Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Для того, чтобы улыбнуться, нужно задействовать 40 мышц, а для того, чтобы нажать на курок - 4

Еще   [X]

 0 

Предать – значит любить (Демидова Светлана)

Все наперебой уговаривали Юлю поплакать, излить горе по погибшему мужу, но глаза ее оставались сухими. Она обожала Родиона и не хотела принять даже мысли о его смерти. Нет, не мог он уйти по своей воле, да к тому же таким жутким способом! И еще... Что-то странное увидела Юля на похоронах, только никак не могла вспомнить, сколько ни старалась. А вот Екатерина Георгиевна Кривицкая, бабушка Юлиного мужа, сразу поняла, что именно смутило молодую вдову. Но она промолчит, промолчит и на этот раз. Просто добавится еще одна тайна к тайнам семьи Кривицких, которые она хранит много лет...

Год издания: 2009

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Предать – значит любить» также читают:

Предпросмотр книги «Предать – значит любить»

Предать – значит любить

   Все наперебой уговаривали Юлю поплакать, излить горе по погибшему мужу, но глаза ее оставались сухими. Она обожала Родиона и не хотела принять даже мысли о его смерти. Нет, не мог он уйти по своей воле, да к тому же таким жутким способом! И еще... Что-то странное увидела Юля на похоронах, только никак не могла вспомнить, сколько ни старалась. А вот Екатерина Георгиевна Кривицкая, бабушка Юлиного мужа, сразу поняла, что именно смутило молодую вдову. Но она промолчит, промолчит и на этот раз. Просто добавится еще одна тайна к тайнам семьи Кривицких, которые она хранит много лет...


Светлана Демидова Предать – значит любить

Глава 1

   Когда Юля разговаривала с работниками милиции, слово «тело» у нее никак не ассоциировалось с собственным мужем. Будто бы это было какое-то другое тело. Как из курса физики. Отвлеченное. Тело как объект. То самое, которое погружается в жидкость и выталкивает воду, массой равную собственной. Или – движущееся в пространстве со скоростью, к примеру, близкой к скорости света...
   С того самого момента, когда Юля узнала, что ее муж Родион мертв, она не проронила ни слезинки. Она не плакала и не тосковала, потому что осознать его смерть и поверить в нее не могла. Конечно, Родика уже давно не было дома, но он и раньше часто уезжал. В командировки. С некоторых пор у него была такая работа. Юля уже привыкла быть одна. Ей это даже нравилось, потому что возвращение мужа всегда было праздником для обоих. Сослуживицы Юли часто говорили, что собственные мужья надоели им хуже горькой редьки, а супруги Кривицкие из-за частых отъездов Родиона надоесть друг другу никак не могли.
   К приезду мужа Юля всегда готовила царский ужин, покупала любимое вино. Накануне обязательно посещала косметический салон, где принимала все процедуры, какие мог выдержать ее кошелек. Она встречала Родика нарядно одетой, благоухающей и любящей. Каждая встреча была необыкновенной чувственной встряской, каждая ночь после праздничного ужина по силе чувств была для супругов похожа на первую брачную.
   И вот теперь низкорослый, неприятно толстый капитан милиции по отношению к мужу Юли употреблял слово «тело». В значении – мертвец. Мертвец, холодный и недвижимый... А тело Родиона всегда было горячим и гибким. А его поцелуи... В общем, представить Родика мертвым Юля не могла. Да и случилось все как-то странно. Он пропал неделю назад. Вышел вечером в магазин за хлебом и хозяйственными мелочами и не вернулся. Через три дня по настоянию брата мужа Эдика Юля подала в розыск. Нашли тело – да... тело... – почти сразу. Родион Григорьевич Кривицкий повесился в одном из помещений заброшенного недостроенного универсама, который находился напротив дома, где они с Юлей жили. На шелковом оранжевом шнуре.
   Этот самый шнур фигурировал в деле как доказательство самоубийства. Он был куплен Родионом в тот роковой вечер. Муж и в магазин отправился не столько за хлебом, сколько затем, чтобы купить шнур, который Юля накануне присмотрела и на который у нее не хватило денег. Все, что у нее было с собой, она истратила на продукты к ужину. Этот шнур должен был идеально подойти к старому абажуру, который Юля недавно привезла от родителей и хотела отреставрировать и повесить в кухне над столом. Они с Родиком месяц назад отделали кухню панелями нежного апельсинового цвета, и оранжевый абажур был очень стильной дизайнерской находкой. Юля собиралась очистить старый шелк от пыли, а на местах потертостей пришить бабочек с крыльями из коричневатого тюля. Вот вам и бабочки... вот вам и крылья из тюля...
   После магазина Родик зачем-то отправился в недостроенный универсам. В то, что он планировал там удавиться, Юля поверить не могла. Во-первых, потому, что ее муж, Родион Кривицкий, был эстетом. Он любил все красивое. Развалины универсама были гнойной язвой их района, отвратительнейшим местом, в котором тусовались бомжи, устраивали разборки подростковые банды, справляли нужду все, кто шел мимо и кому именно в этот момент приспичивало. Родион несколько раз звонил в мэрию и требовал, чтобы власти наконец приняли меры и снесли это кошмарное сооружение.
   Во-вторых, Родион был очень веселым и жизнерадостным человеком. Во всех, даже самых отвратительных, ударах судьбы он умудрялся находить особый, жизнеутверждающий смысл. У них с Юлей не было детей. Она страшно переживала по этому поводу, регулярно лила слезы и так же регулярно лечилась. Родик поддерживал ее абсолютно во всех начинаниях: от разнообразия и насыщенности половой жизни (насколько это было возможно при его частых отлучках) до выбора самых дорогих клиник и врачей. Кроме того, в особо интимные моменты он сладко нашептывал жене в ушко, что, если бы у них был ребенок, вряд ли они могли бы сейчас так бесстыдно валяться голяком на кровати и вытворять пируэты, которые и апологетам Камасутры не снились. Видимо, провидение дает им возможность от души насладиться друг другом, а потом, когда они почувствуют пресыщенность плотскими удовольствиями, наградит их желанным ребенком.
   Юля смеялась сквозь слезы и говорила, что никогда не сможет им пресытиться, на что Родик отвечал примерно то же самое. После этого они сплетались в очередной изысканно запутанный клубок и были безмерно счастливы друг другом.
   И вот теперь ей, Юле, пытаются доказать, что ее муж, балагур и весельчак Родион Кривицкий, в одночасье решил, что жизнь не удалась, и повесился в вонючей загаженной трущобе на изящном шелковом шнуре ослепительно-оранжевого цвета.
* * *
   Когда от Юли потребовали опознать тело мужа, она опознала. То, что лежало на столе в морге, безусловно, напоминало Родиона. Да, напоминало, но и только. Юля не могла бы объяснить работникам органов, почему ЭТО – все же не Родик. Если бы она заявила им такое, скорее всего, была бы отправлена к психиатру. Для нее, Юли, Родион Кривицкий, несмотря на хладное ТЕЛО на столе, был по-прежнему жив, а менты пусть думают и делают что хотят. И пусть это тело наконец выдадут. И даже похоронят. А когда все наконец от нее отстанут, Юля станет спокойно ждать своего мужа из неуместно затянувшейся командировки. Ей не привыкать.
   Всеми похоронно-траурными делами занимался брат Родиона – Эдик. Юля только поставила в нужных бумагах несколько подписей, оставаясь совершенно безучастной к процессу. Ее собственная мать несколько раз подступалась к ней с предложениями: «Ты поплачь, доченька, поплачь... легче будет...» – но слезы у Юли, довольно сентиментальной и слезливой по натуре, почему-то никак не образовывались. Ей вовсе не было трудно, тяжело или страшно. Ей было никак. Она мужественно ждала окончания всеобщей суеты вокруг нее, потому что суета мешала ей сосредоточиться на ожидании возвращения Родиона.
   Дню похорон Юля даже обрадовалась: наконец-то все кончится! Она с особым тщанием оделась в черный костюм и повязала голову кружевным темно-серым шарфом – пусть все видят в ней безутешную вдову. Она даже отыскала среди летних вещей огромные солнцезащитные очки с темными стеклами – хотела скрывать от людей абсолютно сухие глаза.
   Юлю начало как-то странно потряхивать в прощальном зале местного морга. То, что лежало в гробу, ее по-прежнему не интересовало. Защищенный темными очками взгляд неожиданно остановился на Эдуарде. Он стоял возле гроба брата с трупно-белым лицом. Возможно, черные стекла Юлиных очков преувеличивали его бледность, но брат мужа гораздо более походил на мертвеца, чем загримированный, а потому будто бы загорелый и даже вполне веселый покойник. Эдик вообще был очень похож на Родиона, что, конечно, вовсе не удивительно, поскольку они являлись близнецами. Юле начало казаться, что Эдик – и есть Родик, а в гроб зачем-то положили муляж, нагнали массовку и сейчас начнут снимать какой-то идиотский триллер про восстание из гроба. Не зря все-таки этот покойничек, которого выдают за Родика, так весел и гладок лицом. Сейчас придут в движение спрятанные в гробу механизмы, и гадкая кукла начнет подниматься со своих кружевных подушек.
   А к Эдику так и льнет его жена Татьяна. Шепчет какие-то слова. Он на нее не обращает ровно никакого внимания. И правильно делает! У него есть своя жена! Она, Юлия! Эдик – это никакой не Эдик, а Родик! И пусть Татьяна не смеет к нему прижиматься! Но тогда делается непонятно, где же Эдик! Неужели в гробу? Нет, это невозможно! Где же, где же Эдик...
   Сначала на кафель траурного зала для прощаний упали темные очки Юли. Потом она сама, надломившись в коленях, стала заваливаться прямо на гроб. Последнее, что отпечаталось в ее мозгу, были сложенные на груди руки покойника. Что-то в них было не так, но Юля не успела с этим разобраться, потому что сознание сначала заволокло сизым туманом, а потом молодую женщину целиком втянула в себя вязкая черная бездна, выдернув ее, как инородный элемент, из зала прощаний.
   Очнулась Юля в автобусе, ей усиленно совали под нос ватку с нашатырем. Возможно, она не сразу сообразила бы, где находится, если бы не гроб, своими острыми краями тершийся ей о колени. Юля мигом все вспомнила. Ей хотелось еще раз вглядеться в Эдика, но спасительных темных очков на ней больше не было, а потому пришлось опустить глаза на ритмично раскачивающиеся кисти. И зачем только гробу эти идиотские кисти, как на знаменах...
   Когда у могильной ямы опять сняли крышку гроба, Юля очередной раз поразилась свежему цвету лица того, кого все называли Родионом. Потом некстати вспомнила, что у покойника было что-то не так с руками. Она осторожно перевела на них взгляд, но сложенные на груди кисти уже прикрыли атласным покрывалом. Не отдергивать же!
   Когда всем велели еще раз попрощаться с покойным, Юля вдруг развернулась и, с невесть откуда взявшейся силой растолкав родственников, сослуживцев Родиона, друзей, быстро прошла прочь от зева могилы и стоящего возле нее гроба к выходу с кладбища. На сегодня с нее хватит. Она и так на пределе возможностей. Ее догнала Татьяна, жена Эдика, попыталась вернуть. В конце концов, ей удалось уговорить Юлю не устраивать представлений. Юля не стала спорить с ней на предмет того, что представления устраивают другие, и послушно вернулась. О крышку гроба уже ударялись комья земли. Страшно закричала Юлина свекровь. Голос был до того леденящ, что перед глазами Юли опять поплыла кладбищенская земля. Поминки из ее памяти выпали вообще, потому что сознание с определенным интервалом заволакивалось мутным маревом, и поминающие наконец постановили уложить новоиспеченную вдову в постель и даже вызвать скорую.
* * *
   Сослуживцы уговаривали Юлю выйти на работу сразу после похорон, чтобы не тосковать дома. Она же, вопреки просьбам и наставлениям, оформила очередной отпуск. Именно этот отпуск они собирались вместе с Родиком провести в Турции, но, когда муж наконец соизволит явиться домой, ни в какую Турцию они не поедут. Нет, ничего такого про возвращение Родиона Юля никому не говорила. Она была полностью в своем уме и не хотела, чтобы о ней составилось неправильное впечатление. Пусть все думают, что ей в кайф рыдать дома в одиночестве. Она рыдать не станет. Она будет ждать Родика и во время ожидания обдумывать, что же все-таки произошло. Юле виделась во всем случившемся какая-то чудовищная ошибка, это был специально срежиссированный кем-то спектакль. Главный герой был действительно мертв, от этого никуда не деться. Но что-то во всем было неправильно, начиная с того же оранжевого шнура...
* * *
   Прошли положенные девять поминальных дней, потом сорок. Юля уже вышла на работу, с ней носились как с восставшей со смертного одра, но ничего существенного, что могло бы пролить свет на смерть Родиона, в голову так и не пришло. Согласившись наконец, со всеми, Юля начала называть мужа умершим, а себя вдовой. Она даже стала ездить на кладбище, где на свежем холмике пока стоял стандартный тяжелый крест с обсыпкой из каменного боя и фотографией Родиона на круглой керамической пластинке. Юля вглядывалась в лицо на керамике, но временная фотография была сделана некачественно, оказалась какой-то размытой, и молодой женщине каждый раз приходилось заново убеждать себя в том, что она сидит именно у могилы безвременно ушедшего мужа. Однажды ей даже удалось заплакать. Она посчитала это хорошим знаком. Может быть, вместе со слезами выльются из души физически ощущаемая изматывающая неопределенность, недоверие к окружающей жизни вообще. Она решила, что в следующий приход уберет все эти венки из искусственной хвои и целлулоидных роз, а вместе с ними траурные ленты и принесет живые цветы.
   По пути с кладбища к дому Юля купила бутылку какого-то китайского сливового вина интенсивного фиолетового цвета. Девчонки из винного отдела посоветовали. Вино оказалось сладким и тягучим, как ликер. Родику понравилось бы. Он любил экзотические напитки. Любил... да, пора признаться себе, что Родик не вернется. Он умер. Умер.
   Фиолетовое сливовое вино совершило в Юлином организме определенное действо, и она наконец заплакала. Сначала чуть всхлипнула, потом охнула, как бабы в кино над пришедшей с фронта похоронкой, а потом зарыдала так, что, наверное, слышно было соседям сверху, снизу и со всех сторон. Потом она оторвалась от стола, кое-как поднялась с кухонной табуретки и побрела в спальню. Там Юля рухнула на неуместно широкую супружескую кровать. Плакать в подушку было сподручнее. Она не заметила, как уснула.
   Очнулась Юля от того, что почувствовала чье-то прикосновение. Открывать глаза не хотелось. Мало ли что приснится. Лучше подумать о чем-нибудь не таком смущающем. Например, о том, как ей придется завтра подписывать у начальства акты об окончании работ. Наверняка этот зануда, Николай Ильич, будет придираться к каждой букве. Впрочем, действие китайского сливового вина продолжалось. Юля удивилась, но ее все еще покачивало, будто на легких волнах. А уж если покачиваться – никак не с Николаем Ильичом...
   – Юлюшка... – легким дыханием пронеслось рядом с ней.
   Тело женщины напряглось. Именно с такой интонацией произносил ее имя Родик. Но его нет... Нет! Юля несколько дней назад твердо решила, что он умер.
   – Я люблю тебя, Юлюшка! – услышала еще более отчетливо и в ужасе распахнула глаза. Над ней нависло лицо Родиона.
   – Я, наверное, выпила целую бутылку... – вслух сказала Юля, глядя прямо в глаза того, кто представлялся Родионом.
   – Да, и это хорошо, – прошептали знакомые губы. – Я всегда буду приходить к тебе, когда ты выпьешь немного вина.
   Эти знакомые губы принялись ее целовать, нежно и невесомо, как бывает во сне. Юля не могла понять, страшно ей или хорошо, да и что там разберешь – в этом сне. Потом поцелуи ночного пришельца стали делаться все осязаемей и горячей.
   – Родик, – охнула Юля и обняла склонившегося над ней мужчину за шею. – Я знала, что ты...
   Он не дал ей договорить, потому что поцеловал в губы. А дальше уже вообще ничего не надо было говорить, поскольку гораздо лучше неистово прижиматься к любимому телу, отдаваться ласкам и поцелуям обожаемого мужа, ласкать его самой.
   – Я не сомневалась, я всегда знала... – несколько раз начинала Юля, но Родион ни разу не дал ей договорить. И она наконец поняла, что ему все ясно без ее дурацких слов, а потому не надо тратить время на разговоры, надо целовать каждую клеточку любимого тела, надо распахнуть ему навстречу все свое естество и не думать ни о чем, кроме счастья их любви.
* * *
   Утром Юля проснулась от звонка будильника и с трудом раскрыла глаза. Веки были тяжелыми и сильно припухли. Тут же вспомнилось китайское фиолетовое вино, молодая женщина сказала вслух:
   – А не надо было так надираться! – Она тут же прихлопнула рот рукой. Родик же, наверное, еще спит. Как хорошо, что он опять с ней! Всем врагам назло!
   Юля потянулась к подушке мужа и испуганно замерла, опершись на неудобно вывернутую руку. Рядом с ней никого не было. Подушка Родиона лежала ровным, пухлым, ничуть не примятым прямоугольником. Рука все же не выдержала, дрогнула, Юля упала носом прямо в центр подушки мужа. Она пахла чистым бельем. Тем самым новым порошком, который она купила совсем недавно, с белыми бабочками на желтой пачке... Но она должна была пахнуть Родиком! Он же был с нею этой ночью. Да что там подушка! И на простыне должны остаться следы, потому что они оба даже не ходили в ванную, чтобы не размыкать объятий, хотя раньше после любви всегда принимали вместе душ.
   Юля откинула одеяло. Простыня была девственно чиста, даже почти не смята. Женщина осмотрела двуспальное одеяло. Пододеяльник тоже был чист, его перечеркивали хорошо заутюженные складки. Постельное белье почему-то не сохранило и следа ночного интима. Это было жестоко. Слишком жестоко! Юля готова была поклясться, что провела ночь с мужчиной! И не просто с мужчиной, с собственным мужем! Да, но кому нужны ее клятвы? Все считают ее мужа умершим. Умершим... Да она и сама уже как-то с этим смирилась... Неужели Родик ей приснился? Видимо, так... Она вчера выпила слишком много кошмарного вина... Китайского... А кто знает, что эти китайцы туда подмешивают? Может, оно вовсе и не сливовое, а с какой-то дурманной отравой...
   Юля выбралась из постели и прошлепала босыми ногами на кухню. Бутылка так и стояла на столе, а рядом с ней – чайная чашка с отколовшейся ручкой, из которой она пила. Да, она вчера поленилась доставать фужер, пила из битой чашки, как какая-нибудь алкашка. Считается, что женщины спиваются быстрей мужчин. Юле теперь стало понятно почему. Если после возлияний к одиноким женщинам в постели приходят почти настоящие любимые мужчины, не грех и выпить... Она повертела в руках красивую темно-бордовую бутылку с нарисованными на этикетке смазливыми китаянками, держащими в руках ветки цветущей сливы. Якобы сливы... Потрясла бутылку над чашкой. Вытрясла пару капель. Неужели она выпила целую бутылку, ничем не закусывая? Похоже что так...
   Юля покатала на дне чашки яркие фиолетовые капли и вдруг резким движением опрокинула ее надо ртом, выпятив вульгарным ковшиком нижнюю губу, чтобы ничего не упало мимо. Пряная капля обожгла рот и растаяла на языке. Теперь этот вкус всегда будет ассоциироваться с фантастически прекрасным сном, с любовью Родика...
   Молодая женщина испугалась, что сейчас опять расплачется, веки и без того были будто ватные. Надо же идти на работу... Конечно, сослуживцы ее поймут – не так давно похоронила мужа и наконец прочувствовала всю горечь одиночества... Но горечи почему-то не было. И чувства одиночества тоже. Не было и слез. Лишь слегка пощипывало язык.
   Делая чайные примочки на опухшие веки, Юля уже знала, что после работы пойдет в тот же самый магазин, купит точно такого же китайского вина и выпьет сразу целую бутылку без всякой закуски. Возможно, она сходит с ума, но все же хочет, чтобы этой ночью к ней снова пришел Родион.
   Вино лезло в Юлю с трудом. Оно уже не казалось вкусным и пряным, как вчера, и слишком явно отдавало синтетическими отдушками. Но Юля героически выпила бутылку. Как лекарство. От одиночества. Как средство, приманивающее фантом любимого мужчины. Всплакнуть, как вчерашним вечером, не удалось. Да и до настоящего вечера было далеко. Всего семь часов. Спать не хотелось. Чувство опьянения почему-то задерживалось. Наверняка вино оказалось паленым. То, вчерашнее, было настоящим, а это... Бездарная подделка. Размешали в воде российское сливовое варенье и добавили немного спирта. С такой бурды любимый мужчина не приснится.
   Юля хотела включить телевизор, чтобы как-то развеяться, но пропиликал звонок входной двери. Молодая женщина усмехнулась. Неужели после паленого пойла фантомы любимых приходят, как обычные люди, через дверь, предварительно деликатно позвонив?
   Она поднялась с табуретки, ее повело в сторону. Вот, значит, на что подействовало вино: на координацию движений. С трудом перебирая ногами и держась за стенки, Юля доползла до двери. Она долго возилась с замком, но когда все-таки его открыла, вздрогнула так, что ударилась головой о косяк. Ее подхватили руки Родиона. Впрочем, нет. Сознание оставалось совершенно ясным. К ней пришел вовсе не обожаемый муж. Зачем-то явился его брат – Эдик.
   – Ну, мать, ты и нарезалась. – Эдик осторожно повел Юлю в глубь квартиры. Поскольку первой на пути была кухня, он туда и свернул. Усадив вдову брата на мягкий кухонный диванчик, он взял в руки пустую бутылку сливового вина, повертел в руках и сказал:
   – Зачем пьешь такую дрянь?
   – Не твое дело, – огрызнулась Юля.
   – Мое! Ты мне не чужая!
   – Да пошел ты...
   – Отчего так грубо? – Эдик присел перед Юлей на корточки.
   Она ничего не ответила. Просто отвела глаза. Братья были очень похожи. Очень. Если бы они сами не стремились к тому, чтобы отличаться друг от друга, наверное, различить их не было бы вообще никакой возможности. У них все было одинаковым: жесты, походка, голоса, интонации.
   – Лучше расскажи, как живешь, Юль? – спросил тот, кто был невыносимо похож на Родиона.
   – Как видишь...
   – Вижу, что сходишь с ума. Так ведь и спиться недолго. И часто ты прикладываешься? – Он обвел глазами кухню, выудил из-под стола другую пустую бутылку из-под сливового вина, сказал: – Это ж паленая бормотуха! Так и отравиться недолго!
   – Плевать, – отозвалась она и наконец почувствовала, что глаза начала заволакивать мутная пелена. Она то, истончившись, прорывалась, и в это окошко был четко виден Эдик в ярко-красном джемпере, то делалась плотной и грязно-серой, глушила яркость его одежды, тогда Эдика вполне можно было принять за Родиона.
   – Дурочка, – услышала она родной голос, но будто сквозь воду. А может, она и находилась в воде. Кто взялся бы точно сказать об этом? К ней подплыл кто-то очень нежный и ласковый и начал гладить ее по волосам, потом по плечам, потом расстегнул на ней блузку. Она не сопротивлялась. Китайское сливовое вино знало свое дело: оно опять привело к ней мужа. Да, это был никакой не Эдик. Уж она-то не могла ошибиться. Она помнила тело своего мужа наизусть. Да и откуда Эдику знать, что именно нужно Юле в момент интимной близости. Об этом знал только Родик, а значит, именно он опять пришел к ней во сне. Или это не сон? Собственно, какая разница? Ей хорошо. Она любима. Она сама любит этого мужчину так, что готова никогда не просыпаться. Она готова оказаться там, где он сейчас находится: в раю, в аду, в могиле, изъеденный червями. Ей все равно. И пока он здесь, с ней, надо пользоваться его близостью. Надо сделать так, чтобы он приходил к ней каждую ночь, чтобы был в каждом ее сне, тогда только можно будет примириться с нудными длинными днями, в которых его нет рядом.
   И Юля шептала в ухо мужчине самые страстные слова из тех, которые знала, изобретала новые, которые вдруг приходили на ум. Она сплеталась с ним в немыслимые петли и узлы, позволяла делать с собой все, что хотелось ее гостю, и сама не чувствовала никакой неловкости от тех ласк, которые придумывала и дарила обнимавшему ее мужчине. Во сне можно все. Ей, у которой отняли мужа, только так и можно выжить.
   Звонок будильника опять поднял Юлю с постели с тяжелой головой и заплывшими глазами. Она вспомнила свой сон и посмотрела на подушку Родика – просто так, чтобы убедиться, что ей снятся хорошие сны. Подушка была неприлично смята. Юля с ужасом откинула одеяло. Простыня была скручена чуть ли не винтом. На стуле, который стоял рядом с кроватью, белела записка, придавленная дешевой разовой зажигалкой. Юля взяла ее в руки. На ней было написано: «Ты была великолепна, Юлька! Я всегда знал, что Родьке повезло больше, чем мне. Надеюсь, мы еще встретимся. Только не пей больше эту бормотуху. Целую. Эдик».
   Юля взвыла раненым зверем и рухнула обратно в постель. Ну конечно! Она вспомнила, как вчера пришел Эдик в ярко-красном джемпере. А дальше все исчезало в горячечном тумане... Она занималась с ним любовью. Какой ужас! Но зачем он приходил? Не за этим же! Да если бы она не напилась, он ничего от нее не получил бы!
* * *
   ...Юля познакомилась с братьями Кривицкими на банальной дискотеке в одном из молодежных клубов. Они подошли вдвоем, совершенно одинаковые лица, но очень по-разному одетые.
   – Мы приглашаем вас на танец, – сказал тот, на котором была яркая пляжная рубаха с попугаями, зонтиками и девушками в бикини.
   – Что, сразу оба? – спросила Юля и расхохоталась.
   – Не-е-е... – очень серьезно ответил все тот же, «в попугаях и девушках». – Придется выбирать.
   И Юля выбрала другого, того, на котором была обычная черная футболка без всяких прибамбасов. Не назло тому, в пляжной рубашке, а потому, что не любила ничего вычурного и нарочитого. Она сама была одета очень скромно: в обыкновенные синие джинсы и серо-голубую блузку.
   – Вы специально так одеваетесь, чтобы вас с братом не путали? – спросила молодого человека.
   – Честно говоря, мне все равно как одеваться, – ответил он. – Это Эдику хочется выделиться. Его злит, когда нас путают. А мне все равно.
   – Странные вы с Эдиком. Чаще всего близнецам нравится, что их путают. Они даже стремятся к этому, чтобы можно было людей дурить: учителей, например, преподавателей... и... девушек тоже!
   – Бывало, что и дурили, конечно, но нечасто. Действительно, я пару раз сдавал за Эдьку экзамены, а он за меня ходил к врачу, чтобы справку получить, но это так... ерунда. Мелочи. Эдик вообще недоволен тем, что мы родились близнецами. Ему хотелось бы являться яркой индивидуальностью, а тут я все время под ногами путаюсь.
   – То есть вы не дружите?
   – Нет, почему... Дружим. У нас и друзей-то мало, потому что... друг друга хватает... Но Эдик все время старается выделиться. Ну и что? Пусть! Меня это не смущает и не обижает. Кстати, меня Родионом зовут. А вас?
   – Какое редкое имя! – удивилась Юля, так и забыв назвать себя.
   – Это родители придумали... чтобы удобней к себе подзывать было: Эдик, Родик, идите сюда! Да и приятелям сподручней: Эдька да Родька...
   – Тогда родители должны были бы назвать вас Сашкой да Пашкой или Мишкой и Гришкой. Чего-то вы недоговариваете!
   Молодой человек рассмеялся:
   – Вас не проведешь! В нашем роду мы, близнецы, не первые. Жили в свое время некие Эдуард и Родислав.
   – То есть вы на самом деле Родислав?
   – Нет, бабушка почему-то очень воспротивилась Родиславу, и вышел Родион, то есть я!
   – А в просторечье вы, значит, Родик?
   – Ну да! А вас-то как зовут?
   – А меня простенько – Юля! – наконец назвала она себя.
   – Ну... не так уж и простенько... Юлия! Юлия – это красиво!
   Возможно, они еще долго говорили бы об именах, но музыка закончилась, и Родиону пришлось вывести девушку из круга танцующих. Следующий танец Юля была вынуждена пообещать его брату.
   Эдик сразу взял быка за рога, то есть предложил встречаться.
   – Вы мне очень понравились, – проникновенно закончил он, но Юля, сама не отдавая себе отчет, вдруг сказала:
   – Представляете, я именно это уже пообещала Родику!
   – Ого! Он для вас уже Родик! Наш пострел везде поспел!
   Эдик старался говорить весело и непринужденно, но Юля чувствовала, как сильно он уязвлен.
   Потом они долго встречались втроем. Юле казалось, что Эдик надеется на то, что она в конце концов увидит, как он выгодно отличается от брата, и все же выберет его. На самом деле они почти ничем не отличались, если не считать все той же одежды. Эдик носил рубашки, футболки, джемпера и куртки ярких, сочных расцветок, а Родик, как и большинство парней, предпочитал темные тона, лишь иногда позволял себе однотонные светлые рубашки. Братья даже постричься по-разному не могли. Оба были густоволосы и кудрявы. Длинные волосы Эдику не нравились, потому что вились бы девичьими кольцами, а короткие у обоих братьев стояли совершенно одинаковыми темными ежиками.
   Братья Кривицкие и характерами были похожи: оба спокойные, уравновешенные, веселые и легкие в общении. Юля, наверное, замучилась бы с выбором, если бы не попугайские рубашки Эдика. Традиционные мужские цвета, которые предпочитал Родик, были ей как-то ближе, и только поэтому она осталась с ним. Сделать окончательный выбор ее все-таки заставили сами братья. Однажды после концерта популярной рок-группы, на который они ходили втроем, Кривицкие довели Юлю до ее подъезда, Эдик сказал:
   – Ну все, Юлька, хорош! Дальше так продолжаться не может! Хоть ты мне в первый же день нашего знакомства сказала, что выбрала Родьку, я все же на что-то надеялся... В общем, если ты сейчас опять выберешь его, я уйду, а он останется. Ну... или наоборот... Говори свое последнее слово!
   Юля растерялась. Они нравились ей оба. Братья являли собой одного человека, будто выпущенного в двух экземплярах.
   – Ну не молчи же, – попросил девушку Эдик. – Ты давно уже должна была решить. Ну!
   И Юля подала руку Родику. Тот тут же с силой сжал ее пальцы. Эдик кивнул, будто именно к этому и был готов, резко развернулся и неторопливо пошел к остановке маршруток.
   – Он очень огорчился... – убитым голосом проговорила Юля.
   – Да, – согласился Родик, – но не могли же мы все время быть втроем...
   Он за руку притянул к себе девушку, заглянул в глаза, сказал:
   – Выходи за меня замуж.
   – Вот так... сразу? – поразилась Юля.
   Ей казалось, что она еще не успела как следует влюбиться. Они прекраснейшим образом проводили время втроем, как хорошие друзья, и она почему-то забыла о том, что на самой первой дискотеке говорил ей Эдик. Юле хорошо было с ними обоими, и она ничего другого не желала. А тут вдруг перед ней остался один из братьев, с которым надо было обниматься, целоваться, выходить замуж...
   – А чего тянуть? – задал справедливый вопрос Родик. – Мы знакомы уже полгода.
   – Да... но надо бы закончить с учебой... Надо на что-то жить... Да и где? – Юля пыталась дать понять молодому человеку, что она не собирается выходить замуж вот так, с бухты-барахты.
   – Это все ерунда! Я на последнем курсе. В армию нас с Эдькой не возьмут, ну... разве что на какие-нибудь сборы. У нас в институте военная кафедра, будем лейтенантами запаса.
   – Но жить-то где? Не с Эдиком же под одной крышей? У нас дома вообще негде: друг у друга на головах сидим!
   – Жилье – тоже не проблема, – весело отозвался Родик. – Наша бабуля имеет шикарную однокомнатную квартиру в центре. Она сказала, что отдаст ее тому, кто первым женится.
   – А сама?
   – А сама она живет у одного мужичка за городом. Давно. У них хозяйство: картошка-морковка... и даже кролики! Такие уморительные! Да и бабуля у нас... В общем, я тебя как-нибудь к ним свожу, сама все увидишь...
   Юля поняла, что все ее доводы против скороспелой женитьбы разбиты вдребезги, и потому решилась спросить о самом, на ее взгляд, главном:
   – А ты... любишь меня, Родик?
   Родион вытащил из кармана связку ключей, покачал ее перед носом Юли и ответил:
   – Поехали, ты все поймешь сама.
   – Куда? – почему-то испугалась Юля.
   – Это ключи от бабулиной квартиры.
   – То есть ты был уверен, что они понадобятся именно тебе? – неприязненно спросила девушка.
   – Да! Я был уверен! – ответил Родион, с силой обнял Юлию и прижался к ее губам.
   Сначала Юля усиленно сопротивлялась, а потом как-то вдруг вся обмякла, обняла молодого человека за шею, и они целовались до вспухших губ и ломоты в затылках.
   – Поедем... – еще раз шепнул Родион.
   И они поехали.
   Квартира в сталинском доме с колоннами и лепниной на фронтоне оказалась действительно шикарной. Комната была метров под тридцать, странная, абсолютно круглой формы кухня и такой большой коридор, что в нем, как показалось Юле, можно было выгородить еще одну комнату.
   – И не жалко вашей бабушке отдавать такую квартирищу? – поинтересовалась Юля.
   – С собой в могилу все равно не унесешь. – Родик потянул ее в комнату. Главным предметом мебели здесь была кровать, такая же крупная, широкая и основательная, как и все в квартире.
   – Что, она так плоха?
   – Нет-нет! Бабуля в полном уме и здравии, и пусть живет как можно дольше. Это я вообще... Ей не нужна квартира, ей за городом хорошо. По-моему, она счастлива среди кроликов, хотя, зная ее, трудно было такое предположить раньше... Но мы не о том...
   Она со страхом посмотрела в глаза молодого человека. Он явно планировал задействовать эту кровать. От того, каким образом сейчас поведет себя Родион, зависит... А что же зависит? Да все! Если он бесцеремонно повалит ее на бледно-зеленое покрывало, она смело даст ему по физиономии, и они расстанутся навсегда.
   Возможно, Родион хотел, чтобы она подбодрила его словом или каким-то особенным взглядом, но Юля смотрела в сторону и молчала. Пусть-ка себя проявит, а она еще подумает, не сменить ли его на Эдика. В конце концов, дурацкие рубашки с пальмами можно с парня снять.
   – Юль... – позвал Родик, и она вынуждена была поднять на него глаза. Он как-то сразу смутился, отвел в сторону взгляд и сказал: – Ничего не будет против твоего желания... Я и правда влюбился в тебя, как только увидел. И заметь, я сначала предложил тебе выходить замуж и только потом привел сюда... Не бойся, тут все чистое. Бабуля каждую неделю приезжает убираться. Как она говорит, освежить дом. Она считает, что жилища ветшают и разрушаются, когда в них никто не живет, а потому надо поддерживать видимость присутствия...
   Родион сказал именно то, что Юле хотелось бы услышать, а потому она прижалась к нему, спрятала лицо на груди молодого человека. Он поцеловал ее в самую макушку, потом легко поднял на руки и аккуратно положил сверху чистого бабулиного покрывала. Все, происшедшее после, было так нежно, трепетно и красиво, что Юля в перерывах между поцелуями шептала: «Да... да... я выйду за тебя замуж... я тоже люблю тебя, Родик...»
* * *
   С той ночи, проведенной в сталинском доме, Юля с Родионом практически не расставались. Они как-то сразу переехали в бабулину квартиру, постепенно перевезли в нее вещи, обжились, и свадьба оказалась для них уже не таким важным делом. Они обошлись самой обычной регистрацией в местном ЗАГСе с минимальным количеством гостей и тихими посиделками с родственниками в круглой кухне.
   Эдик старался не выказывать особой печали, несколько театрально радовался счастью брата и, чтобы никто ни в чем не сомневался, привел с собой девушку, с которой весь вечер просидел в обнимку.
   Именно на свадьбе Юля впервые познакомилась с бабушкой братьев Кривицких, Екатериной Георгиевной. Глядя на нее, действительно трудно было предположить, что эта величественная особа заперла себя в деревне среди грядок морковки и клеток с кроликами. Екатерина Георгиевна была высокого роста, с царственной осанкой, изящными руками, чуть ли не каждый палец украшали перстни. Абсолютно седые, но не утратившие своей густоты и природной волнистости волосы она завернула в красивую раковину, заколола старинными костяными шпильками, которые, чуть выползая из прически, придавали ей некоторый небрежный шарм. Одета она была в элегантный костюм из некрашеного льна с кружевными прошивками.
   Близнецы оказались гораздо более похожи лицом и статью на бабушку, чем на родителей. Братья серьезно возвышались над собственным отцом, волосы у них были кудрявыми в бабулю, носы – такими же прямыми и породистыми. Отец Родиона и Эдика, Григорий Сергеевич Кривицкий, очень мало походил на мать. Он был невысоким кругленьким мужичком с живыми карими глазами, короткопалыми руками и быстрой речью-скороговоркой. Маргарита Васильевна, его жена, тоже оказалась невысокой, но, в отличие от мужа, очень худенькой, с большими серыми глазами, которые сыновья унаследовали.
   Гости – исключительно родственники, не считая свидетелей, посидели за свадебным столом недолго, потому что были решительно уведены из квартиры Екатериной Георгиевной. Казалось, она одна понимала, насколько молодоженам хочется остаться наедине.
   После окончания института женился и Эдик. На той самой девушке, с которой обнимался на свадьбе у брата. Ее звали Татьяной, она родила Эдику двух девочек-погодок: Лерочку и Ладочку...
* * *
   И вот теперь счастливый отец Лерочки и Ладочки наконец-то дорвался до постели вдовы собственного брата. Юля схватила записку, которая была уликой, разорвала ее в мелкие клочья и сожгла в чайном блюдце на кухне. Голова болела нестерпимо. Пожалуй, стоит попросить день за свой счет. Все равно работать в таком состоянии невозможно.
   Юля достала таблетку анальгина, с трудом проглотила ее, выпила целый бокал воды и набрала номер начальника. Он, к счастью, в дне отдыха не отказал, и Юля в изнеможении рухнула на кухонный диванчик. Со сливовым вином надо завязывать. Мало того что здоровье ни к черту, тут еще и Эдик подвалил. А она прикинется, что ничего не помнит, что никакого секса не было и в помине. А что? Пусть докажет, что был!.. А записка?.. А где та записка?
   Юля, морщась от головной боли, опять поднялась на ноги, смыла с блюдца пепел и поставила его в сушилку. Все! Главная улика уничтожена! Можно заодно и постельное белье сменить, чтобы даже запаха Эдика не осталось! В общем, она будет косить под дурочку: ничего не помню; ничего не было; да ты что – с ума сошел: чтобы мы с тобой... да никогда!
   После того как вдобавок к анальгину Юля выпила две чашки горячего кофе, голова как-то враз прошла. И что теперь делать? Сидеть и размышлять, зачем она напилась до такого состояния, что улеглась в постель с Эдиком? Да разве кто-нибудь, кто не имел дела с близнецами, сможет ее понять? Для нее вчера Эдик был никаким не Эдиком, он был Родионом, которого она любила. Если честно, она готова напиться еще раз двести, только чтобы каждый раз после этого к ней ночью являлся муж. Ей, как выяснилось, для этого и тело Эдика не нужно. Она прекрасным образом обходилась без него. Тот сон был очень ярким и выпуклым. Все происходило, будто на самом деле... Стоп! Стоп! Стоп!
   Юля напряженно выпрямилась на диванчике. Может быть, все и происходило на самом деле? Может быть, Эдик каким-то образом... А что? У них с Татьяной всегда были запасные ключи от этой квартиры... на всякий случай. Мало ли, вдруг ключи потеряют одновременно и Юля, и Родик... Нет... не может быть... Вот ведь вчера Эдик пришел, нормальным образом позвонив в дверь. Не прятался, не набрасывался на нее во сне. Да и как он мог объяснить своей Татьяне две ночные отлучки? А с чего она, Юля, взяла, что Эдик вообще ночевал в ее квартире? Он мог дождаться, пока она заснет, и свалить к Таньке, тем более что и ждать-то наверняка долго не пришлось, так сильно она была пьяна и измучена.
   С другой стороны, настоящий Эдик оставил ей записку, а тот... виртуальный Родик... ей ничего не оставлял, даже смятой подушки... В общем, незачем себя терзать, надо просто больше не пить. Если сегодня опять заявится Эдик, она, Юля, уйдет в полную «несознанку»: ничего не было, и попробуй докажи обратное. А если что, может его и... сковородкой... У нее хорошая есть, старинная, чугунная... Она не посмотрит на то, что он до боли... до слез... похож на ее Родиона...
   Размазывая самые настоящие слезы, Юля подошла к окну. Невдалеке высился красно-кирпичной громадой недостроенный торговый центр. Тот самый... где Родик... Теперь перед глазами будет вечное напоминание...
   Этот магазин почему-то перестали строить десять лет назад. Здание перекупала то одна, то другая фирма. Каждый новый владелец с энтузиазмом начинал достраивать и перестраивать магазин, а потом почему-то продавал недострой следующему бизнесмену. В конце концов центр оказался брошенным на произвол судьбы. Фасад был готов. Во всяком случае, Юля не видела каких-то внешних недоделок. Не хватало только стекол в окнах. Многочисленные окна были необычными: небольшими и круглыми, как иллюминаторы. Видимо, именно они считались находкой архитектора. Юля не могла представить, как эти окна смотрелись бы изнутри здания. Снаружи, без стекол, они живо напоминали бы черные пятна на красной спине божьей коровки, если бы не выглядели так зловеще. Божья коровка – насекомое веселое, а густо чернеющие дыры окон пугали. Краснокирпичные стены покрывали белесые разводы. Мертвое здание мокло под дождями весной и осенью, а зимой промерзало насквозь. Сейчас, в конце августа, торговый центр казался просто грязным.
   Юля выбрала одно из круглых окон и вгляделась в его черноту. Где-то там, в черном засасывающем мраке, ее муж расстался с жизнью... Нет... Она никак не может этого представить... Родик, веселый, жизнерадостный, абсолютно здоровый человек, мог умереть только от старости, что случилось бы очень нескоро. Или, например, в результате несчастного случая. Но чтобы так, по собственной воле... Нет!
   Юля поежилась, кутаясь в халат, и вдруг поняла, что должна наконец посмотреть на то место, где ее любимый муж зачем-то свел счеты с жизнью. Она должна удостовериться... Или не удостовериться... Юля никак не могла определить, почему ее с такой силой потянуло в то страшное место. Может быть, хотелось увидеть то, что перед смертью видел Родион, и понять, почему он это сделал... Один раз в милиции ей пытались намекнуть: она была такой стервозной женой, что ее муж посчитал смерть лучшим выходом из создавшегося в семье положения.
   – То есть вы полагаете, что я довела его до самоубийства? – прямо спросила она у милиционера.
   – Мы можем только предполагать, – отозвался тот, пристально вглядываясь в Юлино лицо.
   Она, подрагивая губами, еле смогла тогда выговорить:
   – Как вы смеете... Я любила его...
   Видимо, все, кого милиция опрашивала по делу о смерти Родиона Григорьевича Кривицкого, в один голос заявляли, что супруги любили друг друга и даже самая крупная ссора с Юлей не могла привести к таким трагическим последствиям. Во всяком случае, больше никаких вопросов, касающихся семейных неурядиц, Юле не задавали.
   Она еще раз вгляделась в провалы окон брошенного здания – теперь вдруг они напомнили ей бойницы крепости – и окончательно поняла, что не успокоится, пока не осмотрит его изнутри. Может статься, она там ничего особенного не увидит, даже, скорее всего, именно так и будет, но она считала своим долгом побывать на том месте, где погиб ее муж.
   Юля содрала с себя халат, натянула джинсы и футболку. Когда она шнуровала кроссовки, руки ее дрожали, никак не получалось с ходу попадать острыми носиками шнурков в дырочки. Руки дрожали вовсе не от страха. После смерти Родика ей бояться было вообще нечего, поскольку все остальное потеряло свой смысл. Руки тряслись от нетерпения. Юля не могла понять, почему она до сих пор не догадалась сходить в этот брошенный торговый центр и убедиться...
   Молодая женщина замерла над зашнурованной кроссовкой. В чем же все-таки она хочет убедиться? Юля медленно распрямила спину, посмотрела на свое покрасневшее от прилива крови лицо в зеркало.
   – Я обязательно что-нибудь там узнаю! – сказала она своему отражению. Слова прозвучали почти заклинанием.
   Выйдя из подъезда, Юля с трудом сдерживала себя, чтобы не побежать. Понятно, не стоит привлекать к себе излишнее внимание. Она просто вышла прогуляться. Сейчас зайдет за дом и неторопливым шагом побредет по пустырю перед зловещим долгостроем. Так и не дождавшись конца стройки, городское садовое хозяйство решило устроить газоны на месте пустыря. С него уже вывезли строительный хлам, обрезки труб, битую плитку, кирпичи. Ближе к тротуару возле Юлиного дома бечевкой, привязанной к колышкам, успели разметить будущие пешеходные дорожки. Сняли слой земли, присыпали мелким гравием. Сегодня работы не велись, и Юля смело шагнула на одну из дорожек. Идти по шуршащим, разъезжающимся под ногами камешкам было неудобно. Она вспомнила, что в Японии дорожки перед синтоистскими храмами специально усыпают гравием. Юля читала, что при этом человеческий мозг сосредоточивается только на ходьбе, посторонние мысли исчезают, и хозяин мозга таким образом подготавливает душу к общению с божеством. Если с кем ей и придется общаться, так только с бомжами, населяющими заброшенный недострой. Это Юлю совершенно не пугало. Она подумала, что, если ее убьют, это будет даже хорошо. Жизнь потеряла всякий смысл, а потому она согласна ее закончить. Можно даже так, как Родик... Пусть... Она готова пойти его путем...
   Когда размеченные дорожки закончились, идти стало легче, но ненамного. Передвижение по кочкам и рытвинам, поросшим пучками увядающей травы, тоже очень способствовало освобождению головы от посторонних мыслей. Если бы не собаки, которых местные жители выгуливали на пустыре, Юля подошла бы к недостроенному зданию с совершенно пустой головой. Собаки бежали за ней и жадно лаяли, не рискуя наброситься и вцепиться в лодыжку в присутствии хозяев. Юле не нравилось, что ее видят собачники. С другой стороны, если она сгинет в этом чертовом универсаме, найдутся свидетели, которые подскажут ментам, где ее искать. Что про нее подумают хозяева собак, Юлю совершенно не волновало.
   Крыльцо универсама и широкий пандус уже начали разрушаться и осыпались целыми кусками и мелкой крошкой. Сквозь щели, образовавшиеся между ступенями, проросли трава, вездесущий репейник и какие-то мелкие синие цветочки. Вход был хорошо освещен солнцем, а потому не смог бы испугать никого. Она смело шагнула в проем. Двери навешены не были, а может, когда и были, но их давно унесли хозяйственные жители микрорайона для своих собственных, вероятнее всего дачных, нужд. В нос резко ударил густой запах мочи и фекалий. Молодая женщина сморщилась, постояла немного на пороге и пошла вперед. Она примерно представляла, куда направлялась, потому ничего неожиданного в миазмах для нее не было. Удивительным по-прежнему оставалось то, зачем сюда пошел Родион, всеми фибрами души ненавидевший гнусное здание. Если бы ему и впрямь захотелось повеситься, а в такое желание Юля продолжала не верить, он мог бы выбрать для этих целей место поприятнее, например чердак или подвал их собственного дома.
   Глазам открылся большой высокий зал с толстыми квадратными колоннами, он, разумеется, должен был стать торговым. Несмотря на то что думать надо было о другом, Юля оценила ту самую находку архитектора, касающуюся множественных круглых окон, сквозь которые в здание столбами лился свет. Хотя... для чего эти световые столбы в магазине?
   На полу зала были навалены горы мусора, гнутая ржавая арматура, битые кирпичи и стекло, мятые пивные жестянки, бутылки, рваные полиэтиленовые пакеты, контейнеры из-под продуктов, обрывки газет и прочая дрянь, которую приносят с собой люди.
   Юля понимала, что идти ей надо куда-то на верхние этажи, а потому стоит поискать лестницу. Повертев головой, сразу увидела в нишах слева и справа начальные ступени лестниц и решительно повернула вправо.
   Ступени тоже были страшно захламлены и загажены. Юля с трудом выбирала места, куда можно было поставить ногу в новой кроссовке. Зачем она их надела? Надо было надеть старые спортивные тапки.
   Перед выходом на площадку второго этажа в лестничном пролете не хватало трех ступенек. Было совершенно непонятно, как конструкция держалась. Юля глянула сквозь образовавшийся пролом вниз и поняла, что, если вдруг сорвется, скорее всего, разобьется насмерть, рухнет прямо на груду битых кирпичей. Впрочем, можно было погибнуть еще эффектнее: пролететь мимо кирпичей и оказаться нанизанной на ржавый ребристый штырь, как кусок баранины на шампур. Штырь почти перпендикулярно торчал из бетонной глыбы непонятного назначения. Юля поежилась, представив последний полет вниз, и тут же начала соображать, как бы половчей перебраться через эту дырень на площадку второго этажа. Если уж она сюда пришла, не сдаваться же при первой трудности! Ясно, что никто не преподнесет ей на блюдечке правду о гибели мужа. За нее, эту правду, придется побороться и пострадать.
   Молодая женщина обеими руками изо всех сил потрясла перила, чтобы проверить их на прочность. Перила стояли неколебимо, что Юле понравилось. Она поставила ногу в проем решетки и еще раз попыталась раскачать их ногой. Ничего не вышло, тогда она, не раздумывая, оттолкнулась от ступеньки, вставила в соседний проем вторую ногу и повисла над бездной. Теперь надо было начать передвигаться, осторожно переставляя ноги и перебирая руками верхнюю часть перил, которую совершенно напрасно покрыли пластиком. Хорошо, что на него осело приличное количество пыли и грязи, а потому он не слишком скользил под мгновенно вспотевшими от страха руками.
   Когда Юля наконец выбралась на площадку второго этажа, у нее до такой степени дрожали руки и ноги, что она вынуждена была прислониться к пыльной стене. Она села бы прямо на пол, если бы он не был таким грязным. В висках стучало, губы пересохли. Юля облизнула их шершавым языком и поняла, что элементарно боится. Да, хорошо было храбриться дома в кухне. А здесь она чувствует себя совсем по-другому...
   Юля огляделась. Через широкий дверной проем виден был такой же огромный, как на первом этаже, торговый зал. Ей явно надо было не туда. Она повернула голову, увидела проход в коридор, там, возможно, планировалось разместить кабинеты руководства или складские помещения. Туда пройти стоило.
   Молодая женщина постояла еще немного у стены, собираясь с силами, но страх почему-то не отпускал ее. Коридор был довольно темен, но смрадом из него не тянуло. Или она, Юля, принюхалась и перестала замечать?
   Все знали: недострой обитаем. Конечно же бомжи живут не в торговых залах. Наверняка они заняли отдельные апартаменты, которые здесь, безусловно, имеются. Юле показалось, что она слышит доносящиеся как раз из коридора шелестящие звуки. Страх накатил новой волной. И зачем она сюда пришла? Разве что-то можно узнать? Да кто ей скажет-то? Пока с ней не случилось ничего ужасного, побыстрей свалить отсюда подобру-поздорову? Пожалуй, она погорячилась с заявлением о том, что готова окончить жизнь в этой трущобе... Да... но она с таким трудом и такой опасностью для жизни перебралась через дыру в лестничном проеме, что глупо поворачивать назад... Ведь придется опять перелезать по решетке перил вниз, а ноги еще до сих пор подрагивают. А может, они дрожат от страха? Коридорчик-то темноват... Торговые залы полны льющегося в окна-иллюминаторы света, а здесь мрачно, гадко, мерзко.
   Юля постояла в дверном проеме, помучилась сомнениями, а потом шагнула в темноватый туннель коридора. Идти было трудно, потому что пол был завален кирпичами, мотками проводов, досками. Иногда путь преграждали кучи строительного мусора, которые приходилось преодолевать, скользя кроссовками по мелким, противно хрустящим осколкам и вздымая тучи пыли. По мере продвижения вперед темнота вокруг Юли кромешной не становилась. Позади продолжал светлеть дверной проем, да из открывавшихся взору небольших помещений тоже лился свет. Комнатки были такими же захламленными, как все вокруг, и явно необитаемыми.
   Когда путь преградила куча битого стекла, Юля остановилась, так как вспомнила, что ей сказали в милиции: пресловутый оранжевый шнур был привязан к какой-то трубе над потолком. Надо посмотреть, есть ли в этих помещениях трубы. Она отступила от стеклянной горы и заглянула в первый же дверной проем. Над потолком не было никаких труб. Юля подумала, что надо подняться на верхние этажи. Похоже, здесь ей делать нечего. Она и сама не знала, что ей даст лицезрение проходящих под потолком труб, но хотела увидеть именно их. Почему-то казалось, что она непременно наткнется на обрывок шнура, который сможет о многом рассказать. О чем? Юля не знала...
   Она уже готова была повернуть назад, чтобы подняться на самый верхний этаж недостроенного магазина, когда услышала какие-то звуки в помещении, за кучей битого стекла. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Юля двинулась вперед. Осколки предательски разъезжались под ногами. Скользнув по крупному стеклянному огрызку, нога подвернулась. Юля кулем осела на кучу. Та отозвалась неприятным скрежетом. Руки ожгла острая боль. Юля громко взвизгнула, отдернула руки и поехала по куче вниз, обдирая об осколки стекла футболку, а заодно и спину. Подняться на ноги она не смогла, пока не выдернула из ладоней несколько впившихся в них острых стеклянных кусочков. Ладони кровоточили и саднили, спина зудела, но Юля посчитала это платой за знание, которое собиралась получить. За него стоило помучиться.
   Опершись о стену израненными руками и громко ойкнув, Юля поднялась на ноги и начала с большой осторожностью перебираться через кучу. Глазам открылось маленькое помещение. Оно было явно обитаемым. Юля поняла это по наваленным в углу тряпкам и отвратительно кислому запаху, ударившему в нос. Да еще по ящикам, которые, без сомнения, служили столом. На них были расстелены грязные газеты. На газетах в каком-то особо отвратительном беспорядке валялись хлебные огрызки, рыбьи остовы, почерневшая банановая кожура и другие неопознанные отходы пиршеств. Посередине стояла стеклянная банка, полная окурков и пепла.
   Шагнув в бомжовые покои, молодая женщина как раз собиралась оглядеться, когда кто-то ужасно вонючий заломил ей руки за спину и, обдав смрадом, спросил в самое ухо:
   – И зачем ты, пташка, сюда залетела?
   С трудом сдерживая рвотные спазмы, Юля ответила:
   – Мне... надо... поговорить...
   – Да ну? – изумился тот, кто так и не показывался из-за ее спины, но невыносимо смердел. – И с кем же ты хотела поговорить, красотуля?
   Стараясь не дышать носом, «красотуля» не без труда произнесла:
   – Хотя бы и с вами...
   – Да ну?! – еще сильнее поразился ее невидимый собеседник, но хватку не ослабил. – Я всегда рад поговорить с хорошим человеком, тока сперва... – Он, отпустив руки, так сильно толкнул ее в спину, что Юля приземлилась на наваленную у стены груду удивительно зловонных тряпок. Она не успела опомниться, как сверху на нее напрыгнул патлатый мужик с лицом, которое показалось ей безглазым и безносым гнусно-фиолетовым блином. Рот у этого блина был. Мокрый и осклизлый. Этот гадкий рот мгновенно впился в ее губы, шершавые потные руки полезли под футболку.
   Большего омерзения Юля не испытывала никогда в жизни. Ей даже не страшно было оттого, что ее собираются изнасиловать, как передергивало от отвращения и гадливости. Она пыталась сбросить с себя бомжа, но ничего не получалось – мерзкий мужичонка вцепился в нее клещом. Юля, кое-как освободив руки, сомкнула пальцы на его шее, но шея показалась ей неестественно тонкой и противно липкой. Она отдернула пальцы, в этот момент бомж оторвался от ее рта, чтобы удобнее было заняться «молнией» джинсов. Молодая женщина получила возможность подать голос и тут же сделала это.
   – Помогите... – жалко прохрипела она, потому что отвратительный мужик довольно сильно давил локтем на грудную клетку.
   Хрип был таким жалким, что бомж не обратил на него ни малейшего внимания. Его гораздо больше занимало то, что скрывали джинсы и до чего он очень хотел поскорее добраться. Юля, преодолевая отвращение, опять собралась вцепиться в горло мужику, как вдруг ей почудился слабый шум в коридоре и нечто, похожее на негромкий лай собаки. Конечно, собака вряд ли могла ее выручить, но вдруг вместе с ней идут какие-нибудь другие бомжи? Не все же они сволочи. В фильмах часто показывают, как в силу несчастливого стечения обстоятельств бомжами становятся очень приличные люди. Вдруг в общей компании окажется такой интеллигентный бомж? Юля постаралась поглубже вздохнуть, и из ее груди вырвалось почти душераздирающе:
   – Помогите!!
   Грязный мужик тотчас прихлопнул ее рот своей гадкой клешней, но крик явно успел произвести впечатление на тех, кто находился в коридоре. Юля слышала, как захрустел под ногами неизвестных строительный мусор. Лай собаки приближался. Бомжу это не понравилось.
   – Ах ты, шалава! – выкрикнул он и отвесил Юле такую мощную оплеуху, что ее голова жалко мотнулась в сторону, в шее что-то хрустнуло, а на глазах выступили слезы.
   Стараясь успеть урвать хоть что-нибудь, мужик, гнусно матерясь, запустил руку в Юлины джинсы и пытался спустить трусы. Юля мысленно поблагодарила себя за то, что с утра надела не легонькие стринги, а плотное хлопковое белье с высокой талией. Бомж пытался разорвать ткань, но она не поддавалась. Разъяренный неудачей мужик хотел обрушить на Юлю еще один удар и даже сложил для этого пальцы в приличный по размерам кулак, но совсем рядом раздались захлебывающийся лай собаки, а потом громкое:
   – Взять, Джек!
   Бедная Юля чуть не задохнулась, когда на спину бомжа запрыгнула приличная по размерам псина.
   – Убери собаку... – прокряхтел бомж, которого с остервенением трепал пес.
   – А ты отпусти женщину! – скомандовал хозяин собаки.
   – Да я давно уже... – И бомж с трудом помахал руками.
   – Фу, Джек! Фу! Нельзя!
   Мужчина оттащил собаку. Струхнувший бомж продолжал лежать на Юле.
   – У-уберит-те его... – прошептала она. Губы прыгали и никак не могли занять естественное положение.
   Хозяин собаки, которого она еще не могла рассмотреть, нагнулся над ними и резко оторвал от нее бомжа. По тому, как болтались руки и ноги маргинального элемента, Юля поняла, что ее спаситель должен быть внушительных размеров. Она хотела подняться с вонючего ложа, но тело совсем не желало ей подчиняться. Во рту было горько и шершаво, к горлу подступала тошнота.
   – Давайте руку, – услышала она голос, доносящийся до нее как сквозь вату.
   Неимоверным усилием воли она удержала ускользающее сознание и протянула спасителю дрожащую руку. Тот, видимо, догадался, что таким простым способом Юлю не поднимешь, наклонился к ней и так же легко, как бомжа, поставил ее на ноги. Ноги не держали, дрожали и жалко подгибались.
   – Идти сможете? – спросил мужчина.
   – Н-не знаю... – пролепетала Юля и перевела на него взгляд. Лицо спасителя было обычным. Такие лица забываются через пять минут.
   Юля еще раз напрягла волю и постаралась удержаться на ногах. В это время громко залаял Джек. Молодая женщина ахнула и опять безвольно повисла на руках хозяина собаки.
   – Сидеть! – рявкнул мужчина, а Юля не поняла, кому он велел это делать: собаке или бомжу, который, возможно, хотел незаметно скрыться с места происшествия. Она протянула руку, оперлась о стену и тихо сказала:
   – Я... я сейчас приду в норму... спасибо вам...
   Мужчина убрал от нее руки и повернулся к бомжу, тот в напряженной позе замер у ящичного стола. Возле него сидела и нетерпеливо поводила головой большая собака, похожая на овчарку. Видимо, она ждала команды «Фас!», которая так и не последовала.
   – Размазал бы тебя по стене, да и так руки неделю вонять будут! – сказал мужчина и брезгливо осмотрел ладони.
   Бомж помалкивал и правильно делал, потому что Джек следил за каждым его движением.
   Юля наконец разглядела двоих мужчин, находящихся перед ней. Бомж был патлат и грязен лицом, что никак не позволяло определить его возраст. Он был не стар, потому что в грязной гриве волос седых видно не было. Удивительно, но при таком пренебрежении к собственной персоне он был вполне прилично выбрит. Несмотря на довольно теплый день, мужик был одет в бесформенный толстый свитер и лоснящиеся от грязи стеганые штаны неопределенного цвета. Юлин спаситель оказался не очень высок ростом, с мощным тренированным торсом, под загорелой кожей рук, особенно яркой на фоне белой футболки, красиво перекатывались мускулы. Юля тут же окрестила молодого мужчину Бэтменом.
   – Ну, может быть, пойдем отсюда? – обратился к ней Бэтмен. – А то от этой вони уже не знаешь, куда деваться...
   Юля удивилась тому, что никакой вони не чувствует. Она вообще ничего не чувствовала. Она находилась в странном отрешенном состоянии, ей казалось, что она наблюдает за всем со стороны. Кивнув Бэтмену, она отлепилась от стены и попыталась сделать шаг. Ноги отвратительно пружинили, но держали. Не глядя на притихшего бомжа и очень осторожно переступая резиновыми ногами, Юля направилась к выходу из комнаты.
   – А ты тут сиди, и чтоб мы тебя не слышали! – рявкнул Бэтмен за ее спиной. Бомж не произнес ни слова. Хозяин собаки сказал ему еще что-то, чего Юля не разобрала, потом громко позвал: – За мной, Джек!
   Джек жалобно заскулил. Было ясно, ему не хочется вот так, за здорово живешь, оставлять добычу, но деваться было некуда. Хозяину надо подчиняться. Пес решил не грустить, ловко проскользнул вперед Юли и помчался по коридору, легко и весело перескакивая через кучи мусора.
   – Он... не туда... – пролепетала Юля, рукой показывая хозяину собаки на тот конец коридора, откуда с большими трудностями добралась до бомжовых покоев.
   – Почему не туда? – удивился Бэтмен. – Там же не пройти! Провал в лестнице!
   – Да?! – в свою очередь удивилась Юля. Провал-то, конечно, был, но вот она – запросто смогла пройти, а отважные Бэтмены почему-то... Хотя... собаке, конечно, по решетке перил не перебраться. Она спросила: – А что, есть другой путь?
   – Конечно! Этот коридор – кольцевой. Все здание опоясывает. С другой стороны и лестница нормальная. Так что – смело поворачивайте за Джеком. Он выведет.
   После довольно длительного перехода по коридору, заваленному строительным мусором, и спуска по действительно сохранившейся в неприкосновенности лестнице Юля со своим спутником оказалась на крыльце здания. В момент, когда все приключения были уже позади, женщину вдруг покинули силы. Она опустилась на ступеньку крыльца, поднесла к лицу дрожащие руки и отшатнулась от собственных ладоней. Ладони мерзко пахли. Юля вся пахла самым отвратительным образом. Она будто находилась внутри вонючего облака, которое перемещалось вместе с ней, а потому от густого, исходящего от нее самой смрада было некуда деваться. Она с омерзением оглядела свою одежду: та была вымазана в строительной пыли, испещрена грязными полосами и пятнами, разодрана осколками стекла. Заныли руки и спина, исполосованные стеклом. Юля подняла на спасителя налившиеся слезами глаза и хотела еще раз поблагодарить, но губы опять перестали слушаться. Они как-то особенно отвратительно запрыгали, и вместо благодарности изнутри ее существа вырвались клокочущие рыдания. Стало страшно. Этот скользкий от грязи бомж вполне мог ее изнасиловать, а потом и убить, как Родика... а после завалить труп битыми кирпичами и стеклом в каком-нибудь из пустынных помещений недостроя. Когда б еще нашли! Да если бы и нашли, ей самой до этого уже не было бы никакого дела. И почему дома все это казалось совсем не страшным, а даже вполне естественным? Принять смерть, как муж, – это ли не естественное желание для жены?
   Юля закрыла лицо вонючими руками. Ей было неловко перед Бэтменом. Остановить рыдания, которые сотрясали ее тело, она не могла. Юля рыдала не только из-за того, что с ней случилось. Она рыдала по мужу, который, возможно, вот так же, как она, попался на пути лихого человека... Родик не мог сам, не мог...
   – Поплачьте. – Бэтмен опустился на ступеньку рядом с ней. – Пусть весь ужас выйдет из вас. Зачем вы только пошли в здание? Там такие личности обитают! Этот бомжара против них – ангел с крыльями!
   Юля захлебнулась слезами, перестала рыдать и, откашлявшись, спросила:
   – А вы откуда знаете?
   – О чем?
   – Ну... о личностях...
   – Так это все знают. Опасное место. Чего вас туда потянуло? Я сразу понял, что вы даже не догадываетесь, в какую клоаку направились. Мы с Джеком подождали минут десять... вдруг вы вернетесь, а потом решили проверить, как у вас дела. Вовремя успели!
   – Да... вовремя... – повторила за ним Юля и в очередном приступе омерзения передернула плечами. – Спасибо... если бы не вы...
   – Да ладно... Вас проводить? Вы далеко живете?
   – Нет. Во-он в том доме... – Юля показала рукой на свою девятиэтажку.
   – Все равно. Вы такое потрясение испытали. Попробуйте встать... – предложил он и протянул ей руку.
   Юля охотно оперлась на нее все еще подрагивающей ладонью и поднялась со ступенек. Бэтмен свистнул свою собаку, и они втроем направились к Юлиному дому. Возле подъезда спаситель спросил:
   – До квартиры-то самостоятельно доберетесь?
   – Конечно, – согласно кивнула Юля.
   – И... больше не ходите туда – опасно.
   Юля опять кивнула, а он, улыбнувшись, сказал:
   – Кстати, меня зовут Андрей. А вас?
   – Я Юля... – ответила она.
   – Ну... всего вам хорошего, Юля! – Андрей улыбнулся еще шире, прощально махнул рукой и опять свистнул своего Джека, который в этот момент очень сосредоточенно гонял во дворе голубей.
   Юля улыбнулась и открыла дверь подъезда.
   Дома она прямо у порога содрала с себя одежду и упаковала в мешок для мусора. Потом залезла в ванну, включила воду погорячей и, несмотря на саднящие ранки на теле, с наслаждением в нее опустилась. Сейчас она смоет с себя ужас сегодняшнего дня, потом выбросит изгаженную одежду в мусоропровод и вычеркнет этот день из памяти. А Бэтмен? А что Бэтмен? Хорошо, конечно, что он вовремя оказался со своей собакой в нужном месте, но и его лучше забыть. Все забыть! Родика не вернешь, надо наконец смириться с этим. Пожалуй, стоит начать жизнь заново. В этой новой жизни не будет места кошмарным воспоминаниям!

Глава 2

   Екатерина Рыбакова надела лучшее платье из шуршащего креп-жоржета. По его черному полю были прихотливо раскиданы небольшие букетики красных и лиловых цветов. Волосы Кати сами собой вились, а потому портить их модной химической завивкой нужды не было. Она подошла к зеркалу, еще раз расчесала короткие кудряшки и покусала губы, чтобы они стали ярче. В общем и целом она себе нравилась, если не считать носа. С точки зрения Кати, он был излишне длинен. Вот у ее подружки Лиды носик был маленький, аккуратненький, с весело задранным вверх кончиком. Катя очень хотела бы иметь такой нос, как у Лиды, но приходилось довольствоваться тем, что есть.
   Девушка пальцем задрала кончик носа вверх, показалась себе при этом похожей на дурака Емелю из книжки, которую сегодня читала детям своей группы, рассмеялась и отпустила бедный нос на волю. На самом деле ей вовсе незачем менять нос на Лидкин, поскольку Герман любит ее с этим, длинным и неказистым. Сегодня он планировал представить ее собственным родителям и объявить, что они собираются пожениться. Исходя из этого она, Катя, – самая настоящая невеста!
   Невеста Катя крутанулась перед зеркалом, и полупрозрачная креп-жоржетовая юбка развернулась вокруг нее настоящим солнцем, обнажив загорелые ноги в белых носочках. Она обязательно понравится родителям Геры! Катя не может не понравиться! Это ничего, что нос не слишком удачный! Вон у нее какие красивые карие глаза, пушистые волосы, легкая, стройная фигурка! Между прочим, некоторые папы, прежде чем забрать из группы домой детей, очень долго беседуют с ней о всякой ерунде и не очень-то спешат к своим женам. Нет, Катя не позволяет ничего такого – у нее есть Гера, но ей приятно, что на нее обращают внимание. Это говорит о том, что и родители Геры тоже сразу же проникнутся к ней симпатией.
   Катя взглянула на часы, ойкнула, схватила общую с Лидой бархатную сумочку «для свиданий» и побежала в городской сад к гипсовой скульптуре партизана-героя, около которой в их городе Анисимове обычно назначали встречи влюбленные. Гера уже стоял у партизана и нетерпеливо поглядывал на наручные часы. Да, у ее Геры были часы! Ни у кого из Катиных знакомых молодых людей не было, а у него были. Он вообще многим очень выгодно отличался от других. Например, именем. Парней обычно как зовут? Сашкой, Сережкой или, в лучшем случае, Игорем. А Кривицкий был Германом, прямо как в каком-нибудь трофейном кинофильме. Зимой Гера носил не ватник, подпоясанный армейским ремнем, а красивое драповое пальто с аккуратным котиковым воротником. И шапку – папаху из того же котика. Очень красиво выглядело. Сейчас, в разгар лета, на Гере были удивительной голубизны шелковистая рубашка и светлые брюки с манжетами.
   – А вот и я! – Катя выскочила из-за спины Германа и покружилась перед ним, как перед зеркалом в комнате общежития. Платье опять взметнулось вверх полупрозрачным креп-жоржетовым облаком, расправилось и образовало солнце. – Как тебе мое платье?
   – Кать! Ну разве можно так! – возмутился Гера, потому что кроме загорелых ног девушки увидел еще и белые трусики.
   Молодой человек обеими руками опустил шуршащую юбку, Катя, резко остановленная почти в полете, пошатнулась, и они вдвоем, не удержав равновесия, завалились под ноги партизану-герою на глазах у многочисленных граждан, гуляющих в парке по случаю яркого солнечного дня. Это было очень стыдно, а потому они, не сговариваясь, постарались побыстрей подняться. При этом Герман наступил ногой на Катин черный креп-жоржет и вырвал приличный кусок из подола платья. Катя жалобно охнула. Ее коленка и правый локоть были разбиты о бетонный постамент памятника и кровоточили, но это было сущим пустяком по сравнению с порчей нового платья. Уже без всякого смущения усевшись под ноги гипсовому партизану, девушка пыталась приладить выдранный кусок к подолу. Он, разумеется, прилаживаться не желал и жалко висел оторванным крылышком экзотической бабочки.
   – Вот что ты наделал, Герка... – жалобно произнесла она. – Это же мое лучшее платье... Новое... Я его даже Лидке ни разу не давала надеть... И что теперь...
   – Кать, встань... – Гера попытался поднять ее за руку. – Неудобно же... Что люди подумают?
   – А что они подумают?! – уже довольно зло крикнула девушка. – Эти люди видели, как мы завалились! Они понимают, что ничего хорошего из этого выйти не может! Куда я теперь пойду в таком платье? Я никуда не пойду, так и знай!
   – Кать, ну... нас же родители ждут!
   – Я ни за что не покажусь твоим родителям в таком виде!
   – Глупости, Катя! Посмотри, какие грязные у меня брючины на коленях! Что же, теперь так и жить в парке?!
   – Не знаю... – прошептала Катя, губы ее скривились, она расплакалась. Ей казалось, что это падение – очень дурное предзнаменование. Раз сегодняшний день так бесславно начался, скорее всего, и продолжаться будет в том же духе. Она уже много раз за свою двадцатилетнюю жизнь убеждалась: если мероприятие не заладилось с самого начала, дальше пойдет вкривь и вкось. Взять хотя бы последний первомайский утренник в детском саду. С самого утра Вова Поляков у собственной бескозырки, в которой должен был изображать матросский танец, зачем-то оторвал бумажные ленточки, отчего сам очень разозлился и, тут же сориентировавшись, пообрывал ленточки у бескозырок своих товарищей по танцу. Товарищи взвыли ранеными медвежатами, и весь утренник был смят. Чтобы знакомство с родителями Геры не оказалось безнадежно проваленным мероприятием, его необходимо было перенести на какой-то другой, более благополучный.
   – Гер, давай ты сегодня не будешь знакомить меня с родителями, а! – предложила Катя, наконец поднявшись. – Давай в другой раз...
   – Да ты что! – возмутился Герман. – Там уже такой пир горой закатили! Дуся с утра пекла и жарила!
   – Дуся? Это кто?
   – Ну... домработница наша...
   – Домработница?!! – удивилась Катя. – Вы эксплуатируете наемный труд?!
   – Кать, это не совсем так... Дуся – наша дальняя родственница, она...
   – Вы родственницу заставляете на себя работать?! – с жаром перебила жениха девушка.
   – Ну почему надо обязательно рассматривать вопрос в такой плоскости?
   – А в какой плоскости его надо рассматривать?!
   – В такой, что Дуся вполне довольна своей жизнью и работой!
   – А ты спрашивал? – продолжала возмущаться Катя. Дуся представилась ей изможденной чернокожей рабыней из «Хижины дяди Тома».
   – А тут и спрашивать нечего! Я с ней каждый день встречаюсь, у нее всегда довольное лицо. Если хочешь знать, я ее в дурном настроении вообще никогда не видел!
   – Ага! Вам сделай недовольное лицо, так вы...
   – Что – мы? Ну! Договаривай! – Гера встал возле Кати в боевую стойку.
   – Заэксплуатируете насмерть – вот что! – Девушка сдаваться не собиралась. – А потом...
   – Все! Хватит рассуждать! – оборвал ее Герман. – Пошли к нам, познакомишься с Дусей и сразу переменишь свои взгляды!
   – Пошли! – Катя тут же забыла про свое изувеченное платье. Ради свободы эксплуатируемых народов ей ничего не было жалко.
* * *
   Квартира Кривицких произвела на нее такое же неизгладимое впечатление, как и наличие домработницы. Нет, конечно, девушка понимала, что семья Германа очень благополучна в материальном смысле, иначе откуда бы взяться котиковым воротникам, папахам, наручным часам. Гера рассказывал, что его отец – известный в городе хирург, главврач городской больницы. Но к чему женатым советским хирургам, пусть они трижды главврачи, домработница, она понять не могла.
   Квартира женатого советского хирурга Кривицкого находилась на втором этаже двухэтажного старинного особнячка, расположенного на самом берегу речки Анисимовки. Катя редко бывала в этой стороне, поскольку жила совсем в другом месте города, там, где вокруг сталелитейного завода скучились неказистые постройки. Рядом с домом, в котором жили Кривицкие, стояло еще несколько подобных зданий, но их дом был самым внушительным, похожим на барскую усадьбу, рисунки которых Катя видела в книжках про старинную жизнь.
   Начиналась квартира огромным коридором, который и коридором-то назвать было трудно. Если бы у этого помещения имелись окна, в нем вполне можно было бы жить вшестером, если койки поставить вдоль стен впритирку друг к другу, как в общежитии. Вместо коек коридор Кривицких был обставлен красивыми шкафами с деревянными резными загогулинами и облеплен зеркалами, в которых Катя мгновенно отразилась в своем рваном платье. Огорчиться вновь она не успела, потому что в коридор вплыла полная румяная женщина, которая умудрилась заполнить своей шумной персоной все немаленькое помещение.
   – Геруля! Наконец-то! А мы заждались! Думаем, куда вы запропастились! – воскликнула она, всплеснув сдобными руками и быстро чмокнув Германа в щеку. После этого с удивительной для крупного тела грацией подлетела к Кате, схватила ее за руку и потащила в центр коридора, где с потолка свисала замысловатая люстра в таких же кренделях, что и мебель вокруг, только металлических. – Ну-ка, давай к свету! Ой, хороша! Хороша! А платье-то какое! Креповое, гляжу! А ну, покружись!
   Катя, взбудораженная и завороженная энергичной особой, чуть крутанулась, а потом вспомнила про прореху, остановилась, потупила глаза и сказала:
   – Мы с Герой нечаянно упали... платье порвалось... такая дырень...
   – Дырень? Да-а-а... Жаль, конечно... Ну-ка, пошли ко мне! – решительно объявила особа. – Зашьем так, никто не заметит, что тут когда-то была дырень!
   Катя повернула лицо к Гере, как бы спрашивая разрешения и одновременно подталкивая его к тому, чтобы он наконец познакомил ее с матерью. Герман, улыбаясь, сказал:
   – Познакомься, Катя, это наша домработница – Дуся!
   – Я тебе покажу домработницу! – притворно обиделась Дуся, отвесила Герману легкий подзатыльник, потом опять чмокнула его в щеку и потащила Катю за собой, приговаривая: – Пошли-пошли, Катюха! Сейчас поможем твоему горю! Не пропадать же такому платью! А ты, Геруль, иди пока брюки поменяй. Тоже изгваздался! Переодевайся – и в залу! Мы сейчас!
   Дуся привела Катю в небольшую чистенькую комнатку, обставленную в привычном девушке стиле. Возле окна стояла кровать с никелированными шариками, в которые было очень интересно смотреться, потому что лицо становилось расплывшимся, выпуклым и уродливым. Кровать с кружевным подзором украшало снежно-белое пикейное покрывало, сверху которого горкой громоздились толстые мясистые подушки, высовывающие веселые ушки из-под вышитой яркими цветами накидки. На обычном деревянном столе стояла ваза из синего стекла, полная пышных георгинов. В углу пристроился зеркальный шкаф, точь-в-точь такой, какой был в комнате девичьего общежития. Над оттоманкой с уютными круглыми валиками висел тканый коврик с кистями, на коврике были изображены Иван-царевич с Василисой Прекрасной верхом на сером волке. Примерно так же была обставлена комната родителей Кати в коммунальной квартире. Ночью в проход между столом и шкафом ставились две раскладушки, на которых спали дети: Катя и ее младшая сестра Людмилка. Как только у Кати появилась возможность, она съехала от родителей в общежитие. Комната там тоже была на четверых, все девушки были примерно одного возраста, с одинаковыми желаниями и устремлениями, запросто могли проболтать несколько ночей подряд, а потом отсыпаться в выходной до полудня.
   Дуся потребовала, чтобы Катя сняла платье, накинула ей на плечи цветастый халат, села с иголкой поближе к свету и спросила:
   – А где вы с Герой-то познакомились?
   – В парке. Мы с подружкой... Лидкой... гуляли... в общем... – начала, все еще сильно смущаясь, Катя. – А у киоска с газировкой за нами в очередь встали Гера с еще одним молодым человеком...
   – Не с Костей?
   – Нет. С Аликом. Пухлый такой. – Катя для наглядности надула щеки. – Он стал за Лидой ухаживать, но ей не понравился.
   – Это почему ж?
   – Ну... понимаете, Лидка тоже немножко полненькая... Она говорит: мне нельзя знакомиться с такими пухлыми молодыми людьми, а то дети очень толстыми получатся.
   Катя замолчала. Ей показалось, что она сболтнула лишнее. Зачем про детей начала? Кто ее за язык дергал? Мало ли что Лидка сболтнет. Не всем же ее глупости пересказывать. Но Дуся весело засмеялась тоненьким, чуть визгливым смехом, совершенно не вяжущимся с ее мощной фигурой. Кате сразу захотелось еще что-нибудь рассказать Дусе, но та вдруг сама начала говорить:
   – Ой! У меня тоже мужик толстый был, страсть! Вроде и кушать-то особенно нечего было, а мы с ним – прямо две горы! Как пойдем по деревне вдвоем, так всю улицу, бывало, и перегородим! Кошак не прошмыгнет! Только вот детишек у нас не было... Не судьба... да-а-а... А уж как Василий помер, мне так тоскливо одной в дому стало, что я избу продала да к Еленке и приехала. Так, мол, и так, говорю, прогонишь – удавлюсь, жить-то мне не для кого... А не прогонишь, стряпать вам буду, да и вообще... по хозяйству помогать. Мне ж не трудно, я вон какая сильная!
   Дуся закончила шитье, откусила нитку и бросила платье Кате:
   – Гляди, как хорошо вышло! Никто и не заметит! Одевайся!
   Катя разгладила на коленке креп-жоржет. Дуся оказалась настоящей волшебницей. Шов был такой тонкий и так прихотливо проходил по цветочным букетикам, что надо было очень приглядываться, чтобы его заметить.
   – Ну вы и мастерица, Дуся! – восхищенно похвалила работу Катя и, натягивая платье, спросила: – А Еленка – это кто?
   – А Еленка – это моя двоюродная сестра, Герочкина мать. Для тебя, значит, Еленой Матвевной будет. Ты уж ее не серди. Она не любит, когда без Матвевны... А меня зови на «ты». Я так привыкла. Меня все всегда на «ты» звали, так что тоже – не обижай! Договорились?
   – Договорились! – весело отозвалась Катя. Она уже забыла про то, что совсем недавно клеймила Кривицких эксплуататорами, а саму Дусю представляла замученной тяжкой неволей рабыней. Она радовалась, что все стало вдруг так хорошо: родители Геры оказались приличными людьми, да и платье – опять как новое! К тому же она подружилась с замечательной Дусей, а сейчас еще познакомится с родителями Геры, потом выйдет за него замуж, и все они будут жить в удивительном доме душа в душу!
   – Ну что, пошли знакомиться с остальными? – все так же весело спросила Дуся.
   – Пошли! – ответила абсолютно счастливая Катя.
   Комната, в которую привела ее Дуся, сразу поразила девушку размерами и удивительным узорчатым полом, набранным из разных по размерам дощечек, начищенных почти до зеркального блеска. Нет, Катя, конечно, знала, что такое паркет. Более того, она лично натирала рыжей мастикой паркетный пол в родительской коммуналке. Но тот паркет был самым обычным, елочкой, а у Кривицких – походил на деревянный ковер. На него даже страшно было ступать.
   – Проходи, проходи... не стесняйся... – Дуся легонько подтолкнула Катю в спину, и только тогда она заметила, что в пустой комнате за большим празднично накрытым столом сидит всего одна персона: то ли девочка, то ли женщина. Ей с одинаковым успехом можно было дать и десять лет, и все тридцать. У нее было неприятно вытянутое лошадиное лицо и реденькая челка, плохо закрывающая излишне высокий лоб. Катя еще раздумывала, кем бы она могла приходиться Гере, как он, неожиданно откуда-то вывернувшись, за руку повел ее в сторону от стола. В глубокой нише, на диване с гнутыми блестящими подлокотниками, сидели очень красивая женщина в темно-синем бархатном платье и крупный мужчина очень приятной наружности.
   – Мама, папа! Вот моя Катя – познакомьтесь! – торжественно проговорил Герман и, обернувшись к ней, с таким же пафосом сказал: – Катя! Это мои родители: Елена Матвеевна и Виталий Эдуардович!
   Катя растерялась. Она не знала, что ей теперь следует сделать: то ли подойти к родителям Геры поближе и каждому в отдельности протянуть руку лодочкой, то ли остаться стоять на месте. Положение спасла Елена Матвеевна. Она улыбнулась, очень грациозно поднялась с дивана и, положив легкую руку на плечо Кате, сказала:
   – Очень приятно. Вот и познакомились. Пойдемте к столу.
   Катя не была убеждена в ее искренности. Похоже, женщине не было очень приятно знакомиться с невестой сына, она говорила всего лишь то, что полагается произносить в таких случаях. Катя почувствовала, как рука Елены Матвеевны отделилась от ее плеча. Женщина быстрым жестом поправила свою высокую прическу и сказала:
   – Славочка, позови сюда Котика.
   Катя отчаянно завертела головой в поисках того, кого назвали Славочкой и с кем ее еще не познакомили, он, очевидно, должен был вынести в обеденный зал какого-то потрясающего кота и продемонстрировать ей как гостье. Но, кроме тех, с кем Катя уже была знакома, и странной особы за столом, никого в комнате не оказалось. Зато эта самая особа как-то странно отделилась от стола, и Катя увидела, что она сидит в инвалидной коляске и очень ловко управляет ею. Коляска подъехала к открытой двери и исчезла за ней.
   – Это наша дочь, Славочка, сестра Германа, – бесцветным голосом сказала Елена Матвеевна. – У нее полиомиелит. Славочка инвалид, но она очень умная девочка.
   Кате хотелось спросить, почему девочку зовут мальчиковым именем, но она постеснялась, да и девочка очень скоро вернулась обратно в комнату. Ее коляску катил высокий молодой человек. Когда он, оставив Славочку и приветливо улыбнувшись, подошел к ней, девушка приросла к узорному полу: перед ней стоял второй Герман, ничем не отличающийся от первого, если не считать того, что рубашка на нем была не голубой, а бежевой.
   – Очень приятно, – сказал второй Герман, и Катя поняла, что так полагается говорить при знакомстве. А тот, кто был невыносимо похож на ее жениха, продолжал: – Вы, конечно, Катя, и Герка вам, разумеется, не сказал, что у него есть брат, ведь так?
   Онемевшая Катя смогла только кивнуть.
   – Неудивительно, – усмехнулся молодой человек и протянул Кате руку: – Будем знакомы: меня зовут Константин. Вы, наверное, уже слышали, что некоторые зовут меня Котиком, но, будьте так любезны, зовите Костей. Мне это будет куда приятней!
   Катя опять жалко кивнула и оглянулась на Германа. Тот посматривал на них исподлобья недобрым взглядом, Катя поняла, что братья не ладят друг с другом. Когда она опять перевела взгляд на Константина, тот послал брату такой же лишенный тепла взгляд. Кате сразу стало неуютно в большом и, как ей теперь казалось, холодном помещении со скользкими блестящими полами и огромной люстрой, сверкающей многочисленными подвесками, похожими на осколки льда. Даже громкий голос Дуси, весело пригласившей всех к столу, показался фальшивым и неискренним. Ну и семейка! Женщины носят мужские имена, братья-близнецы не любят друг друга, сестра прислуживает сестре, а та из них, которую зовут Еленой Матвеевной, похожа на ходячий манекен в нарядном бархатном платье. Катя нашла глазами хирурга Кривицкого. Он показался ей усталым и измученным. Да-а-а... похоже, они с Герой выбрали не очень удачное время для объявления о своем решении пожениться.
   Между тем все расселись по местам. Катю конечно же посадили рядом с Германом. Напротив села Елена Матвеевна со своим хирургом, рядом с Катей – Константин, около Германа – Славочка. Дуся предложила разлить в стаканы вишневого сока и, когда Елена Матвеевна величественно кивнула, принялась это делать, одновременно призывая всех накладывать на тарелки еду.
   – Что тебе положить? – спросил Катю Герман.
   Только тут девушка бросила взгляд на стол и очередной раз ужаснулась. Блюда, которые стояли перед ней, Катя никогда прежде не видела. Она, конечно, догадывалась, что в низких хрустальных вазочках находится черная икра, но как ее едят, совершенно себе не представляла. Рядом с икрой стояла более высокая посудина, в ней плавали блестящие зеленые шарики. А прямо напротив Катиной тарелки на большом блюде лежало нечто, похожее на студень, который мама варила по большим праздникам, но по форме напоминающее батон, нарезанный на толстые куски. Кусок, обращенный к Кате, настороженно приглядывался к ней желтыми зрачками разрезанного на части крутого яйца и как-то невесело улыбался подковкой странного белого мяса.
   – Ну что же ты, Катюшка?! – подскочила Дуся. – Не стесняйся! Хочешь заливного? – И Дусин палец почти коснулся яичных глаз в студне.
   – Н-нет! – поспешила заверить Катя и тут же увидела то, что могло ее спасти хоть на некоторое время. Обрадовавшись знакомой закуске, она попросила: – Вон там сыр... Я бы съела...
   Константин тут же взял тарелочку с сыром и положил на край Катиной тарелки два тоненьких, полупрозрачных кусочка, девушка поняла, что зря обрадовалась. Сыр она дома ела тоже только по большим праздникам и в виде бутербродов. А как едят сыр без белого хлеба с маслом? Можно ли его взять в руку или надо резать ножом, который лежит справа от ее тарелки. Может, нож случайно положили возле нее и потом будут искать.
   – Одним сыром сыта не будешь! – опять возникла над Катей Дуся. – Давай-ка я тебе положу салатика! Оливье называется!
   Слова «оливье» девушка испугалась до сухости во рту, но Дуся шлепнула ей на тарелку несколько ложек вполне знакомого месива из мелко нарезанных продуктов с майонезом. Катя несколько успокоилась. У них в семье делали такой салат на Новый год, но никак его не называли – салат, да и все тут.
   – Все! Достаточно! – очень громко прозвучало в тишине, которая вдруг повисла над столом.
   Катя вздрогнула, а Дуся, как-то съежившись, торопливо ответила:
   – Да-да! Все! Ухожу, Елена! Вы уж тут сами! Ну... а минут через сорок... я мигом...
   И бывшая двоюродная сестра, а ныне всего лишь домработница, поспешила к выходу из парадной залы Кривицких. Катя огорчилась. Их с Герой осталось двое против четверых. Эти четверо казались ей настоящими врагами. Славочка слишком пристально ее разглядывала. От ее темных, почти черных глаз было некуда скрыться, а уж Константин...
   Катя не успела дать определение взгляду Константина, потому что отец братьев и Славочки вдруг неожиданно весело сказал:
   – Катя! Да перестаньте вы так бояться! Все хорошо! Вот мы сейчас выпьем за знакомство, и вы нам о себе что-нибудь расскажете, идет?
   Девушка вымолвила жалкое «идет...» и даже осмелилась посмотреть в глаза Виталия Эдуардовича. Они, его глаза, оказались очень красивыми и... неожиданно добрыми. Кате почудилось, что ее обволакивает что-то теплое, мягко щекочущее и... освобождающее от тягостного стеснения. Она улыбнулась, а глава семейства уже доставал из блестящего металлического ведерочка бутылку, в которой девушка узнала шампанское. На прошлый, 1953 год отцу тоже повезло, он где-то достал шампанское. А у Кривицких – надо же!.. Летом – и шампанское! Прямо новогодняя сказка!
   Холодное шипучее вино как-то сразу ударило Кате в голову, и она, стараясь глядеть в добрые глаза Гериного отца, как и обещала, стала рассказывать о себе:
   – Ну что... я закончила Анисимовское педагогическое училище, сейчас работаю в детском садике... в средней группе... воспитательницей... Садик у нас хороший, заводской! Завод очень помогает... Игрушки покупают, подарки... Недавно кукольную мебель привезли! Вы не представляете, прямо как настоящая, только маленькая!
   И дальше, направляемая вопросами Виталия Эдуардовича, Катя рассказывала и рассказывала о себе и о своей семье. Она добралась уже до бабушек с дедушками, а потом начала бы о соседях по коммуналке и подругах по общежитию, если бы Елена Матвеевна ее не перебила.
   – А вы, Катя, в институт собираетесь поступать? – спросила она по-прежнему ледяным голосом.
   – Мама! – почему-то укоризненно встрял Гера, но Катя совершенно не растерялась и спокойно ответила:
   – Честно говоря, еще не думала об этом. Я только первый год работаю после окончания училища. Мне моя работа так нравится, что я пока не хотела бы ничего менять. А потом... Потом видно будет...
   Кате налили еще шампанского, которое закружило ей голову окончательно, и все, сидящие за столом, перестали казаться врагами. Может, они и не были ими никогда? С незнакомыми людьми всегда сначала трудно. А потом она всегда со всеми находит общий язык, у нее хороший характер. Легкий. Все так говорят. Ее и Елена Матвеевна потом обязательно полюбит. У нее уже сейчас голос потеплел, да и Славочка, кажется, уже не так угрюма. А Костя – вообще славный малый и так похож на Геру, что просто не может быть недобрым человеком. Она, Катя, непременно заставит их подружиться.
   После удивительно вкусного мяса с густой чесночной подливкой, которое расторопная Дуся подала на горячее, и еще одного бокала какого-то сладкого, душистого ягодного вина Катя уже искренне любила всех вокруг, заливисто смеялась шуткам Константина, открыто держалась за локоть Германа и чуть ли не перемигивалась со Славочкой, которая начала ей улыбаться.
   К чаю Дуся поставила на стол такой огромный торт, каких Катя никогда в жизни не видела. Ее так зачаровали пышные кремовые розы, желтые и розовые, зеленые рифленые листочки и ореховая обсыпка, что она напрочь забыла о том, зачем пришла в этот дом. Она с неохотой оторвала взгляд от кремового великолепия, когда Герман вдруг встал и торжественно провозгласил:
   – Мама, отец... ну и все остальные тоже... Я привел сюда Катю, потому что мы решили пожениться. Впрочем, думаю, вы об этом и так догадались, а потому очень хочется, чтобы вы сказали нам что-нибудь ободряющее...
   Герман заметно волновался, и Катя, тут же забыв про торт, хотела вскочить, встать с женихом рядом, чтобы все поняли: с этих самых пор они с Герой всегда и во всем будут вместе, но Виталий Эдуардович взмахом руки посадил сына на место, а потом сказал:
   – Конечно, мы поняли, что вы пришли не просто так, и...
   – А как же институт? – перебила мужа Елена Матвеевна.
   – Мне же остался всего один курс, мама! – резко ответил Герман. – Переведусь на вечернее отделение! Все так делают! Пойду на завод...
   – На завод?! – Елена Матвеевна неожиданно зло расхохоталась. – Сын Виталия Кривицкого встанет к станку?
   – При чем тут станок? – скривился Герман. – Меня возьмут мастером, я узнавал.
   – Мастером?!!
   – А ты думала, что после института меня сразу возьмут начальником цеха?
   – Можно устроиться в инженерные службы! Папа договорился бы! Ты всегда спешишь!
   – Я не спешу! Я все обдумал самым тщательным образом. Мы не будем сидеть у вас на шее. Я буду работать. Не перебирать бумажки, а заниматься настоящим мужским делом. Папа, ну скажи ей, что я прав!
   – Конечно, ты прав, сынок! Мужчина обязан содержать семью и работать должен не там, куда его устроят родители, а в том месте, где он больше всего нужен, – ответил Виталий Эдуардович, и Катя готова была его расцеловать. Хорошо, что у главы семьи правильные взгляды.
   – А где вы собираетесь жить? – раздался голос Константина.
   Герман повернул к брату напряженное лицо:
   – Я как раз хотел тебя попросить переехать в комнату Родислава.
   – С чего бы это?
   – С того, что ты пока один, а нас с Катей уже двое.
   – А если я завтра тоже приведу невесту? – не сдавался брат.
   – Ну... если приведешь, придется бросить жребий, кому где жить.
   – Гера, вы с Катей можете переехать в мою комнату, – прозвучал чуть хрипловатый и довольно низкий голос, который, без сомнения, принадлежал Славочке. – А я могу перебраться в комнату Родислава.
   – Да ты что, Славочка, тебе там с коляской будет не развернуться! – отмахнулся от сестры Герман. – Я думаю, Костя все же не будет понапрасну упрямиться.
   – Ладно, упрямиться не буду, – согласился Константин и подмигнул Кате. – Но если что – и впрямь будем тянуть жребий.
* * *
   – Почему ты никогда не рассказывал мне, что у тебя есть сестра и брат? – укоризненно спросила Катя, когда Герман провожал ее домой.
   – Ты же все видела, – отозвался он. – Мне не хотелось тебя заранее пугать сестрой-инвалидом и братом, с которым у меня нет ничего общего, кроме... внешности.
   – Но как же так получилось, Гера? – Катя наконец задала вопрос, который мучил ее больше всего. – Близнецы обычно очень дружат, а вы... Странно как-то...
   – Не вижу ничего странного. Мы тоже дружили... до поры до времени... пока... в общем... не разошлись во взглядах...
   – Не разошлись во взглядах? – удивленно переспросила Катя. – Разве можно из-за расхождения во взглядах перестать дружить, да еще с родным братом?!
   – Кать! Мне не хотелось бы обсуждать наши с Костей проблемы... Сейчас тебе мои слова могут показаться наговором, а войдешь в нашу семью – сама составишь впечатление. Только прошу: будь с ним осторожна. Костя вовсе не так прост, как кажется.
   – А Славочка? Почему у нее мужское имя? – Катя решила перевести разговор в другую плоскость.
   – Почему мужское? – удивился Гера, а потом рассмеялся: – Ах да! Мы уже привыкли и не замечаем... На самом деле у нее женское имя – Ярослава. Она очень хорошая, наша Славочка... Ты с ней быстро подружишься.
   – Я не поняла, сколько ей лет?
   – Она на два года старше нас с Костей. От рождения такая... Родители решили завести второго здорового ребенка, а тут нате вам – появились близнецы!
   – А Елена Матвеевна кем работает?
   – Мама-то? Никем...
   – Как это никем? – удивилась Катя. – Разве так можно?
   – А почему нет? – опять рассмеялся Герман. – Отец очень неплохо зарабатывает, а мама всегда занималась нами с братом, Славочкой. Это сейчас мы выросли, и она от нас почти свободна, да и Дуся приехала. А раньше на маме была вся эта огромная квартира и обеды на шестерых. Домохозяйка – тоже работа не из легких.
   – То есть вы с Костей в детский садик не ходили? – решила уточнить Катя.
   – Не ходили. Нас мама воспитывала.
   – Вот это зря! Детский сад – такое место, где...
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →