же в некоторых случаях, например при несоответствии в звании и должности взаимно подчиненных друг другу генералов (когда прямой или непосредственный начальник был ниже своего подчиненного по званию), это придавало их взаимодействию и отношениям определенные психологические нюансы. Однако такие нюансы практически невозможно объективно оценить, а тем более определить степень их влияния на принятие решений, что не позволяет формировать обоснованные выводы и предположения.
   По этой же причине в работе специально не указываются дворянские титулы, а также приставки к фамилиям германских аристократов, указывающие на их дворянское происхождение или «рыцарское» звание, такие как «фон», «риттер», «фрейхерр», «цу», «цур» и т. п. (нем. von, ritter, freiherr, zu, zur). Иностранные имена и фамилии даются как в русском, так и в немецком или латинском написании.
   Стороны конфликта в данном исследовании иногда терминологически обозначаются как «немцы» и «русские», хотя фактически это неточно, поскольку и германские и советские вооруженные силы во время Второй мировой войны были многонациональными по составу. Тем не менее в советской и российской историографии и мемуарной литературе общепринято использовать термин «немцы», а в западноевропейских и американских военно-исторических исследованиях широко употребляется обозначение «русские». Поэтому автор счел для себя возможным обогатить лексический ряд за счет указанных именований.
   В работе использованы общедоступные фотографии и портретные изображения участников Курской битвы, сделанные в предвоенное время, в разные годы Второй мировой войны и за послевоенный период, поэтому видимые знаки различия и награды могут не соответствовать званию и наградам в июле – августе 1943 года.
   В заключение целесообразно предупредить читателя, что предлагаемая его вниманию работа достаточно плотно нагружена фактами и цифрами (возможно, местами даже излишне), потребовавшимися для комплексного анализа изучаемых исторических событий. Линия изложения часто прерывается отступлениями, необходимыми для более полного и целостного отражения и восприятия происходившего. В целях наиболее адекватного отражения уровня боевого и тактического мастерства сражающихся сторон их действия детализированы настолько, насколько это позволяло наличие источников и требовалось для решения основных задач исследования.
   Вместе с тем, несмотря на большой объем используемых сведений, мы не предполагаем, что аналитическое исследование одной только Курской битвы позволяет исчерпывающе судить о характерных особенностях военного противостояния русских и германцев. Поэтому автор рассчитывает продолжить изучение данной проблемы в широкой исторической ретроспективе, в рамках серии исследований, объединенных общей темой «Русские победы над германцами», используя открытые в настоящее время обширные источники информации для решения всех указанных выше задач.

Часть первая
РОЖДЕНИЕ КУРСКОЙ БИТВЫ

Глава 1
ФОРМИРОВАНИЕ ЛИНИИ СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОГО ФРОНТА ПОД КУРСКОМ В ЯНВАРЕ-МАРТЕ 1943 ГОДА

   В результате тяжелого поражения под Сталинградом в конце 1942 – начале 1943 года немецкий Восточный фронт испытывал сильное давление со стороны советской армии[5]. Пока советский Донской фронт в январе – феврале 1943 года ликвидировал окруженную сталинградскую группировку противника, на других участках советско-германского фронта осуществлялся ряд наступательных операций Красной армии, направленных на развитие захваченной русскими стратегической инициативы. Высшее советское командование планировало развернуть общее наступление по всему фронту, проведя серию наступательных операций, согласованных друг с другом по целям и времени. Соответственно, на южном крыле фронта проводились: Ростовская операция – с 1 января по 18 февраля; Нальчикско-Ставропольская – с 3 января по 4 февраля; ликвидация сталинградской группировки – с 10 января по 2 февраля; Краснодарско-Новороссийская операция – с 11 января (завершилась только в мае). В центре проводились: Острогожско-Россошанская операция – с 13 по 27 января; Воронежско-Касторненская – с 24 января по 2 февраля. На северном крыле осуществлялись: прорыв блокады Ленинграда – с 12 по 18 января; ликвидация Демянского плацдарма германских войск – с 15 по 28 февраля. Как видно, все операции были организованы во второй половине зимней военной кампании 1942–1943 годов, чтобы парализовать германскую армию целым рядом одновременных и последовательных ударов сразу на нескольких основных направлениях.
   В ходе Воронежско-Касторненской и Острогожско-Россошанской наступательных операций были частично окружены и уничтожены, частично отброшены на запад 2-я немецкая и 2-я венгерская армии, немецкий 24-й танковый корпус и итальянский Альпийский корпус 8-й итальянской армии, удерживавшие фронт группы армий «Б» в полосе между группами армий «Дон» и «Центр». В результате в обороне групп армий «Б» и «Дон» на курском и харьковском направлениях образовался разрыв протяженностью 350–400 километров от Воронежа до Ворошиловграда, слабо прикрытый войсками. Развивая успех, армии Воронежского и Юго-Западного фронтов перешли к Харьковской и Миллерово-Ворошиловградской наступательным операциям. Армии Воронежского фронта 8 февраля взяли Курск, 9 февраля – Белгород, 16 февраля овладели Харьковом, на левом фланге вышли к Рыльску, Лебедину и Опошне. На правом фланге Воронежского фронта подключившаяся к операции 13-я армия Брянского фронта 7 февраля выбила немцев из города Фатежа. Соединения подвижной группы войск Юго-Западного фронта 8 февраля перешли реку Северский Донец юго-восточнее Харькова и продолжали наступление к переправам через Днепр, 20 февраля выйдя на подступы к Днепропетровску и Запорожью, что создало угрозу окружения группы немецких армий «Юг» (нем. Heeresgruppe Sud, образована 13 февраля 1943 года из группы армий «Дон», нем. Heeresgruppe Don). Казалось, что в День Красной армии 23 февраля русские будут праздновать новое катастрофическое поражение немцев на Востоке. Однако командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Эрих Манштейн (Erich Manstein) подготовил и успешно провел контрудар (ряд концентрических ударов по флангам наступающего противника), позволивший, по немецким данным, в период с 19 февраля по 5 марта разгромить и частично уничтожить восемь корпусов, три бригады и семь стрелковых дивизий Воронежского и Юго-Западного фронтов – почти 35 тысяч советских солдат погибли, более 9 тысяч попали в плен, не считая потери около 700 танков и 650 орудий[6]. 6 марта контрудар перешел в полномасштабное контрнаступление, в результате которого безвозвратные людские потери войск Воронежского и Юго-Западного фронтов в период с 4 по 25 марта 1943 года, в ходе Харьковской оборонительной операции, по данным советской историографии, составили более 45 тысяч человек, общие – более 80 тысяч, а также было утрачено 322 танка, 3185 орудий и минометов[7]. 16 и 18 марта немецкие войска вновь овладели Харьковом и Белгородом и вышли в этом районе приблизительно на ту линию фронта, которую они занимали весной 1942 года[8]. Таким образом, немцы вполне адекватно ответили на разгром под Сталинградом и захватили стратегическую инициативу, поскольку навязали свою волю противнику и создали условия, ограничившие его возможность перехода к активным действиям на стратегическом направлении, театре военных действий и на всем фронте в целом на длительный период[9]. Советскому командованию пришлось реагировать на вражеское контрнаступление, привлекать для его отражения стратегические резервы и временно отложить свои далекоидущие наступательные планы (так, в середине марта 1943 года было прекращено крупномасштабное наступление Брянского, Западного и недавно организованного Центрального фронтов, причем 21-ю армию из состава Центрального фронта пришлось передать Воронежскому фронту для усиления его обороны в районе Обояни[10]; в период с 9 марта по 4 апреля на обоянское направление с Ленинградского фронта была переброшена 1-я танковая армия, которая принимала участие во фронтовой операции по снятию блокады Ленинграда[11]).
   Фамилия Манштейн (нем. Manstein), принятая урожденным Эрихом Левински после усыновления родственниками (по материнской линии Манштейн принадлежал к семейству Шперлинг, из которого происходила графиня Елена Шперлинг (Helena Sperling), супруга коменданта крепости Нарва генерала Хеннинга Горна (Henning Horn), погибшая при осаде русскими Нарвы летом 1704 года), в дословном переводе с немецкого означает «человек-камень» или «каменный человек». Данное определение как нельзя лучше отражает самосознание и соответствующий стиль поведения этого полководца, черты внешности которого показывают шизотимический тип личности. Эмоционально холодный аналитик, немногословный, мыслящий абстрактными категориями, по-видимому, внутренне считавший себя «краеугольным камнем», на котором зиждется германская армия, очень властный и амбициозный, добивавшийся назначения на пост главнокомандующего Восточным фронтом[12], Манштейн старался казаться близким к солдатам, но многие общавшиеся с ним фронтовики понимали, что являются лишь материалом для осуществления его честолюбивых стратегических и оперативно-тактических планов[13]. Это хорошо показано в работе В. Нинова[14], посвященной Корсунь-Шевченковской битве, где Манштейн отказался от оказания дальнейшей помощи окруженной группировке германских войск, когда анализ показал бесперспективность дальнейших усилий, хотя сами окруженные продолжали предпринимать попытки прорваться из котла.
   Принадлежность к роду потомственных военных, а также родство с евреями, даже не скрывавшееся Манштейном (по отцовской линии семейства Левински, нем. Lewinsky[15]), позволяют предположить определенную генетическую предиспозицию – комбинаторный стиль мышления в сочетании с интуицией в военной сфере (Манштейн неоднократно предугадывал действия своих противников), обусловившую его успехи как военачальника. Во всяком случае, одних только аналитических качеств было бы недостаточно, чтобы выдвинуться из числа многочисленных офицеров, подготовленных германским Генеральным штабом[16].
   В своих мемуарах Манштейн часто критически отзывается о попытках главнокомандующего (нем. Fieldherr) вооруженными силами Германии Адольфа Гитлера (Adolf Hitler) управлять ходом военных действий и указывает, что жестко отстаивал перед фюрером свою точку зрения по всем вопросам, касающимся командования подчиненными ему войсками. Вместе с тем известны и другие свидетельства. Генерал Гейнц (Хайнц) Гудериан (Heinz Guderian) отметил, что при Гитлере Манштейну часто «не везло», он бывал «не на высоте»[17]. Капитан Винрих Бер (Winrich Behr) офицер Генерального штаба сухопутных войск Германии, вспоминает высказывания своего друга, полковника Бернхарда Кламрота (Bernhard Klamroth, участник заговора против Гитлера в июле 1944 года, казнен. – П.Б.), который советовал ему быть осторожней с Манштейном, поскольку тот противоречит Гитлеру только на словах, а на деле выполнит любые его приказания[18]. С точки зрения некоторых историков[19], Манштейн резко критиковал немецкую военную стратегию только в частных беседах (дома он позволил себе демонстративно выучить свою собаку-таксу имитировать национал-социалистское приветствие. – П.Б.), но в реальности он настолько благоговел перед личностью Адольфа Гитлера, что очень робел и даже заикался в его присутствии. Как бы то ни было, весной 1944 года, решив отстранить Манштейна от командования группой армий «Юг», Гитлер наградил его и расстался с фельдмаршалом вполне дружески, а в октябре того же года, при содействии генерала Гейнца Гудериана, Манштейну было дано разрешение на приобретение в собственность поместья[20].
   С точки зрения актуального психологического состояния фельдмаршала накануне Курской битвы интересным представляется сообщение по поводу появления у него признаков катаракты, причем еще не объяснявшейся возрастом, процесс развития которой немецкие врачи пытались предотвратить в апреле 1943 года, удалив Манштейну гланды (операция по удалению катаракты правого глаза была сделана ему через год, сразу после отстранения от командования)[21]. Некоторые авторы, которые посвятили свои исследования теоретическим предпосылкам и философии болезни, считают, что симптомы конкретного заболевания представляют собой форму физического выражения психических конфликтов и, следовательно, способны высветить личностные проблемы пациента[22]. Согласно этому взгляду, наиболее распространенные симптомы болезней нужно научиться понимать и интерпретировать как формы выражения тех или иных психических проблем. Соответственно, катаракта, которая приводит к потере остроты зрения, выражает стремление больного дистанцироваться от окружающего мира, скрыть его за мутной пеленой, чтобы как можно меньше видеть, поскольку будущее кажется опасным и безрадостным[23].
   По-видимому, весной 1943 года Манштейн находился в состоянии глубокой депрессии, отразившейся даже на его физическом здоровье и вызванной сильным стрессом, связанным с тем нервным напряжением, которое фельдмаршал испытывал с декабря 1942 года. Склонность Манштейна к депрессии подтверждают и некоторые личные свидетельства, согласно которым он предпочитал видеть в своем деловом окружении оптимистично настроенных людей – например, такими были начальник штаба группы армий «Юг» генерал Теодор Буссе и начальник штаба 6-й армии генерал Вальтер Венк (Walter Wenck)[24]. Это было тем более важно, что, по свидетельству Р. Пагета (Rеginald Paget) – английского адвоката Эриха Манштейна, фельдмаршал ненавидел бумажную работу и редко читал документы, которые ему доставлялись, предпочитая ориентироваться в их содержании по устным докладам компетентных офицеров[25].
   На протяжении четырех месяцев Манштейн нес ответственность за удержание фронта группы армий «Дон», пытался организовать деблокирование окруженной сталинградской группировки, фактически обеспечивал вывод большой части войск группы армий «А» с Кавказа, осуществил подготовку и проведение успешного контрудара против Красной армии. При этом дополнительные нервные силы отнимала необходимость постоянно удерживать маску «каменного человека». С учетом возраста – в ноябре 1942 года Манштейну исполнилось 55 лет – ему требовался длительный период восстановления, которого, однако, фельдмаршал не получил, будучи вынужден немедленно принять участие в подготовке операции «Цитадель».

   Некоторые заинтересованные лица, например старший переводчик министерства иностранных дел Германии (в ранге посланника) Пауль Шмидт (Paul-Karl Schmidt), работавший с Адольфом Гитлером и Йоахимом Риббентропом, а после войны ставший историком и журналистом, пишущим под псевдонимом Пауль Карель (Карелл, Paul Karell), считают, что «контрудар Манштейна» в феврале – марте 1943 года мог в случае его развития привести к перелому в ходе всей войны[26]. Однако более трезвая оценка показывает, что немцы не имели ни сил, ни времени до весенней распутицы даже выйти к Курску. По некоторым данным[27], общие безвозвратные потери германской армии на всех фронтах за февраль – март 1943 года превысили 100 тысяч человек и 2800 танков и самоходных артиллерийских установок (далее – САУ)[28], из которых значительная часть приходится на Восточный фронт (по интегральной оценке «75 % потерь[29]; хотя с 14 февраля 1943 года проходили сильные бои в Северной Африке, однако количество танков в немецких частях в Ливии на 10 февраля составляло 408 машин, а в Тунисе в это же время находились одна танковая дивизия и несколько отдельных танковых батальонов, следовательно, в общей сложности на данном театре военных действий было не более 600–700 машин[30]), а здесь – на потери войск группы армий «Юг», понесенные в ходе контрударов и последующего контрнаступления.
   Соединения, задействованные в этих операциях, оказались серьезно ослаблены и нуждались в пополнении. Так, потери трех дивизий 1-го танкового корпуса СС, переброшенного на Восточный фронт из Франции в январе – феврале 1943 года (нем. I SS-Panzerkorps, с апреля 1943 года – 2-й танковый корпус СС), за неполные два месяца составили 11,5 тысячи солдат и офицеров убитыми и ранеными[31]. По данным разведывательного отдела штаба Воронежского фронта, дивизии этого корпуса «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» (нем. I SS-Panzer-Division Leibstandarte Schutzstaffel Adolf Hitler) и «Рейх» (нем. 2 SS-Panzer-Division Das Reich) в январе – марте потеряли до 30 % личного состава, а дивизия «Мертвая голова» (нем. 3 SS-Panzer-Division Totenkopf) в феврале – марте (основные силы дивизии приняли участие в боевых действиях с 22 февраля) – до 35 % личного состава и материальной части[32]. После мартовских боев за Харьков в частях дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» осталось всего 14 боеготовых танков, а убыль личного состава превысила 4,5 тысячи человек[33].
   С другой стороны, при попытке наступления на Обоянь немецкие 48-й танковый корпус, 1-й танковый корпус СС и моторизованная дивизия «Великая Германия» (нем. Gross Deutschland) столкнулись на линии белгородских высот с перебрасываемыми сюда частями и соединениями вновь укомплектованных и оснащенных советских 64, 21 и 1-й танковой армий[34], а также выделенным для их усиления 3-м гвардейским танковым корпусом (из состава 5-й гвардейской танковой армии)[35]. К тому времени 69-я армия Воронежского фронта, оставив Белгород, закрепилась на левом берегу Северского Донца, а 40-я армия отходила на север западнее Белгорода, в общем направлении на Готню, так что на белгородско-курском направлении образовался значительный разрыв в линии фронта. Однако русские упредили немцев, оперативно перебросив резервы на угрожаемое направление. В период с 18 по 21 марта соединения 21-й армии, усиленной 3-м гвардейским Котельниковским танковым корпусом, выдвинулись южнее Обояни и перешли к обороне на рубеже Дмитриевка, Приречное, Березов, Шопино, блокировав магистральное шоссе на Курск (3-й гвардейский танковый корпус уже 14 марта развернулся на рубеже Томаровка, Калинин, Ближняя)[36]; 1-я танковая армия 18 марта проходила через Курск, а 23 марта основными силами совершила 40-километровый марш в район Обояни после выгрузки в 25 километрах южнее Курска4; 64-я армия развернулась на восточном берегу реки Северский Донец в районе Белгорода к 23 марта, укрепив оборону уже находившейся здесь 69-й армии[37]. Бои на обоянском направлении начались 20 марта и продолжались до 27-го числа, без успеха для германских войск, после чего линия фронта на северном фланге группы армий «Юг» стабилизировалась на рубеже Гапоново, Трефиловка, Белгород, Волчанск, где заняли позиции 4-я танковая армия и вновь сформированная оперативная группа «Кемпф» (нем. Armee-Abteilung Kempf)[38] в составе 11, 42 и 52-го армейских корпусов, 3-го и 48-го танковых корпусов, а также 2-го танкового корпуса СС. С советской стороны на данном участке были развернуты в первом эшелоне – 21, 38, 40 и 64-я армии Воронежского фронта, а во втором эшелоне – 1-я танковая и 69-я армии. Так образовался южный фас Курского выступа.

   В это же время группа армий «Центр» (нем. Heeresgruppe Mitte) не могла оказать никакого содействия группе «Юг» ударом с севера или запада, потому что отражала наступление советских войск и не располагала дополнительными силами или резервами. По результатам наступательных действий советских войск в январе 1943 года, с учетом неизбежной скорой капитуляции сталинградской группировки противника, в конце января советское Верховное главнокомандование и Генеральный штаб Красной армии разработали план ряда взаимосвязанных операций на центральном и северо-западном направлениях. В этих операциях должны были принять участие пять фронтов: Северо-Западный, Калининский, Западный, Брянский, а также вновь создаваемый Центральный. Замысел Ставки Верховного главнокомандования состоял в том, чтобы силами Брянского и левого крыла Западного фронтов разгромить 2-ю немецкую танковую армию в районе Орла; с прибытием войск Центрального фронта развить наступление через Брянск на Смоленск и выйти в тыл ржевско-вяземской группировки противника; во взаимодействии с Калининским и Западным фронтами уничтожить основные силы группы армий «Центр»; войсками Северо-Западного фронта окружить и уничтожить группировку противника в районе Демянска и обеспечить выход подвижной группы фронта в тыл противника, действующего против Ленинградского и Волховского фронтов[39]. Германское командование упредило реализацию этого плана, поскольку одновременно, в конце января, Гитлер принял решение об отводе войск с Ржевско-Вяземского и Демянского плацдармов[40]. Однако, когда сталинградская группировка германских войск капитулировала 2 февраля 1943 года, командование группы армий «Центр» еще только планировало отвести с Ржевско-Вяземского плацдарма соединения 9-й и 4-й армий, которые могли быть использованы для образования резервов, укрепления обороны и контрударов по наступающему противнику. В частности, вывод дивизий 9-й армии с фронта был начат в марте, а их передислокация от Смоленска в район Брянска заняла более 18 дней, полностью завершившись только в начале апреля[41]. В то же время советское командование немедленно использовало возможность перебросить на центральное направление войска Донского фронта. Директивой Ставки 5 февраля 1943 года был образован Центральный фронт в составе 21, 65, 70, 2-й танковой и 16-й воздушной армий (2-я танковая и 70-я армии из резерва Ставки[42]), командующим которого назначили генерала Константина Рокоссовского, а полевое управление Донского фронта переименовали в полевое управление Центрального фронта[43]. В ночь на 6 февраля Ставка поставила ему задачу к 12 февраля перебазироваться в район Долгое, Елец, Ливны, развернуть свои войска между Брянским и Воронежским фронтами на рубеже Курск – Фатеж и с 15-го числа наступать в направлении Севск, Брянск, а затем Рославль, Смоленск[44]. По плану операции, подготовленному Оперативным управлением Генерального штаба, оборону группы армий «Центр» должны были прорвать Западный и Брянский фронты, а войскам Центрального фронта следовало использовать их успехи, чтобы захватить Рославль, Смоленск и частью сил Оршу, создав для противника обстановку, близкую к окружению[45]. Для усиления Центрального фронта и создания им подвижных ударных группировок в его подчинение были переданы из резерва 2-я танковая армия и 2-й гвардейский кавалерийский корпус, два отдельных танковых полка и три лыжно-стрелковых бригады[46].
   Войска Брянского фронта, перешедшие в наступление 12 февраля 1943 года, оказались связанными тяжелыми боями на заранее подготовленной позиционной обороне противника и значительных успехов не достигли. Максимальное продвижение в полосе 13-й и 48-й армий Брянского фронта, которые наступали против правого фланга 2-й танковой армии противника, стремясь обойти Орел с юга и юго-востока, составило до 30 километров. 61-я и 3-я армии, наступавшие на Орел с севера (через Болхов) и востока, продвинулись еще меньше. К 24 февраля наступление Брянского фронта оказалось окончательно остановлено на рубеже Новосиль – Малоархангельск – Рождественское. На Западном фронте 16-я армия, усиленная 9-м танковым корпусом, при поддержке одной стрелковой дивизии 10-й армии 22 февраля перешла в наступление через Жиздру на Брянск, навстречу войскам 13-й армии Брянского фронта, однако была остановлена после прорыва первой оборонительной полосы на левом фланге 2-й немецкой танковой армии, продвинувшись на 13 километров (по мнению маршала СССР Ивана Баграмяна, который тогда командовал 16-й армией, причиной неудачи Жиздринской операции стало отсутствие тактической внезапности, а также то, что командующий Западным фронтом генерал Конев дважды запретил ему ввести в прорыв 9-й танковый корпус)[47]. Теперь результат сражения для каждой из сторон стал определяться скоростью сосредоточения резервов на главных направлениях, причем советской стороне препятствовало значительное расстояние (от Сталинграда до Курска), а германская сторона должна была осуществить сложный маневр, выведя войска Ржевско-Вяземского плацдарма под давлением противника. Немцы смогли в сложных условиях отвести войска и успели произвести перегруппировки быстрее, что следует расценивать как крупную неудачу командования Калининского и Западного фронтов (командующие – генералы Максим Пуркаев и Иван Конев, были в марте 1943 года освобождены от командования, после чего Пуркаев в апреле назначен командующим Дальневосточным фронтом, а Конев вначале переведен на второстепенное направление – командующим Северо-Западным фронтом вместо маршала Семена Тимошенко (со слов маршала Георгия Жукова – по его предложению)[48], а в июне получил должность командующего Степным военным округом). В связи со значительными трудностями транспортного характера, возникшими в ходе переброски войск из-под Сталинграда (Константин Рокоссовский отмечает[49], что в распоряжении фронта находилась единственная одноколейная железная дорога, а подававшиеся составы не были приспособлены для перевозки людей и лошадей, зато меры к ускорению переброски войск принимали сотрудники органов государственной безопасности, из-за чего график движения вообще был полностью нарушен, части и соединения перемешаны между собой и выгружены в местах не по назначению), начало наступления Центрального фронта было отложено с 15 на 24 февраля. Благодаря этому германское командование своевременно ввело в сражение в полосе Центрального фронта ряд прибывших в район Брянска дивизий 4-й армии, приказ об отводе которой был отдан 17 февраля, а затем и 9-й армии, начавшей отход с 1 марта[50].
   По завершении сосредоточения основной части войск Центрального фронта 26 февраля они начали наступление на брянском направлении силами 65-й и 2-й танковой армий, а также конно-стрелковой группы (21-я и 70-я армии все еще находились на марше к району сосредоточения восточнее города Ливны). Противник оказал упорное и организованное сопротивление, опережая советские войска в перегруппировке и развертывании сил на угрожаемых направлениях. Большой отрыв тыловых частей и баз от районов сосредоточения затруднял обеспечение армий Центрального фронта основными предметами снабжения, практически полное отсутствие дорожных и транспортных подразделений ограничили возможность маневра силами и средствами. В итоге 65-я общевойсковая и 2-я танковая армии добились ограниченного успеха, к 6 марта оттеснив противника на 30–60 километров до Комаричей, Лютежа и Середины-Буды. Ввод в бой 70-й армии, развернутой к 7 марта на стыке Центрального и Брянского фронтов на участке Хальзево, Трофимовка, Ферезево, Брянцево, не изменил положения, так как армия перешла в наступление прямо с марша, неукомплектованная техническими средствами, без необходимого артиллерийского обеспечения своих действий, командный состав не имел боевого опыта – управление боем и связь оказались не организованы, стрелковые соединения атаковали с ходу, по частям, взаимодействие внутри боевых порядков пехотных частей отсутствовало, автодорожная служба работала слабо – подвоз предметов снабжения и эвакуация раненых почти отсутствовали (уже 18 марта армия была вынуждена перейти к обороне, поэтому по результатам операции штаб 70-й армии был усилен опытными офицерами, а командующий генерал Герман Тарасов снят с должности)[51]. Участие в наступлении 21-й армии не состоялось, поскольку по приказу Ставки она была передана Воронежскому фронту для усиления обоянского направления. На это же направление были перенацелены значительные силы авиации.
   Однако конно-стрелковая группа под командованием генерала Владимира Крюкова, сформированная на базе 2-го гвардейского кавалерийского корпуса (3-я и 4-я гвардейские кавалерийские дивизии и корпусные части), усиленного 28-й и 30-й лыжно-стрелковыми бригадами и отдельным танковым полком, успешно наступала на левом фланге фронта в направлении Стародуб, Новозыбков, Могилев, 2 марта овладела городом Севском, а затем передовыми отрядами вышла к реке Десне севернее города Новгород-Северский, прорвавшись на запад на 100–120 километров[52]. В результате этого прорыва (так называемый «Севский рейд») возникла реальная угроза для коммуникаций группы армий «Центр», но развить или закрепить успех оказалось невозможно в связи с отсутствием подвижных резервов. Несмотря на приказы Рокоссовского, генерал Крюков не принял своевременных мер для закрепления и обороны достигнутых рубежей, когда его группа была контратакована противником с флангов. К 12 марта фронт конно-стрелковой группы растянулся по дуге протяжением 150 километров, танки были без горючего, кавалеристы не имели фуража, тогда как противник нанес удар с севера и юга по флангам силами шести танковых и пехотных дивизий, рассчитывая полностью отрезать кавалерийский корпус[53]. Группа Крюкова стала отходить на восток, к Севску. По советским данным[54], всего против конно-стрелковой группы было направлено девять немецких дивизий, которые к 20 марта отбросили прорвавшиеся советские соединения и окружили их передовые части западнее Севска. С фронта коннострелковую группу удерживали части 137-й пехотной дивизии, 102-я и 108-я пехотные дивизии 8-го венгерского армейского корпуса и воинские формирования «Особого Локотского округа» – так называемая «Бригада Каминского», а с флангов атаковали кавалерийская дивизия СС (впоследствии 8-я кавалерийская дивизия СС «Флориан Гейер», нем. 8 SS-Kavallerie-Division Florian Geyer), 72-я пехотная и 9-я танковая дивизии 9-й армии (с севера); 4-я танковая, 340-я и 327-я пехотные дивизии (с юга).
   Для того чтобы отразить контрудар германских войск, командование Центрального фронта было вынуждено остановить наступление и развернуть 65-ю армию на широком фронте по восточному берегу реки Сев. Понеся большие потери, части конно-стрелковой группы вели бои за Севск до 27 марта, когда они были окончательно выбиты из города, но сумели отступить и вырвались из окружения через долину реки Сев благодаря помощи со стороны вновь прибывшей 7-й Дальневосточной кавалерийской дивизии, войск 65-й и 2-й танковой армий (11-я отдельная гвардейская танковая бригада). Потери конно-стрелковой группы в ходе «Севского рейда» составили до 15 тысяч солдат и офицеров, поэтому 2-й гвардейский кавалерийский корпус пришлось вывести в тыл на переформирование, а для выяснения причин неудачного проведения операции работала комиссия военного совета Центрального фронта, но командующий фронтом генерал Рокоссовский постановил генерала Крюкова и других офицеров корпуса суду не предавать[55]. 21 марта 48, 65, 70-я и 2-я танковая армии Центрального фронта перешли к обороне по линии Мценск, Новосиль, Севск, Рыльск, образовав северный фас Курского выступа, причем в состав фронта были дополнительно включены 13-я и 60-я армии Брянского и Воронежского фронтов, переданные вместе с занимаемыми ими участками. Против Центрального фронта развернулись войска группы армий «Центр» в составе 7-го и 13-го армейских корпусов 2-й армии, 20-го и 23-го армейских и 46-го танкового корпусов 9-й армии, а также части сил 35-го армейского корпуса 2-й танковой армии.
   Таким образом, после завершения весенних операций 1943 года Восточный фронт под Курском стабилизировался на линии Чернышино, Мценск, Малоархангельск, южнее Дмитровска-Орловского, восточнее Севска, Рыльска, Сум, севернее Томаровки и Белгорода и далее на юг по берегам реки Северский Донец[56]. Участок вклинения советских войск на стыке групп армий «Центр» и «Юг», названный германским командованием «Курским балконом», так и остался проблемной зоной, которая вдавалась в расположение немцев на 150 километров (увеличив общую протяженность позиций почти на 500 километров) и прерывала рокадные коммуникации между указанными группами армий, нарушая связность фронта и создавая угрозу глубоких ударов по их флангам и тылу[57]. Поэтому Курский выступ, превращенный в мощный плацдарм, глубоко врезавшийся в оборону противника, имел исключительно важное стратегическое значение для Красной армии. Сосредоточенные здесь крупные группировки советских войск не только сковывали орловскую и белгородско-харьковскую группировки неприятеля, но и представляли для них постоянную и вполне реальную опасность. Войска Центрального фронта, занимавшие северную часть Курского выступа, располагали возможностями нанести концентрические удар по тылу и флангам орловской группировки немцев, действуя совместно с войсками Брянского фронта и левого крыла Западного фронта. Аналогичная возможность создавалась и для войск Воронежского фронта, которые могли нанести удар с севера и востока по флангам и тылу белгородско-харьковской группировки противника. Соответственно, удержание Курского выступа обеспечивало советской стороне выгодные условия для развертывания наступления с целью разгрома важнейших вражеских группировок и развития операций на территории Украины и Белоруссии.
   С другой стороны, поражение под Сталинградом, связанный с этим этап вынужденной обороны и последующее овладение стратегической инициативой в марте 1943 года вновь поставили перед немецким командованием вопрос о целях, задачах, способах и средствах продолжения войны против Союза Советских Социалистических Республик (далее – СССР).

Глава 2
СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ ГЕРМАНСКОГО КОМАНДОВАНИЯ ПО ДАЛЬНЕЙШЕМУ ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ НА ВОСТОКЕ

   Позднейшие воспоминания по этому поводу немецких военных и военачальников показывают противоречивую картину, где почти каждый пытается указать в качестве ответственного за неудачи главнокомандующего вооруженными силами Германии Адольфа Гитлера, а также изложить собственные мнения, точки зрения и планы, согласовав их или, наоборот, противопоставив планам, взглядам и мнениям других лиц, принимавших то или иное участие в выработке важнейших военно-политических решений.

2.1. Потенциал противоборствующих сторон

   По поводу сил и средств борьбы с русскими П. Карель сообщает следующие сведения[58]. В мае 1943 года общая численность немецкой армии увеличилась по сравнению с аналогичным периодом прошлого года (далее – АППГ) на 2 миллиона солдат и достигла наибольшей величины за все прошедшее время войны – 11 280 тысяч военнослужащих и лиц вольнонаемного состава[59]. Вместо мобилизованных немецких рабочих, в соответствии с секретной директивой Адольфа Гитлера и инструкциями по захвату военнопленных, рабочей силы и трофеев, требовалось отправить в Германию всех военнопленных и трудоспособных гражданских лиц с оккупированных территорий (следовательно, в немецкой военной промышленности стал еще шире практиковаться принудительный и опасный вредительством «рабский» труд. – П.Б.). В 1943 году число иностранных рабочих в Германии достигло 4636 тысяч человек, а военнопленных, занятых в хозяйстве, – 1623 тысячи человек[60]. Благодаря этому общее число гражданских работников в данный период времени составило 36,6 миллиона человек, увеличившись по сравнению с АППГ на 1,1 миллиона. В начале 1943 года немецкая военная промышленность производила ежемесячно по 700 танков (АППГ – 350) и 200 штурмовых орудий (АППГ – 50). Производство боевых самолетов по сравнению с предшествующим годом увеличилось в 1,7 раза[61]. В промышленном производстве появились новые и модифицированные типы почти всех видов оружия, включая тяжелые и средние танки, самолеты – истребители, пикировщики и штурмовики, самоходные и несамоходные артиллерийские и зенитные орудия. Сокращение штатной численности пехотных дивизий компенсировалось увеличением их огневой мощи за счет более высокого насыщения автоматическим оружием, минометами, противотанковой и зенитной артиллерией.
   Вместе с тем, по данным советских военных историков Г. Колтунова и Б. Соловьева[62], к июлю 1943 года на советско-германском фронте насчитывалось 60 пехотных дивизий, укомплектованных по сокращенному штату, однако, если по основному штату в дивизии имелось 9367 винтовок, 49 противотанковых орудий, 54 миномета калибра 81 мм, то по сокращенному штату числилось всего 6 тысяч винтовок, 15 противотанковых орудий калибра 75 и 88 мм, 48 минометов калибра 81 мм. Кроме того, у германского командования не было возможности в течение нескольких месяцев всесторонне подготовить в боевом отношении сотни тысяч вновь призванных в армию солдат и офицеров и вооружить их практическим опытом войны.
   Следовательно, в 1943 году уже начало происходить то же самое, что и во время Семилетней и Первой мировой войн, – в связи с большими потерями германская армия стала утрачивать свой важнейший потенциал, заключающийся в профессионализме солдат и офицеров, за счет которого немцы вначале имели качественное превосходство над противником.
   Соответственно, в отличие от переводчика и журналиста Кареля, офицер Генерального штаба, командир танковых войск и участник войны генерал Буркхарт Мюллер-Гиллебранд (Burkhardt Müller-Hillebrand) с гораздо меньшим оптимизмом отмечает[63], что за первую половину 1943 года убыль личного состава в действующей армии на Восточном фронте составила около 823 тысяч человек, а пополнение – 720 тысяч. Комплектованию армии мало помогло то, что 13 января 1943 года Гитлер издал указ «О всеобщем привлечении мужчин и женщин к обороне империи» с целью высвобождения для использования на фронте всех пригодных к военной службе мужчин. Поэтому в начале 1943 года были проведены организационные мероприятия, направленные на уменьшение некомплекта в частях за счет имеющихся резервов личного состава, – разработаны новые «экономные» организационно-штатные нормы, по которым часть должностей сокращалась, а 140 тысяч должностей замещались добровольцами вспомогательной службы (в основном из числа советских военнопленных. – П.Б.). Благодаря этому были уменьшены как потребности сухопутных войск в наборе мужчин из сферы хозяйства, так и некомплект по штатным нормам в действующей армии, который к началу операции «Цитадель» снизился до 257 тысяч человек (на 22 июня 1941 года некомплект равнялся нулю, а к началу летнего наступления 1942 года достиг 652 тысяч человек). Вместе с тем разработка «экономных» организационно-штатных норм для укомплектования войсковых частей отрицательно сказалась на боеспособности последних, поскольку в прежних «богатых» штатных нормах были скрыты так называемые «тихие резервы», которые позволяли воинской части собственными внутренними силами преодолевать временные кризисные ситуации и удерживать физические нагрузки на личный состав в допустимых пределах. В целом к июлю 1943 года ядро германской армии было ослаблено, снизился ее качественный уровень, стало невозможным привести в боеспособное состояние войска в смысле обеспечения их личным составом, вооружением и материальными запасами, а также добиться необходимого для наступательных операций уровня боевой подготовки. Возможности поддержки войск авиацией, тяжелой артиллерией резерва главного командования, специальными инженерно-саперными частями никогда еще с момента начала войны не доходили до столь низкого уровня. Численность личного состава сухопутных частей действующей армии на Восточном фронте к 1 июля 1943 года составила 3115 тысяч человек в 168 дивизиях, к которым присоединялись 6 дивизий и два полка СС; 12 авиационных полевых дивизий военно-воздушных сил (далее – ВВС); 14 дивизий и 8 бригад финской армии; 9 румынских, 5 венгерских, 2 словацких дивизии; от 130 до 150 тысяч так называемых «восточных войск» и от 220 до 320 тысяч «добровольцев вспомогательной службы»[64]: всего не более 4,5 миллиона человек. С учетом того, что на Восточном фронте была задействована значительная часть ВВС, насчитывавших в 1943 году 1700 тысяч военнослужащих[65], общая численность войск немцев и их союзников составляла около 5 миллионов солдат. По состоянию на 20–30 июня 1943 года на Восточном фронте было 2845 танков и 997 штурмовых орудий, всего 3842 боевые машины[66] (по другим данным[67], на 30 июня германская армия на Востоке имела 2398 танков, из которых 2122 боеготовых, и 1036 штурмовых орудий, из которых 938 боеготовых, всего 3434 боевые машины).
   Стремясь сформировать резервы, в конце января Гитлер отдал приказ о сокращении линии фронта группы армий «Центр»[68]. В феврале – марте 1943 года немецкая армия оставила выдававшиеся на восток выступы фронта в районе Ржева – Вязьмы и Демянска, с боями эвакуировав оттуда войска и технику, что позволило высвободить 32 дивизии в целях создания оперативного резерва, формирования ударной группировки для будущих наступательных действий в составе 9-й армии группы «Центр», а также укрепления обороны группы армий «Север» (15 пехотных, 3 танковые, 2 моторизованные дивизии, одно армейское и четыре корпусных управления из района Ржева и Вязьмы, 12 пехотных и егерских дивизий и одно корпусное управление из района Демянска)[69]. Причем ликвидация Ржевско-Вяземского плацдарма, в свою очередь, позволила советскому командованию вывести в резерв две общевойсковые армии и танковый корпус[70].
   Трудности с резервами привели к тому, что немецкое командование вынуждено было расширять практику доукомплектования частей иностранцами – прежде всего славянами из числа чехов, поляков, украинцев и русских, хотя в августе 1943 года Генеральный штаб сухопутных войск издал приказ, согласно которому число советских военнопленных в составе немецких дивизий на Восточном фронте не должно было превышать 15 % штатного состава (по некоторым данным, среди личного состава пехотных дивизий группы армий «Юг» летом 1943 года немцы составляли около 60 %, поляки от 20 до 40 %, чехи приблизительно 10 % и несколько процентов бывшие граждане СССР, перешедшие на сторону Германии и ее союзников)[71]. Тыл немецких войск в прифронтовой зоне практически полностью обслуживался частями, состоящими из советских военнопленных, добровольно изъявивших желание помогать немецкой армии (нем. Hilfswillige – добровольные помощники). Как указано выше, в июне 1943 года таких было от 220 до 320 тысяч человек[72].
   По советским данным[73], к лету 1943 года на советско-германском фронте, имевшем протяженность 2100 километров, со стороны Германии и ее союзников было сосредоточено от 5,2 до свыше 5,3 миллиона солдат и офицеров (4,8 миллиона немецких и 525 тысяч союзных войск), 54,3 тысячи орудий и минометов, 5850 танков и САУ, 2980 самолетов. Хотя эти данные преувеличены, в особенности по поводу бронетехники (приведенные выше немецкие сведения представляются более верными, так как подтверждаются советскими же источниками, где указано, что сосредоточенные в районе Курского выступа около 2700 танков и САУ составляли 70 % от общего количества немецкой бронетехники на Восточном фронте[74], которое, следовательно, никак не укладывается в число 5850, поскольку равно 3850 машинам), в первом приближении они дают представление о силах и средствах, которыми располагало германское командование на Востоке.
   Однако реальное значение приведенных цифр становится ясным лишь при их сопоставлении с аналогичными показателями, касающимися советского военного потенциала. К лету 1943 года численность и техническую оснащенность советских вооруженных сил на Восточном фронте характеризуют следующие данные: 6,6 миллиона человек личного состава, 105 тысяч орудий и минометов, около 2200 боевых установок реактивной артиллерии, 10 199 танков и САУ, 10 252 боевых самолета[75] (по информации некоторых источников[76], количество боевых самолетов в действительности достигало 13 тысяч машин). Причем, если советская военная промышленность в первом полугодии 1943 года выпустила 11 189 танков и САУ и 13 741 боевой самолет, то немецкая промышленность – 4541 танк и САУ и 10 449 самолетов[77]. Следовательно, к июлю 1943 года советская сторона в 1,5–2,5 раза превосходила противника в силах и средствах, и это общее превосходство постоянно увеличивалось. Всего в 1943 году советская промышленность произвела[78]: 22,9 тысячи танков, 61 тысячу орудий (включая реактивную артиллерию), 33,1 тысячи боевых самолетов, а немецкая промышленность[79]: 12,7 тысячи танков, 17,8 тысячи орудий, 25 тысяч самолетов.
   При этом экономический потенциал, которым располагала Германия к началу войны на Востоке и в период 1941–1944 годов, учитывая союзников и оккупированные страны, по всем основным параметрам превосходил аналогичный потенциал СССР, за исключением добычи природных ресурсов, в частности нефти (см. таблицу 1). Например, по таким важным для функционирования военной промышленности показателям, как производство стали, чугуна и электроэнергии, Германия и ее союзники опережали СССР в 2–3 раза.
   К ноябрю 1941 года, после пяти месяцев войны, германские войска оккупировали экономически развитую часть территории СССР, где проживало 41,9 % всего населения, производилось 33 % валовой продукции всей промышленности, до 71 % чугуна, около 60 % стали, 38 % валовой продукции зерна, а также находилось 47 % всех посевных площадей, около 60 % поголовья свиней и 38 % поголовья крупного рогатого скота[80]. Тем самым экономический потенциал СССР был дополнительно ограничен приблизительно на треть. Однако данные о годовом и среднегодовом производстве вооружений и боевой техники в 1941–1944 годах (см. таблицы 2,3) показывают обратную зависимость по сравнению с соотношением ресурсов (за исключением производства средств транспорта).
   Таблица 1
Основные показатели экономического потенциала Германии (годовое производство в середине 1941 года) и СССР (годовое производство в конце 1940 года)[81]
   П р и м е ч а н и е:
   * по данным Б. Мюллер-Гиллебранда[82], население Германии, включая Австрию и протекторат Богемия и Моравия, в 1939 году составляло 38,9 миллиона мужчин и 41,7 миллиона женщин, всего 80,6 миллиона человек;
   ** по данным за 1938 год (максимальный показатель предвоенного производства автомашин в СССР).
   Таблица 2
Основные показатели военного производства Германии и СССР[83].
   П р и м е ч а н и е:
   * по советским данным[84], в начале 1945 года выпуск вооружения в Германии снизился на 27 %, а к марту – на 65 %.
   Таблица 3
Производство основных видов боевой техники Германией и СССР в 1941–1944 годах[85]
   П р и м е ч а н и е: * за период с июля по декабрь 1941 года.
   Как видно, при относительном недостатке, по сравнению с Германией (с учетом ее союзников и оккупированных стран), всех важнейших видов сырья, за исключением нефтепродуктов, а также при меньшем потенциале трудовых ресурсов, в СССР производилось больше основной военной продукции, чем в Германии. В особенности большое отставание Германии имело место в области среднегодового производства артиллерийских орудий и минометов. При этом преимущество над СССР по количеству ежегодно производимых Германией средств транспорта не имело существенного значения в связи со значительными поставками данного вида продукции из Великобритании и США. Так, за время войны в действующую советскую армию поступило от союзников свыше 240 тысяч единиц автотранспорта, что превышало объем четырехлетнего производства советской промышленности и позволило перевести советские автомобилестроительные заводы на производство легких танков (к июню 1943 года только из США было уже получено 17 тысяч легких вседорожных армейских автомобилей и 90 тысяч грузовых автомашин)[86]. По ходу войны превосходство СССР по выпуску военной продукции в целом только возрастало, причем советская промышленность превзошла германскую не только по количеству, но и по качеству многих образцов вооружения и боевой техники. Как отмечают Г. Колтунов и Б. Соловьев, если в СССР военное производство возросло в 1943 году по сравнению с довоенным уровнем в 4,3 раза, то в фашистской Германии только в 2,3 раза, хотя она больше производила металла, угля и электроэнергии[87].
   Отсюда следует вывод, что советская военно-экономическая система оказалась гораздо более эффективной по сравнению с германской. Прежде всего, это было достигнуто благодаря милитаризации экономики, которую советское политическое руководство осуществляло начиная с 1929–1930 годов, проводя политику так называемых «коллективизации» и «индустриализации». СССР, в отличие от Германии, более длительно и целенаправленно готовился к ведению полномасштабной войны за установление своей гегемонии в Европе. Поэтому даже в 1940 году доля военной продукции в общем объеме производства была здесь в 1,7 раза выше, чем в Германии, которая, в отличие от СССР, уже активно участвовала во Второй мировой войне (см. таблицу 4). По советским данным, к лету 1941 года производственные мощности советской авиационной и танковой промышленности в 1,5 раза превышали мощности авиастроения и танкостроения Германии[88].
   Как показывает приведенная информация, по доле военной продукции Германия приблизилась к СССР только в 1944 году, когда производство Германией боевой техники увеличилось в среднем в 4–5 раз по сравнению с началом войны на Востоке (по советским данным[89], военное производство Германии достигло наивысшего уровня в середине 1944 года, когда его объем в пять раз превышал объем производства в начале 1941 года). Однако, во-первых, за исключением авиации достигнутый уровень все равно оказался приблизительно в 1,5 раза ниже уровня военного производства противника. Во-вторых, в 1944 году было поздно исправлять положение на Восточном фронте за счет увеличения производства боевой техники, потому что германская армия уже понесла невосполнимые потери в людях и испытывала непреодолимые затруднения с производством горючего и его доставкой на театр военных действий.
   Как отмечают советские исследования[90], специфика капиталистической экономики и общественно-политического строя Германии привели к тому, что, имея в 3–4 раза меньше стали и в 3–3,5 раза меньше угля, экономика СССР за время войны произвела почти в 2 раза больше боевой техники и вооружения, чем экономика фашистской Германии вместе с союзниками, причем СССР использовал 8–11 миллионов тонн годового производства металла более эффективно, чем использовались 32 миллиона тонн, производимых в Германии. Вследствие этого в 1943 году германские войска уже находились на «голодном пайке» по горючему и периодически испытывали дефицит боеприпасов и вооружения.
   С точки зрения штаба ВВС Великобритании[91] основным фактором, препятствовавшим росту немецкой военной промышленности, оставалась нехватка кадров квалифицированных рабочих. В действительности в СССР существовала аналогичная проблема, что не помешало наращиванию военного потенциала этой страны. Длительный период милитаризации экономики позволил советскому политическому режиму наладить систему более оптимального использования всех видов ресурсов в интересах выпуска военной продукции, чем это удалось сделать в Германии. Например, в 1941–1944 годах в промышленности СССР было занято в 1,2–1,4 раза меньше человек, чем в промышленном производстве Германии (см. таблицу 5). Однако даже в 1943 году около 6 миллионов промышленных рабочих и служащих в Германии все еще были заняты на производстве товаров народного потребления[92] (по советским данным[93], в 1943 году в сфере военного производства в Германии было занято около 61 % всех промышленных рабочих, а в США – 67 %).
   Таблица 4
Доля военной продукции в общем объеме валовой продукции Германии и СССР[94]

   Таблица 5
Использование трудовых ресурсов в Германии и СССР в период 1940–1945 годов[95]
   П р и м е ч а н и е:
   * учитывая иностранную рабочую силу и военнопленных.
   За время с 1940 по 1943 год товарооборот розничной торговли, отражающий снабжение населения предметами широкого потребления, сократился в Германии всего на 13 %, с 37,8 до 33 миллиардов марок, тогда как в СССР за аналогичный период он уменьшился на 52 %, со 175,1 до 84 миллиардов рублей (в сопоставимых ценах)[96]. Это показывает, в насколько большей степени ухудшился уровень жизни населения СССР по сравнению с Германией, в связи с двукратным увеличением объемов советского военного производства. Добровольные и обязательные платежи населения СССР в годы войны составили 26 % всех доходов государственного бюджета, причем налоги и сборы возросли с 5 до 13 % дохода бюджета (за счет введения так называемого «военного налога»), поступления от обязательных государственных займов превысили весь их довоенный объем, а денежные компенсации вместо неиспользованных отпусков работники обязаны были оставлять в бюджете в виде долгосрочных вкладов, помимо периодических «добровольных» пожертвований и взносов в фонд обороны и фонд Красной армии из заработной платы[97]. Таким образом, милитаризация советской экономики и рост эффективности военного производства обеспечивались, прежде всего, за счет увеличения налогообложения населения, а также снижения объемов производства и качества продукции народного потребления, что прямо вело к обнищанию советских граждан.
   Другим важным фактором, хотя и внеэкономическим, являлось применение жесточайших методов государственного принуждения населения к обязательному и плохо оплачиваемому труду. Усиление эксплуатации населения со стороны правящей советской политической элиты наглядно демонстрирует Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 года «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Фактически данный указ нормативно закрепил рабский труд без выходных дней, за самовольный уход с работы была установлена уголовная ответственность. Ровно через год – 26 июня 1941 года – был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время», по которому отменялись отпуска, а хозяйственные руководители получили право вводить обязательные сверхурочные работы продолжительностью от 1 до 3 часов в день[98]. В целях дополнительного закрепления рабочей силы 26 декабря 1941 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», в соответствии с которым все трудящиеся, занятые на предприятиях военной промышленности, а также обслуживающих ее отраслей, считались мобилизованными на период войны и самовольный уход с этих предприятий рассматривался как дезертирство[99].
   При этом одним из крупных источников дополнительных трудовых ресурсов для коммунистического режима явилось население, ранее не занятое в общественном производстве, – женщины и подростки. Так, в 1940 году женщины составляли 41 % всех рабочих и служащих, в 1942 году – 53,4 %, а в 1944 году – 57,4 % (следовательно, их насчитывалось свыше 15,5 миллиона человек. – П.Б.); в сельском хозяйстве на долю женщин в 1944–1945 годах приходилось 55,5 % всех выработанных трудодней; к началу 1945 года удельный вес подростков в возрасте от 14 до 17 лет, занятых в промышленности, строительстве и на транспорте, составлял 10,5 % от общего числа работающих[100].
   Для сравнения: в Германии в 1939 году количество женщин, занятых в хозяйстве, составляло 14,5 миллиона человек (≈37 %), хотя в дальнейшем оно незначительно увеличилось в связи с привлечением иностранных трудовых ресурсов: в мае 1940 года среди иностранных рабочих было 200 тысяч женщин, а в мае 1941 года – уже 400 тысяч, тогда как число трудившихся немецких женщин к этому времени уменьшилось до 14,2 миллиона человек[101].
   Таким образом, изложенное показывает, что военная экономика нацистской Германии оказалась в целом менее эффективной, чем советская социалистическая экономика, ориентированная на военные нужды. Исторический опыт свидетельствует, что максимально централизованная система управления, основанная на жестком принуждении насильственными методами, гораздо эффективнее в условиях кризиса, чем относительно децентрализованная и более либеральная. С другой стороны, отсюда очевиден ответ на вопрос: какая политическая система являлась более отвечающей социальным интересам своего народа – советская коммунистическая или германская национал-социалистическая? По мнению участника войны генерала Фридриха Меллентина (Friedrich Mellenthin)[102], одним из главных преимуществ России в войне является ее способность выдержать огромные разрушения и кровопролитные бои, а также возможность предъявить необыкновенно тяжелые требования к населению и действующей армии.
   Соответственно, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск Германии (далее – Генеральный штаб сухопутных войск)[103] Франц Гальдер (Franz Ghalder) уже в августе 1941 года зафиксировал в своих заметках[104], что общая обстановка все яснее показывает недооценку военным руководством Германии хозяйственного и организационного потенциала СССР, а также его чисто военных возможностей: «И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину». В ноябре 1941 года начальник вооружений сухопутных сил и командующий армией резерва генерал Фридрих Фромм (Friedrich Fromm) докладывал Гальдеру, что количество людских резервов Германии и возможность обеспечения ее вооруженных сил материальными средствами требуют немедленного перемирия с СССР, поскольку в апреле 1942 года некомплект на Восточном фронте составит 180 тысяч солдат. Соответственно, в том же ноябре Гальдер констатировал, что колоссальные размеры территории и неистощимость людских ресурсов СССР вообще не позволяют гарантировать полного поражения этой страны, поэтому война смещается из плоскости военных успехов в плоскость способности выстоять в моральном и экономическом отношении, а главной задачей становится нанести противнику максимальный ущерб возможными средствами.

   Военные специалисты, начиная с Карла Клаузевица, отмечали, что переход к массовым армиям позволил государству шире использовать для ведения войны возможности управляемого им народа, поэтому существенно изменилось понятие тыла, которым, по существу, теперь становилась вся страна, за исключением фронтовой полосы. Благодаря этому армии приобрели большую живучесть, и, даже потерпев сокрушительные поражения, при наличии крепкого тыла, образованного психологически сплоченным и морально устойчивым народом, а также времени и пространства, они могли восстанавливать свою боеспособность, одновременно приобретая боевой опыт.
   Стратегия молниеносной войны, или блицкрига (нем. Blitzkrieg), разработанная германскими военными специалистами вследствие поражения в Первой мировой войне, предусматривала именно необходимость исключить тыл из военного противоборства либо, по крайней мере, существенно ограничить для противника возможности использования своего тыла. Стратегия предусматривала проведение серии взаимосвязанных краткосрочных операций, в основном на окружение крупных группировок неприятельских войск, что обеспечивало поражение вражеских вооруженных сил опережающими темпами, по сравнению с их восполнением и реорганизацией за счет ресурсов тыла и развертыванием в следующем стратегическом эшелоне. Тактическим средством реализации данной стратегии являлся комплекс методов и приемов ведения наступательных действий силами мотомеханизированных соединений, включавших танки, моторизованную пехоту, артиллерию на механической тяге, подвижные разведывательные, саперные, инженерно-технические части и подразделения связи, что позволяло непрерывно развивать наступление в оперативной глубине расположения войск противника. Соответственно, тактика блицкрига заключалась в прорыве обороны противника за счет действий ударных пехотных дивизий при поддержке авиации, с последующим входом в прорыв подвижных соединений с задачей нарушить всю систему вражеской обороны. Они должны были упредить выдвигающиеся на угрожаемый участок резервы противника, разгромить их по частям и продвинуться в оперативную глубину, чтобы овладеть ключевыми объектами и перерезать коммуникации вражеской группировки. В начале войны против СССР данная концепция ведения военных действий себя полностью оправдала, но недооценка мобилизационных возможностей советской стороны не позволила немцам добиться цели быстрого поражения и уничтожения основной массы советских вооруженных сил. Как отметил уже после войны генерал Герман Гот[105], разгром кадровой армии создал только предпосылку для гораздо более длительного акта разрушения военной промышленности противника.
   Однако советское военное руководство не предоставило германской армии ни времени, ни реальной возможности для разрушения своей военной промышленности, поскольку оперативно пересмотрело мобилизационные планы с целью быстрого восстановления и увеличения численности вооруженных сил. Вместо создания ограниченного количества полностью укомплектованных кадровым командным составом и штатно вооруженных соединений был организован непрерывный процесс создания новых формирований, хуже оснащенных и состоящих из плохо обученных новобранцев и добровольцев под управлением офицеров запаса. В результате, если к началу войны в Красной армии насчитывалось всего 303 стрелковые, кавалерийские, моторизованные и танковые дивизии, в течение второго полугодия 1941 года была вновь сформирована 391 дивизия (для сравнения: в 1942 году – 73 соединения, в 1943 году – 26, в 1944 году – 5, в 1945 году – 2), поэтому в 1941 году на военную службу было призвано не 4,9 миллиона человек, как предполагалось до войны, а более 10 миллионов[106].
   Хотя вновь сформированные соединения с ограниченной боеспособностью можно только условно называть дивизиями, тем не менее их создание позволяло заблаговременно занимать войсками оборонительные рубежи, заранее готовившиеся на всех угрожаемых направлениях, задерживать продвижение германских войск и причинять им потери, вынуждая германское командование изменять оперативные планы и перегруппировывать силы, то есть терять темп и проигрывать время. Ценой за это было полное или частичное уничтожение новых соединений, что в особенности отчетливо прослеживается при рассмотрении боевого использования так называемых дивизий народного ополчения.

   Дивизии народного ополчения начали создаваться с июля 1941 года, комплектовались добровольцами и лицами из числа призывного контингента в возрасте от 17 до 55 лет (в основном рабочими с предприятий Москвы и Московской области), затем переформировывались по сокращенным штатам стрелковых дивизий и получали номера стрелковых соединений Красной армии, разгромленных и уничтоженных в боях под Минском, Киевом и Уманью. Численность дивизий народного ополчения достигала 10–11 тысяч человек, командный состав представляли кадровые офицеры резерва и офицеры запаса, а вооружение зависело от наличия боевой техники. Так, 2-я дивизия народного ополчения (2-я стрелковая дивизия), которая создавалась в начале июля на основе призывного контингента и добровольцев Сталинского района города Москвы и Балашихинского района Московской области, насчитывала свыше 12 тысяч человек и была полностью укомплектована тяжелым оружием: в каждую пулеметную роту батальонов поступило по 12 станковых пулеметов, в минометную роту – по 6 легких минометов, полковые батареи получили по 4 полевых 76-мм орудия образца 1927 года, а дивизионный артиллерийский полк – 36 орудий новых образцов; 18-я дивизия народного ополчения была переформирована по штатам стрелковой дивизии сокращенного состава, также сохранив свой номер, и насчитывала более 10,5 тысячи военнослужащих, 7711 винтовок и карабинов, 453 пулемета и автомата, 28 полковых 76-мм орудий, 8 полевых 122-мм гаубиц, 14 зенитных 37-мм пушек, 18 средних 82-мм минометов и 51 легкий 50-мм миномет, 164 грузовые автомашины и 2,4 тысячи лошадей. Эти данные показывают, что дивизии народного ополчения по своей вооруженности и оснащенности не вполне отвечали стандартам кадровой стрелковой дивизии образца 1941 года (10 858 человек личного состава, 8341 винтовка и карабин, 468 пулеметов и автоматов, 36 полевых и полковых и 18 противотанковых орудий, 10 зенитных пушек, 78 минометов, 203 автомашины и 3039 лошадей)[107], в особенности по насыщению артиллерией и наличию средств транспорта (некомплект до 20 %), хотя количество личного состава в них примерно соответствовало штатной положенности. Причем 18-я дивизия народного ополчения, наряду с 1-й и 2-й дивизиями, являлась одним из наиболее хорошо вооруженных и оснащенных соединений, тогда как другие дивизии народного ополчения почти не располагали автоматическим стрелковым оружием, не имели полковой и зенитной артиллерии и не получили более сотни единиц автотранспорта и две с лишним тысячи лошадей. Тем не менее в ходе всей войны основная часть стрелковых соединений Красной армии, за исключением гвардейских, участвовала в боевых действиях, имея даже более значительный некомплект вооружения и оснащения, поскольку средняя численность личного состава в них не превышала 5–7 тысяч человек. Поэтому главной особенностью дивизий народного ополчения, определившей результаты их боевого использования, стало, во-первых, отсутствие боевой подготовки личного состава – добровольцы и мобилизованные вынуждены были участвовать в тяжелых боях после одного-двух месяцев подготовки в полевых лагерях, да еще в условиях передислокаций из одного района расположения в другой. Как известно, в Советской Армии один только курс предварительной подготовки вновь призванных военнослужащих по продолжительности составлял три месяца (так называемый «курс молодого бойца»). Во-вторых, в дивизиях народного ополчения полностью отсутствовало ядро ветеранов, то есть бойцов, уже имеющих боевой опыт. Именно такие бойцы, число которых в частях и подразделениях кадровых соединений постепенно увеличивалось по ходу войны, и обеспечивали «живучесть» дивизий, поскольку на личном примере обучали новобранцев непосредственно в боевой обстановке, за счет чего уменьшались потери в целом.
   Тем не менее осенью 1941 года почти все вновь созданные дивизии ополчения были брошены в бой против хорошо подготовленного противника, причем в критической ситуации успешного развития вражеского наступления на смоленско-вяземском направлении. В результате, например, в 17-й дивизии народного ополчения после боев под Вязьмой к 18 октября 1941 года осталось 2,5 тысячи человек, а в 13-й дивизии (140-я стрелковая дивизия) из окружения под Вязьмой к 13 октября удалось выйти только нескольким группам бойцов, которые все вместе насчитывали около 900 солдат и офицеров (к 1 октября 13-я дивизия народного ополчения насчитывала около 11,6 тысячи человек личного состава, то есть потери соединения составили до 95 % добровольцев и мобилизованных военнослужащих)[108].
   Двоюродный дядя автора по отцу – Искандер Смагулович Садвокасов, 1924 года рождения, уроженец Москвы, добровольно поступил на службу в Красную армию в августе 1941 года и был зачислен рядовым в 18-ю дивизию народного ополчения, сформированную на базе призывных контингентов Ленинградского района города Москвы, Красногорского, Дмитровского и Куровского районов Московской области. Среди добровольцев в дивизии было много студентов и школьников старших классов, в частности практически целый курс студентов Художественного института имени Сурикова. Первым командиром дивизии стал полковник Петр Живалев. В начале июля 1941 года дивизия выдвинулась в район города Красногорска Московской области, затем к Волоколамску, а в конце месяца соединение было включено в состав 32-й армии Резервного фронта и передислоцировано в район юго-западнее Вязьмы. В конце сентября 18-я стрелковая дивизия получила задачу передислоцироваться из-под Вязьмы во второй эшелон Резервного фронта и занять оборону на 25-километровом участке в излучине Днепра, в районе железнодорожной станции Сычевка. Однако еще на марше после выгрузки из эшелонов части дивизии были атакованы противником, понесли большие потери и в беспорядке отступили по направлению к Вязьме и Гжатску вместе с другими войсками Резервного фронта. Только в середине октября 18-я стрелковая дивизия завершила выход из окружения и сосредоточилась в районе Звенигорода, где вошла в состав вновь формируемой 16-й армии под командованием генерала Константина Рокоссовского, образовав резерв армии. К этому времени на истринском направлении немецкая 10-я танковая дивизия овладела населенными пунктами Агафидово, Козлово и Скирманово на территории Ново-Петровского (Истринского) района Московской области. Деревня Скирманово располагалась на западных скатах господствующей высоты с отметкой 260,4, поэтому германское командование превратило ее в хорошо укрепленный опорный пункт, обеспечивающий наступление на автомагистраль Волоколамск – Истра – Москва, которая уже простреливалась с высоты артиллерийским огнем. Новый командир 18-й стрелковой дивизии полковник Петр Николаевич Чернышев получил задачу вместе с 316-й стрелковой дивизией генерала Ивана Панфилова и 78-й стрелковой дивизией полковника Афанасия Белобородова овладеть Скирмановом, поэтому в течение всех последних дней октября и в начале ноября части дивизии безуспешно атаковали высоту и деревню. В дальнейшем командующий 16-й армией генерал Рокоссовский получил приказ командования Западного фронта нанести контрудар по противнику, чтобы отбросить его от магистрального шоссе, поэтому Рокоссовский принял решение произвести глубокий обход Скирманова силами специально созданной группировки в составе 18-й стрелковой дивизии, 50-й кавалерийской дивизии генерала Иссы Плиева, 1-й гвардейской танковой бригады полковника Михаила Катукова, при поддержке одного пушечного и трех истребительно-противотанковых артиллерийских полков, а также трех дивизионов гвардейских минометов. 12 ноября после сильной артиллерийской подготовки контрударная группировка 16-й армии перешла в атаку и 13 ноября овладела Скирмановом. Однако удерживать деревню удалось всего лишь два дня, поскольку 16 ноября Скирманово пришлось оставить в связи с новым наступлением противника на Москву.
   19 ноября в ходе боев в районе Скирманова Искандер Садвокасов пропал без вести, как и многие другие семнадцатилетние добровольцы и восемнадцатилетние военнообязанные, служившие в 18-й стрелковой дивизии, его судьба так и не была установлена. В общем, находясь на фронте с сентября по декабрь 1941 года, 18-я дивизия понесла тяжелые потери, сменила командира, была выведена в резерв и к январю 1942 года переформирована в 11-ю гвардейскую стрелковую дивизию, то есть совершенно новое соединение было создано вокруг уцелевшего боевого знамени, штаба и тыловых служб практически уничтоженной в боях дивизии народного ополчения (при этом полковник Чернышев, ставший командиром II-й гвардейской стрелковой дивизии, в мае 1942 года был произведен в генералы).

   По нашему мнению, использование на войне почти не обученных военному делу людей, мобилизованных принудительно или добровольно поступивших в вооруженные силы из чувства долга и патриотизма, является преступлением советской военно-политической элиты, совершенным в ситуации тяжелого военного поражения, чтобы за счет народа компенсировать некомпетентность и сохранить в своих руках власть над страной (аналогичным образом в 1945 году действовало и национал-социалистическое руководство Германии, осужденное Международным трибуналом в Нюрнберге). Ответственное военно-политическое руководство было обязано отвести вновь сформированные дивизии народного ополчения в глубокий тыл для боевой подготовки личного состава и довооружения, пожертвовав не людьми, а стратегическими интересами и политическими задачами по обороне Москвы и всего столичного региона. Исторические примеры оставления Москвы противнику уже были известны, но оказалось, что политическая элита царской России все-таки была способна в некоторых случаях пожертвовать политическими амбициями ради сохранения жизни русских людей, а вот советская элита всегда предпочитала противоположный путь. Поэтому нормальной реакцией со стороны гражданского общества на такие преступные мероприятия политического режима было бы гражданское неповиновение, например в форме пассивного отказа от исполнения гражданских обязанностей, в данном случае – дезертирство.
   Тем не менее, как видно, вермахт тогда проиграл борьбу против русских на Восточном фронте, когда выявилась несостоятельность стратегии блицкрига в области расчетов силы сопротивления противника и соответствующих темпов продвижения германских войск. Благодаря гибкому изменению мобилизационных планов советское руководство все-таки получило время для использования огромных возможностей своего тыла – тотальной мобилизации людских резервов и развертывания производства на базе эвакуированных промышленных предприятий. В итоге формирование новых соединений и поступление нового вооружения на фронт стали по темпам опережать их уничтожение в боях (в том же 1941 году было разгромлено и уничтожено всего 177 дивизий Красной армии[109], то есть в два раза меньше, чем успели создать). Поэтому, в отличие от Западной Европы, реализация стратегии молниеносной войны при нападении на СССР обязательно должна была включать две взаимосвязанные составляющие – не только военную, но и политическую, которые дополняли бы друг друга с целью не только разгромить Красную армию (дипломатическая подготовка внезапного нападения со стороны германских вооруженных сил), но и разрушить ее тыл (политические мероприятия на оккупированной территории).
   Учитывая исторический опыт, фактор пространства, общее соотношение сил и средств противников, а также вероятность войны на несколько фронтов, победа над СССР не могла быть достигнута Германией исключительно военными средствами. Начальник штаба Верховного командования вооруженных сил Германии (далее – Генеральный штаб вооруженных сил)[110] фельдмаршал Вильгельм Кейтель (Wilhelm Keitel) уже в августе 1941 года говорил своему сыну Карлу, что победить русских обычными способами не удастся[111].
   Высшее германское военное руководство понимало это еще до начала войны, в частности, фельдмаршал Эвальд Клейст (Ewald Kleist), находясь в плену, показал, что надежды на победу в России основывались в основном на перспективе политического переворота, который должен был произойти в результате вторжения, когда советский режим, потерпев ряд серьезных поражений, будет свергнут собственным народом[112]. Следовательно, германские военные учитывали, что жестокая эксплуатация и обнищание вызывают недовольство населения СССР существующим политическим режимом, поэтому военные средства являются тем внешним разрушительным импульсом, который необходим для критического ослабления Советского государства, жестко укрепленного изнутри карательными органами внутренней безопасности.
   Однако опыт разрушения военной силой больших, но преодолевающих серьезные внутренние противоречия государственных образований (Персидское царство, Киевская Русь, центральноамериканские государства инков и ацтеков) показал, что достижение и закрепление успеха всегда требовали как военных, так и политических мер – привлечения на свою сторону и использования в качестве союзников тех общностей, классов, групп, элементов социальной и государственной структуры, которые находились в конфронтации с правящей элитой или приобретали выгоду в ее устранении от власти. Только эти группы и элементы могли выступить в качестве аттрактора, быстро приводящего систему к полному крушению. Поэтому применение военных средств против СССР необходимо было одновременно дополнить использованием политических методов, направленных на обострение внутренних социальных противоречий, присущих феодально-рабовладельческой системе власти, выстроенной советским вождем Иосифом Сталиным (Джугашвили).
   Благодаря эффективной системе пропаганды, организованной министерством доктора Йозефа Геббельса (Joseph Goebbels), в начале войны указанные противоречия, даже без использования дополнительных политических методов, привели к значительным военным успехам вермахта – по немецким данным[113], к концу 1941 года только в плен было захвачено 3335 тысяч человек из числа советских военнослужащих, специальных формирований гражданских ведомств, бойцов народного ополчения, рабочих батальонов и милиции, включая мобилизованных, попавших в плен при следовании к воинским частям. Эти данные свидетельствуют о массовой сдаче русских в немецкий плен в первые месяцы боевых действий, обычно в ситуации окружения или угрозы окружения. Как отметил в своих воспоминаниях член военного совета 1-й танковой армии генерал Николай Попель[114], в сентябре 1941 года, при охвате войск Юго-Западного фронта, их тыловые коммуникации вначале удалось перерезать лишь небольшой группе немецких танков и пехоты, однако войска уже почувствовали себя в окружении, и это вызвало панику, которая быстро привела к необратимым последствиям. Действительно, к 14 сентября 1941 года в 3-й танковой дивизии немецкого 24-го танкового корпуса, которая завершила окружение советских войск в районе Киева продвижением с севера из района Лохвицы, оставалось всего 10 боеготовых танков[115].
   Руководитель Отдела общей политики министерства по делам Востока и офицер связи этого ведомства в Генеральном штабе сухопутных войск доктор Отто Бройтигам (Otto Bräutigam) отметил, что сопротивление русских солдат будет сломлено только тогда, когда они поверят, что Германия принесет им лучшую жизнь[116].
   Психологическая неустойчивость советских солдат умело инспирировалась, использовалась и поддерживалась немецкими военными пропагандистами, которые, действуя в соответствии со специальными директивами Адольфа Гитлера, обеспечили распространение в частях Красной армии сотен тысяч листовок, содержащих пропуск для безопасной сдачи в плен. В это время основное идеологическое содержание германской пропаганды основывалось на тезисах о том, что Германия начала войну для защиты Европы и освобождения народов СССР от террористического режима Сталина, сговорившегося с враждебной трудящимся «жидовствующей» англо-американской буржуазией; СССР – «тюрьма народов», поэтому временное пребывание немецкой армии в России необходимо для освобождения русских от евреев, коммунистов, а также созданных ими карательных органов государственной безопасности; немецкая армия непобедима, однако ей требуется помощь в тылу со стороны русского населения; советское военное руководство бездарно и способно только посылать своих солдат на верную смерть и тому подобное[117].
   Благодаря успехам немецкой армии и пропаганды в советском тылу вначале отмечались отдельные признаки недовольства политическим режимом. Осенью 1941 года в некоторых центральных и приволжских областях России был выявлен рост антисоветских настроений среди рабочих и служащих, а также появление забастовочных настроений[118]. Во время наступления германских войск на Москву в столице СССР стихийно развилась паника, 16 октября 1941 года были зафиксированы случаи антиправительственной пропаганды и мародерства (в стихотворении «16 октября» поэт Д. Кедрин засвидетельствовал разгром складов и магазинов: «Народ ломил на базах погреба, несли муку колхозницы босые…»[119]).
   Однако «головокружение» немецкого руководства от временных военных успехов (с точки зрения штаба ВВС Великобритании[120] германские лидеры подсознательно позволили министерству пропаганды влиять на собственную оценку ситуации), а также принципиальная негибкость Гитлера в отношении национальной и экономической политики на оккупированной советской территории[121] не разрешили немцам в полной мере воспользоваться таким важным фактором, как недовольство населения СССР деспотическими методами управления со стороны своей правящей элиты во главе со Сталиным. Немецким руководством было упущено время для использования политических методов борьбы со сталинским режимом – демонстрации населению того, что жизнь при новом «немецком порядке» станет лучше. Хотя массовый и конкретный характер немецкой военной пропаганды, подкрепляемой успехами вермахта на фронте, вначале предоставил немцам идеологическое преимущество, однако оно не было обеспечено ни развитием и совершенствованием пропагандистского воздействия, ни реальными политическими мероприятиями.
   Касаясь вопросов пропаганды, эффективность германской военной пропаганды вообще существенно уменьшилась с начала войны на Восточном фронте, поскольку ее первоначальное влияние было утрачено из-за изменения обстановки и целенаправленных контрпропагандистских мероприятий советской стороны, а собственные психологические приемы воздействия в то же время не совершенствовались, ограничиваясь прежними примитивными плакатами и листовками с лозунгами: «Где комиссар – там смерть!»
   Общая социально-политическая направленность германской пропаганды стала не актуальной в связи с тем, что большинство недовольных советским политическим режимом военнослужащих (социально-репрессированные лица, подвергшиеся различным «чисткам», а также члены их семей) уже успели сдаться в плен в 1941–1942 годах. Значительная их часть была уничтожена в лагерях для военнопленных, что не только ограничило возможности использования людского потенциала СССР в интересах вермахта, но и принесло непоправимый ущерб результативности германской пропаганды. К 1943 году советская сторона уже получила большой объем документированных сведений о различных преступлениях, в массовом порядке совершенных германской стороной против советских военнопленных, и эффективно использовала данную информацию в своей контрпропагандистской работе.
   Кроме этого, по мере мобилизации военнообязанных из внутренних районов СССР изменилось и настроение солдатского контингента Красной армии – люди узнали, что такое война, поэтому стремились не допустить ее прихода к своему дому, чтобы их семьи не сталкивались с бомбардировками, голодом, нищетой и карательными мерами немцев против «партизан»-диверсантов из органов государственной безопасности СССР. Такие настроения только укреплялись репрессивными санкциями, которые советское военно-политическое руководство стало применять в отношении семей тех военнослужащих, которые оказались в германском плену.
   Положительное значение для успеха советской пропаганды и контрпропаганды имело и возвращение к эксплуатации идей национального патриотизма наряду с интернационализмом, возрождение православной религиозности и исторических традиций русской армии.
   Наряду с этим, по мере увеличения технической оснащенности Красной армии, возрастала и доля военных специалистов с технической подготовкой и навыками среди артиллеристов, танкистов, летчиков, связистов, помимо собственно военных инженеров. Эти люди, являвшиеся в основном младшими офицерами, стали ощущать свою особую сопричастность к военным успехам на фронте, так что прежние пропагандистские приемы немцев на них практически не действовали.
   Примечательно, что советское военно-политическое руководство извлекло уроки из опыта войны и впоследствии успешно использовало специальные пропагандистские операции, например в ходе военного конфликта в Афганистане в 1989–1990 годах. Тогда командование советской 40-й армии организовало так называемые боевые агитационно-пропагандистские отряды в составе врачей, агротехников, учителей, инженеров и журналистов-пропагандистов, которые выезжали в населенные пункты на контролируемой советскими войсками территории и здесь оказывали людям разностороннюю практическую помощь в решении повседневных бытовых вопросов и жизненных проблем. Одновременно эти выезды широко освещались средствами массовой информации и служили эффективным средством информационно-психологического воздействия как на население Афганистана, так и на международную общественность.
   В части реальных мероприятий германского руководства советское население стало быстро разочаровываться в формах и методах проведения оккупационной политики. Со стороны оккупационных властей целесообразно было издание декларативных актов о правах и свободах, введение частной собственности на землю, орудия труда и средства производства, освобождение хотя бы части военнопленных и их передача на поруки родственникам и тому подобное, однако, по существу, все это оказалось не сделано.
   Хотя отдельные попытки двигаться в данном направлении немцами предпринимались. Так, 25 июля 1941 года был издан приказ генерал-квартирмейстера командования сухопутных войск № 11/4590, касающийся освобождения советских военнопленных некоторых национальностей: немцев, эстонцев, латышей, литовцев, а также украинцев и белорусов, исповедующих католическую веру (всего было освобождено более 318 тысяч человек)[122].
   В зоне оперативной ответственности командования 2-й танковой армии группы «Центр» по инициативе командующего армией генерала Рудольфа Шмидта (Rudolf Schmidt) был создан автономный «Особый Локотской округ», который летом 1942 года включал восемь районов Орловской и Курской областей с населением около 581 тысячи человек (по другим данным – до 1,5 миллиона человек), где власть находилась в руках органов русского самоуправления – администрации обер-бургомистра Бронислава Каминского (Каминьского), контролировавшего волостные и уездные власти, а также вооруженные формирования из числа местных жителей и военнопленных (в 1942–1943 годах насчитывали 10–15 тысяч бойцов)[123]. Колхозы и совхозы здесь уничтожили, их имущество и пахотные земли передали крестьянам в соответствии с указом обер-бургомистра № 185 от 23 июня 1942 года «О восстановлении справедливости в отношении раскулаченных»[124], а сотрудничество с немцами состояло в поставках продовольствия, ремонте дорог, поддержании порядка и борьбе с так называемыми «партизанами» (диверсантами советских специальных служб и органов государственной безопасности).
   Однако, несмотря на такие исключения, в целом стиль управления немецкой администрации формировался в соответствии с так называемыми «Директивами по руководству экономикой во вновь оккупированных восточных областях», подготовленными еще до начала войны против СССР, а также общими предписаниями высшего руководства национал-социалистической партии Германии (например, предписание о сохранении достояния СССР, о конфискации еврейского имущества, о ценообразовании и заработной плате, об упразднении большевистских институтов в области сельского хозяйства, о реорганизации кустарного производства и мелкой промышленности и т. д.), среди которых главным было «Предписание фюрера об управлении вновь занятыми восточными территориями» от 17 июля 1941 года[125].
   Эти директивы и предписания отличались принципиальной негибкостью и рассматривали население оккупированных областей не как партнеров, а как политико-экономический «объект». Так, даже на территории Прибалтики, вошедшей в рейхскомиссариат Остланд, предписанием от 29 ноября 1941 года было отменено наследование предприятий и фирм, что фактически подтверждало результаты советской экспроприации и позволило немецким компаниям присвоить себе почти всю местную промышленность[126]. Причем управление промышленными предприятиями со стороны немцев длительное время было неудовлетворительным, поскольку местные инженерно-технические и управленческие кадры произвольно замещались немецкими специалистами, которые не знали специфики производства и технологии. В совокупности подобных ошибок можно обнаружить те основные причины, по которым германское военное производство отставало от военного производства СССР, и одной из важных причин, как видно, был приоритет идеологических установок над принципами оптимального управления экономикой. Историки и экономисты всегда винили в этом советское политическое руководство, но в ходе войны оказалось, что управление советской экономикой организовано более рационально с точки зрения обеспечения военных нужд государства, чем в национал-социалистической Германии.
   Аналогично в области сельского хозяйства в соответствии с аграрным законом от 15 февраля 1942 года (опубликован 26 февраля) земля на оккупированной территории СССР передавалась крестьянам только в пользование, а не собственность[127]. Такие структуры, как колхозы и совхозы, ненавидимые крестьянским населением, сохранялись в виде сельских товариществ, что позволяло централизовать их под управлением немецких чиновников. Только в 1943 году второй аграрной директивой рейхсминистерства Германии по делам оккупированных восточных территорий колхозы были распущены (хотя из их состава могли выйти только мелкие хозяйства), и в это же время началась реприватизация[128]. Однако данные мероприятия уже опоздали. Все сделанное ранее позволило советской пропаганде наглядно показать и доказать населению СССР, что жизнь при немцах станет хуже.
   Кроме этого, специальным диверсионным отрядам, забрасывавшимся советским командованием в тыл немецкой армии, удалось развернуть так называемое «партизанское» движение, карательные методы борьбы с которым обострили отношения между населением и германскими военнослужащими (здесь и далее, за исключением изложения сведений из определенных источников информации, термин «партизаны» употребляется в кавычках, поскольку автор разделяет обоснованное фактическими данными мнение С. Веревкина[129], что так называемое «партизанское» движение на оккупированной территории СССР было организовано советскими органами государственной безопасности, централизованно руководилось ими и снабжалось основными видами предметов материально-технического обеспечения и вооружения, включая артиллерию и минометы, – за время войны «партизанам» было передано около 48 тысяч автоматов, свыше 4,6 тысячи пулеметов, более 3 тысяч противотанковых ружей, 29 орудий и 2365 минометов[130]; «партизанские» отряды пополнялось количественно и поддерживалось на качественном уровне за счет специально подготовленных бойцов-диверсантов, которые образовывали боеспособную часть «партизанских» групп и отрядов, – так, в марте 1943 года на Ленинградском фронте в районы Луги и Новгорода была переброшена авиацией партизанская бригада в составе 430 человек для совершений диверсий на железнодорожном транспорте[131]; в качестве примера: двоюродный дед автора по отцу – Валерий Николаевич Федорцев-Синицын, 1923 года рождения, уроженец поселка Салтыковка Московской области, с началом войны был призван в Красную армию, прошел специальную подготовку и десантировался в составе диверсионной группы на территорию оккупированной Брянской области, поскольку там у него имелись родственные и дружеские связи, после выполнения специального задания присоединился к «партизанам» и погиб в бою 10 марта 1942 года).
   Также приказом германского главного командования вооруженных сил от 13 ноября 1941 года № 3900 было приостановлено освобождение военнопленных. Соответственно к весне 1942 года, когда дефицит людских ресурсов вынудил немецкое военное руководство начать формирование вспомогательных отрядов из советских военнопленных, а также широко использовать их труд в промышленном производстве, обеспечивая им условия для выживания (директивы Генерального штаба сухопутных войск от 7 и 16 марта и Генерального штаба вооруженных сил от 24 марта 1942 года), более 2 миллионов военнопленных уже были убиты, а также умерли от голода и тяжелых условий содержания[132]. Сведения об этой жестокости, активно распространяемые советской пропагандой, не могли не дойти до населения СССР в тылу и солдат Красной армии на фронте, соответствующим образом повлияв на их психологическое отношение к немцам и германской армии.
   Предложение Генерального штаба сухопутных войск, направленное Гитлеру весной 1943 года по поводу формирования под руководством генерала Андрея Власова так называемой Русской освободительной армии из числа советских военнопленных и граждан, перешедших на сторону германских войск, было отклонено фюрером, поэтому все обращения Власова, касающиеся вопросов фактического формирования русских воинских частей и соединений, оставались нереализованными до осени 1944 года[133].
   В то же время, с целью предотвращения массовой сдачи в плен на фронте, Ставкой Верховного главнокомандования СССР был издан приказ № 270 от 16 августа 1941 года, в соответствии с которым сдававшиеся в плен бойцы и командиры являлись злостными дезертирами, их требовалось уничтожать всеми средствами, члены семей оказавшихся в плену командиров подлежали аресту, а семьи рядовых лишались государственного пособия и помощи[134]. Этот приказ, возможно, заставил упорнее сражаться тех солдат, кто оказался в окружении, однако не предотвратил поражения и отступления Красной армии летом 1942 года. Тем не менее в какой-то момент войны в настроении советских солдат наступил перелом, отразившийся в уменьшении числа перебежчиков на сторону врага, с приблизительно 80 тысяч человек в 1942 году до 26 тысяч в 1943 году[135].
   С точки зрения историка В. Замулина[136], в 1943 году советский солдат качественно изменился, потому что большинство мобилизуемых на фронт теперь принадлежали к поколениям, родившимся уже при власти коммунистической партии, не испытали на себе ее ошибок и были воспитаны в патриотическом духе. Военный хронист 6-й армии вермахта майор Мартин Франке отчасти подтверждает это, констатируя[137], что самые молодые солдаты Красной армии оставались самыми храбрыми и в атаке, и в обороне. Однако, во-первых, молодежь отличает неустойчивость психики, поэтому молодым людям свойственна как безоглядная храбрость, так и ее обратная сторона – паника и трусость, независимо от их убеждений. Во-вторых, даже летом 1943 года молодые люди, родившиеся после 1917 года, еще не составляли большинства действующей армии. Например, к началу Курской битвы в составе 5-й гвардейской танковой армии насчитывалось 43,7 % военнослужащих данного возраста – менее половины[138].
   Поэтому мы скорее разделяем мнение В. Бешанова, связывающего переломный момент с изданием приказа Народного комиссариата обороны № 227 от 28 июля 1942 года, которым были введены карательные меры для укрепления порядка и дисциплины в войсках, вплоть до расстрела на месте трусов и паникеров, чтобы «…помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной»; формировались заградительные отряды для размещения в тылу неустойчивых соединений (3–5 отрядов по 200 человек в каждом на одну армию); создавались штрафные подразделения из бойцов, допустивших проявления трусости, нерешительности и дисциплинарные нарушения (от одного до трех батальонов по 800 человек в пределах одного фронта)[139]. Издание этого приказа сцементировало фронтовые части и повысило их устойчивость в бою, поскольку солдаты стали психологически более уверены в надежности своих однополчан. В дальнейшем, по мере приобретения войсками боевого опыта и появления небольшого слоя ветеранов, которые своим примером воздействовали на новобранцев, упорство русских постепенно возрастало, их окруженные части бросали боевую технику, но не сдавались, продолжая сражаться или прорываясь из кольца блокады. Окружение стало штатной боевой ситуацией, не являвшейся чем-то экстраординарным для солдат и офицеров. Например, участник Курской битвы генерал Николай Бирюков отмечает[140], что в результате изучения случайной выборки, в которую вошли 30 советских дивизий, участвовавших в войне с лета 1941 года, он установил, что только 5 соединений избежали окружения, тогда как остальные 25 попадали в окружение от одного до трех раз. По мнению Эйке Миддельдорфа (Eike Middeldorf, офицер Генерального штаба сухопутных войск Германии, участник боевых действий на Восточном фронте в составе 4-й танковой дивизии, после войны командовал в звании генерала 7-й бронетанковой дивизией армии Федеративной Республики Германии)[141], русская оборона значительно отличалась от обороны других армий тем, что от пехоты требовалось считать бой в окружении обычной формой обороны. Это подтверждается в исследовании Генерального штаба Красной армии, где указано[142], что в ходе обучения советских войск перед Курской битвой одной из обязательных тактических тем было ведение боя в окружении. Соответственно весной 1944 года советские войска уже уверенно действовали даже в условиях появления сотен танков противника в тылу и потери своих коммуникаций[143].
   Таким образом, решающим фактором, повлиявшим на стойкость солдат и офицеров Красной армии в бою, стало применение жестоких репрессивных мер как непосредственно против самих бойцов, так и против членов семей военнослужащих, дезертировавших или сдавшихся в плен врагу. В соответствии с упоминавшимся выше приказом № 270 члены семей таких военнослужащих могли быть осуждены за связь с «изменниками Родины», подвергнуты принудительному выселению, ссылке в отдаленные районы, лишены продовольственного пайка. Именно прямая и реальная угроза карательных мер в отношении себя лично или своих близких родственников вынуждала солдат и офицеров стойко сражаться на фронте, а не какой-то «патриотический дух», разговоры о котором фактически маскируют репрессивную внутреннюю политику советского военно-политического руководства во время войны.
   Вместе с тем ценой за это стали жизни и судьбы более 994 тысяч советских военнослужащих, осужденных в период 1941–1945 годов (в том числе за дезертирство – более 376 тысяч), из которых около 423 тысяч были направлены на фронт в штрафные подразделения (среднемесячная убыль личного состава здесь достигала 52 % от численности подразделения), около 437 тысяч отбывали наказание в местах заключения, а 135 тысяч – расстреляны[144]. Почти миллион солдат и офицеров понадобилось наказать, чтобы сделать Красную армию более или менее боеспособной, а сколько родных и близких этих людей были репрессированы в тылу, так и остается до настоящего времени точно неизвестным.
   Как отмечает Фридрих Меллентин[145], коммунистическим органам удалось создать в русской армии то, чего ей недоставало в Первую мировую войну, – железную дисциплину. Подобная, не знающая жалости военная дисциплина, которую не выдержала бы ни одна другая армия, превратила неорганизованную толпу в необычайно мощное орудие войны; она явилась решающим фактором в достижении огромных политических и военных успехов Сталина.
   Действительно, для сравнения, германское командование с самого начала Второй мировой войны также использовало и даже расширяло практику репрессий в отношении своих военнослужащих, чтобы укрепить дисциплину и повысить боеспособность армии, однако в испытательных частях и испытательных батальонах немецкого вермахта (аналоги советских штрафных подразделений) служило, по разным оценкам, всего от 82 до 110 тысяч человек, к смертной казни было осуждено менее 66 тысяч военнослужащих (безвозвратные небоевые потери германских вооруженных сил в ходе Второй мировой войны составляют 191 тысячу человек, из которых 125 тысяч умерло от заболеваний, а остальные погибли в результате несчастных случаев, покончили жизнь самоубийством или были казнены по приговорам военных судов[146]; при этом, по материалам журнала «Шпигель» от 29 июня 2007 года, за время войны немецкими военными судами было приговорено к смертной казни за измену и дезертирство около 30 тысяч солдат и офицеров вермахта), число отправленных в концентрационные лагеря из вермахта в период с 1938 по 1944 год насчитывало около 1 тысячи военнослужащих, а количество отбывающих наказание в полевых штрафных лагерях вермахта к 1 октября 1943 года достигло около 27 тысяч человек[147]. Следовательно, максимальное число осужденных немецких солдат и офицеров не превышало 200 тысяч человек, что в абсолютном выражении почти в 5 раз меньше, чем в Красной армии. Принимая во внимание, что в Германии за годы войны в вооруженных силах состояло около 21,1 миллиона человек, а в СССР – 34,5 миллиона человек (с учетом уже служивших до начала войны)[148], число осужденных немецких солдат и офицеров составляет около 1 % от общего количества мобилизованных, а советских – 3 %.
   С другой стороны, нельзя также не учитывать, что кадровое советское офицерство – эта, по мнению историка и журналиста Ю. Мухина[149], в большинстве своем паразитическая прослойка общества, пригодная только для достижения карьеристских целей в условиях мирной службы и парадов, постепенно заменялась офицерами «по призванию», выходцами из различных социальных слоев, разных профессий, гораздо более подходящих для командования и прошедших естественный отбор в боевых условиях (например, маршал Баграмян указывает[150], что среди офицеров одной из лучших дивизий 11-й гвардейской армии Западного фронта своими выдающимися качествами отличался командир полка Николай Харченко, до войны работавший зоотехником). Новое офицерство, которое с 1943 года составляло на фронте большинство среди младшего и среднего начальствующего состава Красной армии, обеспечило лучшее качество командования и более высокий уровень доверия со стороны солдат, в то время как немногие остававшиеся кадровые офицеры оседали на высших командных должностях, в крупных штабах или тыловых органах управления[151]. Причем эти так называемые «кадровые» советские офицеры не имели даже преимущества в специальном военном образовании. Например, в 5-й гвардейской танковой армии, соединения которой оказали серьезное влияние на ход и результаты Курской битвы, в оперативном отделе штаба армии только его начальник имел высшее образование, а среди двадцати командиров танковых, механизированных и мотострелковых бригад всего трое закончили военные академии, в то время как большинство остальных получили подготовку на различных краткосрочных курсах усовершенствования командно-начальствующего состава[152].
   Учитывая все изложенное, это означало, что основное влияние на исход борьбы на советско-германском фронте в конце 1942 года стали оказывать исключительно военные факторы. Однако в военном аспекте вслед за стратегией блицкрига перестала оправдывать себя и оперативно-тактическая схема блицкрига – глубокие прорывы с выходом на коммуникации противника подвижных танковых и механизированных соединений, успешно осуществлявшиеся благодаря тесному взаимодействию на поле боя моторизованных и механизированных артиллерийских и пехотных частей, танков и авиации. Немецкая армия за первые полтора года войны на Восточном фронте показала все оригинальные оперативные и тактические схемы и решения, нарабатывавшиеся германцами в течение столетий и в полной мере реализованные благодаря техническим инновациям и высокой боевой выучке вермахта. После этого планы и действия немецких военачальников перестали быть неожиданными для советского военного руководства и фронтового командования (в мемуарной литературе советских «полководцев-победителей» было принято снисходительно упоминать о шаблонном мышлении немецкого генералитета), а разработать что-либо принципиально новое в области оперативного искусства германский Генеральный штаб не сумел, да и вряд ли это было возможно. Соответственно органы управления Красной армии перестали допускать те ошибки, вынуждаемые оперативными и тактическими комбинациями немцев, которые могли принести противнику крупный успех оперативного или даже стратегического характера, как это было в начале войны. Как следствие, решающее значение для хода и результатов боевых действий приобрели количественные факторы соотношения сил и средств, так что военное поражение Германии стало только вопросом времени.
   Благодаря прочности тыла и жестоким мерам по укреплению трудовой и воинской дисциплины Красная армия, потерпевшая в 1941–1942 годах ряд поражений, катастрофических для любой европейской армии любой европейской страны, не развалилась окончательно, а постепенно восстановила свою боеспособность и продолжала сопротивление, накапливая боевой опыт.

   Высшее военное руководство Германии осознало крах своей наступательной стратегии на Восточном фронте после битвы под Сталинградом. 1 февраля 1943 года, на совещании в ставке главного командования вермахта, Гитлер вынужден был отметить, что «…возможность окончания войны на Востоке посредством наступления более не существует»[153].
   Соответственно, по мнению известного английского военного специалиста генерала Джона Фуллера (John Fuller)[154], в марте 1943 года Гитлеру уже стало ясно, что предотвратить поражение в войне можно только политическими средствами (действительно, вовремя не использовав политические средства для обеспечения успеха стратегии молниеносной войны на Восточном фронте, затем понадобилось прибегнуть к ним, чтобы попытаться избежать разгрома на этом театре военных действий. – П.Б.). Теперь руководству Германии следовало противопоставить русским их англо-американских союзников, используя, прежде всего, страх европейцев и американцев перед вторжением Красной армии и одновременно недоверие, подозрения и опасения коммунистического руководства СССР по поводу действительных намерений правящей элиты капиталистических стран. Свое мнение Фуллер обосновывает изменениями в характере немецкой пропаганды, которая летом 1943 года вместо лозунга завоевания жизненного пространства для немцев (нем. Lebensraum)[155] выдвинула лозунг защиты общеевропейского дома от азиатско-еврейского большевизма СССР и агрессии великих внеевропейских держав США и Великобритании – превращение Европы в крепость («Крепость-Европа», нем. Festung Europa)[156]. В связи с этим от немецкой армии в дальнейшем требовалось максимально затянуть военные действия, чтобы выиграть время для искусственного и естественного развития противоречий между русскими и их англо-американскими союзниками. Вермахт должен был оставить стратегию «сокрушения» (нем. Niederwerfungstrategie) и перейти к стратегии «истощения» (нем. Ermattungstrategie).

   Перейдя к стратегии затягивания войны, политическое руководство Германии должно было попытаться искусственно создать или использовать естественно складывающиеся условия, которые позволили бы обострить противоречия между союзниками. Некоторые возможности для этого оказались связаны с постоянно актуальным в отношениях между русскими и европейцами так называемым «польским» вопросом.
   В марте 1943 года немецкое руководство попыталось искусственным образом повлиять на общественное мнение Англии и США, широко осветив с помощью пропаганды события расстрела советскими органами государственной безопасности польских офицеров весной 1940 года в Катынском лесу под Смоленском (их останки были обнаружены немцами еще в 1942 году). 20 марта 1943 года польское правительство в эмиграции одновременно с правительством Германии обратилось в Международный комитет Красного Креста с просьбой о расследовании данного факта. В апреле 1943 года эксперты из 12 европейских стран составили протокол изучения останков более 10 тысяч польских военнослужащих, находившихся в плену в СССР с 1939 года, где подтвердили обоснованность обвинений в адрес советских правоохранительных органов (по замечанию Сталина в послании Черчиллю, это была «следственная комедия», не вызывающая доверия у честных людей)[157]. В конце апреля советское правительство разорвало все отношения с польским правительством. Однако, оказавшись перед угрозой разрыва отношений с СССР после отзыва советских послов из Великобритании и США, англо-американская политическая элита продемонстрировала свою обычную беспринципность, якобы поверив советским заявлениям о том, что все случившееся – немецкая дезинформация и фальсификация.
   В конце 1943 и первой половине 1944 года основная напряженность в отношениях между премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем (Winston Churchill) и советским лидером и Верховным главнокомандующим Иосифом Сталиным оказалась связана с вопросами по поводу советско-польской границы, территориальными претензиями Польши и СССР на земли Восточной Пруссии, а также конфронтацией между польским и советским правительствами (после расследования катынских событий Сталин в посланиях Черчиллю называл польское правительство империалистическим и профашистским)[158].
   Соответственно еще одна возможность конфликта между СССР и его англо-американскими союзниками сложилась естественным образом, когда советское руководство из политических соображений не только не поддержало начавшееся 1 августа 1944 года вооруженное восстание польских «партизан» в Варшаве, организованное польским правительством из Лондона, но даже отказалось предоставить промежуточные аэродромы для «челночных» полетов англо-американской авиации, пытавшейся доставить полякам предметы снабжения с аэродромов в Италии (в ответ на прямую просьбу Черчилля и Рузвельта помочь их самолетам быстро осуществлять снабжение польских «антинацистов» в Варшаве Сталин отвечал, что кучка преступников затеяла восстание ради захвата власти, поэтому советское командование решило отмежеваться от варшавской авантюры, чтобы не нести ни прямой, ни косвенной ответственности за эту акцию)[159]. Варшавское восстание было подавлено частями германской армии, а западные союзники СССР не стали обострять возникший конфликт, сделав вид, что они оставили происшедшее без внимания (в связи с этим для военно-политического руководства Германии наиболее политически и стратегически целесообразным решением было бы не бороться с восстанием, а просто блокировать Варшаву (наиболее важные коммуникации проходили через пригород на восточном берегу Вислы – Прагу, и все время продолжали оставаться под контролем полевых частей группы армий «Центр», так же как и четыре главных моста через Вислу)[160] и только демонстрировать здесь военную активность, чтобы советским войскам при дальнейшем наступлении пришлось столкнуться с воодушевленными победой значительными силами так называемой Армии крайовой, руководимой польским правительством из Лондона, что неминуемо вызвало бы серьезный конфликт между поляками и русскими и новое столкновение англо-американских и советских интересов из-за «польского» вопроса)[161].
   Помимо событий в Польше, в сентябре 1944 года появились противоречия по поводу раздела сфер влияния в Юго-Восточной Европе, связанные с вступлением советских войск на территорию Греции (во Фракию, которую Великобритания относила к зоне своих интересов), поэтому на совещании 13 сентября Гитлер объявил, что приблизительно через шесть недель Балканский регион станет районом столкновения между Англией и СССР, вследствие чего ход войны коренным образом изменится в пользу Германии[162]. Однако этого не случилось, а территориальные противоречия союзникам удалось урегулировать в феврале 1945 года в ходе Крымской (Ялтинской) конференции руководителей трех держав – США, Великобритании и СССР.
   Последнюю возможность раскола союзников по «антигитлеровской» коалиции как будто предоставила сама судьба, когда в апреле 1945 года скончался американский президент Франклин Рузвельт (Franklin Roosevelt) и его место занял крайне негативно относившийся к коммунистическому режиму СССР Гарри Трумэн (Harry Truman). Гитлер тщательно изучал события Семилетней войны, и теперь, на его взгляд, история вновь повторялась – приблизительно через шесть лет после начала военных действий Германии против коалиции европейских держав и России, когда неприятельские армии уже вступили на территорию Бранденбурга и Померании, вдруг умирает один из антигермански настроенных вражеских вождей. Так, в январе 1762 года скончалась императрица Елизавета I Романова, и Пруссию Фридриха II фактически спасли от военного поражения и капитуляции сначала вступивший на русский престол поклонник короля, воспитанник прусской военной школы Петр III, а затем Екатерина II, отец которой был фельдмаршалом прусской службы, а мать – тайным агентом Фридриха. В боевом приказе вермахту от 15 апреля 1945 года говорилось, что теперь, когда смерть избавила землю от величайшего военного преступника всех времен (Ф. Рузвельта. – П.Б.), этот поворотный момент в войне станет решающим[163].
   Однако в отличие от Семилетней войны катастрофические последствия противоборства с русской армией не оставили Гитлеру времени, необходимого, чтобы Гарри Трумэн успел вступить в серьезный конфликт с политическим руководством СССР. Суммарные стратегические, оперативные и тактические просчеты и ошибки вермахта на Восточном фронте (в том числе и в Курской битве) ограничили время сопротивления немцев первой декадой мая 1945 года. Последняя возможность так и осталась только потенциальной. Фридрих II оказался дальновиднее Гитлера, сделав расчет не только на военную силу, но и на внедрение агентов влияния в высшие эшелоны власти потенциального противника. По мнению генерала Гейнца Гудериана, Гитлер был лишен мудрости и чувства меры своего кумира – Фридриха Великого[164].
   Как впоследствии признал фельдмаршал Кейтель, имея в виду возможность достижения сепаратного соглашения с Великобританией и США, начиная с лета 1944 года Германия вела войну за выигрыш времени в ожидании тех событий, которые должны были случиться, но не случились[165].
   Соответственно, кроме призрачной возможности политической конфронтации между своими противниками, военно-политическому руководству Германии оставалось еще надеяться только на так называемое «чудо-оружие». Однако конструктивного подхода, знаний, опыта или интуиции у немецких лидеров оказалось недостаточно, чтобы, во-первых, заранее предусмотреть возможность негативного развития событий на фронте; во-вторых, сделать правильный выбор среди всех предлагаемых вариантов того вида оружия, которое могло быть реально сконструировано и произведено в нужном объеме за определенное, достаточно короткое время, а при боевом применении внесло бы кардинальный перелом в ход военных действий; в-третьих, согласованно принять и добиться выполнения решений о перераспределении дефицитных ресурсов для реализации проекта с непредсказуемым результатом. Хотя вблизи судить о том, какая из соперничающих исследовательских программ в итоге окажется наиболее эффективной, в большинстве случаев не могут даже выдающиеся ученые – эксперты в своей области. Это становится ясно только по прошествии определенного времени.
   Теперь очевидно, что после 1942 года коренным образом изменить обстановку на Восточном фронте в пользу вермахта могло только применение ядерного оружия, тем более что Германия располагала даже такими средствами его доставки, как тяжелые бомбардировщики типа Не-177 (серийные машины типа Не-177А разных модификаций имели нормальную бомбовую нагрузку 6 тонн, дальность полета от 1,2 до 5,8 тысячи километров, скорость свыше 500 км/час, высотность 7–15 тысяч метров)[166]. Тем не менее ведущие немецкие ученые-физики Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Пауль Гартек, Карл Вайцзеккер, Карл Виртц, Курт Дибнер оказались разобщены на несколько групп, конкурировавших между собой за скудные ресурсы и финансирование, в условиях постоянных диверсий со стороны англо-американской разведки и бомбардировок англо-американской авиацией промышленных объектов, задействованных при создании прототипа ядерного реактора[167].
   Любое промедление в реализации программы ядерных исследований, вызванное несогласованностью действий, недостатком материалов или выходом из строя оборудования, служило на благо противников Германии. Причем в самом начале работы над атомным оружием немецкими физиками была допущена грубейшая ошибка, вызвавшая подозрение в преднамеренной недобросовестности со стороны ученых. В ходе лабораторных работ по определению сечения поглощения нейтронов графитом был использован плохо очищенный образец, что обусловило ошибку при вычислении коэффициента поглощения нейтронов и дальнейший неправильный вывод о предпочтительности использования в качестве замедлителя нейтронов тяжелой воды, которую было намного сложнее производить и использовать в реакторных системах[168]. Проведение только одной серии опытов с «грязными» образцами графита заставляет заподозрить немецких физиков, часть из которых не разделяла национал-социалистической идеологии из-за собственного национального происхождения, в умышленном вредительстве (существует версия, что благодаря своему авторитету в научном мире датский ученый-физик, лауреат Нобелевской премии Нильс Бор добился от Вернера Гейзенберга (Werner Heisenberg) обещания саботировать разработку ядерного оружия, чтобы гитлеровская Германия не получила возможности победить в войне и утвердить идеи национал-социализма «от Атлантики до Урала»). В итоге испытание наиболее перспективной модели реактора В-VIII с тяжеловодным замедлителем прошло только 28 февраля 1945 года и оказалось неудачным – в связи с малым количеством загруженного в реактор урана и недостатком тяжелой воды цепной реакции ядерного деления на произошло[169] (хотя корреспондент итальянской газеты «Коррьере делла Сера» (Corriere della Sera) некий Луиджи Ромерца (Luigi Romersa) после войны утверждал, что в октябре 1944 года он был на немецком полигоне на острове Рюген в Балтийском море, где присутствовал при успешных испытаниях так называемой «грязной» ядерной бомбы (контейнер с радиоактивными изотопами был помещен в оболочку из обычного взрывчатого вещества с целью добиться с помощью взрыва образования критической массы ядерного вещества и цепной реакции деления ядер тяжелых элементов), однако бомбы такой примитивной конструкции являются исключительно «радиологическим» оружием, поскольку они не позволяют добиться ядерного взрывчатого эффекта, и, следовательно, они не могли обеспечить перелом в ходе военных действий).

2.2. Основные факторы и условия выбора оперативных методов реализации стратегии «истощения»

   По мнению Эриха Манштейна[170], которое частично отражает взгляды и оценки военно-политического руководства Германии, в связи с поражениями весной 1943 года итальянских и немецких войск в Северной Африке, что сделало вероятным скорое открытие Западного фронта против Германии в Европе, учитывая проблему сил и средств, требующихся для продолжения войны, решающий характер приобрел фактор времени. Поэтому до высадки значительных англо-американских сил в каком-то из районов Западной или Южной Европы, вероятной летом 1943 года, требовалось высвободить войска с Восточного фронта, которые могли бы нанести англичанам и американцам крупное поражение. С этой целью на Восточном фронте необходимо было добиться устойчивого равновесия, истощив советские вооруженные силы крупными потерями. В перспективе, при реальном нанесении каждому из противников крупного ущерба, у Германии появилась бы вероятность использовать недоверие между союзниками по «антигитлеровской» коалиции и заключить мирное соглашение или с западными державами или с СССР.

   Высказанное мнение является идеалистическим, в особенности если учесть, что Манштейну уже было известно решение премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, президента США Франклина Рузвельта и объединенной группы начальников штабов союзников, принятое ими по инициативе американской стороны на конференции, проходившей с 14 по 24 января 1943 года в городе Касабланке, в соответствии с которым Великобританией и США был провозглашен принцип безоговорочной капитуляции Германии и ее союзников, отныне представляющей единственное основание вступать с этими странами в переговоры[171].
   Это требование, выдвинутое по настоянию Рузвельта, породило в Германии идеологическую концепцию так называемой «тотальной войны до победы или смерти» (официально объявлена Гитлером на съезде Национал-социалистической (социалистской) рабочей партии Германии в сентябре 1943 года), что заставило немецкий народ приложить максимальные военные усилия, придало боевым действиям еще более ожесточенный характер и, по некоторым оценкам, затянуло войну по крайней мере на два года[172]. По мнению представителей английской военной и политической элиты, которое приводит английский фельдмаршал Бернард Монтгомери (Bernard Law Montgomery)[173], заявление о безоговорочной капитуляции Германии ужесточило войну, сделало неизбежной борьбу до конца, захлопнуло дверь перед возможными предложениями условий с любой стороны или переговорами, придало немцам и японцам мужество отчаяния, укрепило позиции Гитлера как «единственной надежды» Германии, способствовало успеху геббельсовской пропаганды, сделало неизбежной высадку в Нормандии со всеми вытекающими из этого потерями, дало возможность Сталину оккупировать Восточную Европу, затруднило послевоенное восстановление Германии и Японии, ничем не способствовало упрочению моральных позиций союзников по антигитлеровской коалиции.
   Требование безоговорочной капитуляции наглядно продемонстрировало планы правящих кругов США по достижению мировой гегемонии путем политического и экономического поражения Германии и Японии и максимального ослабления других геополитических конкурентов: 1) Великобритании, которая в ходе длительной войны до капитуляции противников стала должником США и впоследствии вынуждена была отказаться от своей колониальной политики (разногласия между Англией и США по поводу колоний начались уже на конференции в Касабланке); 2) СССР, лидер которого Иосиф Сталин в погоне за политическим контролем над странами Европы, в условиях соревнования с западными союзниками, возложил на русских основную тяжесть людских потерь в ходе боевых действий против вермахта. Причем интересно, что инициатива президента Рузвельта по поводу безоговорочной капитуляции совпала по времени с попытками германского политического руководства установить контакты с советской стороной через посольства обеих стран в Швеции, чтобы найти пути заключения сепаратного мирного договора между Германией и СССР. Принятие советской стороной предложения США о безоговорочной капитуляции Германии перед всеми союзниками должно было заблокировать такие попытки.

   Известный английский военный теоретик и историк Б. Лиддел-Гарт (Лиддел Харт, Basiel Liddel Hart) указывает, что хотя военные специалисты (в частности, фельдмаршал Ганс Клюге) предлагали Гитлеру отвести немецкие войска с невыгодных рубежей, на которых они закончили зимнюю кампанию 1942–1943 годов, на рубеж Днепра, но Гитлер полагал, что лучшим средством обороны является наступление[174]. Согласно воспоминаниям Манштейна[175], в июле Гитлер заявил, что необходимость проведения операции «Цитадель» диктуется неизбежными вредными последствиями от дальнейшего выжидания русского наступления, которое может последовать зимой или одновременно с англо-американским десантом в Европе. Потери СССР Гитлер оценивал, по информации американской прессы, в 12–14 миллионов военнообязанных и считал, что новая кровопролитная битва приведет советскую армию к вынужденному бездействию.

   По поводу людских ресурсов СССР и потерь среди военнообязанного советского населения можно высказать следующее мнение, основанное на сведениях российских военных историков[176].
   На основе имеющихся статистических данных, с использованием демографического метода установлено, что в конце первого полугодия 1941 года численность населения СССР составляла приблизительно 196,7 миллиона человек (для сравнения: накануне Второй мировой войны население Германии вместе с Австрией, Богемией и Моравией составляло около 80–85 миллионов человек)[177].
   К началу 1943 года немецкие войска удерживали в своих руках приблизительно 2 миллиона квадратных километров советской территории, на которой до войны проживало около 88 миллионов человек. В ходе эвакуации и призыва в Красную армию из этой части СССР убыло примерно 15 миллионов человек, а не менее 73 миллионов, или 37 % всего довоенного населения, осталось в оккупации. Почти 5,3 миллиона человек из числа оставшихся в оккупации были угнаны на принудительные работы в Европу; 8,5 миллиона умерли по естественным причинам; более 7,4 миллиона оказались уничтожены в соответствии с немецким оккупационным планом под кодовым наименованием «Ост» (нем. Ost, по-видимому, большей частью погибли из-за нахождения в зоне военных действий, в результате бомбежек, артиллерийско-минометных обстрелов, неразминированных минных полей. – П.Б.). Следовательно, людские ресурсы, которыми располагали оккупированные территории после их освобождения или реоккупации советскими войсками, ограничивались приблизительно 50 миллионами человек. Учитывая, что максимальная квота мобилизационных ресурсов обычно составляет примерно 16 % общей численности населения (за годы войны в СССР было призвано 17,6 % населения, но около 0,4 % уже составляли женщины, доля которых среди личного состава Красной армии в 1943 году достигала 8 %), из этих 50 миллионов потенциально возможно было призвать в армию приблизительно 8 миллионов человек. Однако, поскольку доля военнообязанных среди мужского населения на оккупированных территориях сильно уменьшилась после призыва в Красную армию в 1941 году, вывоза трудоспособных людей в Европу и уничтожения мужчин, оказавшихся в составе различных групп сопротивления и «партизанских» отрядов, постольку реальная величина призывного контингента была значительно ниже. Вместе с тем этот контингент все равно включал миллионы мужчин, которые могли пополнить ряды Красной армии.
   Так, например, весной 1943 года (в ходе подготовки к обороне Курского выступа) общая потребность войск Воронежского фронта в личном составе была только на 31 % удовлетворена за счет маршевых пополнений, тогда как 27 % пополнения составили лица, мобилизованные на освобожденной территории[178]. Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский в своих мемуарах указывает, что осенью 1943 года после значительных потерь части поредели и значительный приток людей давал призыв в армию граждан на освобожденной от немцев (реоккупированной. – П.Б.) территории Украины (только в 13-ю армию Центрального фронта, которым командовал Рокоссовский, было направлено 30 тысяч украинских «призывников»)[179]. По воспоминаниям другого участника войны[180], в ноябре 1943 года, после освобождения Киевского района, офицеры советских частей получили приказ приступить к мобилизации военнообязанного контингента из числа местных жителей, «отсиживавшихся» по домам с лета 1941 года, которых призывали в своей одежде и с лопатами (по словам командующего 13-й армией Центрального фронта генерала Николая Пухова[181], отличить новобранцев можно было по крестьянским зипунам, в которых они участвовали в первых боях), причем в одном пехотном полку ими за два дня было укомплектовано два батальона. Именно таким образом 38-я армия 1-го Украинского фронта в период с 1 по 15 декабря 1943 года получила пополнение из числа мобилизованного местного населения общим количеством около 18 тысяч человек в возрасте от 18 до 45 лет[182]. По информации П. Кареля[183], за три недели в августе– сентябре 1943 года в войска советского Южного фронта было мобилизовано около 80 тысяч человек, проживавших на территории только что «освобожденных» районов на северном побережье Азовского моря. Соответственно только из числившихся пропавшими без вести на бывшей оккупированной территории в Красную армию было вторично призвано почти 940 тысяч человек[184].
   Аналогичная ситуация складывалась при отступлении германских войск и в сфере использования материальных ресурсов оккупированных территорий. Так, при отступлении немецкие войска не успевали вывезти или уничтожить местные продовольственные запасы, поэтому осенью 1943 года Государственный Комитет Обороны снял с централизованного снабжения продовольствием и фуражом группу южных фронтов, войска которых заняли Левобережную Украину и изъяли у местного населения для передачи в государственные запасы свыше 384 тысяч тонн зерна (в том числе из-за этого изменилась и структура потребления централизованно доставляемых советским войскам материальных средств в сравнении с русской царской армией в период Первой мировой войны – доля потребляемого продовольствия и фуража снизилась с 63,5 % до 19,4 % общего количества перевозимых грузов, что позволило увеличить поставки боеприпасов с 3,6 % до 29,2 %, хотя в общий объем перевозок дополнительно вошло горючее – 28 %)[185]. В итоге, если общий расход продовольствия и фуража на довольствие Красной армии за годы войны составил около 40 миллионов тонн, то свыше 20 миллионов тонн из этого объема поступило за счет местных ресурсов[186].
   Как видно, немецким войскам необходимо было либо удерживать захваченные земли, либо организовать депортацию и/или массовую ликвидацию всех находящихся там мужчин призывных возрастов, а также уничтожение местных запасов сырья и продовольствия, что было невозможно по причине отсутствия сил и средств, требующихся для установления жесткого контроля за населением, его вывоза и реализации масштабных мероприятий по уничтожению людей и ресурсов.
   В связи с изложенным, учитывая практику насильственного призыва в Красную армию мужской части населения, проживающего на занятой советскими войсками территории, что во многих случаях не находило никакого отражения в учетных документах воинских частей и подразделений (тем более если вновь призванные погибали в первых же боях), до настоящего времени так и остается неразрешенной проблема оценки истинного размера безвозвратных и общих потерь советской стороны. К 1 июля 1943 года в действующей армии СССР было около 6,6 миллиона военнослужащих, которые составляли 65–70 % общей численности вооруженных сил. За время военных действий в 1941–1942 годах, а также первом полугодии 1943 года безвозвратные потери личного состава советских вооруженных сил (убитые, умершие от ран при эвакуации и в медицинских учреждениях, умершие от болезней, погибшие в результате происшествий, пропавшие без вести и попавшие в плен) составили более 7,3 миллиона солдат и офицеров.
   Санитарные потери (раненые, контуженые, обожженные, обмороженные, заболевшие) достигли почти 7,4 миллиона. Военно-медицинская статистика показывает, что за всю войну 20,8 % из числа находившихся на излечении военнослужащих были признаны негодными и уволены со службы (по другим данным[187], за время войны было возвращено в строй 72,3 % раненых и 90,6 % заболевших военнослужащих). Соответственно из 7,4 миллиона санитарных потерь не вернулись в строй приблизительно 1,5 миллиона человек. Кроме того, значительное число военнослужащих к началу Курской битвы пока еще находилось на излечении в различных медицинских учреждениях, хотя впоследствии они вновь пополнили вооруженные силы. В первом полугодии 1943 года было госпитализировано 1,4 миллиона раненых, контуженых, обожженных, обмороженных и 467 тысяч больных солдат и офицеров, не учитывая тех, кто уже находился на лечении. Отсюда следует вывод, что безвозвратные потери Красной армии к 1 июля 1943 года составляли около 9 миллионов, а всего из строя безвозвратно или временно выбыло до 11 миллионов военнослужащих.
   В целом, учитывая число оставшихся в оккупации (73 миллиона), находящихся на военной службе (около 11,5 миллиона), безвозвратные потери (около 9 миллионов), а также естественную убыль мирного населения (11,9 миллиона умерших за все время войны), человеческий ресурс, остававшийся в распоряжении советского руководства, составлял не менее 90–95 миллионов человек. Это еще открывало широкие возможности для пополнения армии, несмотря на уменьшение доли мужчин призывного возраста (всего за войну было мобилизовано почти 29,6 миллиона, включая 957 тысяч человек, осужденных за различные преступления[188], а к 1 июля 1945 года в вооруженных силах оставалось 11,4 миллиона военнослужащих). Поэтому начиная с 1942 года военно-политическому руководству СССР удавалось обеспечить стабильный состав действующей армии на уровне около 5,5–6 миллионов человек, в то время как численность германской действующей армии и войск ее союзников за время войны на Восточном фронте уменьшилась с 6 до 3 миллионов военнослужащих (см. таблицу 1.2.6, рис. 1.2.1).

   Таблица 6
Динамика численности личного состава и вооружений противоборствующих сторон в ходе боевых действий на Восточном фронте (1941–1945 гг.)[189]


   Примечание:
   * показатель вооруженности (ПВ) принят равным отношению общей численности (тыс. чел.) личного состава действующей армии к общему количеству (тыс. ед.) основных видов состоящей на ее вооружении боевой техники (ПВ = ЛС / ОМ; ЛС / ТС; ЛС / С).
   Таким образом, те цифры, которыми располагал Гитлер по поводу людских потерь СССР, оказываются близки к истине. Однако величина советских вооруженных сил была такова, что, даже не принимая в расчет возможности их дальнейшего пополнения (оставленные Гитлером без внимания), для достижения временного равенства сил на Восточном фронте немецкая армия должна была в короткие сроки уничтожить, взять в плен, сделать инвалидами по ранению несколько миллионов солдат и офицеров противника. В районе Курска как раз и была сосредоточена почти двухмиллионная группировка советских войск. Вместе с тем их колоссальное, по сравнению с вермахтом, насыщение боевой техникой – прежде всего, самолетами, танками и САУ (во время боевых действий в 1941 году в советские войска поступило 5,6 тысячи танков и САУ; в 1942 году – 28,0 тысячи; в 1943 году – 27,3 тысячи; в 1944 году – 34,7 тысячи; в 1945 году – 13,5 тысячи, а также боевыми самолетами – в 1941 году в советские войска поступило 9,9 тысячи боевых самолетов; в 1942 году – 22,0 тысячи; в 1943 году – 33,1 тысячи; в 1944 году – 35,6 тысячи; в 1945 году – 15,0 тысячи)[190] – вряд ли позволяло легко решить такую задачу.
   Общие данные, касающиеся наличия боевой техники в действующей армии СССР и Германии вместе с ее союзниками, показывают, что вооруженность советской стороны (число военнослужащих, приходящихся на единицу того или иного вида боевой техники) основными видами тяжелого оружия была лучше, чем у противника, практически все время войны, кроме короткого периода в конце 1941 – начале 1942 года (см. таблицу 6). Причем начиная приблизительно со второй половины 1944 года отставание Германии и ее союзников по вооруженности стало резко увеличиваться (по вооруженности самолетами разрыв начал заметно возрастать уже с начала 1943 года), поскольку оснащенность советских войск прогрессивно возрастала.
   Следует заметить, что приведенные сведения почерпнуты в основном из советских источников, поэтому данные о величине сил и средств Германии и ее союзников на Восточном фронте несколько преувеличены, как это уже было показано выше относительно количества бронетехники в июне 1943 года. По другой информации, оснащенность противоборствующих сторон танками и САУ на разных этапах войны выглядела иным образом (см. таблицу 7).

   Таблица 7
Количество единиц бронетехники на Восточном фронте в 1941–1945 гг.[191]

   С другой стороны, эти новые данные обнаруживают еще больший разрыв в оснащенности бронетанковой техникой германских и советских войск, чем предыдущие, что, по-видимому, так же верно для артиллерии и авиации и, соответственно, аналогичным образом отражается на всех показателях вооруженности сторон.
   Как следствие, насыщение советских войск боевой техникой привело к тому, что потери личного состава Красной армии каждый год уменьшались (28,9 % (от общих потерь) – в 1942 году, 20,6 % – в 1943 году, 15,6 % – в 1944 году), в то время как потери бронетехники и самолетов в целом возрастали (по танкам и САУ – 15,6 % в 1942 году, 24,4 % – в 1943 году, 24,6 % – в 1944 году; по боевым самолетам – 18,1 % в 1942 году, 26,0 % – в 1943 году, 22,5 % – в 1944 году)[192]. Германская армия уничтожала все больше вражеской боевой техники, но благодаря возрастающему превосходству по вооруженности русские теряли все меньше людей и причиняли все больший ущерб противнику – безвозвратные потери немецких сухопутных войск, из которых основная часть приходится на Восточный фронт, постоянно увеличивались, достигнув максимума за пятый год войны (1943–1944 годы – около 43 % от общего количества безвозвратных потерь, зафиксированных в период до 30 ноября 1944 года)[193].
   Таким образом, немцам требовалось побеждать технически и численно превосходящего их противника, причем удерживая за собой оккупированные территории, чтобы продолжать эксплуатацию захваченных здесь природных источников сырья и материалов и не дать врагу в полной мере воспользоваться его людскими ресурсами.
   Мнение Манштейна и цитируемые им высказывания Гитлера показывают, что во второй половине 1943 года немецкое военно-политическое руководство в целом осознало необходимость перейти на Восточном фронте от стратегии «сокрушения» к стратегии «истощения». Обычно такая стратегия предполагает преднамеренную передачу инициативы в руки противника и последующее адекватное реагирование на его действия, что возможно только при наличии запаса времени. У Германии, как отметил Манштейн, времени не было, поэтому бездеятельно ожидать наступления советской армии вплоть до открытия второго фронта в Европе немецкое военное руководство не могло. Вообще, немецкое командование, по-видимому, сомневалось, что противник решится в ближайшее время предпринять широкомасштабные наступательные действия, поскольку русским было выгодно затягивать время, накапливая преимущество и ожидая действий своих союзников, которые неминуемо должны были ослабить силы вермахта на Восточном фронте[194].
   Начальник штаба группы армий «Юг» генерал Теодор Буссе (Theodor Busse) отмечает[195], что, по мнению Генерального штаба сухопутных войск, к весне 1943 года советская военная мощь была ослаблена зимним наступлением и немецким контрударом под Харьковом, поэтому Красная армия, по-видимому, не готова начать новое наступление до конца июня. Вместе с тем в апреле еще невозможно было предсказать действительные намерения советского командования.
   Соответственно, по замыслу фельдмаршала Манштейна[196], истощения русских следовало добиваться путем проведения собственных наступательных либо контрнаступательных операций, в ходе которых предварительными маневрами спровоцировать противника на действия, желательные немецкой стороне. Следуя этому замыслу, Манштейн предложил оставить территорию Донецкого угольного бассейна (далее – Донбасс), а затем отрезать занявшие его советские войска ударом с севера, но Гитлер отклонил данный план, поскольку, не говоря о риске безвозвратно потерять территории с большим населением и важнейшими ресурсами, даже временная утрата Донбасса означала гибель созданной здесь немцами промышленной инфраструктуры по добыче стратегических ископаемых – каменного угля разных видов и марганца[197].
   П. Карель, следуя за доводами Манштейна, делает вывод, что немецкие вооруженные силы, опираясь на пока еще не до конца израсходованные людские резервы на фронте и в промышленности, а также имеющийся военный потенциал, должны были отказаться от обороны захваченных территорий и, проводя мобильные контрнаступательные операции, причинить советским войскам такие потери в живой силе и технике, которые бы вынудили политическое руководство СССР пойти на мирные переговоры. Однако Гитлер воспротивился этому, решив нанести крупное поражение русским, от которого они уже не смогли бы оправиться, в результате широкомасштабной операции на окружение советских войск в районе Курска.
   По мнению генерала Мюллер-Гиллебранда[198], в сложившейся обстановке Гитлер осознал бесперспективность и невозможность крупных операций с далекоидущими целями и теперь надеялся истощить уже сильно ослабленные советские войска целым рядом частных наступательных операций, благодаря которым противник окажется не в состоянии предпринять широкое наступление и инициатива останется в руках немцев.
   Однако, как указывал начальник Генерального штаба сухопутных войск (с 24 сентября 1942 года) генерал Курт Цейтцлер (Цейцлер, Kurt Zeitzler), эта идея являлась правильной только при полной уверенности в успехе таких частных наступательных операций, а также в том, что потери наступающей стороны будут меньше, чем обороняющейся, иначе немецкие силы оказались бы истощены скорее, чем силы противника. Вместо наступательных акций Цейтцлер предлагал так называемую «эластичную» оборону с постепенным отводом войск на заранее подготовленные позиции и «перемалыванием» наступающего врага.
   Гейнц Гудериан в своих поздних оценках войны с Россией констатирует[199], что в тех условиях, в которых оказалась германская армия весной 1943 года, никакого крупного наступления против русских войск предпринимать не следовало. Требовалось оперативно реагировать на действия противника и предпринимать частные операции в целях улучшения занимаемых позиций и высвобождения резервов. В феврале 1943 года Гудериан был назначен на должность генерал-инспектора бронетанковых войск Германии с широким кругом полномочий, необходимых для обновления этого рода войск из-за все возрастающего количественного превосходства русских бронетанковых сил. В связи с этим 9 марта 1943 года Гудериан выступил с докладом в ставке Гитлера в Виннице, обосновывая необходимость новых штатов танковых дивизий, которые должны быть введены с целью экономии личного состава и материальной части при одновременном повышении боеспособности соединений путем обеспечения их более совершенным вооружением и применения более целеустремленной тактики. Для этого, по мнению Гудериана, следовало снять с Восточного фронта и отправить на реорганизацию и доукомплектование в тыл большую часть танковых дивизий, заменив их частями самоходных противотанковых орудий в пехотных дивизиях и резерве главного командования, необходимых для отражения русского наступления. В то же время модернизированные и усиленные танковые дивизии потребуются для крупного наступления в 1944 году. В качестве главной задачи на 1943 год Гудериан указал создание некоторого количества полностью боеспособных бронетанковых соединений, необходимых для наступления с ограниченными целями. Здесь же Гудериан заметил, что новые танки Pz Kpfw V (нем. PanzerKampfwagen-V Panther, далее – «Пантера») и Pz Kpfw VI (PanzerKampfwagen-VI Tiger, далее – «Тигр») нецелесообразно использовать на фронтах до июля – августа.
   Вместе с тем предлагаемое Гудерианом гипотетическое «крупное» наступление в 1944 году в действительности зависело от возможности выдержать вполне реальное советское наступление в 1943 году, что было проблематичным в силу нехватки сил и средств, особенно при условии скорого начала войны на два фронта.
   Соответственно далее в своих воспоминаниях Гудериан указывает[200], что в действительности танковые части с фронта на пополнение не отводились, а соединения самоходных орудий в пехотных дивизиях так и не были созданы. Однако, согласно положениям его доклада, в конце марта была начата реорганизация моторизованных частей танковых дивизий, а крупные соединения новых танков действительно вступили в бой только в июле в ходе наступательной операции с ограниченными целями «Цитадель».
   По мнению Б. Лиддел-Гарта[201], в 1943 году неблагоприятное соотношение сил для немцев привело к полной безнадежности проведения ими как наступательной стратегии, так и организации жесткой обороны – по причине недостаточной плотности войск. Единственным альтернативным вариантом оставалась подвижная оборона, связанная с преднамеренным оставлением территории и последующими маневренными контрударами с целью ослабить наступающего противника.
   По свидетельству генерала Буссе[202], контрудар под Харьковом представлял собой первый шаг в том направлении, чтобы полностью перехватить инициативу на Восточном фронте. Удержание инициативы в кампании против Советского Союза в 1943 году стало решающим, поскольку было ясно, что это последний год, когда Германия может вести боевые действия без угрозы открытия нового фронта на Западе. Все, включая Гитлера, Генеральный штаб, командующих группами армий и армиями, полностью соглашались в этом, хотя, естественно, различались мнения относительно решения данной проблемы. Альтернативы были следующие:
   1. Ведение оборонительно-наступательных действий, что означало предоставить советским войскам возможность наступать первыми, а затем перейти в контрнаступление. Такое решение предлагали начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Курт Цейтцлер, начальник Оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск генерал Адольф Хойзингер, командующие группами армий «Центр» и «Юг» фельдмаршалы Ганс Клюге и Эрих Манштейн. Эти военачальники подчеркивали, что дело состоит не в том, чтобы удерживать территорию, а в том, чтобы разбить Красную армию, придерживаясь оборонительно-наступательной тактики. Они полагали, что, вероятнее всего, учитывая существующее соотношение сил между воюющими сторонами, к успеху приведут именно такие действия. После периода гибкой обороны, как только советские войска безвозвратно втянутся в наступление, контрудар застигнет их во время движения. Благодаря лучшему качеству немецкого командования и солдат (что нашло новое подтверждение в сражении под Харьковом) подобные действия скорее позволят нейтрализовать советское численное превосходство, в то время как удержание слишком протяженного фронта при одновременном наступлении с целью прорыва полосы вражеских укреплений и выхода армий на оперативный простор малоперспективно.
   2. Нанести упреждающий удар, чтобы прекратить советские приготовления к наступлению на начальной стадии, в результате чего Красная армия не сможет начать общее наступление в 1943 году.
   По мнению Буссе, Гитлер отказался от первого предложения и сделал выбор в пользу второго решения, поскольку полностью отвергал идею о какой-либо произвольной потере территории, опасаясь того, что оборонительно-наступательные действия начнутся с преднамеренного оставления территории, а это приведет к началу отступления на всем фронте, остановить которое больше не удастся. Помимо этого, Гитлер утверждал, что у него нет времени, чтобы дожидаться, когда Сталин позволит ему начать наступление, особенно в свете надвигающегося вторжения на Западе. Отсюда было принято решение ударить первыми.

   Как видно, по вопросу дальнейшего ведения войны на Восточном фронте господствующей в кругах немецкого генералитета и военных специалистов оказалась идея о стратегии «истощения», целью проведения которой была долговременная стабилизация фронта и формирование резервов для сопротивления англо-американскому вторжению. В рамках этой стратегии требовалось решить задачу по нанесению советской армии таких потерь в живой силе и технике, которые парализовали бы дальнейшую активность русских. Однако по поводу способов решения этой задачи выявилось некоторое расхождение во мнениях. В военной среде Германии происходил активный поиск новых оперативных и оперативно-тактических схем, комбинаций и решений. Одни специалисты выступали за мобильные операции, инициатива ведения которых должна была оставаться за германским командованием благодаря более высокой маневренности немецких войск[203]. Другие предлагали «эластичную» оборону. Некоторые считали, что целесообразно проводить частные наступательные операции.
   С точки зрения Маршала Советского Союза Георгия Жукова[204], при подготовке и проведении операции «Цитадель» у командования немецких войск отсутствовала правильная и глубокая оценка обстановки, а также не было единства по поводу планов и способов предстоящих действий.

   Анализ предлагаемых способов ведения боевых действий на Восточном фронте показывает, во-первых, что неизбежно сопряженные с маневренной или «эластичной» обороной уступки территории приводили, как это уже было отмечено, к усилению советской армии людскими резервами, а также возвращению врагу источников сырья и ресурсов, жизненно необходимых промышленности и хозяйству Германии. К 1943 году немецкое военно-политическое руководство уже осознало данный факт, поэтому в марте, при отступлении 4-й и 9-й армий группы «Центр» от Ржева и Вязьмы по плану операции «Бег буйвола» (нем. Buffelbewegung), вместе с войсками с уступаемой противнику территории эвакуировалось местное население[205].
   В ходе Курской битвы, при отступлении групп армий «Центр» и «Юг» в июле – августе 1943 года, германские войска, кроме угона скота и сбора материальных ценностей, забирали с собой всех мужчин старше 14 лет[206]. Соответственно, по данным штаба 9-й армии группы «Центр», при отступлении 2-й и 9-й армий с Орловского плацдарма германскими войсками было угнано 180 тысяч человек местного населения и около 30 тысяч голов крупного рогатого скота[207].
   В сентябре 1943 года в секторе группы армий «Юг» вместе с отступающими германскими войсками было эвакуировано около 200 тысяч мужчин призывного возраста, столько же голов крупного рогатого скота, 153 тысячи лошадей, 270 тысяч овец[208].
   При отходе 17-й армии группы «А» с Кубанского плацдарма осенью 1943 года всего было эвакуировано около 300 тысяч человек (включая германские войска), причем командующий группой фельдмаршал Эвальд Клейст отдал специальный приказ об очищении оставляемой территории, который включал мероприятия как по уничтожению экономической и социальной инфраструктуры, так и по добровольно-принудительной эвакуации всего трудоспособного и пригодного к воинской службе населения[209]. В дальнейшем, в связи с обострением обстановки на фронте, проводить организованное очищение территории немецким войскам становилось все труднее, поэтому командование групп армий старалось заранее эвакуировать население из зоны своей ответственности (что также облегчало борьбу с «партизанами» и диверсантами врага). Однако высокий темп наступления, характерный для операций Красной армии начиная с 1944 года, зачастую препятствовал проведению таких мероприятий.
   Во-вторых, важнейшими условиями успешной реализации основных форм маневра (отход, обход, охват) являются мобильность и подвижность. Требование мобильности относится к управлению, техническому оснащению и системе снабжения войск[210]. Следовательно, достижение высокой мобильности войсковых частей, соединений и объединений лежит в сфере управления и организации, поэтому зависит от многих факторов, среди которых качество нормативно-инструктивной основы боевой деятельности, виды и формы организационно-штатных структур, уровень информационно-аналитического обеспечения и планирования, возможности использования технических средств, налаженность взаимодействия, система учета и контроля. В числе этих факторов есть и такие, которые не имеют точных количественных критериев оценки, например степень реализации военных способностей и боевого опыта в действиях командного и личного состава, что в принципе затрудняет сравнение немецкой и советской сторон по уровню их мобильности. С другой стороны, подвижность немецких и советских войск прямо зависела от их транспортных возможностей, то есть скорости и объемов перевозок войск и грузов при помощи водного, авиационного, железнодорожного, автомобильного, гужевого и трубопроводного транспорта.
   Трубопроводным транспортом большой пропускной способности, использовавшимся в основном для промежуточной и конечной доставки нефтепродуктов к месту их переработки, располагали как Германия и ее союзники, так и СССР (например, развитая система нефтепроводов Румынии на участке Плоешти – Рени протяженностью около 225 километров или советский нефтепровод Сахалин – Комсомольск-на-Амуре, построенный уже во время войны для включения дальневосточных нефтепромыслов в топливный баланс страны). Однако только советской стороне удавалось создавать линии трубопроводного транспорта для решения стратегических и оперативных военных задач. Так, в течение 43 дней, с 5 мая по 16 июня 1942 года, был введен в эксплуатацию Ладожский трубопровод (27 из 35 километров длины трубопровода проходили по дну Ладожского озера), благодаря которому для снабжения блокированного Ленинграда до марта 1943 года было подано 40 тысяч тонн горючего (по 300–400 тонн ежедневно)[211]. В первом квартале 1943 года был проложен трубопровод через реку Дон в районе Ростова, позволивший перекачивать на правый берег Дона до 700 тонн горючего в сутки для обеспечения оперативных действий войск Южного и Юго-Западного фронтов, а в начале февраля 1944 года на 3-м Украинском фронте до восстановления моста через Днепр построили трубопровод длиной около 3 километров, по которому горючее подавалось на правый берег и затем направлялось в войска[212]. В связи с этим можно отметить, что перед войной в Красной армии даже началось создание специальных трубопроводных войсковых частей, предназначенных для прокладки магистральных трубопроводов с целью подачи войскам горючего, но война задержала осуществление этого проекта[213]. Напротив, германская сторона не построила ни одного нефтепровода стратегического или оперативного назначения, даже нефтепродукты из Румынии основную часть пути доставлялись водным транспортом по реке Дунай от Вены и Регенсбурга[214].
   Напротив, водный (речной и морской) транспорт активно использовался обеими противоборствующими сторонами не только для доставки сырья и грузов, но еще и для снабженческих и оперативных войсковых перевозок, десантных операций, защиты и форсирования водных рубежей. Так, согласно имеющимся данным[215], советским водным транспортом за время войны было перевезено более 4,7 миллиона человек, 205 тысяч лошадей, 10,8 тысячи орудий, свыше 5,2 тысячи танков, около 59 тысяч автомашин и тракторов, а также 21,5 миллиона тонн различных грузов. Только тремя советскими военными флотилиями – Волжской, Дунайской, Ладожской (без учета еще семи военных флотилий и трех флотов, действовавших в зоне боевых действий на Восточном фронте) – в ходе отдельных боевых операций было транспортировано свыше 1 миллиона 332 тысяч военнослужащих и 1 миллион человек гражданского населения, около 1,5 тысячи танков и САУ, 7 тысяч орудий и минометов, более 1 миллиона тонн различных грузов[216]. Кораблями Черноморского флота в 1942 году было перевезено 175 тысяч военнослужащих и 11,4 тысячи лошадей[217].
   В свою очередь, германская сторона производила водным путем войсковые перевозки аналогичного масштаба. Например, за 1942 год германский морской транспорт на Балтийском море перевез свыше 405 тысяч военнослужащих, 15,4 тысячи лошадей, 12,9 тысячи грузовых автомашин, около 378 тысяч тонн военных грузов; в сентябре – октябре 1943 года с Таманского полуострова было эвакуировано около 280 тысяч человек, свыше 21 тысячи автомашин, 1815 орудий, около 75 тысячи лошадей и почти 100 тысяч тонн грузов[218]; из Курляндии за время с 24 сентября по 25 ноября 1944 года было вывезено около 150 тысяч военнослужащих, 11,6 тысячи лошадей, 6,4 тысячи грузовых автомашин, 290 орудий; 18 марта 1945 года гроссадмирал Карл Дёниц (Karl Doenitz) докладывал Гитлеру, что морской транспорт в акватории Балтийского моря может за 9 суток перевезти свыше 23 тысяч человек, 4,5 тысячи лошадей, 3,6 тысячи грузовых автомашин. В целом приведенные сведения не исключают наличия у обеих сторон сопоставимых по грузоподъемности средств водного транспорта, хотя сравнительный анализ по данному виду транспорта затруднителен в связи с отсутствием точных данных, касающихся количества и тоннажа плавательных средств, которыми располагали противники на Восточном фронте[219].
   Военно-транспортная авиация Германии к началу войны насчитывала 550 самолетов типа Ju-52 и Ju-90 (Junkers-52, -90, по фамилии конструктора Гуго Юнкерса (Hugo Junkers) и названию его самолетостроительной фирмы Junkers-Flugzeugwerke AG. – П.Б.), включая около 340 машин в школах пилотов двухмоторных самолетов, а за период с сентября 1939 по май 1945 года было произведено еще 3079 транспортных самолетов разных типов[220]. Следовательно, общее количество военных самолетов, специально предназначенных для транспортных целей, составило около 3630. В целом до 1944 года производство летательных аппаратов данного назначения в Германии увеличивалось, однако возможности немецкой военно-транспортной авиации оказались серьезно ослаблены в результате попытки организовать воздушное снабжение группировки, окруженной под Сталинградом. По немецким данным[221], с 24 ноября 1942 года по 31 января 1943 года германская авиация потеряла около 490 самолетов разных типов (включая самолеты-истребители), обеспечивавших транспортные перевозки людей и грузов в интересах сталинградской группировки, а потери летного состава за время воздушного снабжения Сталинграда составили около тысячи человек. По советским данным[222], в ходе воздушной блокады сталинградской группировки было уничтожено 1160 боевых и транспортных самолетов противника, треть из которых на аэродромах. О тяжести потерь косвенно свидетельствует мнение германского историка К. Беккера (Cajus Bekker, участник Второй мировой войны, настоящее имя Генрих Берендонк (Heinrich Berendonk). – П.Б.), что такой сокрушительный удар негативно повлиял на состояние немецкой авиации вплоть до конца войны[223]. Части для экстренных воздушных перевозок стали формироваться из машин и экипажей учебных подразделений подготовки экипажей бомбардировочной авиации, а также авиации специального назначения – связи и санитарных транспортировок[224]. В январе – феврале 1944 года для снабжения своей окруженной корсунь-шевченковской (черкасской) группировки германское командование смогло задействовать 832 самолета типа Ju-52 и 478 самолетов He-111 (Heinkel-111, по фамилии конструктора Эрнста Хейнкеля и названию самолетостроительной фирмы Ernst Heinkel Flugzeugwerke. – П.Б.), из которых в ходе боев было безвозвратно потеряно 45 машин[225].
   С другой стороны, к 22 июня 1941 года на вооружении Красной армии, помимо боевых, состояло 12,1 тысячи учебных, транспортных и других самолетов, и в дальнейшем за войну поступило еще 22,9 тысячи таких самолетов – всего около 35 тысяч машин[226]. С целью расширения возможностей военно-воздушных сил, согласно постановлению правительства СССР от 23 июня 1941 года, вся гражданская авиация была передана в оперативное подчинение высшего военного командования, а из ее состава для обслуживания боевых действий сформированы особые авиационные группы, отряды и соединения Гражданского воздушного флота (личный состав которых считался призванным на действительную военную службу), решавшие в основном транспортные задачи: за время войны силами фронтовых частей Гражданского воздушного флота было перевезено около 2,3 миллиона человек и свыше 400 тысяч тонн военных грузов в интересах армии и флота[227]. Вместе с тем, по некоторым данным[228], производство собственно транспортных самолетов типа Ли-2 составило в СССР за время войны немногим более 3 тысяч машин, а также из США и Великобритании к 1 октября 1944 года было получено еще 1200 транспортных самолетов разных моделей, так что общий размер парка советской военно-транспортной авиации не превышал 4,5 тысячи самолетов (учитывая самолеты Гражданского воздушного флота, которые с началом войны стали использоваться в качестве транспортников). В конце 1943 года советская военно-транспортная авиация насчитывала 992 самолета[229].
   Интенсивность использования военно-воздушного транспорта каждой из сторон была различной в разные периоды войны. Так, например, германская транспортная авиация начиная с 1942 года активно участвовала в обеспечении оборонительных боевых действий либо эвакуации войсковых группировок, окруженных или блокированных в районе Демянска и Сталинграда, на Таманском полуострове и в Крыму, в Курляндии и Пруссии (так называемые «воздушные мосты»). В частности, из района Сталинграда с начала декабря 1942 до 24 января 1943 года было эвакуировано около 42 тысяч раненых военнослужащих; с Кубанского плацдарма за февраль и начало марта 1943 года авиацией перевезено около 63 тысяч солдат и офицеров; в ходе Курской битвы транспортная авиация обеспечивала доставку маршевого пополнения из Германии и Польши для войск 9-й и 2-й танковой армий, оборонявших Орловский плацдарм, а также переброску сюда частей с других участков Восточного фронта – в середине июля таким образом каждый день перевозилось до 1 тысячи солдат и офицеров и до 100 тонн грузов; из Корсунь-Шевченковского котла с 28 января по 20 февраля 1944 года вывезено 2188 раненых и 2100 тонн военного оборудования; с территории Крыма в период с 8 апреля по 12 мая 1944 года эвакуировано 21 457 солдат и офицеров, в том числе 16 378 раненых[230]. По мнению участника войны генерала Курта Типпельскирха[231], напряжение, с которым было связано снабжение по воздуху окруженных частей на чрезвычайно обширной территории, негативно сказалось на состоянии и дальнейшем развитии германских военно-воздушных сил.
   Напротив, советская транспортная авиация более широко привлекалась к обеспечению наступательных операций своих войск (за исключением снабжения блокированных городов – Севастополя и Ленинграда): за все время войны частями военно-транспортной авиации было перевезено свыше 1,5 миллиона человек и около 140 тысяч тонн воинских грузов; за время Сталинградской битвы самолеты военно-транспортной авиации перевезли почти 31 тысячу человек личного состава и 2,6 тысячи тонн грузов; за полтора месяца Курской битвы воздушным транспортом было перевезено около 63 тысяч человек и 4 тысячи тонн военных грузов; в ходе битвы за Днепр с сентября по декабрь 1943 года – около 61 тысячи человек и 10 тысяч тонн грузов[232].
   Таким образом, советская сторона, по-видимому, обладала некоторым превосходством в подвижности, обеспечиваемой военно-воздушным транспортом, что было достигнуто за счет большего количества средств этого транспорта. Однако германская сторона более интенсивно использовала имеющийся парк транспортной авиации, а также задействовала для перевозок другие типы самолетов, поэтому в целом ее возможности здесь были соизмеримы с противником.
   Тем не менее, несмотря на значимость водного и воздушного транспорта, главенствующую роль в обеспечении стратегической и оперативно-тактической подвижности групп армий и фронтов на Восточном фронте все-таки играли железнодорожные и автоперевозки.
   Как отмечает начальник штаба Верховного командования вооруженных сил Германии фельдмаршал Вильгельм Кейтель[233], возможности железнодорожной транспортной системы, находившейся в распоряжении немцев, никогда не соответствовали потребностям вооруженных сил и военной экономики, поэтому кризис снабжения войск по железным дорогам в ходе войны против СССР, в период с декабря 1941 по март 1942 года, удалось предотвратить только с помощью чрезвычайных организационных мероприятий.
   В связи с переоценкой роли автотранспорта Германия с самого начала войны испытывала дефицит подвижного состава, который на Восточном фронте усугубился проблемой разницы в ширине железнодорожной колеи между русскими и немецкими паровозами и вагонами, причем захватить значительное количество советского подвижного состава немцам не удалось[234]. Кроме этого, требовалось не только «перешить» русскую колею для использования немецкого подвижного состава, но и проложить новые железнодорожные пути в тыловых районах групп армий, чтобы повысить оперативность транспорта с помощью рокадного движения, поскольку оказывалось, например, что перебросить войска в группу армий «Север» удобнее из Франции, чем из Киева[235]. Также у немцев возникли значительные эксплуатационные трудности, в частности потребности немецкой армии на Восточном фронте требовали отправки 300 эшелонов ежесуточно, однако обеспечить такое количество было невозможно в связи с нехваткой обслуживающего персонала, угля, водяных насосов, рельс и маневровых запасных путей, ремонтных мастерских и железнодорожных депо, непригодностью немецких паровозов к работе при низких температурах[236].
   Кроме того, организации железнодорожных перевозок немецких войск и грузов препятствовали действия диверсантов («партизан»), которые, по данным советской историографии[237], разрушили и повредили около 1600 железнодорожных мостов, спровоцировали аварии при движении 20 тысяч эшелонов.
   В декабре 1941 года, еще до периода наибольшей активности советских партизанско-диверсионных групп и бомбардировочных ударов англо-американской авиации по коммуникациям, транспортным и промышленным центрам Германии, объем железнодорожных перевозок личного состава немецкой армии и необходимых ей снабженческих грузов составлял 122 эшелона ежесуточно, причем немцы могли перебросить 320 тысяч солдат за 3,5 месяца[238]. В среднем военно-транспортные перевозки по железным дорогам для обеспечения боевых действий против русских максимально составляли около 100 составов в день[239]. За период с 20 июля по 21 октября 1941 года группа армий «Север» и действовавший в ее полосе 1-й воздушный флот получили 2689 составов снабжения и воинских эшелонов, или около 29 составов ежесуточно[240]. Соответственно группы армий «Центр» и «Юг» получали 35–40 составов в день. По советским данным[241], в ходе сражения под Москвой группа армий «Центр» получала в среднем в сутки только 23 эшелона вместо требующихся ей 70 составов. Этого было явно недостаточно, поэтому даже теплое обмундирование, столь необходимое германской армии в период осенне-зимней кампании 1941–1942 годов, не доставлялось на фронт вовсе не из-за его отсутствия, а по причине нехватки подвижного состава[242]. Осенью 1942 года железнодорожный транспорт не справлялся с перевозкой раненых, которые умирали в пути из-за длительных сроков перевозки: например, в октябре в Польше из некоторых санитарных эшелонов, которые были в пути до месяца, выгружали по 100–200 умерших солдат и офицеров, при общем количестве раненых 350–400 человек[243]. В дальнейшем германскому командованию удалось добиться значительного повышения интенсивности работы железнодорожного транспорта. Так, в период с апреля по сентябрь 1943 года, который был особенно напряженным для транспортной системы германской армии в связи с подготовкой и проведением операции «Цитадель», а также последующими оборонительными боями, число железнодорожных составов, перевозивших войска и воинские грузы в полосе группы армий «Центр», в среднем составляло около 83 ежесуточно[244]. С января по август 1944 года (243 дня) эта же группа армий получила 14 320 грузовых и войсковых эшелонов – около 59 эшелонов в день[245]. Следовательно, общий объем военно-транспортных перевозок, производившихся в 1943–1944 годах для обеспечения трех основных групп армий на Восточном фронте («Север», «Центр», «Юг»), мог достигать от 200 до 250 составов в день.
   В то же время СССР, промышленность которого за годы войны произвела всего 821 магистральный паровоз тепловоз и электровоз и 34 183 грузовых вагона (для сравнения: за один только 1940 год было выпущено 923 магистральных паровоза и электровоза, 30,9 тысячи грузовых вагонов), получил от своих западных союзников 1900 паровозов, 66 дизель-электровозов, 11 075 вагонов, а также более половины общего объема железнодорожных рельсов, произведенных в стране за военный период, вследствие чего паровозный парк, насчитывавший до войны 27,9 тысячи паровозов, в среднем уменьшился к началу 1942 года только на 14 % по сравнению с довоенным периодом, а парк товарных вагонов – на 21 %[246]. Благодаря помощи союзников объем перевозок советских войск и грузов по железным дорогам за всю войну (до 30 сентября 1945 года – 1562 дня) составил 443 213 эшелонов, следовательно, в среднем около 284 эшелонов ежесуточно, причем в ходе битвы под Москвой из разных районов страны менее чем за те же 3–3,5 месяца было переброшено 39 дивизий, 42 бригады и другие части и соединения, следовательно, основываясь на штатной численности стрелковой дивизии в 1941 году, более 400 тысяч военнослужащих (в ноябре-декабре 1941 года под Москву прибыло 2258 эшелонов с войсками пяти армий, то есть по 35–40 составов в день)[247]. По этому поводу генерал Гудериан заметил, что советские войска были переброшены к Москве с невиданной до сих пор скоростью (воинские эшелоны, следовавшие по железным дорогам Дальнего Востока и Сибири, продвигались со скоростью 800 километров в сутки[248]. – П.Б.), а генерал Фридрих Меллентин засвидетельствовал высокий уровень организации железнодорожных перевозок у русских, поскольку они осуществлялись с минимальными затратами времени[249].
   Таким образом, подвижность советских войск, обеспечивавшаяся железнодорожным транспортом, не только не уступала, но, по-видимому, даже несколько превосходила соответствующую подвижность немецкой армии. С другой стороны, в некоторых советских военно-исторических исследованиях отмечается[250], что в ходе всей войны темпы наступления войск Красной армии опережали темпы восстановления и «перешивки» железных дорог (от 10–12 до 25–30 километров в сутки), что обусловило увеличение в оперативном и частично стратегическом звеньях тыла роли более мобильных видов транспорта – автомобильного, воздушного и трубопроводного.
   По поводу наличия и возможностей автотранспорта высказывалось мнение, что подвижные войска вермахта к 1944–1945 годам практически перестали быть подвижными, поскольку оказались лишены дополнительных средств снабжения, что превратило их в обычные пехотные части, усиленные бронированной техникой[251]. Такая точка зрения представляется дискуссионной. Сопоставление совокупных количественных показателей действительно говорит о том, что в 1943 году советская армия сравнялась или превзошла немецкие войска по механизации и моторизации. Хотя по среднему уровню ежегодного производства автотранспорта СССР во время войны почти в два раза уступал Германии (51 тысяча единиц против 93,7 тысячи), однако поставки из США и Великобритании позволяли повышать оснащенность советской армии транспортом опережающими темпами по сравнению с противником (только из США за время войны было поставлено, по разным данным, 406 или 409,5 тысячи автомобилей)[252]. Соответственно к началу 1943 года в войсках Красной армии состояло 22,1 тысячи бронемашин и тягачей и 404,5 тысячи автомобилей всех типов (к началу 1941 года – 13,1 и 272,6 тысячи; 1942 года – 20,9 и 318,5 тысячи), а поступило в этом году еще 10,6 и 158,5 тысячи[253]. Для сравнения: в Германии в 1941–1944 годах было произведено всего 375 тысяч автомашин и тягачей, а также около 20 тысяч бронетранспортеров и 3 тысячи бронеавтомобилей основных типов – в среднем менее 100 тысяч ежегодно[254].
   Состояние с колесным автотранспортом вермахта характеризуют следующие данные[255]: из общего числа около 500 тысяч автомашин (в значительной части – трофейных), находившихся в сухопутных войсках к началу боевых действий на Восточном фронте, в конце 1941 года вышло из строя 106 тысяч, а по итогам зимних боев 1941–1942 годов оказалось потеряно еще более 74 тысяч, причем поступило в качестве пополнения – 7411 единиц. В дальнейшем в ходе боевых действий на южном крыле Восточного фронта, на главенствующем сталинградском направлении безвозвратные потери немецких войск с августа 1942 по январь 1943 года составили еще около 75 тысяч автомашин[256]. Начиная со второй половины 1943 года, после перехода германских войск к стратегической обороне на Востоке, причиной большой убыли транспортных средств стала ситуация отступления. Генерал Меллентин отмечает[257], что при наступлении противника в узлах дорог скапливались тылы всех соединений первого эшелона, и в это время машин там было столько, что создавались огромные пробки, которые невозможно было ликвидировать, поэтому, если русские прорывались, приходилось бросать и сжигать тысячи автомашин. Вследствие таких потерь и недостаточно высокого уровня производства штатная численность автотранспорта в немецких пехотных дивизиях неуклонно снижалась[258]: в 1941 году – 902 единицы автотранспорта; в 1942 и 1942 годах – 834; в 1944 году – 546; в 1945 году – 334. По информации заместителя начальника штаба оперативного руководства Верховного командования вооруженных сил генерала Вальтера Варлимонта (Walter Warlimont)[259], в июне 1944 года Гитлер принял решение об изъятии автотранспорта для нужд сухопутных войск из гражданского сектора, а также у военно-морских сил; в сентябре того же года начальник Генерального штаба сухопутных войск Гудериан поставил вопрос о передаче грузового автотранспорта воздушных флотов в бронетанковые части.
   Тем не менее, по некоторым данным[260], в сентябре 1943 года 8-я немецкая армия (шесть танковых и восемь пехотных дивизий) располагала автотранспортом в количестве около 70 тысяч машин, то есть примерно по 5 тысяч машин для каждого соединения. С учетом корпусной и армейской принадлежности транспортных средств, фактическая величина автопарка дивизий была значительно ниже. Однако данные российской историографии показывают[261], что в той мере, в какой штатная вооруженность соединений и объединений отражает их фактическую оснащенность, немецкие моторизованные и танковые дивизии до конца войны превосходили по количеству штатного автотранспорта относительно эквивалентные им по количеству и составу сил и средств советские механизированные и танковые корпуса: по состоянию на 1 января 1945 года в моторизованной дивизии предусматривалось 2497 автомашин против 1847 в механизированном корпусе; в танковой дивизии – 2171 автомашина против 1456 в танковом корпусе. Число автомашин по штатному расписанию немецкой пехотной дивизии стало меньшим, чем в советской стрелковой дивизии, только в 1945 году составив 334 машины против 445. Следовательно, если в начале февраля 1945 года на Восточном фронте с немецкой стороны было задействовано 103 пехотных, а также 32 танковые и моторизованные дивизии[262], то их общая оснащенность автомашинами составляла 100–110 тысяч единиц, что, учитывая предыдущие данные по количеству автотранспорта у немецкой армии, выглядит вполне реальным. Даже если не все немецкие танковые, моторизованные и пехотные дивизии были сформированы по штатам 1945 года, то разрыв в оснащенности транспортом между ними и соответствующими советскими соединениями по более ранним штатным расписаниям был еще большим. Это объяснялось тем, что значительная часть автотранспорта Красной армии (в 1944 году – около 100 тысяч единиц из 600 тысяч автомашин, имевшихся в действующей армии) была сосредоточена в специальных автотранспортных частях (полках, батальонах, ротах), которые находились в распоряжении фронтового и армейского командования, а также в автомобильном резерве Ставки Верховного главнокомандования, позволяя централизовать их использование, а также контролировать расходование топлива (в расчете на фронт общая грузоподъемность автотранспорта в дивизионном звене составляла 1,5–2 тысячи тонн, в армейском – 2,5–3 тысячи тонн, а во фронтовом – 5–7 тысяч тонн)[263]. Поэтому в отличие от германской стороны советское командование гораздо эффективнее использовало автотранспорт для решения задач по обеспечению Красной армии предметами снабжения. Это показывают данные по общему объему перевозок воинских грузов, выполненных за время войны советским автомобильным транспортом, – 625 миллионов тонн, что приблизительно соответствует 39 миллионам железнодорожных вагонов и почти в два раза превосходит аналогичную величину, характеризующую воинские перевозки железнодорожным транспортом (19,7 миллиона вагонов за период с 22 июня 1941 года по 30 сентября 1945 года)[264]. В то же время, по мнению начальника транспортной службы группы армий «Центр» полковника Германа Теске (Hermann Teske)[265], основным средством перевозки войск, снаряжения и боеприпасов в России всегда оставались железные дороги, в связи с удаленностью зоны боевых действий, относительно высокой плотностью железнодорожной сети по сравнению с наличием других видов всесезонных дорог, а также из-за постоянной нехватки моторных транспортных средств.
   Основные трудности с топливом для двигателей внутреннего сгорания в немецкой армии начались с осени 1944 года, когда из-за поражения в Румынии, а также перенесения боевых действий на территорию Венгрии стало затруднительным или невозможным использование нефтяных промыслов этих стран. Так, в сентябре 1944 года бывали дни, когда в Германии не производилось ни одной тонны бензина, и в целом нехватка горючего превратилась в серьезную помеху, срывавшую или существенно затруднявшую подготовку и проведение всех оперативных мероприятий немецкого командования[266]. С марта по ноябрь 1944 года выпуск авиабензина в Германии снизился от 181 до 10 тысяч тонн в месяц, а полностью прекратился в марте следующего года[267]. Именно с конца осени 1943 года в немецкой армии начало возрастать количество случаев уничтожения экипажами своих танков, оставшихся без горючего[268].
   Все это показывает, что еще более года после Курской битвы каждое из немецких соединений на дивизионном уровне превосходило аналогичные советские соединения по оснащенности гусеничным и колесным автотранспортом и располагало материальными возможностями для его использования. Однако преимущество в подвижности это могло дать только при наличии развитой сети дорог с твердым покрытием, следовательно, при ведении боевых действий на территории Западной Европы, где немцам пришлось воевать с русскими уже в условиях дефицита горючего, а с англо-американскими войсками – в условиях полного превосходства противника по количеству автотранспортных средств и его господства в воздухе.
   Соответственно с началом войны на Восточном фронте во всех соединениях вермахта, как пехотных, так и мотомеханизированных, стало возрастать значение гужевой тяги. По поводу данной тенденции свидетельствует динамика численности конского состава[269]. Так, к началу войны в 1939 году в частях вермахта насчитывалось 514 тысяч лошадей, а к июню 1941 года – уже 625 тысяч голов, однако если за период с октября 1941 по март 1942 года было потеряно около 180 тысяч, то за это же время, а также в ходе подготовки весеннего наступления 1942 года из Германии поступило 130 тысяч лошадей (западноевропейские породы лошадей неудовлетворительно показали себя на Восточном фронте в связи с высокой требовательностью к качеству питания и условиям содержания) и 118 тысяч были дополнительно изъяты в оккупированных восточных областях (хотя эти лошади оказались физически слабыми и не могли перевозить тяжелые грузы)[270]. Следовательно, за полгода войны на Востоке в 1941–1942 годах германская армия получила лошадей в два раза больше, чем почти за два года до нападения на СССР. По мнению полковника Германа Теске[271], ввиду условий местности, климата и отсутствия дорог с твердым покрытием гужевой транспорт был в России вторым по значимости после железнодорожного. Это же отмечал и Мюллер-Гиллебранд в своей работе «Лошади в германской армии. 1941–1945 гг.».
   По данным, которые приводит в своем дневнике Франц Гальдер[272], немецкой 11-й танковой дивизии приходилось уже летом 1941 года двигаться на Умань тремя эшелонами: 1) гусеничные машины с посаженной на них пехотой; 2) конные повозки с пехотой; 3) колесные машины, которые не могут двигаться по разбитым и покрытым грязью дорогам и поэтому вынуждены оставаться на месте.
   Участник боев на Востоке генерал Эрхард Раус (Erhard Raus) указывает[273], что во время наступления на Москву в период осенней распутицы 1941 года трактора и тягачи стали беспомощны и двигаться мог только гужевой транспорт.
   Соответственно не меньшее значение имел этот вид транспорта и для русских. По воспоминаниям маршала Рокоссовского, чтобы ускорить воинские перевозки, тогда, когда не хватало паровозов, вагоны двигали с помощью конной тяги[274]. Маршал Советского Союза Василий Чуйков свидетельствует[275], что в условиях распутицы войска выручали лошади, так что в феврале 1944 года командир 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал Трофим Танасчишин просил у командования 8-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта полсотни конных повозок, чтобы подвезти частям корпуса горючее и боеприпасы. Однако количество тягловых животных в германских войсках вплоть до 1943 года было несколько большим по сравнению с советской стороной. По некоторым данным[276], общее количество конского состава в германских войсках на Восточном фронте достигало около 2,5 миллиона голов, а в Красной армии – от 1,2 миллиона в начале войны до 2 миллионов. В начале июля 1943 года, накануне Курской битвы, 9-я армия группы «Центр» располагала конским составом в количестве 50 тысяч голов, а 5-я гвардейская армия Степного фронта в то же время имела всего лишь около 6 тысяч лошадей[277]. В начале войны в пехотных и горнострелковых дивизиях вермахта по штатному расписанию насчитывалось от 4077 до 6033 лошадей (в зависимости от типа дивизии по мобилизационному плану – например, в пехотной дивизии образца 1939 года штатной численностью 17 200 человек личного состава имелось 5375 лошадей), тогда как в советской стрелковой дивизии по штатам 1941 года – 3039 голов (фактически в 1943 году советские стрелковые дивизии имели в составе не более 800–900 лошадей)[278].
   Вместе с тем начиная со второй половины 1943 года, когда германским войскам пришлось предпринимать крупные отступления, убыль конского состава у немцев, вероятнее всего, превышала аналогичные потери советской стороны. Так, военно-ветеринарной службой Красной армии за годы войны было возвращено в строй свыше 2,1 миллиона лошадей – в среднем 1,5 тысячи голов ежедневно, причем величину этого уровня восполнения потерь характеризует то, что у немцев на Восточном фронте ежедневно погибало от 700 до 1000 лошадей (причем боевые потери составляли до 75 %)[279]. Соответственно конский состав группы армий «Центр» к осени 1943 года насчитывал всего около 375 тысяч голов, следовательно, для трех групп армий, объединявших тогда основную часть германских войск на Восточном фронте («Север», «Центр», «Юг»), это количество вряд ли превышало 1,5 миллиона[280]. По свидетельству очевидцев, уже зимой 1942/43 года немецкие войска из-за нехватки лошадей использовали для транспортировки тяжелого оружия и повозок рогатый скот – быков и коров, тогда как советская сторона за всю войну массово применяла коров только в сельскохозяйственных работах – на пахоте (в конце 1942 года тракторный парк в хозяйстве СССР составлял менее 70 % от довоенного уровня, парк грузовых автомобилей – менее 20 %, а поголовье лошадей сократилось в 2,5 раза, поэтому в 1943 году в Курской области на весеннем севе было задействовано от 110 до 140 тысяч коров, а в Харьковской области – 11–14 тысяч из имевшихся 35 тысяч)[281]. В январе 1945 года в составе группы армий «Курляндия» насчитывалось около 400 тысяч человек, в том числе свыше 377 тысяч солдат и офицеров, но при этом группа армий имела только 12,3 тысячи грузовых автомобилей и 8,8 тысячи лошадей (с сентября по ноябрь 1944 года из района группы армий было эвакуировано всего 11, 6 тысячи лошадей и 6,4 тысячи грузовых автомашин)[282].
   В то же время в советских войсках 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов в период Берлинской наступательной операции насчитывалось до 500 тысяч лошадей[283].
   Значимость гужевой тяги показывает, что превосходство в оснащенности частей и соединений средствами моторизации и механизации в условиях боевых действий на Восточном фронте еще не означало превосходства в подвижности. Генерал Меллентин, два года воевавший на Восточном фронте, вообще пришел к парадоксальному выводу, что поскольку количество автомашин в советской дивизии меньше, чем в немецкой, то русская дивизия более мобильна, а в целом небольшое количество штатных автотранспортных средств дает русским войскам важное преимущество[284].
   Поэтому, когда в период осенне-зимне-весеннего бездорожья немецкие войска зачастую просто бросали и уничтожали свою тяжелую технику, которую не могли сдвинуть никакие машины или тягачи, сами безнадежно застревавшие в грязи, советская сторона продолжала движение, максимально используя личный состав всех родов сухопутных войск, протаптывавший дороги в снегу, устраивавший гати среди болот, вырубавший просеки в лесу, буксировавший тяжелое оружие вместе с машинами и лошадьми.
   По свидетельству Маршала Советского Союза Ивана Конева[285], весной 1944 года в условиях распутицы германские войска отступали с Украины «голые», то есть пешком, на волах и коровах, без артиллерии, без танков, без автотранспорта. Основываясь на этом, маршал Конев заключает, что метеорология, столь важная для ведения боевых действий армиями Германии, Великобритании и США, играла не столь большую роль в подготовке и проведении операций Красной армии, успешно действовавшей и зимой, и весной, и в ненастье, и в непогоду.
   Главный маршал бронетанковых войск СССР Павел Ротмистров, комментируя труд Гейнца Гудериана «Танки – вперед!», заметил, что высказывание последнего о прекращении крупных передвижений и боевых операций войск в периоды осенней и весенней распутицы совершенно не относится к советской армии, которая имеет богатый опыт ведения успешных боевых действий именно в таких условиях[286].
   Отсюда следует вывод, что жесточайшая эксплуатация рядового и младшего командного состава Красной армии, вынужденного под страхом военного суда и расстрела работать в качестве тягловой силы для передвижения боевой техники и предметов снабжения, обеспечивала советскому командованию оперативное и даже стратегическое преимущество. Поэтому, навязывая противнику бои в период распутицы, советская сторона не позволяла немцам использовать даже то превосходство в оснащенности средствами автотранспорта на дивизионном уровне, которое германские войска сохраняли до второй половины 1944 года.
   Таким образом, приведенные данные свидетельствуют, что на Восточном фронте немецкая армия далеко не превосходила советскую в подвижности, а в целом даже уступала ей по этому параметру. Предположительно более высокая мобильность немецких войск, первоначально достигавшаяся за счет превосходства в основных элементах организации и управления частями, также снижалась по мере нарастания безвозвратных потерь и соответствующего снижения опытности рядового и командного состава младшего и среднего уровня. В Красной армии, напротив, качество организации боевых действий постепенно повышалось, в том числе возрастала и мобильность. Так, в период Орловской наступательной операции командование и тыл Центрального фронта за счет своих средств обеспечили передислокацию 17-го гвардейского стрелкового корпуса (25 тысяч бойцов с тяжелым оружием и лошадьми) на 100–120 километров за 24 часа[287].
   Вместе с тем подвижность и мобильность, прежде всего, являются средствами проведения маневра, а маневр, в свою очередь, преследует целью создание выгодных условий для результативной атаки. В противном случае маневрирование является бессмысленной тратой времени, ресурсов, а зачастую еще и уступкой пространства.
   Согласно оценкам некоторых военачальников[288], можно сделать вывод, что со второй половины 1943 года немецкие войска продолжали превосходить советские по маневренности при смене оборонительных позиций в ходе отступления, поскольку, во-первых, оставляли тяжелую технику, чтобы сберечь жизнь своих солдат; во-вторых, и немцы и советские «партизаны» выводили из строя значительные по протяженности отрезки железнодорожных и автомобильных дорог с твердым покрытием, что замедляло продвижение Красной армии. Вместе с тем немецкие части и соединения стали уступать советским по скорости маневра вдоль линии фронта, особенно в условиях отсутствия развитой сети рокадных коммуникаций и распутицы. Поэтому, не успевая оперативно перебросить силы на угрожаемые направления, немецкому командованию приходилось или заблаговременно формировать контрударные группировки в глубине обороны, в основном за счет своих немногочисленных резервов, или использовать паузы, предоставляемые перегруппировкой советских войск, и в это время подтягивать силы с относительно спокойных участков.
   В роли этих сил обычно выступали так называемые «пожарные команды» – танковые и моторизованные дивизии, распределенные группами по разным секторам Восточного фронта. В северном секторе (группа армий «Север») в качестве «пожарной команды» в течение длительного времени использовались 24-я танковая и 18-я моторизованная дивизии; в центральном секторе на северном крыле группы армий «Центр» – 5, 4, 9 и 12-я танковые, 10-я и 25-я моторизованные дивизии; на стыке групп армий «Центр» и «Юг» («Северная Украина») – 1, 7, 8, 16, 17 и 20-я танковые, 20-я моторизованная дивизии; в южном секторе (группа армий «Юг», «Южная Украина») – 3, 6, 13 и 23-я танковые, 16-я моторизованная дивизии. Танковые дивизии войск СС и моторизованная дивизия «Великая Германия» перебрасывались вдоль всего фронта для усиления «пожарных команд», обычно при необходимости организовать контрудар в том или ином секторе. Поэтому данные о прибытии на участок фронта танкистов-эсэсовцев позволяли советскому командованию с высокой достоверностью предположить о готовящемся здесь контрударе и заблаговременно принять соответствующие меры.
   Непосредственно после операции «Цитадель» и вплоть до весны 1944 года фельдмаршал Манштейн во главе группы армий «Юг» непрерывно вел маневренные боевые действия, постоянно отступая и уступая территорию, но в то же время перебрасывая свои подвижные соединения («пожарные команды») и оперируя резервами для контрударов по советским войскам. Так, в конце октября 1943 года силами 1-й танковой армии и 40-го танкового корпуса был проведен контрудар в районе севернее Кривого Рога; в ноябре силами пяти танковых и двух пехотных дивизий – в районах Фастов, Брусилов, Малин, Житомир, Радомышль, Коростень; в январе 1944 года силами 3-го и 46-го танковых, а также 7-го армейского корпусов – в районе севернее Умани и в направлении Винницы; в феврале силами 3-го и 47-го танковых корпусов – в районе Корсуни и Звенигородки с целью деблокирования окруженной корсунь-шевченковской (черкасской) группировки; в апреле силами 48-го танкового корпуса и 2-го танкового корпуса СС – из района южнее города Тернополя (до 1944 года – Тарнополь) в направлении реки Збруч, с целью деблокирования окруженной 1-й танковой армии. Однако, несмотря на участие в некоторых из этих операций до 500 и более танков и САУ, то есть того количества тяжелой бронетехники, которого в 1941 году хватало для достижения крупных успехов оперативного и даже стратегического характера, после Курской битвы маневренные действия и контрудары немцев оказывались малоэффективны, позволяя немцам иногда добиваться местных, оперативно-тактических и тактических успехов. Это было связано, во-первых, как уже отмечалось, с постоянно возрастающей вооруженностью советских войск всеми видами боевой техники, ростом боевого мастерства и опытности их низшего и среднего командного звена, а также приспособлением к основным оперативным и тактическим приемам из арсенала немецкого командования.
   Во-вторых, в связи с постоянным увеличением числа советских танков и САУ (к началу войны Германии против СССР в советских войсках состояло и поступило на вооружение до конца 1941 году всего 28,2 тысячи танков и САУ, в 1942 году состояло и поступило всего 35,7 тысячи машин, в 1943 году – 47,9 тысячи, в 1944 году – 59,1 тысячи, в 1945 году – 48,9 тысячи)[289], немецких пехотных дивизий для ведения обороны было уже недостаточно, и вермахт оказался вынужден рассредоточивать свои танковые соединения для противодействия атакам и прорывам бронетехники противника на широком фронте. Причем существенно увеличить число танковых дивизий немцы не могли по причине не столько отсутствия промышленного потенциала (хотя за все время войны Германия произвела всего лишь 42,7 тысячи танков и САУ, которые действовали на разных фронтах)[290], сколько недостатка личного состава для укомплектования как непосредственно танковых, так и мотопехотных, артиллерийских, инженерно-саперных, разведывательных, автотранспортных и тыловых частей этих дивизий.
   Сведения о динамике соотношения сил и средств на Восточном фронте свидетельствуют, что общее количество танков и САУ в действующей здесь немецкой армии, включая части и соединения ее союзников, не превышало 6 тысяч единиц, причем, по некоторым оценкам, в начале мая 1945 года в немецких войсках еще насчитывалось около 4500 машин[291]. Вместе с тем, по данным Мюллер-Гиллебранда[292], на 1 января 1945 года в наличии было 13 173 танка и САУ, а на 1 февраля – 13 362, хотя их производство за эти же месяцы составило 1721 и 1210 машин соответственно. Такие данные показывают, что широко распространенное мнение, будто бы танковая промышленность Германии с трудом удовлетворяла потребности армии в боевых машинах и это вызывало необходимость изменений организационной структуры танковых и моторизованных соединений в 1944–1945 годах, не совсем верно.
   Валовой продукции военной промышленности Германии за 1944 год хватило бы на то, чтобы полностью вооружить и оснастить 225 пехотных и 45 танковых дивизий[293]. К началу 1945 года в резерве вооруженных сил Германии оставалось 2700 орудий, 5390 танков и штурмовых орудий, 3200 самолетов[294]. Германская промышленность в 1944 году с избытком обеспечила армию боевой техникой, которую уже невозможно было полностью использовать на поле битвы в связи с нехваткой личного состава для комплектования полноценных соединений, в том числе танковых и моторизованных (панцер-гренадерских) дивизий, включающих танковые, моторизованные, артиллерийские, пехотные, саперные, разведывательные части, автопарк и материально-техническую базу.
   Так, офицер танковых войск Отто Кариус свидетельствует, что в 1945 году при комплектовании 512-го истребительного батальона самоходной артиллерии экипажей хватило только для 30 боевых машин[295]. По информации полковника Ганса (Ханса) Люка (Hans-Ulrich Luck und Witten)[296], когда 25 января 1945 года 21-я танковая дивизия получила новое вооружение перед отправкой на Восточный фронт, экипажи танков и самоходных орудий пришлось спешно комплектовать из плохо обученных солдат резервного батальона. То же самое относится и к немецкой авиации. Гудериан отмечает[297], что еще 29 июня 1944 года, когда рейхсмаршал авиации Герман Геринг предложил командующему 3-м воздушным флотом фельдмаршалу Гуго (Хуго) Шперрле (Hugo Sperrle) выделить для этого флота 800 самолетов-истребителей, выяснилось наличие экипажей только для 500 машин. Касаясь артиллерии, по некоторым данным[298], к началу марта 1945 года на вооружении германских войск имелось 2295 шестиствольных пусковых установок реактивных снарядов, но 311 из них оставались невостребованными на складах. В связи с этим значительная часть боевых машин и вооружения в конце войны досталась советской армии или ее союзникам в качестве военных трофеев.
   Именно постоянная нехватка подготовленного личного состава обусловила необходимость периодических организационно-штатных изменений структуры не только танковых и моторизованных, но также и пехотных (гренадерских) дивизий, что подробно рассматривает в своей работе генерал Мюллер-Гиллебранд[299].
   С другой стороны, формирование новых и действия уже созданных танковых и моторизованных частей и соединений германской армии ограничивал дефицит горючего. С весны 1943 года англо-американская авиация начала бомбардировки промышленных райнов Рура и Силезии, а затем центров нефтедобычи и производства горючего в Венгрии и Румынии.
   Отсутствие горючего, естественно, снижало подвижность всей германской армии, но наиболее существенным образом это влияло на боевые возможности бронетанковых войск. С другой стороны, Красная армия была полностью обеспечена топливом и горюче-смазочными материалами, так что имела преимущество в данном компоненте организации военных действий, существенным образом увеличивавшее маневроспособность советских танковых и механизированных частей и соединений.
   Таким образом, не превосходя противника в подвижности и уступая ему в силах, немецкие военачальники не могли (находясь в приблизительно равных прочих условиях с русскими по качеству разведки, оснащения, снабжения и т. д.) ни опередить врага, ни ударить по нему как следует. Поэтому Гудериан впоследствии говорил о нарушении основополагающего принципа: «Klotzen, nicht Kleckern!» – «Бить, так бить!»[300] В результате маневренная оборона превратилась в малоэффективные контрудары и контратаки отдельных оперативных танковых групп, как это было в период с осени 1943 до января 1945 года под Кривым Рогом, Фастовом, Житомиром, Уманью, Тернополем, Сандомиром, Шауляем, Секешфехерваром.
   К идее маневренной войны против русских примыкала идея «эластичной» обороны на Восточном фронте, которая выдвигалась специалистами Генерального штаба сухопутных войск. Специфика такой обороны заключалась в предоставлении фронтовому командованию свободы отступления в зависимости от оперативной обстановки, в целях своевременного отвода основной массы личного состава и техники на тех направлениях, где противника сдерживать не удается (по свидетельству Гудериана[301], генерал Людвиг Бек (Ludwig Beck), находясь на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, пропагандировал ведение боевых действий методом «подвижной обороны» и ввел его изучение в качестве одного из видов боя, однако понятие «подвижная оборона» отличалось полной неясностью, а согласно уставам это был просто сдерживающий бой, так что изучение было прекращено командующим сухопутными войсками генералом Вернером Фричем (Werner Fritsch).
   Сам Гудериан в качестве «эластичной» обороны предлагал создание главного рубежа обороны (нем. Grosskampflinie) не на глубине 2–4 километра от первой оборонительной полосы (нем. Hauptkampflinie), как это диктовалось приказами германского главного командования, а за 20 километров от переднего края[302]. С его точки зрения, это позволяло по усмотрению фронтовых командиров отвести войска перед началом наступления противника, чем избежать потерь от мощного артиллерийского огня русских, а противника, напротив, вынуждало вновь подготавливать свое наступление, натолкнувшись на хорошо подготовленный рубеж обороны.
   По поводу такого метода ведения обороны Гитлер приводил следующие возражения: 1) единственная эффективная форма обороны – это фронтальная позиционная оборона, преодоление которой представляет наибольшие трудности для противника; 2) заблаговременное отступление освобождает силы противника, получающего свободу маневра и концентрации войск на новых направлениях удара, причем организация отвода войск требует дополнительного времени, которого в условиях вражеского наступления и так не хватает; 3) отступление всегда приводит к потере части боевой техники, следовательно, войска лишаются боеспособности, не принося никакого вреда противнику; 4) отступление ухудшает моральное состояние войск и снижает их боевой дух[303]. Аналогичное мнение высказывал и Гальдер, заметивший, что отступление не только дает свободу действий противнику, но и препятствует своевременной переброске соединений на угрожаемые участки в кратчайший срок, поскольку выводить части, продумывая организацию их отвода на запасные рубежи, возможно лишь до тех пор, пока удерживается фронт[304]. Кроме этого, в декабре 1943 года Гитлер указывал генералу Цейтцлеру, что даже отход на более короткий рубеж не позволит удержать оборону, если части утратили мобильность[305].
   Обоснованность данных соображений подтверждают воспоминания советских военачальников. Так, касаясь действий 8-й гвардейской армии 1-го Белорусского фронта в ходе летнего наступления 1944 года на люблинском направлении в Белоруссии, маршал Василий Чуйков отмечает (об этом же упоминает и маршал Константин Рокоссовский), что советские войска сталкивались с преднамеренным заблаговременным отходом основных сил противника на 20 километров на запасные позиции[306]. По мнению Чуйкова, высокая подвижность и маневренность немецких войск, а также лесисто-болотистая местность особенно способствовали тактике так называемой «эластичной» обороны – поэтапной смены оборонительных рубежей, сопровождаемой внезапными контрударами. Для наступающего это оборачивалось затяжными маневрами, организацией дополнительных разведывательно-поисковых мероприятий, приводило к частому и напрасному развертыванию сил, в особенности артиллерии, а также неоправданному расходу боеприпасов. Поэтому, планируя операции, штаб 8-й армии в качестве одной из основных целей ставил «прихватить» немцев на их позициях и не дать выйти из соприкосновения с превосходящими советскими силами. Для этого применялся оперативно-тактический прием ведения разведки боем по всему фронту, которая, в зависимости от результата, или ограничивалась выявлением системы огневых средств противника, или перерастала после короткой (2–3-часовой) паузы в полномасштабное наступление атакующих группировок, заранее выдвинувшихся на исходные позиции.
   Следовательно, применение «эластичной» обороны оказывалось успешным, пока к этому не приспосабливался противник. Затем данный метод ведения боевых действий приводил к тем негативным последствиям, на которые указывали Гитлер и Гальдер. Соответственно, когда назначенный на должность начальника Генерального штаба сухопутных войск генерал Гудериан предложил Гитлеру, чтобы при строительстве укреплений за первой полосой обороны в 20 километрах возводить вторую, более мощную, на которую заблаговременно отводить войска перед началом наступления русских, Гитлер справедливо возразил, что это означает бессмысленное оставление территории[307]. С точки зрения участника войны генерала Дмитрия Лелюшенко[308], разрешение вести маневренную оборону означало узаконенное бегство.
   В общем, планируя свои действия в 1943 году, немецкое военное руководство должно было учитывать такие объективные факторы, как все возрастающее численное и материальное преимущество противника; отсутствие своего превосходства в подвижности во все время, кроме короткого летнего периода; необходимость бороться за территорию, чтобы как можно дольше пользоваться ресурсами и не допустить усиления противника за счет людского потенциала; неизбежное рассредоточение ударных сил при невозможности создания устойчивой обороны из-за общего превосходства противника в силах и средствах. После Курской битвы действие этих факторов привело к тому, что оптимальным способом реализации стратегии Гитлера по затягиванию проигранной войны осталась упорная борьба за каждый участок территории, основывающаяся на оборонительных действиях, приспособленных к условиям местности и погоды, с использованием различных тактических и технических ухищрений и обращением в свою пользу каждой крупной и мелкой ошибки противника. Эпоха крупных операций для немцев закончилась и вскоре после этого произошла соответствующая смена военачальников – в 1944 году на место фельдмаршалов Эриха Манштейна и Эвальда Клейста пришли организаторы обороны Вальтер Модель и Фердинанд Шернер.
   Вместе с тем инициатива, на короткое время захваченная немцами перед Курской битвой, а также наступление весенне-летнего времени, когда погодные условия разрешали их войскам наибольшую подвижность, обязывали германское командование предпринять что-либо, чтобы предотвратить прогнозируемое негативное развитие войны на Восточном фронте.

   Поскольку ни маневренные действия, ни «эластичная» оборона объективно не могли быть использованы в качестве методов «истощения» советских войск, немецкому командованию оставалось обратиться к проведению частных наступательных операций крупного масштаба там, где это позволяла оперативная обстановка.
   Начало таких операций немецкого командования было положено указанным выше контрнаступлением войск группы армий «Юг» в феврале – марте 1943 года. В дальнейшем они были проведены на Восточном фронте под Курском, в Померании – в районе Штаргарда, а также Венгрии – в районе озер Веленце и Балатон, а на Западном фронте в Арденнах. Независимо от объявленных стратегических и оперативных целей, эти операции предпринимались в интересах обороны и отличались ограниченной шириной фронта наступления, краткосрочностью, стремлением использовать недолговременные, естественно сложившиеся факторы условий местности, погоды и оперативной ситуации, благоприятные для внезапных наступательных действий. Инициатива проведения частных наступательных операций принадлежала немецкой армии и ее союзникам, выбиравшим такой район и время наступления, где действия или бездействие противника, транспортные возможности и конфигурация фронта позволяли заблаговременно сосредоточить ударные группировки, в основном бронетанковых войск, поскольку массирование бронетехники оставалось для германского командования постоянным решающим условием обеспечения эффективности операции.
   Вместе с тем, проводя частные наступательные операции в оборонительных целях, германское военное руководство фактически точно так же вынуждено было истощать противника методами «сокрушения», навязывая крупномасштабные боевые действия, вероятные большими потерями для обеих сторон. Поэтому от германских войск в этих операциях требовалось обеспечить большое качественное превосходство на оперативном и тактическом уровне ведения боевых действий, иначе они могли быть «обескровлены» раньше противника.
   В качестве объекта самой крупной частной наступательной операции за время войны была избрана дуга линии фронта под Курском.

2.3. Формирование оперативного плана весенне-летней кампании 1943 года на Востоке – замысел операции «Цитадель», его обсуждение и окончательное утверждение

   Генерал Буссе отмечает[309], что для этого важнее всего было определить следующее: 1) где с наибольшим эффектом можно нанести удар по местам приготовления советского наступления; 2) где можно найти район/объект, который бы соответствовал ограниченным силам, которыми располагал вермахт для наступления на Восточном фронте; 3) когда выгоднее всего начать наступление. По информации Буссе, к началу мая германскому командованию стали ясны места расположения стратегических резервов противника и возможные направления его главных ударов: 1) три группировки против правого фланга и центра группы армий «Юг»; 2) одна основная группировка (пять или шесть армий), в составе которой находились многочисленные танковые соединения, располагалась перед северным флангом группы армий «Юг» и южным флангом группы армий «Центр»; 3) одна мощная группировка перед восточным и северным участками Орловского выступа; 4) одна группировка перед центральным участком группы армий «Север»; 5) одна группа стратегического резерва советской Ставки Верховного главнокомандования в районе Москвы. Отдел иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск (немецкая военная разведка), оценивая силы Красной армии в каждом из этих районов, пришел к выводу, что главный удар противника следует ожидать в полосе группы армий «Юг». Вероятно, цель удара состояла в том, чтобы прорваться между группами армий «Центр» и «Юг» и окружить группы армий «Юг» и «А», прижав их к побережью Черного и Азовского морей. Кроме того, ожидалось, что одновременно враг нанесет удар по Орловскому плацдарму группы армий «Центр». Цель этой вспомогательной операции заключалась, по-видимому, в том, чтобы отрезать германские войска в районе Орла, а затем окончательно прорвать фронт. По сравнению с этим любые другие операции, которые можно было ожидать из оставшихся районов сосредоточения, имели гораздо меньшее значение. Приведенная выше оценка расположения сил Красной армии позволяла уверенно предполагать, что главный удар противника будет нанесен в районе Харькова и к северу от него. Поэтому именно здесь было возможно с наибольшим эффектом помешать приготовлениям советских войск к их наступлению. Кроме того, выступ фронта, образовавшийся в этом же районе у Курска, соответствовал по своим размерам количеству сил, имевшихся в распоряжении германского командования для организации наступления. С уничтожением этого выступа цель наступления была бы достигнута, при одновременном сохранении численности германских войск на данном участке за счет сокращения протяженности линии фронта.
   Таким образом, если конкретизировать, ликвидация «курского балкона», во-первых, позволяла германскому командованию сократить протяженность Восточного фронта (приблизительно на 270 километров)[310] и высвободить резервы. Во-вторых, по транспортным условиям здесь стало возможно с наименьшими трудностями осуществить сосредоточение сил и средств, достаточных для ограниченного наступления, а также привлекала в целом танкодоступная местность, не препятствующая продвижению танковых и мотомеханизированных частей. В-третьих, наступление решили предпринять против наиболее сильного сектора вражеской обороны, где, по данным разведки, концентрировалось максимальное количество войск и стратегических резервов советского командования, поэтому успех здесь сразу разрешал задачу максимального ослабления противника. В-четвертых, период времени года (поздняя весна – лето) особо благоприятствовал наступательным действиям немецкой армии, подвижность и маневренность которой в сильной степени зависели от колесного автотранспорта.
   Генерал Цейтцлер отметил, что наступление на Курск наименее рискованно, не потребует предварительных уступок территории и не вызовет необходимости задействовать большие резервы[311]. Вместе с тем, чтобы отвечать этим требованиям, вначале операция задумывалась как быстрый упреждающий удар по ослабленному в предыдущих боях противнику.
   По некоторым данным[312], замысел нанести упреждающий удар по советским армиям, занимающим Курский выступ Восточного фронта, принадлежал Манштейну и был доведен им до германского главного командования в феврале 1943 года, во время проведения подготовленного Манштейном контрудара группы армий «Юг». Первые приказы о подготовке к наступлению на смежных флангах групп армий «Центр» и «Юг» поступили в штабы этих групп армий в начале марта (в частности, в штаб группы армий «Центр» – 7 марта)[313]. Германское командование торопилось использовать результаты контрудара группы армий «Юг» против советских войск Воронежского и Юго-Западного фронтов. Поэтому общую подготовку к наступлению на противника в районе Курска – перед фронтом 2-й армии группы «Центр» – было предписано начать оперативным приказом № 5 от 13 марта 1943 года тогда, когда еще шли бои за Харьков, взятый 14-го числа.
   В директиве о ведении боевых действий в ближайшие месяцы, утвержденной приказом ставки вермахта № 5, было указано, что летом следует ожидать нового крупного наступления русских, поэтому задача состоит в том, чтобы на одном из участков фронта упредить действия противника и навязать здесь свою волю, а на других – создать прочную оборону и ослабить противостоящие вражеские войска[314]. В качестве первоочередных мероприятий приказ предусматривал повышение боеготовности войск, предназначенных для наступления (пополнение личным составом и техникой, предоставление отдыха, повышение уровня боевой подготовки), а также максимальное укрепление тех участков фронта, где предполагаются только оборонительные действия (усиление частей тяжелым оборонительным оружием, совершенствование позиций в инженерном отношении, установка минных заграждений, оборудование тыловых опорных позиций, создание подвижных резервов, включая артиллерийские группы). Командующим группами армий было указано к 25 марта сообщить в ставку о своих планах. Вместе с тем основная часть оперативного приказа № 5 была посвящена совершенствованию обороны по всему Восточному фронту, причем ставка вермахта направила командованию групп армий карты с указанием рубежей, предназначенных для оборудования тыловых опорных позиций.
   По свидетельству генерала Георга Гребена (Georg-Peter Groeben)[315], который до конца июля 1943 года был начальником оперативного отдела штаба 2-й полевой армии группы армий «Центр», а затем занял такую же должность в штабе этой группы армий (в то время еще в звании полковника), Генеральный штаб сухопутных войск первоначально планировал разбить советские войска в районе к западу от Курска фронтальным наступлением 2-й армии, к которой с юга должна была присоединиться 4-я танковая армия группы «Юг».
   Начальник штаба 4-й танковой армии группы армий «Юг» генерал Фридрих Фангор (Friedrich Fangohr) указывает[316], что, по его сведениям, командование группы армий первоначально планировало начать наступательную операцию 27 марта 1943 года. Однако из-за двух решающих факторов от этого плана пришлось отказаться. Для формирования ударной группировки на южном крыле группы армий «Центр» приказ № 5 требовал высвободить дополнительные силы за счет отвода войск 4-й и 9-й армий группы «Центр» из района Вязьмы на сокращенную линию фронта (позиция «Буйвол», нем. Buffel). Однако недостаток в средствах для железнодорожных перевозок, обострявшийся атаками партизан, привел к невозможности осуществить стратегическое сосредоточение сил, выделенных для такого полномасштабного наступления, в отпущенное время. Кроме того, сезон распутицы начался в 1943 году в конце февраля, раньше, чем это ожидалось, поэтому мобильные боевые действия стали невозможными.
   В докладе командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Ганса-Гюнтера Клюге (Hans-Guenther Kluge) от 24 марта, определяющем состав сил, предназначенных для участия в наступлении, было отмечено, что пополнение личным составом, техникой и проведение боевой подготовки ударных соединений в соответствии с приказом № 5 будет окончено только к 20 апреля, а их сосредоточение под управлением штаба 9-й армии, который с 25 марта отвечает за подготовку операции, предположительно завершится к 1 мая[317].
   Доклад Клюге соответствовал предложениям командующего 9-й армией генерала Вальтера Моделя, которые были представлены к 9 апреля в виде проекта и заключались в проведении глубокого охватывающего маневра с целью разгрома всех сил противника, сосредотачиваемых им для обороны «курского балкона»[318]. К тому времени Модель заслужил высокую военную репутацию умелой организацией оборонительных боев 9-й армии группы «Центр» в районе Ржев, Вязьма, а затем мастерски провел отступление оттуда в ходе уже упоминавшейся операции «Бег буйвола», позволившей перебросить 10 дивизий 9-й армии из района Смоленск, Ельня, Ярцево в район южнее и восточнее Брянска, для последующего удара на Курск. Однако, как отмечает Манштейн, Моделю пока не удавалось добиться крупных побед в качестве военачальника, проводящего наступательные операции (в действительности в апреле – мае 1942 года Модель организовал успешную наступательную операцию под кодовым наименованием «Зейдлиц», проведенную со 2 по 13 июля силами четырех танковых и пяти пехотных дивизий 9-й армии, которые концентрическим наступлением в районе юго-западнее Ржева нанесли серьезное поражение 39-й армии Калининского фронта: по немецким данным, в результате операции было взято в плен до 30 тысяч солдат и офицеров противника, захвачено или уничтожено 218 танков, 591 орудие, свыше 1300 минометов и пулеметов, хотя сам Модель этим наступлением уже не руководил, поскольку в мае 1942 года был тяжело ранен и отправлен на лечение в Германию)[319].

   Фамилия Модель (нем. Model) означает «образец» или «образцовый», что точно характеризует внутреннюю психологическую мотивацию Вальтера Моделя. Сын учителя музыки, он стремился доказать свое превосходство над сослуживцами, происходившими из потомственных военных семей, и в результате приучился оказывать грубое давление на людей, не принимая в расчет ничего, кроме необходимости достижения поставленных перед собой целей. Годы службы в германской армии сделали Моделя типичным военным, чуждым увлеченности абстрактными идеями, поэтому он без колебаний жертвовал чужими жизнями и интересами, но делал это прагматично и, главное, добивался реальных результатов.
   По мнению С. Ньютона[320], Модель являлся типичным профессиональным военным, главной целью жизни которого является достижение военной славы, получение наград и успешная служебная карьера в армии. Соответственно стиль военного руководства Моделя отличался безжалостностью и полным пренебрежением к формальным правилам. Кроме этого, Модель придерживался крайне узкого и прагматичного взгляда на организацию боевых действий, цинично пренебрегая общими интересами в личных целях и стремясь любыми средствами обеспечить благоприятное развитие ситуации лишь там, где он сам отвечал за результат. Так, зимой 1944 года Модель изъял из группы армий «Север» в три раза больше соединений, чем это было допустимо обстановкой, чтобы передать их в группу армий «Юг», куда его назначали командующим. Весной 1944 года Модель добился от главного командования ошибочного решения передать под его управление в группу армий «Северная Украина» две танковые дивизии 56-го танкового корпуса из состава группы «Центр». Он убедил Гитлера, что главной целью летнего наступления русских будет его группа армий. В результате группа армий «Центр» оказалась лишена танкового оперативного резерва непосредственно перед мощнейшим ударом противника. Однако затем, когда самого Моделя перевели на центральный участок фронта, он забрал эти дивизии обратно как раз накануне советского наступления теперь уже на львовском и рава-русском направлениях. Эти факты убедительно доказали нежелание и неспособность Моделя видеть весь Восточный фронт в целом, так как его интересовали только ресурсы подчиненного ему участка фронта, что бы ни происходило в других местах.
   Неоспоримые военные успехи привели Моделя к вершине военной карьеры – в 1944 году он некоторое время фактически единолично командовал основной и наиболее боеспособной частью войск Восточного фронта, совмещая руководство группами армий «Центр» и «Северная Украина». Однако его полководческих дарований все равно оказалось недостаточно для того, чтобы не только остановить, но даже задержать на долгое время наступление Красной армии на запад.
   По оценке генерала Гудериана[321], Модель являлся храбрым и неутомимым военачальником, который умел применять свои способности в бою и пользовался доверием солдат, но при этом оставался нехорош для ленивых и неспособных подчиненных, потому что он решительно добивался своего.
   По мнению генерала Хассо Мантейфеля[322], Модель был очень хорошим тактиком, причем лучше показывал себя в обороне, чем в наступлении. Он очень хорошо понимал возможности войск, но его манеры были грубыми, а методы руководства неприемлемыми для стиля работы органов управления германской армии, хотя и то и другое нравилось Гитлеру.
   По свидетельству Фридриха Меллентина[323], Вальтер Модель был живой, вспыльчивый, невысокого роста генерал, смелый, знающий и трудолюбивый, типичный представитель германского Генерального штаба, никогда не расстававшийся со своим моноклем, который обладал большой энергией, но оказался несколько непоследователен в своих методах, причем, будучи склонен к мелочной опеке, лично указывал командирам корпусов точное расположение их частей.
   Болезненную привязанность Моделя к моноклю отметил не только Меллентин, но и другие знакомые с ним офицеры. С точки зрения психологии пристрастие к использованию монокля, лорнета, стека, трости и других подобных предметов, не оправданное объективными причинами или состоянием здоровья, означает внутреннюю неуверенность человека и его стремление обеспечить жесткий самоконтроль. По-видимому, внешне грубый и самоуверенный Модель внутренне был довольно робок и хотел скрыть это, постоянно контролируя свои эмоции и поведение на физическом уровне с помощью монокля. Согласно свидетельствам некоторых военных, служивших под командованием Моделя[324], он всегда чего-то боялся, так как постоянно требовал подробных докладов о положении, количестве здоровых и раненых солдат, участвующих в бою частях и т. д.

   Согласно предложениям Моделя, Оперативный отдел штаба группы армий «Центр» к 12 апреля подготовил проект плана наступательной операции под кодовым названием «Цитадель» (нем. Zitadelle), представленный Гитлеру и Цейтцлеру[325] (см. рис. 1.2.3). По мнению маршала Баграмяна[326], смысл названия состоял в том, что германское военное руководство собиралось упорно оборонять Восточную и Западную Европу – две крайние части «Крепости-Европа», и при этом решительными вылазками из ее центра – Германии, то есть цитадели этой крепости, истощать силы противника. В то же время, по информации немецкого военного историка В. Герлица (Walter Gürlitz)[327], название операции означало, что она представляет наступление на укрепленный оплот сопротивления русских. Последнее, по-видимому, ближе к истине.
   В проекте фигурировали следующие основные положения[328]: 1) противник временно перешел к обороне и укрепляет свои позиции перед фронтом 2-й и 2-й танковой армий, намереваясь приложить все усилия, чтобы удержать плацдарм западнее линии Белгород, Курск, Тросна, завоеванный им в ходе зимнего наступления; 2) для уничтожения противника на этом плацдарме предлагается наступление 9-й армии на юг с целью захвата Курска и окружения противника во взаимодействии с войсками группы армий «Юг»; 3) 9-я армия наступает тремя ударными группировками с фронта Тросна – Малоархангельск в направлении на Щигры, Курск и Фатеж, продвигаясь главными силами до возвышенностей севернее и восточнее Курска, тогда как западная и восточная группы обеспечивают фланги и образуют внешний и внутренний фронт окружения; 4) сосредоточение ударных соединений 9-й армии проходит в период с 24 апреля по 4 мая, они приводятся в боеготовность к 10 мая, материальная подготовка операции завершается к 15-му числу этого месяца – желательный срок начала наступления; 5) ввести противника в заблуждение относительно времени и направления главного удара можно лишь посредством тактической внезапности; 6) противник будет опираться на заранее подготовленную позиционную оборону и проводить контрудары с западного и восточного направлений; 7) расчет времени наступления – два дня на прорыв главной полосы обороны противника и четыре дня для выхода к Курску; 8) непременным условием выполнения предстоящих задач является пополнение личного состава, вооружения и техники, в особенности поступление новых танков и самоходных орудий, а также подкрепление авиации дополнительными летными частями пикирующих бомбардировщиков и истребителей.
   В свою очередь, командование группы армий «Юг» в начале апреля сняло с фронта управление 4-й танковой армии и вывело его в тыл, в район Днепропетровска, поставив задачу провести пополнение и подготовку ударных соединений, выделяемых для операции[329]. Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн рассчитывал, что 4-я танковая армия и вновь сформированная оперативная группа «Кемпф», предназначенная для обеспечения наступления ударной группировки с востока, будут фактически готовы к активным боевым действиям в середине мая[330]. Этот срок и был предложен командованием группы для начала операции.
   Указанные соображения и расчеты фактически предопределили всю дальнейшую организацию германского наступления на Курск.
   Генеральный штаб сухопутных войск доработал проект группы армий «Центр» с учетом предложений группы армий «Юг», и 15 апреля, через две-три недели после стабилизации линии фронта (пока оперативная пауза еще была объективно обусловлена распутицей), Гитлер подписал приказ № 6, которым санкционировал наступление по плану «Цитадель» и определил войскам ближайший срок готовности – 3 мая 1943 года.
   В оперативном приказе № 6, содержащем общие положения плана операции «Цитадель», было указано, что наступление должно дать германской армии инициативу на Восточном фронте на весну и лето текущего года; для этого требовалось добиться цели наступления – окружения и уничтожения противника в районе Курска, путем использования внезапности и максимального массирования ударных сил на узком участке, чтобы, используя местное подавляющее превосходство во всех средствах наступления, пробить оборону противника одним ударом и, перебросив силы из глубины для прикрытия флангов ударных группировок, обеспечить продвижение в максимально быстром темпе, лишив противника возможности избежать окружения и вовремя подтянуть мощные резервы с других участков фронта[331]. В приказе устанавливались начальные и конечные рубежи наступления (в итоге планировалось выйти на линию река Короча, Скородное, Тим, восточнее Щигры, река Сосна). В качестве даты начала сосредоточения ударных группировок было определено 28 апреля, а непосредственно операция должна была проводиться на шестой день после этого, самое раннее – 3 мая. Для успеха наступления, по изложенному в приказе мнению германского командования, решающее значение имеет то, чтобы противнику не удалось наступательными действиями на других участках фронта заставить отсрочить наступление по плану «Цитадель» или же преждевременно отвести участвующие в нем соединения. Для этого следует предпринять активные подготовительные мероприятия по обороне на всех угрожаемых направлениях. Кроме этого, Гитлер объявил, что в случае планомерного развития операции он оставляет за собой право незамедлительно начать наступление на юго-восток, по плану «Пантера», с целью окружения войск советского Юго-Западного фронта.
   Приказ № 6 содержал лишь общие положения плана операции, отражающие намерения и требования германского главного командования, поэтому оперативно-стратегическое командование групп армий (далее – оперативное командование) должно было к 24 апреля доложить о мероприятиях по подготовке наступления, указывая группировку войск, распределение частей резерва главного командования и планы взаимодействия с военно-воздушными силами. Однако хотя усиление ударных группировок вермахта на северном и южном фасах Курского выступа стало производиться уже с марта 1943 года, но срок начала наступления, указанный в приказе № 6, оказался нарушен из-за сомнений немецкого оперативного командования в реализуемости плана операции. Оперативное командование групп армий не предоставило Главному командованию детальные планы операции. В связи с этим 3–4 мая 1943 года в Мюнхене было проведено специальное совещание, где кроме Гитлера присутствовали также представители Верховного командования и Генерального штаба вооруженных сил, начальник Генерального штаба сухопутных войск со своими ответственными работниками, министр вооружений Шпеер, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге, командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн, командующий 9-й армией группы армии «Центр» генерал Модель, главный инспектор бронетанковых войск генерал Гудериан и начальник Генерального штаба военно-воздушных сил генерал Йешоннек (Ешоннек, Hans Jeschonnek).
   На совещании генерал Модель представил сведения о мерах противника по укреплению противотанковой обороны и заявил, что в сложившихся условиях для преодоления главной оборонительной полосы неприятеля необходимо около недели[332] (в проекте плана на выполнение данной задачи отводилось два дня. – П.Б.).
   По свидетельству Манштейна[333], поскольку такое увеличение времени операции позволяло русским заблаговременно перегруппировать свои войска и избежать окружения, Гитлер признал необходимым усилить танковые части прорыва новыми тяжелыми и сверхтяжелыми машинами, а также приблизительно удвоить общее число задействованных в операции танков и САУ. Это требовало отсрочки наступления до 10 июня, поэтому Манштейн и Клюге якобы высказались против, причем Клюге утверждал, что глубина советской обороны не может достигать 20 километров, как это было видно на представленных Моделем данных аэрофотосъемки. Очень важно, что данные Генерального штаба Красной армии свидетельствуют в пользу мнения фельдмаршала Клюге – подготовка оборонительных рубежей на Курском выступе велась нарастающими темпами в мае и июне, так что на эти месяцы пришлась наибольшая доля оборонительных работ: по траншеям и ходам сообщения она достигала 82 %, по дерево-земляным огневым точкам – 70 %, по установке мин – 90 % общего объема (в частности, в апреле в полосе обороны Воронежского фронта было установлено всего 10 643 противотанковые мины и построено 104 километра противотанковых препятствий, а к июлю общее количество установленных мин достигало уже свыше 600 тысяч, а протяженность препятствий – до 500 километров)[334]. К 10 мая в полосе Воронежского и Центрального фронтов был полностью подготовлен только первый оборонительный рубеж глубиной около 5–6 километров, тогда как работы над вторым рубежом, который строился в основном силами местного населения, были еще далеки от завершения.
   Таким образом, информация советского Генерального штаба подтверждает предположение американского военного историка С. Ньютона[335], что Модель постепенно пришел к отрицательной оценке вероятности добиться успеха в наступлении на Курск, поэтому стремился избежать его и умышленно преувеличивал оборонительные возможности советской стороны в расчете на отказ главного командования от проведения операции. Впрочем, также вероятно, что Модель, который никогда ранее не организовывал крупных наступательных операций, просто сомневался в своих возможностях и поэтому намеренно преувеличивал силу советской обороны, чтобы, во-первых, получить больше войск. Во-вторых, любые удобные предлоги для откладывания операции «Цитадель» служили Моделю средством дождаться наступления Красной армии, благодаря чему вновь оказаться в привычной ситуации обороняющейся стороны.
   Согласно воспоминаниям Манштейна[336], он лично высказался в том смысле, что пополнение немецких войск танками будет намного меньше одновременного поступления танков к противнику, который при этом успеет еще больше укрепить свои позиции. Кроме этого, из-за отсрочки будет упущен момент слабости русских войск, а советское командование, накопив стратегические резервы, может попытаться атаковать на других участках. Также требовалось учитывать катастрофическое положение итальянских и немецких войск в Северной Африке (капитулировали 7–13 мая. – П.Б.), что позволяло предположить скорое согласование наступательных действий русских и англо-американских войск. Против отсрочки высказался также и Ганс Йешоннек. Гудериан предложил сосредоточить все силы танков на одном направлении – северном или южном фасе выступа.
   Однако, как и на многих совещаниях в присутствии Гитлера, Манштейн высказывал свое мнение с колебаниями[337], что вообще присуще специалистам-аналитикам в области решения сложных задач социального характера, поскольку они прогнозируют различные комбинации событий, имеющие разные доли вероятности и приводящие к прямо противоположным результатам. Как следствие, неоднозначность прогноза вызывает сомнения и неуверенность при необходимости сформулировать ясные и конкретные предложения по достижению определенной цели. Поэтому соображения, высказанные Манштейном, так и не позволили Гитлеру окончательно решить вопрос о целесообразности проведения операции «Цитадель».
   По воспоминаниям Гудериана[338], вопрос о летнем наступлении в районе Курского выступа обсуждался на совещаниях в Мюнхене 3 и 4 мая 1943 года по предложению начальника Генерального штаба сухопутных войск Курта Цейтцлера. По плану Генерального штаба, задачей этого наступления было ослабить наступательный порыв русской армии, чтобы создать благоприятные предпосылки для дальнейшего ведения войны на Восточном фронте. Успеху должно было сопутствовать широкое применение новых образцов танков «Тигр» и «Пантера». В начале совещания Гитлер представил присутствующим предложения Цейтцлера и возражения Моделя, доказывающего намерение противника противопоставить немецкому наступлению повышенную концентрацию противотанковых средств в обороне и подвижных танковых и механизированных соединений в резерве. Из этого Модель делал вывод, что от наступления лучше отказаться. По мнению Гудериана, Гитлер находился под впечатлением аргументов Моделя и не решался одобрить план Цейтцлера, поэтому сначала обратился с вопросом к Манштейну, однако ясного ответа не получил, поскольку фельдмаршал сказал, что наступление имело бы успех в апреле, а теперь он сомневается: «Манштейну не повезло, как часто бывало и во время его разговоров с глазу на глаз с Гитлером». Фельдмаршал Клюге, отвечая на аналогичный вопрос, высказался за проведение наступления. Далее Гудериан утверждает, что выступил категорически против наступления, поскольку оно должно было привести к невосполнимым потерям в танках, накопление которых теперь, в преддверии высадки в Европе десанта западных союзников СССР, особенно необходимо. Кроме того, новые танки «Пантера» имеют много конструктивных недостатков, причем их не удастся устранить до начала наступления. Эту точку зрения поддержал только Альберт Шпеер, также выступивший против наступления. В конце совещания Гитлер сказал, что в случае, если наступление закончится отходом на исходные позиции, это будет означать поражение.
   Как видно, в своих воспоминаниях Гудериан несколько противоречит Манштейну, поскольку, если он твердо выступал против наступления, не следовало предлагать проведение одностороннего охвата и концентрацию танковых сил на единственном направлении главного удара.
   Вероятнее, все участники совещания, так или иначе, высказывались неопределенно, поскольку других обоснованных и реально осуществимых планов по поводу действий на Восточном фронте ни у кого не было, а пассивное ожидание означало передачу инициативы противнику с непредсказуемыми последствиями. Вместе с тем, как справедливо отмечают американские военные историки Д. Гланц и Дж. Хауз (David M. Glantz, Jonothan M. House)[339], в тот момент германские военачальники в основном разделяли невысказанное мнение, что их войска всегда будут в состоянии преодолеть вражеские оборонительные позиции, как бы тщательно ни была подготовлена оборона.
   С другой стороны, наряду со стратегическими и оперативными соображениями требовалось учитывать еще и политические, и военно-экономические, и психологические факторы – германское руководство должно было принять меры для нейтрализации негативного морального воздействия, причиненного поражением под Сталинградом.
   Теодор Буссе отмечает[340], что в это время политическая обстановка впервые с начала войны серьезно изменилась к худшему. Нарастающее превосходство западных союзников стало очевидно во время мощнейших бомбардировок Берлина. Силы оси потеряли Тунис, и влияние этого поражения на Италию и на позицию Бенито Муссолини (Benito Amilcare Andrea Mussolini) еще нельзя было увидеть отчетливо, однако оно должно было привести к негативным последствиям. Во время зимних сражений 1942–1943 годов Румыния потеряла две полевые армии и были достигнуты пределы военных расходов этой страны. Таким образом, основные европейские союзники Германии стали ненадежными. В связи с необходимостью изменить ситуацию к лучшему Германии требовалась ощутимая победа, и это означало, что политическая обстановка обязательно будет оказывать влияние на решения командующих при ведении операций на Восточном фронте.
   Генерал Сергей Штеменко, один из руководящих работников Генерального штаба Красной армии, сообщает[341], что советское командование учитывало в своих планах, что после разгрома под Сталинградом престиж Германии среди ее союзников чрезвычайно упал, поэтому ей необходима какая-то военная победа с целью укрепления существующего военно-политического блока европейских государств. Однако для достижения такой победы германское командование должно было отказаться от преднамеренной обороны, согласиться на жертвы и пойти на риск, двинув армию в наступление, даже если это было невыгодно по стратегическим и оперативным соображениям. В связи с этим возникла исключительная ситуация, когда германские войска в силу общего хода событий не могли не наступать и добровольно шли к надвигавшейся катастрофе.
   По мнению генерала Джона Фуллера[342], для того, чтобы склонить русских к заключению сепаратного мира, Гитлеру требовалось демонстрировать силу Германии и тщательно скрывать все следы ее ослабления.
   Как видно с точки зрения политической обстановки, немецкая сторона не могла отказаться от наступления, которое являлось важнейшей политической акцией, демонстрировавшей силу Германии ее начавшим колебаться европейским союзникам – Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии. Соответственно начальник Генерального штаба вооруженных сил фельдмаршал Вильгельм Кейтель на совещании 3 мая заявил, что наступать необходимо из политических соображений[343].
   С военно-экономической стороны круглосуточные бомбардировки англо-американской авиации, проводившиеся со все большей интенсивностью с января 1943 года, постепенно парализовали систему транспортного сообщения на территории Германии. Поскольку немецкая противовоздушная оборона не имела средств адекватного противодействия бомбардировкам, то в течение 1943 года следовало ожидать существенного ограничения транспортных возможностей переброски войск и доставки в действующую армию боевой техники и предметов снабжения. Об этом на совещании говорили Йешоннек и Шпеер.
   Выслушав все изложенные мнения, Гитлер не смог принять окончательного решения и распустил совещание, однако 11 мая направил в войска приказ об отсрочке проведения операции до 11 июня. Дальнейшие отсрочки вплоть до июля якобы были связаны с опозданием прибытия новой боевой техники[344].
   В период ожидания внутри военного руководства Германии продолжался обмен мнениями по поводу предстоящей операции и ее целесообразности ввиду изменения обстановки и переноса сроков наступления.
   При этом особое значение имели не только оперативные и стратегические соображения, но также и вопросы соперничества между главными командными инстанциями сухопутных войск Германии – Генеральными штабами вооруженных сил и сухопутных войск, боровшимися, прежде всего, за распределение войск и боевой техники между подведомственными им театрами военных действий (ТВД). В этой борьбе любая крупная операция позволяла привлечь на фронт ее проведения дополнительные резервы личного состава и техники, которые могли быть там оставлены и после операции, облегчив в дальнейшем решение многих боевых задач. Ведение войны на Восточном фронте контролировал Генеральный штаб сухопутных войск и его начальник генерал Курт Цейтцлер.
   Манштейн достаточно откровенно высказывает свое мнение о генерале Цейтцлере, говоря, между прочим, что он не был и не мог быть начальником Генерального штаба в духе Мольтке или Шлиффена, однако здесь же упоминает, что сотрудничество с ним развивалось в атмосфере доверия, поскольку Цейтцлер отстаивал позицию Манштейна перед Гитлером, причем их хорошему взаимопониманию способствовал бывший подчиненный Манштейна генерал Адольф Хойзингер – начальник Оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск[345].
   Генерал Вальтер Варлимонт констатирует[346], что на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер с самого начала не имел другого выбора, кроме как работать ассистентом Гитлера, но вряд ли кто-нибудь мог бы действовать в этой роли достойнее и лучше Цейтцлера. Геббельс отметил 9 мая 1943 года, что Гитлер полностью удовлетворен работой Цейтцлера, который является самым полезным помощником в проведении Восточной кампании. Однако Цейтцлер отказывался предоставлять подробную информацию Генеральному штабу вооруженных сил, который с осени 1942 года отвечал за ведение войны на всех театрах военных действий, кроме Восточного фронта, поскольку видел в руководстве этого штаба – фельдмаршале Кейтеле и генерале Йодле (Alfred Jodl) – своих конкурентов в части распределения материальных ресурсов, резервов и вооружения. Поэтому, с одной стороны, Цейтцлер скрывал сведения о планах, дислокации и передвижениях германских войск на Восточном фронте, а с другой – использовал все возможности, чтобы контролировать как можно больше армейских формирований. Разногласия обострялись тем, что соединения, поддерживаемые в боевой готовности для операций, вероятных в будущем на Средиземноморском театре, являлись одновременно ядром наступательных сил операции «Цитадель». Дата ее начала все время откладывалась, поэтому становилось все вероятнее, что она совпадет с предполагаемым началом наступления западных союзников СССР в Средиземноморье.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82


   М.: Наука, 2002. Кн. 3: Вторая мировая война: Ист. очерк / Отв. ред. Е.Н. Кульков. 2002. 597 с. С. 357; 50 лет Вооруженных Сил СССР. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1968. 584 с. С. 223, 457; Тыл Советских Вооруженных Сил. С. 14, 21, 25.

83

84

85

   В кн.: Артиллерия Германии во Второй мировой войне. СПб: Издательский дом «Нева», 2003. 64 с. С. 58–59; Беккер К. Военные дневники люфтваффе. Хроника боевых действий германских ВВС во Второй мировой войне / Пер. с англ. А.С. Цыпленкова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 540 с. С. 529; Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 35, 64, 705–706; Шмелев И.П. Бронетехника Германии 1934–1945 гг.: Иллюстрированный справочник / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003. 271 с. С. 145, 162, 174, 208.

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

   Эта идея, усиленно внедрявшаяся в сознание Гитлера бывшим генералом артиллерии баварской армии Карлом Хаусхофером (Гаусгофер, нем. Karl Haushoffer), на практике показала свою полную нежизнеспособность, поскольку на оккупированные территории России никто из западных европейцев выехать не пожелал, включая самих немцев (поселенцев искали среди банатских немцев в Румынии, затем в Дании, Норвегии, Швеции, Австрии и Голландии), и организовать реальную колонизацию этих земель у руководства Германии не получилось (в кн.: Безыменский Л.А. Германские генералы – с Гитлером и без него. М.: Соцэкгиз, 1961. 368 с. С. 155). Даже в Прибалтике, где было задумано отдать голландским крестьянам 500 тысяч гектаров земли в районе города Либавы, из плана поселений ничего не было реализовано, кроме создания двух голландских молочных хозяйств на базе бывших советских колхозов (в кн.: Хаупт В. Группа армий «Север». С. 332–333). (Примеч. авт.)

156

   Во внутренней политике, напротив, национал-социалистским руководством Германии продолжали эксплуатироваться колонизаторские идеи. По воспоминаниям Эриха Манштейна о выступлении Гитлера на совещании в Восточной Пруссии 1 июля 1943 г., в одном из тезисов его доклада затрагивался вопрос о необходимости поддерживать в солдатах уверенность в том, что на Восточном фронте они, прежде всего, борются за жизненное пространство для своих детей и внуков (Манштейн Э. Утерянные победы. С. 528). (Примеч. авт.)

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

   Причем на основании данных о количестве используемого немцами конского состава некоторые авторы утверждают, что подвижность основной массы пехотных частей немецкой армии зависела от гужевой тяги (например, см.: Суворов В. Самоубийство: Зачем Гитлер напал на Советский Союз? М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 384 с.). В действительности, по-видимому, увеличение конского состава определялось сезонной необходимостью приспособления транспорта к местным условиям на Восточном фронте. Когда часть дорог по сезонным условиям становилась практически недоступной колесному автотранспорту, предметы снабжения доставлялись объездными путями, проходимыми для лошадей. В связи с этим характерно, что генерал Теобальд Либ, временно командовавший 42-м армейским корпусом, при выходе из советского окружения под Корсунь-Шевченковском передвигался на лошади и выбрался из котла (хотя лошадь погибла), а командир 11-го армейского корпуса генерал Вильгельм Штеммерман пытался использовать машину-вездеход и был убит, когда машина застряла на обледенелом склоне и попала под обстрел из вражеского противотанкового орудия (в кн.: Карель П. Указ. соч. С. 326–327). (Примеч. авт.)

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →