Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Названия «хонда» и «тойота» происходят от японских слов, обозначающих разные виды рисовых полей.

Еще   [X]

 0 

Сонька Золотая Ручка. История любви и предательств королевы воров (Мережко Виктор)

Книга известного сценариста и режиссера Виктора Мережко – история жизни легендарной личности, воровки Соньки Золотой Ручки. Музыкально одаренная, невероятно талантливая девочка, родившаяся в еврейском гетто под Варшавой, стала одной из величайших авантюристок мира.

Год издания: 2015

Цена: 169 руб.



С книгой «Сонька Золотая Ручка. История любви и предательств королевы воров» также читают:

Предпросмотр книги «Сонька Золотая Ручка. История любви и предательств королевы воров»

Сонька Золотая Ручка. История любви и предательств королевы воров

   Книга известного сценариста и режиссера Виктора Мережко – история жизни легендарной личности, воровки Соньки Золотой Ручки. Музыкально одаренная, невероятно талантливая девочка, родившаяся в еврейском гетто под Варшавой, стала одной из величайших авантюристок мира.


Виктор Мережко Сонька Золотая Ручка. История любви и предательств королевы воров

   © Мережко В. И., 2006
   © Фотография на обложке. ЗАО «Кинокомпания МакДос», 2006
   © Оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
* * *

Часть первая

   – Моя дорогая мамочка… Мне так одиноко, так тяжело без тебя. Ты снишься мне почти каждую ночь, и во сне я тихо плачу. Папа живет с грубой и неотесанной Евдокией, которая непонятно откуда взялась на нашу голову. Она никого не любит – ни меня, ни Фейгу. Один раз она так била меня по лицу, что из-за синяков я целую неделю не выходила на улицу. Для этой жлобки главное – чтобы папа побольше воровал. А это, мамочка, может плохо кончиться. Полиция уже много раз приходила в наш дом, они хотят узнать, с какими блатыкайными имеет дела папа. Он молчит, но все равно это плохо кончится. Единственный, кто любит меня, кроме тебя, конечно, это пани Елена. Ты должна помнить ее – она занималась со мной музыкой. А кроме музыки, мы теперь читаем по-французски и по-английски. Она очень добрая и красивая, эта пани Елена…
* * *
   Брусчатая улица городка Повонзки была сплошь загажена пометом гусей и кур, то тут, то там лежали лепешки конского навоза. Дневная духота к вечеру только усилилась, и город непривычно опустел: жители попрятались от жары, кто в своих домах, а кто охлаждался в местной таверне.
   Выбеленный пожелтевшей известкой двухэтажный дом, в котором жил Лейба Соломониак, выглядел бестолково большим. Из окна второго этажа доносилась бойкая фортепианная музыка, на первом этаже слышался голос самого Лейбы, который громко бранился с прислугой Матреной.
   – Послушай, Матрена! Или я слепой идиот, или ты просто толстая ленивая корова! – кричал по-русски тощий и нервный Лейба, одетый, как и полагалось правоверному еврею, в черный сюртук и черную ермолку.
   – Скорее все-таки первое, пан Лейба. Извиняйте, конечно, – огрызалась раскормленная Матрена, плавая по комнате широченными бедрами и лениво переставляя глиняные кувшины.
   – Я рассчитаю тебя сегодня же! – окончательно выходил из себя хозяин. – Нет, завтра, как только уедут гости! Сейчас же наведи порядок в доме, иначе я сгорю от стыда и позора!
   – Сколько раз обещали и ни разу таки не сгорели, – снова огрызнулась Матрена.
   Из своей спальни не спеша выглянула старшая дочь Лейбы, пухлотелая и волоокая Фейга, с печальным укором посмотрела сначала на прислугу, потом на отца.
   – Ой, перестаньте, папа, так громко кричать. Голова и без того на части разваливается.
   В дверях соседней комнаты тут же показалась моложавая грудастая Евдокия, по-хозяйски прикрикнула на Фейгу:
   – Что за манеры, детка? Мужу будешь делать замечания, а не отцу.
   – Будет муж, будут и замечания, – лениво огрызнулась Фейга и снова направилась в спальню. – А вам, мадам Дуня, я не детка, а госпожа Фейга.
   – Хамка!
   – От такой слышу!
   – Лейбик, ты слышишь, как твоя дочь разговаривает с мачехой? – повернулась к господину Соломониаку Евдокия.
   – Фейга, – сурово прикрикнул тот, – либо извинись перед Дуней, либо исчезни!
   – Лучше, папа, я исчезну, – ответила дочь и скрылась в своей комнате.
* * *
   Худенькая пятнадцатилетняя Сура сидела в своей комнате и самозабвенно музицировала на фортепиано, не обращая никакого внимания ни на крики внизу, ни на полуденную духоту. В паузе между аккордами девочка вдруг услышала цокот копыт, скрип колес, а затем протяжный визг ворот. Она оставила инструмент и выглянула в окно. Сура увидела, как отец широко открыл ворота и во двор въехала крытая повозка, запряженная двумя лошадьми.
   Лейба помог полному господину ступить на землю, подобострастно потряс ему руку, поздоровался еще с одним человеком, тоже приехавшим в этой повозке, затем увел гостей в дом. Матрена принялась закрывать ворота. Когда прислуга тоже скрылась за дверьми дома, а повозка осталась без присмотра, Сура юркнула вниз по черной лестнице и выскочила во двор.
   Почти не дыша, девочка осторожно обошла повозку, заглянула за тяжелый брезент и увидела там множество узлов, мешков и мешочков. Она ловко нырнула внутрь повозки и принялась торопливо изучать ее содержимое. Здесь были какие-то украшения, посуда, фигурки из глины и фарфора, меди и бронзы, дорогие платья. Вдруг в одном из мешочков Сура нашла золото, много золота: кольца, браслеты, ожерелья. Со знанием дела она выбрала из этого богатства самый крупный перстень, сунула его под платьице, выпрыгнула из повозки и стремительно побежала со двора.
* * *
   Модистка пани Елена, молодая ухоженная дама лет сорока, как раз натягивала сшитое платье на манекен, когда в двери ее дома раздался стук. Женщина поспешила вниз по лестнице, но не успела даже подойти к дверям, как они распахнулись и в прихожую влетела Сура. Девочка замерла в двух шагах от пани и изящно выполнила книксен.
   – Пани Елена, можно я побуду у вас?
   Модистка оставила манекен.
   – Что случилось, Сура?
   Сура плюхнулась в кресло.
   – Пани Елена, я же просила не называть меня этим дурацким именем.
   – Но это имя дали твои родители, твоя покойная мама!
   – Все равно. Мне больше нравится – Соня.
   – Хорошо, Соня. Ты этюд выучила, Соня?
   – Конечно!
   Сура-Соня быстро подошла к стоящему в углу пианино, уселась на стульчик, заиграла легко и изящно. Пани Елена стояла за спиной девочки, с нежной улыбкой наблюдая за ее игрой. Соня закончила этюд, вопросительно оглянулась на женщину в ожидании похвалы. Та подошла к ней, взяла ее ладошки, нежно погладила их:
   – Сонечка, девочка, ты очень талантлива. У тебя поистине золотые ручки. Но тебе надо больше работать, чтоб стать знаменитой пианисткой.
   Соня, откинув голову, с удовольствием расхохоталась:
   – Красиво: Соня Золотые Ручки! Я хочу, чтобы меня так все называли – Соня Золотые Ручки! Маме понравилось бы.
   – Как у вас дома? – спросила модистка.
   Соня пожала худыми плечиками.
   – Фейгу выгнал очередной муж.
   – За что?
   – За то же самое. За очередного любовника.
   Пани Елена внимательно посмотрела на девочку:
   – Ты знаешь, что такое любовник?
   – Как не знать? – рассмеялась Соня. – У Фейги как очередной муж, так и очередной любовник.
   – А отец, как у него с Евдокией?
   – Не знаю. Я с этой дурой не разговариваю.
   – Соня!
   – Простите, пани Елена.
   Соня вдруг замолчала, заговорщицки посмотрела на пани модистку. Осторожно полезла под платьице, вынула оттуда украденный перстень и показала женщине.
   Та взяла украшение, некоторое время внимательно рассматривала его.
   – Откуда это?
   – Нашла.
   – Нашла? Это же очень дорогая вещь. – Пани Елена взяла ладонями личико девочки, повернула к себе. – Ты правда нашла это, Соня?
   – Нашла, – лукаво улыбнулась Соня. – В повозке людей, которые приехали к отцу. В мешочке.
   – То есть… ты украла?
   – Там много мешочков. Никто даже не заметит!
   – Но ты украла!
   – Пани Елена, – Соня перешла на доверительный шепот, – я не украла. Я просто взяла украденное. Мой отец ведь перепродает ворованное, ему привозят, часто привозят… а он продает!
   Пани Елена вернула перстень девочке, сухо произнесла:
   – Ты должна сейчас же вернуться домой и положить вещь на место.
   – Но они же жулики! И отец мой – жулик! – воскликнула Соня.
   – Не знаю, может быть. Но ты должна оставаться честной девочкой. Ступай домой и сделай то, что я тебе велела. И выучи на завтра следующий музыкальный этюд.
   – Хорошо, пани, – понуро произнесла девочка, снова спрятала перстень под платьице и направилась к выходу. – До свидания, пани.
* * *
   Когда Соня вернулась домой, было уже довольно темно. Во дворе она увидела отца, который расхаживал здесь с фонарем в руке и внимательно смотрел себе под ноги, словно что-то искал. Рядом с ним топтался грузный гость, который тоже время от времени опускался на корточки, разгребал палочкой бугорки и пыльную траву. Неподалеку ковырялась в земле толстая Матрена.
   – Что вы ищете, папа? – спросила Соня, присаживаясь рядом.
   – Не мешай, ступай спать, – отмахнулся отец.
   – Ой, как будто ты не знаешь, что ищет твой папа! – в голос крикнула Матрена. – Бриллиант потерял, вот и ищет.
   – Вы правда потеряли бриллиант, папа? – удивилась девочка.
   – Не действуй мне окончательно на нервы, и без того мозги сохнут. Спать, сказал! – потерял терпение еврей.
   – Зачем вы кричите на ребенка, Лейба? – вмешался гость. – Пусть доченька поможет нам, глаз у нее востренький. – И объяснил Соне: – Мы потеряли очень дорогую вещь, детка. Жалко, если не найдем.
   – Найдем, – уверенно заявила девочка и с готовностью стала шарить по земле.
   – Она найдет! Эта обязательно найдет! – хмыкнула Матрена.
   Соня незаметно достала из-под платья перстень, бросила его под ноги.
   – Вот! – сказала. – Вы эту вещь ищете?
   – Ну надо же! – обрадовалась Матрена. – А я чего говорила?
   Толстый гость взял перстень из руки девочки, поднес к глазам.
   – Умница, – благодарно погладил ее по голове. – Это очень дорогая вещь. Она стоит всего, что я привез твоему отцу. – И он растроганно поинтересовался: – Как тебя зовут, детка?
   – Соня, – улыбнулась она. – Соня Золотые Ручки.
   – Какая Соня? Какие золотые ручки?! – возмутился Лейба. – Зачем ты морочишь голову взрослому человеку, Сура?
   – У вашей дочки большое будущее, – заметил гость. – У нее хороший глаз и в самом деле золотые ручки.
   Мужчины ушли в дом, Соня завернула за угол к черному ходу, открыла скрипучую дверь и тут была перехвачена Евдокией. Мачеха жестко взяла ее за локоть, привлекла к себе.
   – Признавайся, детка, ты перстень украла?
   – Вы что, пани Дуня? – попыталась освободиться Соня. – Я нашла его и отдала пану. Спросите у папы!
   – Сначала украла, потом нашла. Ты воровка, детка.
   – Не хватайте меня так, пани!
   Мачеха не отпускала.
   – Запомни, детка: в моем доме ничего не должно пропадать. Воруй где угодно, только не здесь. Замечу – убью.
   Неожиданно Соня резко оттолкнула Евдокию от себя, со злой ухмылкой заметив:
   – Смотри, Дунька, как бы я тебя не убила.
   И нарочито не спеша поднялась наверх в спальню.
* * *
   Соня проснулась от сильного стука в ворота. Стук повторился, потом послышались крики на польском языке:
   – Откройте! Сейчас же откройте, пан Соломониак! Полиция! Откройте, пан Соломониак!
   Девочка соскользнула с постели, подбежала к окну, чтобы посмотреть со второго этажа на происходящее. Двор был пустой, вечерние гости уехали. Только сонная Матрена стояла в растрепанной ночной сорочке и кричала во весь голос:
   – Чего вы ломитесь, окаянные?! Ворота развалите!
   Девочка увидела, как из дома в белом исподнем выбежал отец, заспешил к воротам.
   – Открою, сейчас открою! Кто там? Что стряслось? Матрена, сейчас же скройся!
   Матрена нехотя покинула двор. Лейба открыл ворота, и во двор тут же ринулись около десятка полицейских.
   – В чем дело, панове? – пытался остановить незваных гостей Лейба. – Я прошу объяснить, панове, причину вашего визита.
   Полицейские оттолкнули его, решительно двинулись в сторону дома. В доме испуганно заорала Матрена, полицейские ударом распахнули дверь, оттолкнули причитающую служанку. Лейба не отставал, пытаясь остановить хоть кого-то из визитеров. Он бросил растерянный взгляд на вышедшую из дома Евдокию и, увидев вдруг рядом невысокого худощавого пана в цивильной одежде, зацепился за него.
   – Нижайше прошу вас, пан офицер, объясните бедному Лейбе, что вы хотите найти в его нищенском доме?
   Худощавый мельком взглянул на него, на ходу бросил:
   – Тебе лучше знать, что мы хотим найти!
   Соня набросила на себя какую-то кофту и побежала вниз по лестнице. По пути ее чуть не сбили с ног трое полицейских, направляющихся в спальные комнаты. Девочка посторонилась, пропуская ночных гостей, и поспешила в гостиную, откуда раздавался грохот.
   В гостиной Лейба и окружившие его испуганные женщины растерянно наблюдали, как вовсю старались полицейские. Те выдвигали комоды и сундуки, били посуду, переворачивали вверх дном мебель и даже ломали ее, искали что-то под матрацами, под дощатым полом, в темном подвале. Соня, прижавшись к старшей сестре, ждала окончания кошмара. Матрена изредка вырывалась вперед и возмущенно водружала какую-нибудь вещь на место.
   – Почто машете лапами?! Убирать небось мне придется! Чтоб вам гореть в огне!
   Соня стояла рядом с Фейгой, не сводя с происходящего глаз.
   – Панове, прошу вас! Не надо делать бедлам! – кричал Лейба, мечась между полицейскими. – Кто даст мне денег на ремонт? На чем будут спать мои несчастные дети? Не надо ломать мебель, панове! Не крушите стены! Скажите, что ищете, и я вам все выложу на блюдечке, панове!
   На него не обращали никакого внимания, пару раз сильно толкнули, а худощавый полицейский ударил его так, что Лейба отлетел к своим детям.
   – Вот, – жалостливо объяснил он высокой Фейге, – твой отец обращается к ним как к людям, а они бьют его как скотину.
   – Так они сами ведут себя как скотина! – не выдержала Матрена.
   – Сейчас же замолчи! – прикрикнул на нее Лейба.
   Соня придвинулась к отцу, одними губами спросила:
   – Они что-нибудь найдут?
   Отец бросил на нее испуганный взгляд, едва заметно отрицательно повел головой. К ним тут же быстро подлетел худощавый господин.
   – О чем ты спросила у папы, девочка?
   Соня молчала, глядя на пана большими немигающими глазами.
   – Она спросила, – вмешался Лейба, – может ли отлучиться по-маленькому.
   – Я не пана спрашиваю, а панну. Что панна сказала своему папе?
   Соня молчала.
   – По-маленькому она хочет, – снова вмешалась Матрена. – По-маленькому, пан офицер!
   – Матрена! – взорвался Лейба.
   – Ой, не орите вы на меня, если полицейских испугались, – отмахнулась та.
   – Пан начальник, – подала голос Фейга, – оставьте ребенка в покое.
   – Не мешайте, пани. Я веду допрос.
   – У вас дети есть? – не отставала Фейга.
   – Есть, двое, – ответил полицейский. – А при чем тут это?
   – Окажись они в положении этого ребенка, они бы не только описались, но и обкакались.
   Соня хохотнула в кулачок, Лейба испуганно взглянул на старшую дочь, а Евдокия от противоположной двери укоризненно покачала головой.
* * *
   Была глубокая ночь. В доме стоял полнейший бедлам – все было разбросано, развалено, разрушено. Из домочадцев никто не спал: ни Евдокия, ни Фейга, ни Соня. Дети сидели на обломках кровати, мачеха продолжала стоять в дверном проеме. Матрена расставляла по местам какие-то вещи. Все наблюдали за допросом, который вел господин в цивильной одежде.
   За спиной Лейбы стояли несколько полицейских, сам он сидел на обломках, которые с трудом можно было назвать стулом. Человек в цивильном расположился напротив. Он смотрел на старого еврея внимательно, с нескрываемой неприязнью.
   – Ну что, пан Лейба? Будем признаваться или в очередной раз морочить голову?
   Тот виновато улыбнулся, с готовностью кивнул.
   – Конечно признаваться, пан офицер. Только сначала объясните, в чем я должен признаться?
   – В который раз вы меня видите?
   – В своем доме?
   – Да, в вашем доме.
   – Наверное, в первый… Знаете, я старый больной человек, и у меня плохая память на лица. Особенно на такие.
   – Напомню, в пятый. Загадка: почему это я так часто к вам наведываюсь со своими людьми?
   Лейба пожал плечами, улыбнулся:
   – Наверно, кто-то вам здесь понравился. Может, даже моя старшая дочь.
   Пан офицер перевел брезгливый взгляд на напрягшуюся Фейгу, придвинулся почти вплотную к Лейбе, свистящим шепотом сообщил:
   – Скупка ворованного, перепродажа, контрабанда. Фальшивые деньги. Все это висит на тебе. И я поймаю тебя, Лейба. Сегодня не поймал – поймаю завтра.
   Тот захлопал ладонями по тощим ляжкам, поднял глаза к потолку, забормотал:
   – Боже мой, боже мой, за что ты меня так наказываешь? – И с недоумением спросил офицера: – Хотелось бы знать, кто наговорил вам обо мне столько глупостей?
   – У заборов есть уши, а у домов глаза.
   Лейба неожиданно расплакался:
   – Чтоб эти уши завяли, а глаза полопались! Вы видите, пан офицер, в какой нищете живет бедный Лейба и его несчастные дети?!
   – Пан офицер, – подала голос Матрена, – перестаньте издеваться над старым человеком.
   – Замолчи, наконец! – сделал суровое лицо Лейба. – Если уважаемому человеку приятно издеваться, пусть издевается. Мне даже нравится. Я благодарен Богу, что Он послал такого хорошего человека в мой дом.
   Пан офицер обвел насмешливым взглядом понурое семейство, в упор посмотрел на самого Лейбу.
   – Когда от тебя уехали блатыкайные?
   – Блатыкайные?! От меня, честного еврея? Вы, пан офицер, держите меня за полного бандита! Как можно принимать в правоверном доме блатыкайных?
   – Блатыкайные уехали от тебя два часа назад, – раздельно произнес офицер.
   – Боже мой! – вскинул руки Лейба. – Если вы знали, во сколько они уехали, так почему не задержали их? О боже! И такие люди работают в полиции!
   – Что ты сказал? – побледнел пан офицер.
   – Я сказал, что, будь я вашим начальником, вы давно бы маршировали младшим чином. Без погон! – хмыкнул еврей и, дернув плечом, добавил: – Надо же, знали, что были блатыкайные, и не задержали. Погром устроили бедному еврею!
   Худощавый некоторое время молча смотрел на насмешливое лицо старого Лейбы и неожиданно ударил. Сильно, в самую переносицу. Лейба рухнул на пол, офицер вскочил со стула и принялся избивать его сапогами.
   – Смеяться над паном офицером? Издеваться? Получай же, жидовска крэв!
   Матрена заголосила, Фейга кинулась на помощь отцу.
   – Что вы делаете?! Вы же его забьете!
   Соня тоже сорвалась с места, вцепилась зубами в ляжку офицера, старалась ногтями расцарапать его физиономию.
   – Чтоб ты сдох, пан! – кричала она. – Чтоб ты сдох!
   Полицейские оттаскивали дочек, офицер уворачивался от ногтей Сони, продолжая яростно избивать лежащего на полу Лейбу. Матрена схватила палку с мокрой тряпкой, пыталась достать ею полицейского офицера. И только Евдокия продолжала стоять на месте, с ухмылкой наблюдая за происходящим.
* * *
   Ночь плавно перетекала в утро. Фейга и Соня сидели в темной гостиной на разбитых ящиках и не сводили глаз с дверей отцовской спальни. Платье старшей сестры было изодрано, лицо Сони казалось багровым из-за кровоподтеков. Тихо плакала в сторонке Матрена.
   Дверь спальни открылась, оттуда вышел доктор с саквояжем в сопровождении Евдокии. Он посмотрел на привставших дочек, перевел взгляд на мачеху.
   – Есть все основания ждать худшего.
   – Худшего для кого? – спросила Фейга.
   – Для вас. А для пана Лейбы – лучшего. Через час-другой он может оказаться в гостях у самого Господа Бога.
   Матрена громко запричитала. Фейга охнула и слегка сползла по стене. Соня придержала ее за плечо. Евдокия бросила холодный взгляд на дочек и жестом пригласила доктора следовать за ней. Проходя к дверям, сильно толкнула Матрену, от чего та сразу умолкла.
   У ворот дома мачеха отдала доктору деньги за визит.
   – Вы еще придете к нам, пан доктор?
   – Если в этом будет необходимость.
   Доктор покинул дом, в гостиной остались трое – Евдокия, Фейга и Соня. Мачеха вернулась, снова обвела взглядом девушек, спокойно и твердо произнесла:
   – Хочу предупредить о следующем: в моем доме не раскисать. Уйдет отец – останусь я. А я сумею вывести вас в люди.
* * *
   Проводить Лейбу в последний путь на городское кладбище пришло человек пятьдесят. В основном это были пожилые евреи в черных шляпах и черных сюртуках. Правда, в этой толпе выделялся десяток краснолицых мужиков, явно не семитского розлива, но кем были эти люди покойному, никто не знал. Они стояли отдельно, печально слушали раввина, так же печально смотрели на осиротевших дочек, на грудастую энергичную мачеху.
   Матрена искренне плакала, крестилась и молилась по-христиански. Евдокия, одетая в черное закрытое платье, выглядевшая в нем эффектно и даже соблазнительно, переходила от одной группы людей к другой, о чем-то предупреждала, иногда улыбалась и скользила дальше.
   Соня, не сводя с мачехи злого тяжелого взгляда, тихо сказала Фейге:
   – Я ее ненавижу.
   Сестра опустила на нее красивые печальные глаза, так же тихо ответила:
   – Спокойно, сестра. С этой коровой можно варить кашу.
   – Ты хочешь иметь с ней дело? – удивилась Соня.
   – Я уже имею. Поговорим после похорон.
   Раввин закончил молитву, и близкие люди принялись выполнять похоронный ритуал. Евдокия тут же устроила прощальный визгливый плач с причитаниями, Соня осталась стоять на прежнем месте и издали наблюдала за происходящим. Глаза ее были сухими и застывшими. Почувствовав на себе чей-то взгляд, она обернулась и увидела, что на нее внимательно и влюбленно смотрит упитанный пятнадцатилетний Соломончик, сын известного в городке лавочника. Соня показала ему язык и отвернулась.
* * *
   Спустя несколько часов печальная часть церемонии похорон наконец перешла в другую, тайно ожидаемую всеми присутствующими, – в поминки.
   С первого этажа дома доносился шум поминального обеда. Соня сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела в окно, как по двору кучками разбредались люди. Раздался скрип лестницы, в спальню поднялась Фейга. Уселась на кровать, широко разбросав ноги, с усмешкой уставилась на Соню. Она была слегка пьяна.
   – А ты у нас хорошенькая! Пора подыскивать жениха.
   – Подыскивай лучше себе, – огрызнулась Соня.
   – В этом не будет проблем. Открою дом приемов, там всякой швали будет навалом.
   – Какой дом приемов? – не поняла Соня.
   Фейга подсела к сестре поближе, обняла за плечи, заговорила доверительным шепотом:
   – Ты ведь догадываешься, чем занимался наш покойный отец и почему к нам так часто заглядывала полиция?
   – Пани Евдокия должна подать в суд на офицера из полиции.
   – И не подумает.
   – Почему?
   – Если суд начнет заниматься смертью нашего бедного папочки, мы с тобой останемся без порток.
   Соня удивленно посмотрела на сестру.
   – Я что-то не понимаю.
   Та придвинулась еще плотнее к ней, крепче обняла за плечи.
   – Полиция искала и не нашла. Знаешь почему? Потому что пани Евдокия хорошенько все перепрятала! – Сестра довольно рассмеялась, подмигнула малышке. – Так перепрятала, что даже бедный папочка не мог найти.
   – А много там всего?
   – Много, очень много. Хватит на всех! – Фейга отпустила сестру, откинулась на спинку кровати. – Куплю дом пани Елены, и будет там дом приемов.
   – Моей пани Елены? – переспросила Соня. – Модистки?
   – Да, твоей пани Елены, модистки, – кивнула Фейга. – А зачем ей такой большой дом?
   Соня помолчала, негромко попросила сестру:
   – Покупай другой дом. Не трогай дом пани Елены, Фейга.
   Фейга рассмеялась.
   – Дурочка, маленькая дурочка! Не я куплю – кто-то другой купит. Модистка все равно собирается уезжать отсюда.
   – Кто сказал? – От неожиданности Соня даже привстала.
   – У заборов есть уши, у домов – глаза, – повторила Фейга поговорку офицера полиции, поднялась и направилась к двери. Оглянулась, бросила сестре уже с лестницы: – А насчет жениха все-таки подумай. В городе достаточно богатых и глупых юношей, облапошить которых одно удовольствие.
   Убедившись, что сестра ушла, Соня быстро спустилась по лестнице, выбежала из ворот дома и, не оглядываясь, со всех ног понеслась по улице. Увернулась от резвой повозки, налетела на утиный выводок и чуть не растянулась на булыжнике.
   Подбежав к дому пани Елены, девочка резко сбавила шаг, секунду постояла на пороге, затем с достоинством прошагала в гостиную. Пани Елена занималась своим привычным делом – подгоняла на манекене скроенное дамское платье. Увидев неожиданно появившуюся Соню, удивленно проследила за нею, оставила занятие и подошла к девочке:
   – Извини, что я не была на похоронах твоего отца. Просто твоя мачеха не хотела меня там видеть.
   Соня подняла на нее глаза, тихо спросила:
   – Вы правда уезжаете отсюда?
   – Тебе сказала Евдокия?
   – Фейга. Они хотят купить ваш дом.
   Пани Елена помолчала, провела ладонью по голове Сони.
   – Да, они уже дали задаток.
   – Почему вы, пани Елена, ничего мне не сказали?
   – Я собиралась поговорить с тобой. И не только о продаже дома. Я хочу предложить поехать со мной.
   – Мне?
   – Тебе.
   – Куда?
   – В Россию. В Санкт-Петербург. Там у меня сестра, у нее большой доходный дом. Нам там будет хорошо.
   Соня отрицательно повела головой.
   – Нет, не хочу.
   – Ну почему? – наклонилась к ней женщина. – Ты – талантливая девочка. Ты должна получить хорошее образование. Ты музыкальна. Ты можешь стать знаменитой пианисткой.
   – Не стану.
   – Станешь. Непременно станешь! Смотри, какие у тебя изумительные пальчики. – Пани Елена взяла пальцы девочки, стала рассматривать их. – Такие пальчики – редкость. Я ведь не зря сказала: Соня Золотые Ручки.
   Соня внимательно взглянула на свои пальцы, совсем по-взрослому усмехнулась:
   – Нет, пианисткой я точно не стану.
   – Если тебя смущает недостаток средств, я возьму все расходы на себя, – не унималась пани. – Повторяю, у меня состоятельная сестра. Ты должна уехать со мной, будешь мне вместо дочери. Я поговорю с мачехой, и она с радостью отпустит тебя.
   Девочка сняла руку пани Елены со своего плеча, поднялась, посмотрела прямо ей в глаза.
   – Послушайте, пани Елена. Разве вам неизвестно, что моя семья – сборище воров и негодяев? Мой папа… Мой старый жалкий папа Лейба, он торговал контрабандой. Бессовестно впихивал артелям, магазинам, банкам, просто обычным людям фальшивые злотые! Моя горячо любимая мама, когда была жива, помогала отцу прятать ворованные вещи. Перепродавала их. Сестра моя, Фейга, шлюха и воровка. Она обкрадывала не только всех своих мужей, которые имели глупость попасться в ее объятья, она обкрадывала даже гостей, которые приходили в их дом! Она лазила по карманам, пани Елена. Я видела это! И я такая же. Не хуже, но и не лучше. Поэтому я не поеду с вами. Задержусь в этом вонючем городке. Задержусь совсем ненадолго. Закручу голову какому-нибудь жирному идиоту, обчищу его до последней ниточки и скроюсь. Пусть меня ищут по всему белому свету! Я хочу, пани Елена, красивой и веселой жизни!
   Пани с ужасом смотрела на девочку.
   – Что ты говоришь, Соня?
   – Все нормально, пани Елена! Мы с вами обязательно еще встретимся. – Девушка поднялась. – Не скоро, но встретимся. Может, даже в том самом Петербурге.
* * *
   Городской рынок был типичным для маленького провинциального городка. Тут продавалось все – от раскормленных свиней и цыганских лошадей до огородной растительности и ворованного золота. Народ тут был на любой лад, голова кружилась от цветастости и гама. Громко ругались польские пани, шастали в широких юбках цыганки, в окружении свиты надменно передвигались в толчее состоятельные господа, переругивались торговки, пытался перекричать всех волосатый шарманщик, сторонились всего нечистого пейсатые евреи в черных шляпах.
   Соня с наслаждением болталась по этому бедламу. Ненадолго остановилась в толпе зевак, наблюдавших за проделками дрессированного медведя. В толпе было тесно. Соню прижали к какому-то толстому важному пану, она попыталась выбраться из-под его мощной туши и тут вдруг обнаружила, что большой карман пана уткнулся ей в самое лицо. Девушка опустила глаза и увидела в кармане бумажник. Соображала Соня секунду. Ловко запустила тонкие пальцы в оттопыренный карман, легко вытащила из него бумажник, нырнула под ноги того самого пана и быстро выбралась из толпы. Оглядываясь, отыскала за кургузыми лавчонками нелюдное место, раскрыла бумажник и при виде толстой пачки ассигнаций по-детски счастливо рассмеялась. Соня сунула бумажник под юбку и снова ринулась в толчею базара.
   На этот раз ее прибило к ювелирным лавкам. Здесь публика была спокойная, немногочисленная, богатая. Чаще всего попадались семейные пары. Расфуфыренные женщины торговались в лавчонках, их терпеливые мужья стояли рядом, обреченно наблюдая за капризами своих привередливых слабых половин.
   Соня вошла в одну из таких лавочек, протолкалась к украшениям, выставленным в специальных столиках со стеклом, и стала жадно изучать соблазнительный товар. По соседству молодая красивая пани терзала продавца-еврея и своего немолодого, порядком уставшего мужа.
   – Нет, – капризничала пани-полька, – это колье никак не подойдет к вечернему платью. Янчик, почему ты молчишь? Можешь ты хоть что-то посоветовать мне в этой жизни?
   Потный Янчик неловко сопел, пытаясь выдавить из себя хоть что-то.
   – Колье очень дорогое. Может, подберем другое вечернее платье?
   – Мне нравится именно то, которое я выбрала! И не смей перечить! – топнула ножкой пани и обратилась к продавцу: – Пан Соломон, что вы мне посоветуете?
   – Лучше, чем посоветует ваш муж, я вряд ли смогу это сделать, – хитро улыбнулся Соломон и с готовностью перебросил внимание на Соню. – Что желает прелестная пани?
   – Желаю этот перстень, – ответила та.
   – Но он очень дорогой. У пани хватит денег на покупку?
   – Вполне. – Соня достала из-под юбки украденный бумажник. – Я желала бы посмотреть несколько перстней.
   – Желание покупателя – закон для продавца. – Хозяин открыл стекло столика. – Говорите, пани, на что еще обратили внимание ваши прелестные глазки?
   – Вот на это, на это и это…
   – Милая панночка, все, что вы показываете, очень дорогое удовольствие. – Ювелир внимательно посмотрел на девушку. – А вы не дочка ли покойного Лейбы?
   – Нет, пан Соломон, я не дочка покойного Лейбы.
   – А пан намерен когда-нибудь заняться мною? – возмутилась пани с колье.
   – Непременно, пани. Пока юная прелестница будет выбирать перстни, я весь ваш.
   Соня взяла первый перстень, надела на пальчик, повертела перед зеркалом, перед глазами. Сняла его, стала мерить второй. Краем глаза заметила, что продавец, занимаясь семейной парой, держит ее в поле зрения. Померив третий, высокомерно попросила:
   – Когда пан Соломон освободится, я бы хотела посмотреть еще кое-что.
   – Пару секунд, пани.
   Соня отодвинула от себя перстни, принялась скучающе изучать другие украшения, выставленные в лавчонке. Капризная пани стала громко отчитывать вконец растерявшегося мужа:
   – Больше я никуда не пойду с тобой! Вечно ты молчишь и жадничаешь! Я женщина, мне надо выглядеть хорошо! Тебе не должно быть стыдно выходить со мной в общество!
   Муж молчал и потел. Наконец они ушли, так ничего и не купив. Продавец вернулся к молодой симпатичной девочке:
   – Сколько вам лет, прелестница?
   – Шестнадцать, – соврала Соня.
   – Уже шестнадцать? – искренне удивился Соломон. – У панночки есть жених?
   – Жениха нет, – улыбнулась в ответ Соня.
   – Нет – так будет, – обрадованно растопырил пальцы продавец. – У меня для вас есть исключительная пара – это мой сын Мойша. Я обязательно вас с ним познакомлю! Вы ведь тоже иудейка?
   – Разве не видно? – продолжала улыбаться Соня и попросила: – Эти перстни не убирайте, я еще не выбрала. Но я бы желала посмотреть вот эти четыре.
   – У вас отличный вкус, панночка.
   Соломон стал суетливо доставать из ящичка указанные перстни, а в это время в лавку вошли две шумные семейные пары.
   – О боже! – обрадованно закричал продавец, увидев их. – Кто пожаловал в мою бедную лавочку! Неужели такие уважаемые люди оказали честь скромному Соломону?!
   Продавец и гости стали обниматься и здороваться. Соня, перебирая перстни, незаметно бросила один из них в карман своей широкой юбки и повернулась к продавцу:
   – Простите, пан Соломон, если позволите, я приду к вам в следующий раз. Глаза разбегаются, поэтому нужно посоветоваться с любимой мамочкой.
   – Конечно, прелесть моя! – запричитал Соломон, сгребая перстни в ящичек. – В любой день, как только пожелаете. Вас буду ждать не только я, но и мой сын Мойша!
   – Большое спасибо, пан Соломон, – с достоинством кивнула Соня и, покидая лавчонку, озорно подмигнула: – Привет Мойше!
* * *
   Соня вбежала в прихожую дома и успела мельком увидеть незнакомого грузного мужчину лет сорока пяти в черной тройке, пьющего в гостиной чай из блюдечка. Фейга быстро оставила гостя и устремилась за Соней. Она взяла сестру за руку и потащила в соседнюю комнату.
   – Это барон Лощинский, – зашептала она в самое ухо. – Богатый, интересный, не жадный. Ступай к нему и пококетничай.
   Соня с недоумением смотрела на Фейгу.
   – Зачем?
   – Затем, что хватит сидеть на моей шее. Пококетничай, поулыбайся, дай потрогать за задницу. Он любит это.
   Соня резко отодвинулась от сестры.
   – С ума сошла! Он же противный!
   Та перехватила ее за руку, крепко сжала кисть.
   – Слушай, что я говорю. Отец умер, пора помогать семье. Пошла! – и резко подтолкнула в спину.
   Сестры вернулись в гостиную, где находился барон. Соня остановилась напротив, уставилась на него нагло и с откровенной издевкой.
   Тот отодвинул блюдечко, восторженно развел толстыми короткими ручками.
   – Какая маленькая прелесть! – Он перевел взгляд на Фейгу. – Так это и есть ваша сестра, о которой говорят все соседи?
   – Да, это моя сестра Шейндля, наша гордость, – кивнула Фейга.
   – Сколько тебе лет, девочка? – спросил барон Соню.
   – А сколько вам надо?
   Гость расхохотался:
   – Мне, детка, надо столько, чтобы ты была достаточно разумной и не задавала ненужных вопросов.
   – Пан барон, – вмешалась Фейга, – девочка взрослеет не по дням, а по часам. И я гарантирую вам отсутствие всяких глупостей и бестактностей. – Повернувшись к сестре, она тихим жестким голосом велела: – Пригласи пана Лощинского в свою комнату и покажи, как хорошо ты играешь на фортепиано.
   Соня молча развернулась и начала подниматься по лестнице. Барон поднялся с кресла и, получив одобрение Фейги, двинулся следом. Оглянувшись на сопящего и с трудом поднимающегося по крутым ступенькам немолодого господина, Соня тихо рассмеялась в ладошку.
   В своей комнате девочка подошла к фортепиано, открыла крышку инструмента, уселась на стульчик и пробежалась пальчиками по клавишам. Барон остановился сзади, окинул взглядом изящную фигурку, перевел взгляд на ловко бегающие по клавишам тонкие пальцы. Провел ладонью по голове Сони, пробормотал:
   – Какие пальчики! Их бы целовать, любить, кусать…
   Девочка перестала играть, поднялась, растопырила пальцы перед лицом пана Лощинского.
   – Пальчики у меня золотые, пан барон. Имейте это в виду.
   – Имею, детка, – засопел тот, обхватил Соню за талию, стал страстно целовать ее руки, глаза, лицо. – Конечно имею! С ума сойду… Ничего не соображаю… Любимая, желанная…
   Соня, со смехом отбиваясь, нащупала в боковом кармане его брюк цепочку, ловко оттянула кармашек и вытащила оттуда увесистые золотые часы. Быстро сунула их себе под юбку, резко оттолкнула барона:
   – Что вы позволяете себе, пан барон!
   – Деньги, золото, богатство… Требуй все, что захочешь, только позволь прикасаться к тебе, деточка, – продолжал бормотать тот, не в состоянии прийти в себя. – Не гони прочь, не отказывай! Ты не представляешь, какая ты восхитительная!..
   – А что скажет ваша жена?
   Барон оторопело уставился на нее:
   – А почему она должна что-то говорить?
   – Вы не любите ее?
   – С чего ты взяла?
   – Тискаете меня!.. Вам что, жены не хватает?
   Пан Лощинский в крайнем смущении отступил на пару шагов, растерянно пожал пухлыми плечами:
   – Жены, конечно, хватает. Но… ты такая молоденькая, восхитительная.
   Соня подошла к нему:
   – Тогда женитесь на мне. Вы мне нравитесь. Толстенький, богатенький, я люблю таких.
   Она попыталась обнять барона, но он оттолкнул ее, суетливо полез во внутренний карман сюртука, достал мятую ассигнацию и протянул девочке.
   – Купи себе вкусностей. Но только твой язычок должен быть за замком. Пусть все останется между нами.
   И скатился вниз по ступенькам.
   Соня постояла некоторое время в улыбчивой задумчивости, достала из-под юбки тяжеленные золотые часы, спрятала их за стопку нотных тетрадок. Села за фортепиано, взяла несколько аккордов и тут услышала шаги на лестнице – кто-то поднимался к ней наверх.
   Это была Фейга. Она подошла к девочке сзади, некоторое время слушала музыку, затем изо всех сил ударила сестру по голове.
   Соня вскочила, но все же удержалась на ногах, шагнула к старшей сестре, крепко сжав кулачки:
   – Ненавижу тебя.
   – Я тебя не меньше. Но учти, буду ломать, пока не сделаю послушную шлюшку, приносящую доход семье.
   Внизу хлопнула входная дверь, и до слуха сестер донесся бодрый голос мачехи:
   – Девочки, вы дома? Чем вы там занимаетесь?
   – Разучиваем новый этюд на фортепиано! – весело ответила Фейга. – У вас к нам разговор, пани Евдокия?
   – Не пани Евдокия, а мама. Спускайтесь, надо кое о чем посоветоваться.
   Мачеха была слегка подшофе. Она сидела на стуле вытянув ноги и насмешливо смотрела на спускающихся по скрипучей лестнице девушек. На столе перед ней стояла бутылка вина и стакан.
   Когда девушки послушно уселись за стол, Евдокия налила себе вина и сделала пару глотков.
   – Первое: будете грызться как собаки, воспитывать начну я. И тебя, малая, и тебя, дылда.
   Фейга дернулась было от оскорбительного обращения, но мачеха жестко взглянула на нее и кивнула на стул:
   – Сидеть! И запомните, стервы, в доме должны быть любовь и порядок! – Она сделала еще глоток. – Теперь по делу. – Евдокия остановила глаза на старшей сестре. – Дом пани Елены наш. Деньги я уже внесла.
   – Значит, пани Елена уехала? – тихо поинтересовалась Соня.
   – Уедет. Завтра, – ответила Евдокия, продолжая смотреть на Фейгу. – Ты, Фейга, будешь вести этот дом. Это будет салон для избранного общества.
   – Ни один уважаемый пан не пойдет в такую халупу. Дом надо привести в надлежащий вид, – возразила Фейга.
   – Приведем. Но прежде надо привести в надлежащий вид тебя, милая. Подойди к зеркалу, глянь на себя: халда халдой! – Мачеха достала из ящика бюро пачку крупных купюр и положила на стол. – Хорошая одежда, вкусный парфюм, дорогие украшения – вот что должно отличать хозяйку салона от прочей публики!
   – Я тоже буду при салоне? – спросила Соня.
   – Ты будешь при муже, – посмотрела на нее мачеха. – Завтра нам нанесет визит пан Школьник с сыном, думаю, парень тебе понравится.
   – Но мне только пятнадцать, – попыталась возразить Соня.
   – Детка моя, тебе не «только» пятнадцать, а уже пятнадцать. А через месяц будет целых шестнадцать.
   – Но, может, пусть Сура до замужества попрактикуется в салоне? Там будут интересные мужчины, – неуверенно заметила Фейга.
   Евдокия рассмеялась:
   – Одно другому не помешает. Салон – отдельно, муж – отдельно.
* * *
   Соня вышла за ворота и побрела знакомой дорогой к дому своей учительницы. Девочка остановилась возле продуктовой лавки, она наблюдала, как грузили в повозку вещи отъезжающей пани Елены, как нанятые люди торопливо и деловито выносили чемоданы, тюки и негромоздкую мебель. Как пани Елена ставила у повозки аккуратно упакованные коробки с самыми ценными и хрупкими предметами.
   Соня стояла как завороженная, и по ее щеке медленно сползала слезинка.
* * *
   Девушка не спеша брела по жаркой пыльной улице, провожала бессмысленным взглядом людей, лавки, проносящиеся повозки. Неожиданно Соня увидела что-то знакомое в фигуре ладно одетого мужчины, который с достоинством и спокойствием пересек улицу и вошел в винную лавку. Она узнала его – это был тот самый пан офицер из полиции, который избил ее отца до смерти. Соня напряглась и быстро вошла следом за офицером в лавку.
   Тот стоял у длинной винной полки, выбирая подходящий напиток. Девушка подошла к нему вплотную и тоже принялась изучать бутылки со спиртным. Пан офицер с раздраженным недоумением взглянул на нагловатую девушку, отодвинулся на шаг. Соня выждала какое-то время и снова придвинулась к мужчине. Полицейский выбрал наконец нужное вино, достал из заднего кармана брюк бумажник, расплатился за покупку, сунул бумажник на прежнее место и повернулся, чтобы уйти. Девушка быстро и ловко протянула руку, запустила изящные пальчики в офицерский карман и снова уставилась на полки с бутылками.
   Когда пан офицер ушел, Соня не спеша засунула бумажник под кофточку и тоже покинула винную лавку.
* * *
   На следующий день повозка пана Школьника вкатилась во двор дома покойного Лейбы. Будущий свекор и будущий муж торжественно проследовали в гостиную.
   Сын пана Школьника оказался тощим прыщеватым молодым человеком двадцати лет, неуверенным в себе и стеснительным. От зажатости Шелом методично щипал себя за худые ляжки, бросал короткие огненные взгляды на красивую Соню, смущенно слушал велеречивый монолог отца. Отец, напротив, был невероятной упитанности, он сидел в кресле расслабленно, по-домашнему, с удовольствием пил из блюдечка чай и с еще большим удовольствием держал речь перед молоденькой девушкой и принаряженной Евдокией.
   – …Сын у меня единственный, он моя надежда и счастье. Для меня, пани Евдокия, теперь главная цель жизни – найти Шеломчику красивую и верную жену. Мы очень долго приглядывались к всевозможным девушкам и вот, похоже, пригляделись. Вы сами видите, мальчик у меня прелестный – стеснительный и нежный. Несмотря на то что ему уже двадцать, он до сих пор не имеет представления, откуда берутся дети! – Отец повернулся к сыну, ласково посмотрел на него. – Скажи, Изя, ты ведь действительно уверен, что деток находят в капусте?
   – Нет, не всегда… – покраснел юноша. – Иногда их там почему-то не находят.
   Фейга, до этого понуро стоявшая в дверном проеме, фыркнула. Мачеха сурово взглянула на нее, но, увидев, что пан Школьник громко рассмеялся, тоже хохотнула.
   Соня молчала, внимательно и спокойно изучая прыщеватого жениха.
   – Вы видите, какая чистота и наивность! – хлопнул толстыми ладонями Школьник-старший. – Надеюсь, ваша Сурочка столь же девственна и также считает, что мы все вышли из капусты?
   Он развернулся к девушке, внимательно уставился на нее.
   – Что скажешь, девочка?
   – Вы, наверно, из капусты, а я уж точно из крапивы, – ответила Соня под общий хохот.
   – Умница, прелестно ответила! – радовался отец жениха. – С такой женой мой Шелом точно не пропадет! – И повернулся к Евдокии: – Если вы не против, пани Евдокия, пусть наши детки поворкуют один на один.
   – Пусть поворкуют, – согласилась мачеха. – Софочка, покажи кавалеру свою комнату!
* * *
   Соня и Шелом молча стояли друг против друга. Юноша не знал, с чего начать разговор. Соня же, наоборот, ждала его инициативы, смотрела внимательно и насмешливо. Наконец девушка не выдержала, взяла его руку, посадила чуть ли не силой на стул. Сама устроилась напротив.
   – Я тебе нравлюсь? – спросила она прямо.
   Шелом нервно сглотнул и кивнул.
   – Очень.
   – Ты мне тоже, – соврала Соня. – Поэтому поступаем так: отец твой богатый?
   – Конечно. У нас акции пяти шахт! – не без гордости сообщил юноша. – И еще несколько ювелирных лавок.
   – Значит, буду жить у вас.
   – Ты так решила?
   – Я так решила. Терпеть не могу свою мачеху.
   – А я своего папу люблю, – признался парень.
   Соня строго посмотрела на него.
   – Это плохо. Придется выбирать – между мной и папой.
   – Почему?
   – Одинаково любить двоих невозможно.
   Шелом растерянно привстал.
   – Я буду любить сразу двоих. И тебя, и…
   Договорить он не успел. Соня приложила ладошку к его губам:
   – Посмотрим. – Она тоже поднялась. – Ну что, говорим, что согласны?
   – Да.
   Они двинулись к двери, и Соня придержала Шелома.
   – А ты очень ревнивый?
   – Это как? – не понял тот.
   – Будешь злиться, если я буду ходить, скажем, в гости к своей сестре?
   – К сестре – не буду. А к другим… К другим – буду.
   Соня рассмеялась, слегка потрепала его по щеке.
   – Но тебе придется месяц потерпеть, ревнивец, пока мне стукнет шестнадцать!
* * *
   Подвенечное платье, в котором Фейга уже не однажды выходила замуж, Соне было велико. Невеста стояла на стуле посреди гостиной, а вокруг нее колдовала Фейга, держа в руке иголку, а в зубах – булавки с цветными головками. Мачеха сидела за столом, традиционно попивала вино, наблюдая за процессом подгонки платья. Фейга рассказывала:
   – Папочка купил мне это платье пять лет тому назад, когда выходила замуж за первого своего мужа Йосю Циммермана. Тогда оно было совершенно белое, почти прозрачное. Когда Йосик увидел меня в этаком наряде, он просто озверел и едва дотерпел до ночи! Боже, что он вытворял со мной, что выделывал! Хотя и второй муженек, Веня Кугельман, тоже не отличался особой нравственностью в постели. Знаете, что он придумал? Вы даже не можете себе представить, какие кульбиты он выделывал…
   – Надеюсь, ты не станешь демонстрировать сейчас эти кульбиты? Девочка может этого не вынести, – попробовала остановить ее Евдокия.
   Фейга рассмеялась:
   – Ой, я вас умоляю, пани Евдокия! Эта девочка в скором времени выкрутит такие кульбиты, что дай бог нам с вами вынести это! – и шутливо ущипнула сестру за бок. – Или я не права, сестренка?
   Соня недовольно убрала ее руку и с сияющей улыбкой ангелочка посоветовала:
   – Подшей повыше левый край. Иначе я загребу всю пыль на дороге.
* * *
   День был пасмурным, сыпал мелкий дождь. Городское кладбище выглядело пустынным и унылым.
   Соня, стоя возле могильной плиты, под которой были похоронены отец и мать, едва слышно шептала:
   – Дорогая мамочка, дорогой папа… Извини, папа, но я буду говорить с мамочкой. Мне так плохо, так одиноко без тебя. Ты мне опять приснилась, и я опять во сне плакала. Через три дня я выйду замуж. Так хочет Евдокия и Фейга. Мне жених совсем не нравится, но выхода нет. Я стану женой тощего и глупого Шелома. А вот пани Елена уехала. Уехала навсегда. И я теперь одна. Совсем одна, мамочка…
* * *
   Свадьбу Сони и Шелома справляли в ресторане при постоялом дворе. Ресторан был большой и светлый, гостей собралось не менее ста человек, причем публика пришла самая разнообразная – от ортодоксальных чопорных иудеев в черных шляпах и с пейсами до польских панов, веселых, шумных, бесцеремонных, быстро пьянеющих.
   Соня, прелестная и юная, сидела во главе стола, рядом с ней сопел и краснел от счастья и стеснения Шелом. По бокам от жениха и невесты, соответственно, расположились их родственники.
   Из Евдокии вовсю лезла украинская сочность и сексуальность, Фейга была томной и соблазнительной. Время от времени она бросала взгляд на красивого и, видимо, состоятельного поляка, сидящего напротив. Пану томная еврейка определенно нравилась, он время от времени приподнимал фужер с вином, давая понять Фейге, что не прочь продолжить знакомство. Рядом с паном Школьником сидела его жена, мать Шелома, пухлая, клюющая носом дама, которая много и вяло ела и ни с кем не общалась. Отец жениха, быстро захмелев, перетягивался через своего сына, пытался объясниться с невесткой:
   – Девочка, дочечка моя! Я не был знаком с твоим папой и сожалею об этом. Но убежден, что он был бы очень доволен твоим выбором. Ты будешь жить у нас, как у индюшки под крылышком, и ни в чем не будешь нуждаться. Главное же, а это самое главное, чтоб ты любила нашего Шеломчика, была ему верной и преданной женой!
   – Папа! – не выдержал Шелом. – Ты мне изгваздаешь своей вилкой весь костюм!
   – Тебе не совестно, Шелом? – удивился пан Школьник. – Не совестно прерывать папу какими-то глупостями, когда он говорит твоей жене о серьезных вещах! Изгваздаю этот костюм – куплю другой! Но никогда не смей перебивать папу!
   – Извини, папа.
   – Паны и панове! – закричал пожилой еврей, ведущий свадьбу. – Думаю, настало самое время выпить за пана Школьника и очаровательную пани Школьник – отца и маму счастливого Шелома! Папе и маме всегда везло друг с другом, так пусть теперь повезет и молодым в гнездышке, которое для них свили родители! Лыхаем, панове!
   Все поднялись и выпили. Соня неожиданно увидела среди гостей пана Лощинского, того самого, что не так давно приходил в их дом с определенным предложением. Рядом с Лощинским сидела его жена, худенькая тусклая пани. Сам же неудачливый ухажер не сводил с юной невесты жадного взгляда, сгорая от желания и страсти.
   – На кого ты смотришь? – шепотом спросил Шелом, склонившись к Соне.
   – Так… На гостей, – пожала она плечиками. – Какие разные и какие противные.
   – Кто, например?
   – Например, вон тот, – кивнула Соня на пана Лощинского.
   – Что ж в нем противного? – поднял брови Шелом. – Это мой дядя, брат мамы.
   Соня мило и удивленно рассмеялась.
   – Я пошутила! Я знала, что этой твой дядя! Милый, очаровательный пан!
   В это время пан Лощинский покинул свое место и направился к молодоженам.
   Фейга, увидев его маневр, на миг напряглась, но быстро уловила взгляд младшей сестры и поняла, что беспокоиться не следует.
   Пан Лощинский подошел к молодоженам, взял руку Сони, поднес к сочным жирным губам.
   – Дорогой племянник, у тебя восхитительная жена.
   – Вы тоже ей понравились, – обрадовался жених.
   – Вот и прекрасно. Позволь преподнести вам скромный подарок. – Он извлек из кармана плотный бумажный пакет, положил на стол. – Пусть твоя женушка купит на эти деньги такое украшение, которое по красоте не уступало бы ей самой.
   Соня подняла на Лощинского смущенный взгляд, тихо произнесла:
   – Благодарю вас, пан. Постараюсь выполнить ваше пожелание.
   Оркестр громко заиграл веселую мазурку, гости дружно поднимались с мест, пускаясь в пляс.
   Шелом тоже поднялся, взял Соню за руку и повел ее в общий круг. Она послушно поддавалась ему в танце, скользила взглядом по сидящим за столом: Евдокии и Фейге, пану Школьнику и его жующей жене, но чаще всего ее взгляд пересекался с бессовестным и откровенным взглядом пана Лощинского.
* * *
   Шеломчик рыдал на супружеском ложе. Рыдал безутешно и взахлеб. Переворачивался с живота на спину, хватался за курчавую голову, вытирал слезы белой длинной сорочкой, бормотал что-то неразборчивое и горькое.
   – Я умру от стыда! Не вынесу этого позора! Я не мужчина… Я слабое животное. Ты должна презирать меня! Ненавидеть! Смеяться! Прости меня… Прости, любимая!
   Соня молча стояла в ночном полумраке возле широкой кровати, с удивлением и брезгливостью наблюдая за истерикой юного мужа, и отцепляла его пальцы, которыми он хватался за ее пеньюар.
   Шелом рухнул с постели, встал на колени, поднял руки к жене.
   – Только не уходи! Не бросай меня! У меня получится! Обязательно получится! Все от волнения! Я же никогда не был с женщиной. Не уходи, прости меня! Единственная, любимая, незаменимая Шейндля!
   Соня решительно взяла его за тощие плечи, заставила сесть на постель.
   – Все, успокойся. Слушай меня. Ты можешь выслушать меня, идиот? Вытри сопли. Слюни вытри! – Взяла край простыни, вытерла лицо мужа. – Вот так… И больше не реви.
   – Но мне стыдно! – с трудом сдерживая рыдания, произнес Шелом.
   – Стыдно перед чужими людьми, а здесь чужих нет. Здесь все свои. – Соня чмокнула его в мокрую голову. – Теперь слушай меня. Такое бывает со всеми мужчинами, особенно в первую ночь. Но после первой ночи будет вторая, будет и третья… Так что спешить нам особенно некуда. Понял?
   – А ты откуда знаешь, что такое бывает в первую ночь? – подозрительно нахмурился муж.
   Соня откинулась назад, насмешливо уставилась на парня.
   – Угадай!
   – У тебя уже был кто-нибудь?
   – Нет, ты, Шелом, все-таки идиот. Причем полный. Сестра рассказывала, Фейга!
   – А зачем она тебе это рассказывала?
   – Шелом, я сейчас дам тебе по морде! – Соня встала с кровати, обошла ее вокруг, легла с другой стороны, натянув на себя простынку.
   Шелом посидел какое-то время в одиночестве, потом тоже лег. Попытался притронуться к жене, она резко отбросила его руку.
   Он затих, и спустя некоторое время снова послышались его сдавленные рыдания.
   – Детки, как вы там? У вас все хорошо? – послышался снизу голос пана Школьника.
   – Все хорошо, пан Школьник! – крикнула в ответ Соня. – Ваш сын просто молодец!
   – Ну и слава богу, слава богу… Он у нас мальчик хороший.
   В доме снова стало тихо, и в тишине Шелом строго прошипел:
   – Не смей моего папу называть паном. Он тебе папа, а не пан. Папа! Поняла?
   Соня молчала.
   – Ты поняла, спрашиваю? – не унимался Шелом. – Почему молчишь?
   – Потому что сплю.
* * *
   По брусчатой улице городка неслась изящная двухколесная пролетка, в которой восседала Соня. Теплый ветер бил в лицо, развевал волосы, заставлял улыбаться жизни, прохожим, городку.
   Пролетка остановилась возле дома покойного Лейбы, Соня расплатилась с извозчиком, легко соскочила на брусчатку и быстро вошла в ворота. Пересекла двор, так же торопливо юркнула в дверь родного дома. В гостиной ее ждала Фейга. Приложив палец к губам, она указала наверх, на второй этаж. Соня с пониманием кивнула, взяла сестру за локоть, отвела в глухой уголок гостиной, капризно топнула ножкой, прошептала:
   – Но я не хочу быть с ним. Не хочу! Старый, толстый. Он мне противен!
   – А тебя никто и не заставляет быть с ним. Повертись, поулыбайся, пообещай, раскрути на хорошие деньги. Ты что, совсем глупенькая?
   – Он жадный.
   – Он богатый, детка. Очень богатый.
   – Ты говорила – не жадный. А он жадный!
   – Все богатые – жадные. Это правило, девочка. Добрых богатых не бывает.
   – Ну и зачем он мне?
   – Он влюблен в тебя. У него в городе восемь ювелирных лавок! Любые бриллианты даст, лишь бы потрогать такое молодое нежное тело.
   Фейга со смехом приобняла сестру за талию, но та оттолкнула ее.
   – Ну да. Трогать будет и думать – как бы ничего не дать.
   – Когда мужчина хочет женщину, мысли из головы опускаются вниз, совсем в другое место, – поучительно сказала старшая сестра и подтолкнула девушку. – Ступай.
   Уже поднимаясь по лестнице на второй этаж, Соня оглянулась и насмешливо сообщила:
   – Но ведь он родной дядя моего Шеломчика!
   – Вот и прекрасно, – засмеялась Фейга. – Укрепляй родственные отношения!
* * *
   Соня вошла в спальную комнату, стараясь держаться как можно спокойнее. Пан Лощинский при виде прелестной девушки привстал с кресла, сделал неуверенный шаг навстречу:
   – Боже… Какая прелесть… Какая красота…
   Соня стояла возле двери спальни, смотрела на барона.
   Тот сделал еще шаг, девушка жестом остановила его.
   – Не подходите пока. Сначала поговорим.
   Пан Лощинский согласно кивнул.
   – Вы правда влюблены в меня? – спросила Соня.
   – Кто вам сказал, детка? – удивился барон.
   – Сестра, Фейга.
   – Ну… – замялся гость. – Наверно, она почти права. Я без ума от вас.
   – И что вы от меня хотите?
   – Любви.
   – Но вы ведь знаете, что я замужем?
   – Конечно знаю. Я тоже женат.
   – Я замужем за вашим племянником, пан барон!
   Тот приблизился к ней и мурлыкающим голосом произнес:
   – Откажешь мне – обидишь племянника.
   Соня засмеялась, подошла к нему поближе.
   – То есть вы хотите стать моим любовником?
   – Именно так, – серьезно согласился пан Лощинский.
   – Но за любовь надо платить.
   – Не отрицаю. Сколько вы хотите?
   – А сколько вы можете? – Соня насмешливо смотрела на вдруг вспотевшего мужчину.
   – Все относительно. Не могу же я подарить вам целую ювелирную лавку!
   – Почему – не можете? У вас же их целых восемь.
   – Но это слишком!
   – Слишком за любовь? – искренне удивилась Соня.
   – Нет, я о ювелирных лавках. Было восемь, станет семь. Как я объясню жене, родственникам, друзьям?
   – Да, это проблема, – девушка ласково потрепала барона по полным щекам, развернулась, направилась к двери. Возле порога она остановилась. – Подумайте, как вы все это объясните. У вас есть время. – И с достоинством покинула спальню.
* * *
   Вечером неширокая главная улочка городка превращалась в своеобразное модное дефиле, в демонстрацию нарядов, украшений, причесок. Сюда выходили целыми семьями, все друг друга знали и раскланивались. Мужчины несли себя подчеркнуто высокомерно и несуетливо. Женщины же, наоборот, – стреляли по сторонам глазками, от чего-то столбенели и чуть ли не падали в обморок, а от чего-то хихикали, чувствуя свое очевидное превосходство.
   Соня, одетая в изящное нежно-розовое платье, шла под руку с Шеломом. Она чувствовала на себе внимательные взгляды как мужчин, так и женщин, улыбалась им спокойно и приветливо. Шелом гордо и нежно поглядывал на молодую эффектную жену. Следом за молодыми шагали родители Шелома. Пан Школьник был одет в черную тройку, которую украшали карманные часы с крупной золотой цепочкой. Пани Школьник, не обладавшая ни вкусом, ни внешностью, нацепила на толстое тело яркое красное платье и смотрела на встречных с высокомерной насмешкой.
   – На тебя все смотрят, – прошептал Соне молодой муж. – Ты самая красивая.
   – Мне нравится, что ты это заметил, – спокойно ответила она.
   Они шли дальше, и Соня увидела поодаль мощную фигуру пана Лощинского. Он тоже заметил ее, едва заметно раскланялся и исчез в толпе. Неожиданно навстречу им выплыла пара, Евдокия и Фейга. Мачеха была увешана невероятным количеством украшений – золотом, серебром, драгоценными камнями – и чем-то смахивала на безвкусно наряженную новогоднюю елку. На Фейге было подчеркнуто скромное черное платье, и это выгодно выделяло ее в общем потоке гуляющих. Женщины увидели молодоженов, расплылись в улыбке и двинулись им наперерез.
   – Матерь божья! – воскликнула Евдокия, целуя падчерицу. – Какая ты у нас, оказывается, красотка! Забыла родственников, не заходишь. Что случилось, девочка?
   – Окунулась в богатство и никак не может из этого дерьма вынырнуть, – бросила Фейга, тоже целуя сестру.
   Пока мачеха лобызалась и щебетала с Шеломом, а потом с паном и пани Школьник, Фейга, оттащив Соню в сторонку, довольно зло спросила:
   – Послушай, сестра. Ты что, правда забыла родственников?
   – Мне не нравится твой тон, – жестко ответила Соня.
   – А мне не нравится твое хамство! Тебя зачем выдали замуж за этого урода?
   – Ну и зачем? – насмешливо переспросила младшая.
   – А затем, чтоб помогать семье. Мачеха без дохода, я тоже пока на мели.
   – А дом для «избранного» общества?
   – Дом надо еще раскрутить. И ты, красотка, должна там появляться. Работать то есть!
   – У меня муж ревнивый.
   – Муж у тебя – идиот! Специально такого выбирали. Поэтому не забывай о семье и готовься к выходу в свет. Про тебя, кстати, регулярно спрашивает пан Лощинский. А с этого борова есть что взять.
   К ним подошел Шелом, аккуратно взял жену под руку.
   – Извините, мы пойдем.
   Фейга громко рассмеялась:
   – В кроватку торопишься? – Она похлопала его по щеке. – Понимаю тебя, парень. Жена у тебя – ягодка! Но смотри, чтоб не набил оскомину. Сладкое быстро приедается.
   Парень смущенно оглянулся на родственников, на Евдокию, неожиданно заявил:
   – Мне Шейндля не приестся. Я люблю ее.
   Они двинулись дальше и шли некоторое время молча.
   – Тебе сестра испортила настроение? – заглянул в лицо жене Шелом.
   – С чего ты взял?
   – Вижу. О чем вы разговаривали?
   – Потом скажу, дома.
   – Что-то сильно нехорошее?
   – Дома.
* * *
   Соня лежала в постели и не мигая смотрела огромными черными глазами в потолок. Она молчала. Вид у нее был сильно расстроенный, едва ли не больной. Шелом сидел на краю кровати, внимательно и тревожно глядя на жену.
   – Почему ты молчишь? – спрашивал он, касаясь ее бледной руки. – Что случилось, Шейндля?
   Молодая жена продолжала молчать, не сводя глаз с темного потолка.
   – Я твой муж, и ты должна со мной советоваться. Какие проблемы, любимая?
   Соня отрицательно повела головой, на глазах выступили слезы.
   – Проблемы есть, но ты их не решишь, Шеломчик.
   – Почему? Они касаются тебя?
   – Они касаются моих родственников – сестры и мачехи.
   – С ними что-то случилось или они чего-то хотят?
   Соня помолчала, тяжело вздохнула:
   – Они хотят, чтобы мы помогли им.
   Шелом на мгновение удивленно замер.
   – Они хотят денег?!
   – Да, они хотят денег, – тихо и виновато ответила Соня.
   Муж помолчал какое-то время, что-то просчитывая, потом поинтересовался:
   – И сколько они хотят?
   По щекам Сони потекли слезы, она стерла их рукавом ночной сорочки, отрицательно покачала головой.
   – Не надо. Я не хочу об этом.
   – Почему? – набычился Шелом.
   – Это поссорит нас. Деньги всегда ссорят. Даже близких людей.
   – Я прошу сказать, сколько они хотят денег, – не отставал муж.
   – Они хотят, чтобы ты на их имя положил ренту в несколько тысяч. На эти доходы они смогли бы более-менее сносно жить. – Соня приподнялась, нежно обвила слабой рукой шею мужа. – Ты ведь у меня богатый?
   – Богатый не я, богатый мой отец, – ответил Шелом, аккуратно снимая руку с шеи.
   Жена обиженно отстранилась.
   – Значит, мы с тобой бедные?
   – Нет, не бедные, мы богатые! Но рентой занимается мой отец.
   Соня укоризненно посмотрела ему в глаза, тихо прошептала:
   – Я знала, что этот разговор лучше не начинать. Извини… – Она повернулась на бочок, обхватила голову руками и стала едва слышно плакать.
   Шелом тоже забрался на постель, стал виновато целовать расстроенную жену, бормотать:
   – Прости, любимая! Я сделаю все, что ты скажешь! Прости.
   – Оставь меня.
   – Я дам им денег. Только прошу, не плачь. Скажи, сколько им дать?
   – Не знаю. Дай сколько хочешь.
   Муж сполз с постели, вынул из кармана пиджака бумажник, отсчитал несколько купюр.
   – Этого хватит?
   Соня повернулась к нему, оценила сумму, презрительно усмехнулась:
   – Пошел вон.
   – Мало?
   – Вон, сказала! И больше не прикасайся ко мне!
   – Но, любимая, я еще не так много зарабатываю, чтобы давать твоим родственникам тысячи! – Он снова полез в карман, достал пару крупных купюр. – Хорошо, передай им это. Это большие деньги. Очень большие! Но чтоб в ближайшие полгода они к нам не обращались. Чтоб не попрошайничали.
   Соня крепко обняла его, прижалась, стала целовать:
   – Самый любимый… самый добрый… самый единственный… спасибо тебе. – Вдруг она стала серьезной, строгой и сообщила: – У нас будет ребенок. – Увидела широко распахнутые глаза Исаака и подтвердила. – Да, Шеломчик. Ты скоро станешь папой.
* * *
   В гостиной уже ставшего ей чужим дома Соня застала только Евдокию. Та как раз перебирала в сундуках разное тряпье. Увидев падчерицу, удивленно уставилась на нее:
   – Что стряслось?
   Соня решительно прошла в комнату и, рухнув на стул, в упор посмотрела на мачеху. Мачеха тоже не сводила с нее удивленного взгляда.
   – Неужели выгнали?
   – Почти, – ответила с издевкой падчерица. – С трудом отбрехалась!
   – За что ж, интересно?
   – За ваше попрошайничество.
   – А что я у тебя просила?
   – Денег. Фейга просила. У Школьников. Думаю, с вашего согласия!
   Со второго этажа послышались тяжелые шаги – это спускалась Фейга.
   – Шейндля, ты, что ли?
   – Она, – ответила Евдокия. – Говорит, что мы что-то просили у ее идиота Шелома!
   – Допустим, просили. Помощи… – Старшая сестра спустилась вниз, остановилась напротив гостьи. – И что? Принесла что-нибудь?
   – Принесла, – ответила та, – предупреждение. Мой муж и мой тесть предупредили, чтоб в будущем вы обходили их дом пятой дорогой. Иначе у вас возникнут проблемы с полицией.
   Соня встала, уверенно направилась к выходу.
   – Это твоя благодарность родному дому? – крикнула ей вслед мачеха.
   Девушка остановилась, вынула из кармана мелкую купюру, положила на столик возле двери.
   – Этого вам пока хватит. Но меня забудьте на время. Я появлюсь, когда надо будет.
* * *
   В разгар дня в огромном доме Школьников оставались лишь слуги и беременная Соня. Прилежная жена, она сидела в своей комнате за роялем, проигрывая какой-то этюд. Не услышала, как вошел барон Лощинский и остановился за ее спиной. Несколько секунд барон слушал музицирование, смотрел на изящные хрупкие плечи девушки, на легкие, быстро бегающие по клавишам пальцы. Соня почувствовала чье-то присутствие, оглянулась и от неожиданности вздрогнула.
   – Что вы здесь делаете? Кто вас впустил?
   Пан подошел к ней, взял в ладонь длинные пальчики, поднес к губам.
   – Дома пусто, одна прислуга… А я как-никак родственник вашего мужа. – Поцеловал Соне ладонь и сообщил: – Я обдумал ваше предложение, детка. Я готов передать вам акции одного из моих магазинов. Но под соответствующий договор.
   – Договор подпишет нотариус? – Соня насмешливо смотрела на него.
   – Представьте. Я подарю вам магазин как жене своего племянника. Но вы на долгие годы останетесь моей любовницей.
   Соня подумала, пожевала губами:
   – И когда должна состояться сделка?
   – Хоть завтра.
   – Нет, – отрицательно покрутила она головой. – Через девять месяцев. Если это вас устраивает.
   – Вы беременны?
   Соня не ответила, она молча смотрела на Лощинского.
   – Я ненавижу своего племянника, – произнес он. – Он отнял у меня самое лучшее. Мечту!
   Барон развернулся и быстро покинул спальню.
* * *
   Поздним вечером Соня расслабленно брела по плохо освещенным улочкам городка, в отрешении и покое смотрела на освещенные окна домов, на закрытые лавчонки, на прохожих. Живот Сони уже довольно заметно округлился, походка стала осторожной и неторопливой, лицо спокойное и нежное. Она дошла до бывшего дома пани Елены, остановилась на приличном расстоянии и с этого места начала наблюдать за происходящим.
   Окна на обоих этажах горели ярко и зазывно, к раскрытым воротам подъезжали повозки и фаэтоны, из которых выходили разодетые гости, до слуха доносились смех и музыка. Вдруг из дома выбежала Фейга, лично встречая важного гостя, и Соня узнала в этом госте пана Лощинского. Когда они скрылись в доме, Соня повернулась и не спеша побрела в обратном направлении, осторожно неся наливающийся жизнью живот.
* * *
   Шелом сидел в гостиной, слышал отчаянные крики Сони и кусал до крови тонкие губы.
   Рожать было больно. Соня изо всех сил сжимала кулачки, до крови впиваясь пальцами в ладони, и старалась не кричать, хотя крик сам по себе вырывался из горла. Вокруг суетились повивальные тетки, наполняли водой и подставляли тазики, объемные кастрюли, рвали на большие куски белые простыни. Наконец раздался пронзительный крик родившегося ребенка, и одна из повивалок громко сообщила:
   – Девочка! Хвала Богу и всем святым!
   В комнате стало весело и легко. Новорожденную срочно отнесли в соседнюю комнату, стали ополаскивать, кутать в пеленки. Саму же роженицу тоже начали приводить в порядок. Соня устало и равнодушно смотрела на лица теток, возившихся вокруг нее, спекшимися губами негромко попросила:
   – Я посплю, и принесите девочку ко мне… – И после паузы: – Я назову ее Елена.
   Она повернула голову и увидела вошедшего в комнату Шелома. Он влюбленно смотрел на нее и тихо плакал.
* * *
   В день смотрин дом Школьников был полон гостей. Казалось, посмотреть на новорожденную пришел весь городок.
   Соня, одетая в белое кружевное платье, сидела в широком кресле, держала в руках крохотную дочку и с милостивой улыбкой принимала подношения. Подносили много и богато. Серебряную и золотую посуду, деньги, свернутые трубочкой, красивое постельное и нательное белье, дорогую мебель.
   В сторонке толкались Евдокия и Фейга, бросая время от времени взгляды на родственницу. Пан и пани Школьник стояли рядом с невесткой, благодарно пожимали руки дарившим, низко кланялись. Шелом стоял по другую сторону, тоже пожимал руки, но все его внимание было обращено на любимую жену. В общем шуме слышалось:
   – Поздравляем, пани и пан Школьник!
   – Шелом, следующим должен быть мальчик!
   – Шейндля, ты после родов еще больше похорошела!
   – Посмотрите, какая красивая пара! Они специально рождены друг для друга!
   – А как назовут девочку?
   – Конечно, еврейским именем! Сарочкой, например! Очень красивое имя – Сарочка!
   – Говорят, Шейндля хочет назвать ее Еленой!
   – О боже… Как будет бедная девочка жить с таким именем?!
   В толпе присутствующих возник барон Лощинский. Он был без супруги и прямиком направился к Соне. Присутствующие с интересом расступились. В правой руке барон держал изящную коробочку, перевязанную ленточкой, левой рукой взял пальчики молодой мамы, поднес их к губам.
   – Поздравляю вас, пани Шейндля! Вы стали еще восхитительнее! – Он передал девушке коробочку. – Надеюсь, это колье не померкнет на вашей изящной шее!
   – Хочу посмотреть! – капризно потребовала Соня.
   – Ваше слово – закон.
   Барон неторопливо развязал ленточку, вынул из коробочки жемчужное колье, и присутствующие ахнули. Колье было невероятно красивое и дорогое, оно переливалось всеми цветами радуги. Пан Лощинский приложил его к шее девушки и отступил на шаг, давая возможность присутствующим полюбоваться. Чета Школьников без особого одобрения смотрела на подарок барона. Недовольно нахмурился Шелом. Соня передала ребенка дородной няньке и приподнялась в кресле.
   – Панове! – обратилась она к собравшимся. – В вашем присутствии я хочу поблагодарить пана Лощинского за подарок, о котором я мечтала всю свою жизнь!
   И поцеловала барона в щеку.

Часть вторая

   Дом Школьников блаженствовал в объятиях Морфея. Большие часы в углу гостиной пробили час ночи. Соня тихонько поднялась с постели, на цыпочках прошла к двери, ведущей в соседнюю спальню, и осторожно приоткрыла ее: муж спал на кровати, разбросав руки и громко храпя. Девушка натянула юбку, набросила на плечи кофту, сунула ноги в мягкие туфли, по ковровой лестнице спустилась на первый этаж. Неожиданно, видно заслышав шаги, из детской вышла сонная крупнотелая кормилица.
   – Как девочка? – шепотом спросила Соня.
   – Недавно покормила, спит. – Няня удивленно смотрела на хозяйку. – А вы куда, пани?
   – Не спится. Подышу свежим воздухом, – ответила та и направилась к выходу.
   Торопливыми шажками Соня обошла вокруг дома, через огород пробралась к калитке, выходящей к реке. Было темно, прохладно, влажно. Квакали лягушки, временами вскидывалась в речке крупная рыба.
   От реки навстречу Соне двинулась высокая крупная фигура, это был пан Лощинский. Он с ходу обнял девушку, крепко прижал. Соня рассмеялась:
   – Раздавишь.
   – Любимая, ненаглядная, самая лучшая!
   Девушка отстранилась.
   – Я совсем ненадолго.
   – Не отпущу тебя. Я схожу с ума, – еще сильнее прижал ее барон. – Ты моя… Моя!
   Она опять рассмеялась.
   – Не твоя. Мужняя! – чмокнула в щеку. – Мне пора. Не дай бог муж проснется!
   – Он спит?
   – А что ему еще остается?
   – Боже, как можно спать, если такая красотка рядом? – Пан отпустил ее, заглянул в лицо. – Хочешь, я украду тебя?
   – Не хочу.
   – А что ты хочешь?
   – Жить. Любить. Наслаждаться. – Лукаво взглянула на пана. – Ты сегодня без подарка?
   – С подарком! Обязательно с подарком! – Лощинский полез в карман, достал сафьяновую коробочку с украшением. – Это должно тебе понравиться!
   – Пан барон как-то обещал мне акции одной из лавок? – полувопросительно произнесла девушка. – Или пан забыл?
   – Пан все помнит. Но всему свое время.
   Соня, не открывая коробочки, ловко спрятала ее под кофточку, махнула рукой:
   – Все. Побежала.
   Мужчина перехватил ее за руку.
   – Так быстро?
   – Но там же твой племянник! Он ждет.
   Барон резко привлек ее к себе.
   – Что я могу для тебя сделать, чтоб все время быть рядом?
   – Все время рядом? – переспросила Соня и задумалась. И вдруг предложила: – А если мы сбежим?
   Барон опешил.
   – Куда?
   – Куда угодно. Свет большой.
   Лощинский с недоумением и страхом продолжал смотреть на нее:
   – А как же дом, дела? У меня ж ювелирные лавки, за ними надо следить.
   – Продай. А на вырученные деньги купишь новые лавки в другом месте.
   – Ты это серьезно?
   Соня весело расхохоталась:
   – Шутка! – Пошла прочь. Остановилась, изящно махнула ручкой: – Подумай, пан барон. Может, в этой шутке есть доля истины!
   Она проскользнула в приоткрытую калитку, тенью метнулась через двор к дому. Вошла в спальню и увидела Шелома, сидевшего на ее постели. Он поднялся, грозно спросил:
   – Ты где была?
   – Почему таким тоном? – удивилась жена, снимая с себя теплую кофту.
   – Я спрашиваю, где ты была?
   – У сестры Фейги. У родственников, Шеломчик… Или ты запрещаешь их проведывать?
   – В такое время к родственникам не ходят!
   – А к кому ходят? – насмешливо спросила Соня.
   Шелом смешался.
   – Не знаю! Говори, где была! – повысил он голос.
   Жена приблизилась к нему, нежно обняла, заглянула в глаза.
   – Вот ты сейчас кричишь на меня, а потом будешь жалеть. Извинись, пожалуйста.
   – За что?
   – За тон. – Снизу послышался плач ребенка. – Видишь, ребенка разбудил. Извинись.
   – Ты правда была у родственников?
   – Конечно, я ведь скучаю! С тобой хорошо, но и сестру не надо забывать.
   Шелом поцеловал ее в нос, в глаза.
   – Извини, Сурочка. Я действительно, наверное, идиот.
   – Боюсь, это надолго, – с сочувствием погладила его по голове жена.
* * *
   Ранним утром Соня стояла у могильной плиты, под которой покоились ее родители, и тихо разговаривала с матерью.
   – Знаешь, мамочка, я решилась. Сегодня я покину этот город, покину мужа, забуду навсегда Евдокию и даже родную сестру Фейгу. Ты не можешь представить, как они мне все опостылели. Видеть их не могу… Заберу дочку и начну другую, совсем новую для меня жизнь. Какой она будет? Думаю, интересной. По крайней мере, никто и ничто не будет мне мешать. Я буду свободной. Буду жить так, как хочу. От прошлой жизни у меня ничего не останется. Останешься только ты, моя любимая и единственная мамочка. Я тебя никогда не забуду.
* * *
   Кормилица старательно пеленала на столике ребенка, Соня торопливо складывала вещи в большую плетеную корзину.
   – Что все-таки передать пану Шелому? – поинтересовалась кормилица, недоуменно следя за снующей из комнаты в комнату молодой хозяйкой.
   – Он все знает, – ответила Соня. – Скажешь, что уехала в соседний город показать девочку доктору. Ты ведь знаешь, что у нее не все в порядке с животиком?
   – Ничего такого не замечала.
   – Значит, плохо следила. Скажешь, что к вечеру вернусь.
   Соня вошла в комнату мужа, прошлась по карманам сюртуков, висевших в платяном шкафу, выудила из них деньги, быстро сунула их в глубокие карманы своей юбки. Затем принялась обследовать ящики стола и комода, обнаружила припрятанные купюры и там. В итоге денег набралось довольно много – плотная тяжелая пачка.
   На улице возле дома уже ждала пролетка, запряженная двумя лошадьми. Кормилица вынесла из ворот тяжелую корзину с личными вещами Сони, передала ее извозчику, проворчала:
   – Будто навсегда уезжает.
   Пока извозчик пристраивал вещи, Соня с ребенком уселась в пролетку и подняла верх, чтобы скрыться от посторонних глаз. Извозчик занял свое место, ударил по лошадям, и они резво понесли по неровной булыжной улице. Кормилица смотрела им вслед, пока пролетка не скрылась за поворотом. Не спеша перекрестила.
* * *
   Небольшой фаэтон пана Лощинского стоял недалеко от железнодорожной платформы. Сам барон топтался возле фаэтона, нетерпеливо высматривая Соню. Наконец, увидев несущуюся пролетку, быстро пошел навстречу. Помог девушке спуститься на землю, махнул своему кучеру, чтобы тот забрал вещи беглянки.
   Соня в сопровождении барона и его кучера поднялись на высокую платформу. Дежурный, молодой человек в щегольской форме, вежливо козырнул им:
   – Поезд прибудет через пятнадцать минут.
   Когда кучер ушел, пан Лощинский заглянул в прикрытое простынкой личико девочки, спросил:
   – Что будем делать с панночкой Ривой?
   – Панночка Рива будет нашей общей доченькой, которую мы будем безумно любить и бесконечно лелеять, – спокойно и уверенно ответила Соня.
   – А когда у нас появятся свои дети?
   – Ты хочешь этого?
   – И хочу, и могу.
   – Тогда вперед, – засмеялась Соня. – Какие проблемы?
   Наконец к перрону шумно подошел поезд, и беглецы проследовали в вагон. Войдя в купе, Соня с трудом подавила восторг: оно было отдельным, богато декорированным: бархат, начищенная медь, красное дерево. Лощинский нарочито по-хозяйски принялся раскладывать багаж по полкам.
* * *
   Поезд шел медленно и мягко, на столике позвякивали бокалы и бутылки с вином. Ребенок тихо спал в специальной корзинке. Соня сделала глоток из фужера, капризно наморщила носик.
   – Что за вино?
   – Не нравится? Это очень дорогое вино.
   – Дорогое? А откуда у тебя деньги на дорогое вино?
   – Как это – откуда? – возмутился барон. – Я ведь продал все свои акции!
   – Все акции?! – взвизгнула от радости Соня. – Всех магазинов? А почему мне не сказал?
   – Потому что не успел. Так что денежек у нас полно!
   – Если так, закажи нормальное вино.
   Пан Лощинский хотел дотянуться до колокольчика, но Соня остановила его.
   – Сходи сам, – капризно приказала она. – А то посыльный опять какую-нибудь бурду принесет.
   Барон покинул купе. Соня быстро заперла дверь на защелку, вытащила из-под полки один из больших саквояжей Лощинского, с трудом отщелкнула замки. Переворошила все содержимое, но денег там не было. Соня достала второй саквояж, судорожно открыла его и тут увидела то, что искала: толстенный пакет с деньгами лежал чуть ли не под самой крышкой! Девушка быстро выхватила пакет и лихорадочно начала искать, куда его пристроить. В дверь сильно постучали.
   – Кто? – срывающимся голосом выкрикнула Соня.
   – Я, моя голубка, принес вино, – послышался голос барона.
   – Сейчас, дорогой, я слегка приведу себя в порядок… Потерпи!
   Она сунула пакет с деньгами в корзинку, где спала Ривочка. Быстро пристроила на место саквояжи, пригладила волосы, поправила платье и после этого открыла дверь купе.
   – Извини, милый, – повисла она на шее барона, – женщина всегда должна прекрасно выглядеть в глазах любимого!
   – Ты всегда выглядишь прекрасно, – чмокнул ее в щечку Лощинский.
   Пан поставил открытую бутылку на столик, разлил вино по чистым фужерам. Беглецы чокнулись, выпили.
   – Ну? – вопросительно посмотрел на Соньку барон.
   – Спасибо, любимый. Совсем другое дело.
   – Знаешь, я даже испытал какое-то удовольствие, когда сам лично выбирал для тебя вино.
   – А я скучала… Так скучала, что еле дождалась своего птенчика!
   Поезд стал замедлять ход, за окном поплыли дома какого-то городка.
   Проводник, проходя по вагону, громко сообщил:
   – Станция Пшибички! Панове, станция Пшибички! Стоянка десять минут!
   – Какая станция? – забеспокоилась Соня. – Как он сказал?
   – По-моему, Пшибички, – пожал плечами барон.
   – Боже, Пшибички! – вскочила девушка. – Как же это я забыла? Пшибички!..
   Она стала суетливо собирать свои вещи: сняла с вешалки шляпку, вынула из корзины кофточку, взяла на руки ребенка. Барон удивленно наблюдал за нею.
   – Ты это куда?
   – Я же совсем забыла! – бросила Соня. – В Пшибичках меня должна встречать сестра Евдокии!
   – Какой Евдокии?
   – Евдокии! Сестра моей мачехи! Забыл, что ли? – Она открыла дверь купе. – Сейчас вернусь, – и выскочила в коридор вагона, оставив пана Лощинского в полном недоумении.
   Соня выбежала на привокзальную площадь, увидела бричку, бросилась к ней. Легко вскочила на подножку, крикнула извозчику:
   – Гони!
   – Куда, пани?
   – Пока прямо, потом скажу!
   Мужик ударил по лошадям, и бричка резво понеслась в сторону узких улочек города.
   Тем временем пан Лощинский стоял возле вагона, тревожно высматривая исчезнувшую девушку. Прозвенел вокзальный колокол, состав тронулся. Барон еще растерянно посмотрел по сторонам и на ходу вскочил в вагон.
* * *
   Фаэтон несся по улицам Пшибичек, распугивая прохожих, разгоняя кур и гусей. Наконец повозка выскочила на окраину, и извозчик остановил лошадей.
   – Все, дальше некуда. Приехали.
   – Варшава далеко отсюда?
   – Двадцать верст.
   – Гони.
   – А денег хватит?
   Соня полезла в карман кофты, достала несколько купюр, протянула ему:
   – Хватит?
   – Через час будем в Варшаве! – радостно рассмеялся извозчик и ударил по лошадям.
   От ветра и тряски проснулась Ривочка, заплакала.
   Соня стала укутывать ее, прижимать к себе, но ребенку, видно, было холодно, он плакал все громче. Соня стянула с себя кофту, накрыла девочку, и та наконец затихла. Бричка, покачиваясь, ехала по неровной дороге, извозчик тихонько напевал что-то себе под нос. Соня полезла в корзинку, нащупала плотный пакет с деньгами и довольно усмехнулась.
* * *
   Больница была лучшей в Варшаве: с мраморным полом, дорогими светильниками на белых стенах и даже собственным ботаническим садом.
   Палата, которую заняла Соня, была самой дорогой в детском отделении. Ривочка лежала в кроватке и натужно кашляла, задыхаясь. Рядом с ней стояли немолодой доктор и Соня. Доктор печально качал головой, иногда бросал укоризненный взгляд на мать.
   – Плохо, совсем плохо.
   – Сделайте что-нибудь. Я хорошо заплачу. – В глазах Сони стояли слезы.
   – Здесь деньги не помогут, – усмехнулся доктор, – у ребенка двухстороннее воспаление легких.
   – Откуда это взялось?
   – Вам виднее, пани. Где-нибудь застудили.
   Соня стала тихонько плакать. Подсела на стул к кроватке дочери, погладила ее по горячей голове. Доктор залюбовался ее длинными тонкими пальцами, подошел поближе:
   – У вас очень красивые руки.
   – Да, – сквозь слезы согласилась она и опять усмехнулась. – Красивые… Соня Золотые Ручки. – Подняла на доктора глаза. – Сделайте что-нибудь. Прошу вас, пан доктор.
   – Вы иудейка?
   – Да.
   – Здесь неподалеку есть синагога, пойдите помолитесь. Особенно если грешны.
   – Грешна, – шепотом ответила девушка.
   – Вот и идите. А Господь поможет вашей девочке.
   Соня послушно последовала к двери.
   Она неторопливо брела по шумной улице большого города, ни на кого не обращала внимания и тихонько плакала.
   Синагога действительно находилась совсем недалеко. Девушка постояла какое-то время при входе, затем направилась внутрь. Синагога была почти пустая. Соня выбрала себе укромное местечко, закрыла глаза и стала молить Господа о помощи, о поддержке, о милости. Слезы текли по ее щекам.
* * *
   Рива кашляла так надрывно и тяжело, что смотреть на ее мучения было невыносимо. Девочка временами начинала громко плакать, потом тут же затихала и снова начинала кашлять. Соня беспомощно сидела рядом, гладила малышку по голове, меняла влажную тряпочку на ее лобике.
* * *
   В пасмурный день кладбище казалось унылым. Плитка на могиле умершей Ривочки была аккуратная, даже изящная. Соня в полном одиночестве и отрешении стояла перед нею, не молясь, ничего не произнося. Просто смотрела перед собой и молчала. Она повернулась, чтобы уйти, и тут увидела того самого доктора, который лечил Риву. Он издали сочувственно поклонился ей, приложив руки к груди. Соня никак ему не ответила и направилась к кладбищенским воротам.
   В шумной толчее улиц Варшавы Соня шагала бесцельно, просто так. Ее толкали, задевали большую сумку, которую она волочила за собой. Переходя улицу, девушка не заметила пролетку и чудом увернулась. Ее сумка отлетела далеко в сторону, из нее выпал плотный пакет с деньгами, Соня безразлично подняла его, положила в сумку и побрела дальше.
   Улица, толпа, шум и грохот проносящихся пролеток утомили Соню. Она нашла в сквере укромный уголок, расположилась на гранитном бордюре, крепко зажала сумку между ног и уснула. Проснулась оттого, что кто-то теребил ее за плечо. Соня открыла глаза – перед ней стоял молоденький полицейский.
   – Пани, – он продолжал толкать ее в плечо, – здесь спать не положено. У вас документы есть?
   Соня опустила глаза и вдруг увидела, что сумки нет. Растерянно посмотрела на полицейского, негромко сказала:
   – У меня украли вещи.
   – Кто украл? Какие вещи?
   – Сумку… Уснула, а сумку украли. В ней было все, деньги, документы…
   – Прошу проследовать в участок, пани.
* * *
   Полицейский шел впереди, Соня тащилась следом.
   – Пан полицейский, – позвала она.
   Он оглянулся.
   – У меня случилось несчастье, – произнесла девушка. – Я сегодня похоронила маленькую дочь.
   Полицейский остановился.
   – Вам сколько лет, пани?
   – Шестнадцать.
   – И уже дочь?
   – Рано выдали замуж. За богатого пана.
   Парень внимательно осмотрел ее, улыбнулся.
   – А вы красивая.
   – Была. А сейчас уставшая и страшная, – заметила Соня и попросила: – Отпустите меня, пан полицейский.
   Полицейский подумал, неожиданно спросил:
   – Голодная?
   – Очень.
   – Пошли.
   Они пересекли площадь, вошли в небольшую ресторацию, уселись за столик и заказали обед. Девушка, хоть и была голодна, ела не спеша, изысканно. Полицейский с интересом и удовольствием наблюдал за ней.
   – У тебя хорошие манеры. И очень красивые пальцы.
   Соня засмеялась.
   – Все так говорят, – неожиданно сказала она. – А моего отца убил полицейский.
   – За что? – удивился парень.
   – Пришли с обыском, офицер во время допроса ударил отца, и он умер.
   – А мама?
   – Мама? Мамы не стало раньше. Я ее очень любила.
   – Значит, ты одна?
   На ее глаза навернулись слезы:
   – Теперь одна. После того, как похоронила Ривочку.
   Полицейский сделал глоток кофию, уточнил:
   – Одна и без денег?
   – Ничего, – отмахнулась Соня. – Будут деньги, будет все.
   Парень полез в задний карман брюк, вытащил бумажник, протянул девушке купюру.
   – Возьми. На первое время.
   – Спасибо, пан офицер. Мне просто так никто еще не давал денег.
   Он рассмеялся.
   – Значит, я буду первым! – Он рассчитался с официантом, поднялся. – Счастливо.
   Соня тоже поднялась. Двинулась следом за полицейским, увидела бумажник, торчащий из его кармана, незаметно потянулась длинными пальцами. Но в какой-то момент отдернула руку, тронула парня за локоть.
   – У вас бумажник… Смотрите, чтобы не вытащили.
   Он улыбнулся.
   – У полицейских не вытаскивают!
   Полицейский ушел. Сонька тяжело и беспомощно опустилась на стул, поблуждала взглядом по сидящим в кафе и обратила внимание на тучного хмельного пана, дремавшего за столиком.
   Сонька поднялась и, направляясь к выходу, по пути изящно подцепила плотно набитую сумочку пьяного пана.
* * *
   Поезд стоял под парами, готовый к отбытию. На вагонах сияла начищенная надпись «Варшава – Москва».
   Соня в изящной легкой шубке направилась к кондуктору. Предъявила билет и поднялась по ступенькам в вагон. Все купе были изолированы друг от друга и представляли собой уютные кабинки с запирающимися дверями. Соня зашла в свое купе, и ей навстречу поднялся молодой галантный юнкер, лихо щелкнув каблуками.
   – Прошу, мадам.
   – Мадемуазель, – поправила его Соня.
   – Простите, мадемуазель, – исправился молодой офицер и представился: – Юнкер Горожанский.
   Он помог девушке положить небольшую коробку с вещами на полку, сам уселся напротив.
   – Как зовут прелестную мадемуазель?
   – Софья Александровна.
   Он оценил ее изящную одежду, модную обувь, тонкие пальчики и остался весьма доволен.
   – Прелестно. Софья Александровна направляется в первопрестольную?
   – Да, к папеньке с маменькой.
   – Ах, боже мой, – всплеснул ладонями Горожанский. – Как это дивно звучит – к папеньке с маменькой! Простите, – он вопросительно уставился на красивую девушку, – в вас есть южная кровь?
   – Да, я иудейка.
   – Великолепно! Великолепно, что вы не стесняетесь в этом признаться.
   – А почему я должна стесняться своей национальности? – нахмурилась Соня.
   – Ни в коем случае, мадемуазель, – вспыхнул юнкер. – Я обожаю людей вашей национальности. У меня среди них есть даже друзья. А откуда, простите, столь необычное произношение? Вы воспитывались не в России?
   – Я воспитывалась в Париже, – с очаровательной улыбкой ответила Соня и взглянула в окно. – Не знаете, какая станция следующая?
   – Клин. Городишко маленький, довольно уютный, хотя народ диких нравов.
   – В чем же диких?
   – Пьянствуют чрезмерно. А в хмельном состоянии народ становится воистину диким. – Горожанскому что-то пришло в голову, и он воскликнул: – Кстати! А не выпить ли нам с вами чего-нибудь? Шампанского, к примеру!
   – Отчего же? С удовольствием, – очаровательно улыбнулась девушка.
   – Момент! Я закажу!
   Юнкер пружинисто встал и покинул купе.
   Соня выждала какое-то время, прислушиваясь к шумам в коридоре, на всякий случай выглянула из купе и увидела, что юнкер мило беседует с какой-то барышней. Он тоже заметил соседку, махнул ей, показывая, что направляется в буфет, и торопливо удалился.
   Соня быстро заглянула под полку, увидела там довольно большой чемодан юнкера и стала смотреть в темное вагонное окно. Вскоре дверь открылась, и в купе вошел сначала официант с серебряным подносом в руках, а следом за ним протиснулся возбужденный юнкер.
   – Уважаемая Софья Александровна! – воскликнул он. – Взял последние две бутылки. Публика просто озверела, все желают выпить!
   Официант накрыл столик, поставил шампанское, легкую фруктовую закуску и удалился. Юнкер самолично откупорил бутылку, разлил вино по фужерам.
   – За милое и приятное знакомство! – воскликнул Горожанский, поднимая бокал. – В моей непродолжительной жизни столь приятного путешествия не было.
   Он аккуратно поднес свой бокал к бокалу попутчицы и, чокнувшись, залпом выпил.
   – Чем занимаются папенька с маменькой? – поинтересовался юнкер.
   – Маменька воспитывает детей, нас у нее трое. А папенька… папенька владеет ювелирными магазинами.
   – Ну да, – кивнул офицер. – Это в ваших традициях. Позвольте!
   Он налил еще вина и снова поднял бокал.
   – Персонально за вас, мадемуазель. Очаровательную, восхитительную, таинственную!
   – Вы так торопитесь, что у нас может не хватить вина, – заметила Соня.
   – Не хватит в вагоне – купим в Клине, черт возьми!
   Он осушил бокал, уставился на Соню.
   – Позвольте мне произнести невероятную глупость.
   – Произнесите, – улыбнулась Соня.
   – Вы настолько восхитительны, что я готов сделать вам предложение. Не сейчас, конечно, но со временем.
   – После третьего бокала?
   – Нет, ни после третьего, ни после четвертого. Если я сделаю предложение, я перестану пить вино, я буду пить вашу красоту. А сейчас позвольте выпить именно за вашу красоту, Софья Александровна!
   – Позволяю.
   Юнкер наполнил свой бокал в четвертый раз, вытянулся по струнке и лихо опрокинул вино в один взмах головы.
   – Браво, – захлопала в ладоши Софья.
   Спустя пару часов юнкер спал, откинув голову на спинку вагонного дивана. Соня сидела рядом, смотрела на редкие тусклые огоньки за окном.
   Наконец поезд стал притормаживать. За окнами поплыли огни поярче – станция приближалась. Это был Клин. Соня быстро поднялась, вытащила из-под полки чемодан юнкера, прихватила свою небольшую сумку и вышла из купе.
   На перроне проводник, увидев изящную дамочку с вещами, мило удивился:
   – Вы решили выйти раньше?
   – Да, здесь у меня родственники.
   Соня с помощью того же проводника добралась до небольшого здания вокзала, сунула добровольному помощнику маленькую денежку и отправилась на привокзальную площадь.
   Ступив на площадь, Соня решительно пошла через толпу, крепко держа чемодан. Неожиданно она увидела прямо перед собой могучего городового и на мгновение растерялась. Но тот доброжелательно улыбнулся, поприветствовав ночную гостью:
   – Милости просим в наш прекрасный город!
   – Благодарю.
* * *
   Поезд дал гудок, готовясь продолжить путь. Из вагона выскочил полусонный и взъерошенный юнкер Горожанский, бросился к проводнику.
   – Простите… здесь дамочка… мы находились в одном купе… Вы не видели ее?
   – Непременно видел, – заулыбался проводник. – Даже помог поднести чемодан.
   – Это мой чемодан! У меня его украли!
   – Кто? Прелестная дамочка украла?!
   – Куда? В какую сторону она ушла?
   – На площадь. Полагаю, за извозчиком.
   – Задержи отправление, голубчик! Я мигом! – крикнул юнкер и бросился к станции.
   Выбежав на площадь, Горожанский налетел прямо на городового. Вначале опешил, потом обрадовался.
   – Милейший! Честь имею, юнкер Горожанский! Тут дамочка… Она украла мой чемодан! Не видел, милейший, дамочку с чемоданом?
   – Как это – украла? Дамочка?! – опешил городовой.
   – Да, дамочка! Красивая, юная! С чемоданом!
   – Так ведь вон она! – показал городовой на извозчика, который как раз привязывал чемодан к своей пролетке. – И чемодан – вот он!
   – Мой! Это мой чемодан! – закричал юнкер и понесся к пролетке.
   Городовой грузно побежал следом.
   Горожанский подбежал к извозчику, дернул его за руку.
   – Голубчик! Слышь, голубчик… это мой чемодан!
   – Это как так? – недоуменно посмотрел на него мужик.
   – Мой! Его у меня украли, увели! Из купе!
   – Извините, ваше благородие, – уверенно произнес извозчик и убрал руку юнкера со своей руки, – чемодан этот не ваш, а дамочки.
   – Какой дамочки?! Она у меня его украла!
   – Не могу знать, – стоял на своем кучер. – Дамочка принесла чемодан, значит, дамочка и хозяйка.
   – Молчать! Не разговаривать! – вдруг взорвался городовой. – Слыхал, Михеич, что говорит господин юнкер?! Где эта самая дамочка?
   – В повозке, где же еще она может быть! – смягчился извозчик.
   В это время из повозки выглянула улыбающаяся Соня, весело крикнула:
   – В чем дело, господа?! Что-нибудь случилось?
   – Она… Точно она, – шепнул юнкер городовому и бросился к дамочке. – Вы узнаете меня, мадемуазель?
   – Конечно, юнкер. Что стряслось?
   – Вы… вы… – Горожанский не мог произнести в лицо девушке слова обвинения, поэтому обратился к городовому: – Объясните, любезный, мадемуазель, что «стряслось».
   Тот выступил вперед, откашлялся.
   – Господин юнкер утверждает, что вы украли его чемодан.
   – Вы это утверждаете? – Глаза Сони округлились.
   – Да, я это утверждаю. Потому что это мой чемодан.
   – Вы с ума сошли! Который? – Соня выбралась из повозки. – Этот?
   – Именно.
   – Но это мой чемодан, господин юнкер! – воскликнула девушка. – Как вам не стыдно лгать? – И кокетливо добавила: – Или вы хотите таким образом удержать меня?
   – Это… чемодан… мой… – внятно и вразбивку произнес Горожанский. – И удерживать вас теперь я вовсе не собираюсь.
   – Зря.
   – Отвязывай чемодан, Михеич, – распорядился городовой, – показывай содержимое.
   Извозчик не спеша исполнил приказ полицейского, поставил чемодан на землю. Присутствующие склонились над ним.
   – Открывай, – распорядился городовой и повернулся к юнкеру: – Что в вашем чемодане, юнкер?
   – Сорочки, парадный мундир, хромовые сапоги.
   – А в вашем, мадемуазель?
   – Несколько платьев, обувь, кофточки, пеньюар.
   Михеич открыл чемодан, и все увидели лежащий сверху парадный мундир юнкера, сорочки, сапоги…
   – Боже! – всплеснула руками Соня. – А где мой чемодан?
   – Вы утверждали только что, будто это ваш чемодан! – взъерошился Горожанский.
   – Мой! Потому что у меня точно такой. – Девушка расплакалась. – Господин городовой, где мой чемодан?
   – Не могу знать, мадемуазель.
   – Как не можете?! А вы для чего здесь стоите? Ищите, задерживайте!
   – А был ли у вас чемодан? – язвительно поинтересовался Горожанский.
   – Вы не мужчина, не офицер! Как вы можете подозревать женщину? Я что, похожа на воровку? – Соня повернулась к городовому. – Я похожа на воровку?
   – Никак нет, мадемуазель. Внешне – никак.
   – А он утверждает!
   Послышался звон станционного колокола, юнкер схватил чемодан, бросился к поезду.
   – Куда? – закричала вся в слезах Соня. – А как быть с моим чемоданом? Где он? – Она затеребила городового, задергала за мундир. – Бегите, задержите поезд! Злоумышленник наверняка там!
   Полицейский дернулся было бежать, но поезд уже пополз вдоль перрона, и догонять его смысла не было.
   Девушка безутешно рыдала:
   – Что же делать, как быть? Все вещи, все драгоценности остались в чемодане!
   – Мадемуазель, минуточку, – попытался остановить ее городовой, – а как все-таки получилось, что вы прихватили именно чемодан юнкера?
   – Вы тоже меня подозреваете?
   – Пока что я спрашиваю, мадемуазель.
   – У меня был точно такой чемодан, вот я и прихватила. Разве я могла подумать, что какой-то прохвост украдет мой чемодан? – Соня просительно коснулась мундира полицейского. – Помогите, придумайте же что-нибудь.
   – Не убивайтесь так, мадемуазель, – ответил он. – Ничего с вашим чемоданом не случится… если он, конечно, был.
   – Господин городовой, вам не стыдно? Вы же мужчина. Притом интересный мужчина!
   Тот смущенно кашлянул:
   – Хорошо. Я сию же минуту сообщу по всем станциям, и, думаю, злоумышленника задержат. – Он повернулся к извозчику: – Отвези мадемуазель по адресу. При этом денег не смей брать! Узнаю – не отвертишься.
   Соня, всхлипывая, поплелась к повозке, Михеич сел на облучок, ударил вожжами по лошадям:
   – Пошли, любезные!
   Городовой козырнул на прощанье, медленно и задумчиво зашагал к станции. Временами он оглядывался и укоризненно качал головой.
* * *
   Повозка въехала в темные улочки городка.
   – Куда везти, госпожа? – оглянулся извозчик. – По какому адресу живут родственники?
   – Не будем огорчать родственников. Отель здесь есть?
   – Есть, но уж больно паршивый. Весь в клопах.
   – А что-нибудь получше?
   – Есть купеческий дом. Только туда посторонних не пускают!
   – Пустят. Гони в купеческий дом!
   Михеич ударил по лошадям.
* * *
   Двухэтажный купеческий дом был хорошо освещен и обнесен высоким железным забором.
   Повозка подкатила к парадному подъезду. Извозчик взял сумку Сони, двинулся к дверям.
   Там передал сумку вышедшему навстречу солидному усатому швейцару, поклонился и ретировался.
   Соня прошла в вестибюль, подошла к портье за стойкой, представилась:
   – Софья Александровна Менжинская. Здесь должен был остановиться мой муж – Менжинский Вениамин Альбертович.
   Служащий полистал книгу постояльцев, отрицательно покачал головой.
   – Таковой не значится.
   – Не может быть, я получила от него телеграмму!
   Тот снова просмотрел записи, повторил:
   – Господин Менжинский Вениамин Альбертович отсутствует, – и уточнил: – У нас, мадам, останавливаются исключительно персоны купеческого клуба.
   – Мой муж – купец первой гильдии! – вспыхнула гостья.
   – Ничем не могу помочь, – развел руками портье. – В связи с этим приношу свои извинения.
   – И что прикажете мне делать?
   – Вам виднее, мадам. У нас закрытый дом.
   – Но не могу же я ночевать на улице?!
   В это время из ресторана, расположенного рядом с вестибюлем, вышел толстячок сильно навеселе. Увидев расстроенную красивую молодую женщину, он крикнул администратору:
   – Что случилось, любезный?
   – Вот госпожа… – растерянно показал тот на Соню, – ищет мужа. А муж здесь вовсе и не останавливался.
   – Мужа? – игриво переспросил купец и подошел к Соне. – Вы ищете мужа, мадам?
   – Да, своего мужа. Купца первой гильдии Менжинского.
   – И куда же он подевался?
   – Не знаю. Получила телеграмму, что он остановился в купеческом доме, но здесь вовсе не значится. Придется ночевать на улице.
   – Вы? На улице? – изумился купец и крикнул администратору: – Любезный, есть свободные нумера?
   – Есть, Виктор Алексеевич. Есть подешевше, есть подороже.
   – Мне нужен дорогой номер, – сказала Соня. – Самый дорогой.
   – Это большие деньги, мадам.
   – У меня деньги есть.
   – Эй, уважаемый, ты оглох? Плохо слышишь? – Виктор Алексеевич возмущенно прикрикнул на портье. – Открой мадам нумер, который она требует! – Он поцеловал Соне руку, проворковал: – Жду вас в ресторане, мадам.
* * *
   Номер был просторный, трехкомнатный.
   Соня прошлась по всем комнатам, заглянула в ванную и, оставшись довольной, принялась извлекать вещи из сумки. Перед зеркалом приложила одно платье, затем другое, улыбнулась своему отражению.
* * *
   Как ни странно, в ресторане публики было предостаточно. Играл цыганский оркестр, от курева клубился сизый дым, над столиками стоял гул голосов и звон посуды.
   Виктор Алексеевич немедленно увидел вошедшую в зал девушку и ринулся из-за стола ей навстречу.
   Взяв под руку, он галантно подвел ее к столу, за которым сидели еще три купца.
   – Прошу, господа! Моя давняя знакомая, – повернулся к Соне, спросил: – Простите, как вас? Запамятовал.
   – Софья Александровна Менжинская.
   – Софья Александровна! Супруга моего давнего товарища, купца первой гильдии Менжинского.
   – Браво! – почему-то зааплодировали купцы и по очереди стали лобызать руки девушки.
   Виктор Алексеевич подставил Соне стул, и она легко опустилась на него.
   – Простите, как зовут вашего супруга? – поинтересовался крайний из купцов, худенький, с пронырливыми глазами.
   – Менжинский Вениамин Альбертович. Купец первой гильдии.
   – Иудей?
   – Да, он еврей. Выкрест.
   – Да знаю я Вениамина! Менжинского! Точно знаю! – воскликнул второй купец. – Высокий такой, ладный! У него сахарные заводы в Украине!
   – И не только в Украине, – улыбнулась Соня. – В Польше, например.
   – Ему лет сорок, да?
   – Больше. Он на тридцать лет старше меня.
   – О, – загудели за столом. – Старик…
   – Господа, – вмешался Виктор Алексеевич. – Внимание, господа! Давайте выпьем за супругу нашего дорогого товарища – Софью Александровну! Очаровательную, молодую, восхитительную!
   Дружно выпили, Виктор Алексеевич стал обильно накладывать на тарелку гостье закуску, она мило засмеялась:
   – Вы хотите, чтобы я растолстела?
   – Вам это никак не грозит, Софья Александровна! – Он налил себе рюмку и выпил до дна. – Знаете, Софья Александровна… – Язык у него заплетался. – Вы мне чертовски нравитесь! Я даже готов вызвать вашего Альберта…
   – Вениамина.
   – Какая разница кого! Допустим, Вениамина… На дуэль Вениамина!
   Девушка расхохоталась:
   – А вы, однако, гусар в душе!
   – Гусар? – возмутился купец. – А чем гусар лучше купца? Господа! – Он снова налил. – Наша прелестная гостья утверждает, что на дуэль готовы только гусары. Давайте, господа, выпьем за купцов. Кто не выпьет – тот враг!
   Снова выпили.
   – У вас невероятно красивые пальчики, – стал целовать руки Сони Виктор Алексеевич. – Изысканно красивые.
   – Золотые, – звонко рассмеялась та.
* * *
   Уже несколько часов спустя пьяный купец пытался втащить Соню в свой номер.
   – Умоляю! Ну хотя бы на пару минут. Прошу… Заклинаю… Софья Александровна.
   Она со смехом отбивалась:
   – Виктор Алексеевич, позвольте! Мой номер совсем в другом конце коридора. Любезный Виктор Алексеевич!
   – Я вас люблю, – бормотал тот, стараясь проникнуть в номер. – Я женюсь на вас. Пошлю ко всем чертям вашего Альберта и… женюсь! Хоть сейчас, хоть завтра.
   – Виктор Алексеевич…
   – На минутку! Хотя бы на полчаса! Дорогая, любимая Софья… Софочка… Красавица моя!
   Ему все-таки удалось втолкнуть девушку к себе, и он тут же запер номер.
   – Я не выпущу вас! До конца жизни не выпущу! Вы будете моей вечной пленницей!
   – Это нехорошо, дорогой Виктор Алексеевич. Я ведь замужняя женщина.
   – Плевать! Плевать на всех! Теперь я ваш муж!
   – Ну хорошо. – Соня провела его глубже в номер. – Сядем сюда и поговорим серьезно.
   Она усадила его в кресло, сама пристроилась на пуфик напротив.
   – Вы мне тоже очень понравились. И я готова на ваше предложение.
   – Милая! Дорогая моя! – он рухнул на колени и расплакался. – Я бесконечно счастлив! Это лучший день в моей жизни!
   Она подняла его, снова усадила в кресло.
   – Вы позволите мне на несколько минут удалиться?
   – Нет! Ни в коем разе!
   – Но я должна переодеться, приготовить себя к ночи. Вы же хотите видеть свою женщину красивой?
   – Вы самая красивая… самая сногсшибательная.
   – Откройте дверь, и через десять минут я ваша.
   – Точно? Не обманете?
   – Я похожа на обманщицу?
   – Все бабы – обманщицы. Но вам я верю. – Он с трудом поднялся и, пошатываясь, подошел к двери. – Через десять минут… Иначе сам приду, и разговор у нас будет серьезный. Обещаете?
   Соня поцеловала его в щеку, кивнула:
   – Конечно, милый.
   Девушка быстро прошла к себе в номер, так же быстро стала переодеваться. Сбросила вечернее платье, надела более простое. Затем сложила все вещи в сумку, присела на край кровати, взглянула на большие часы со звоном. Когда прошло полчаса, Соня поднялась, вышла за дверь и последовала по коридору. Осторожно заглянула в номер купца.
   Тот, распластавшись на неразобранной постели, крепко спал.
   Соня аккуратно прикрыла за собой дверь, прошлась по номеру, изучая возможности Виктора Алексеевича. Из сюртука выудила несколько купюр, затем обшарила карманы пиджаков, висевших в платяном шкафу, и извлекла оттуда определенную сумму.
   Подошла к спящему купцу, принялась тащить из карманчика брюк золотые часы. Купец недовольно заурчал, девушка замерла. Когда раздался храп с полной силой, Соня все-таки достала часы, сунула их в карман кофты. После этого с невероятной осторожностью стащила с пальцев спящего два огромных перстня, прикрыла купца простынкой и, выключив свет в номере, удалилась.
* * *
   В фойе гостиничного дома не было ни души. Сонный портье, увидев выходящую с вещами девушку, удивленно поинтересовался:
   – Вы отъезжаете?
   – С чего вы взяли? – возмущенно ответила Соня. – Мне необходимо проведать родственников, и через час я вернусь.
   – А оплата за номер?
   – Вы меня не расслышали? – Она бросила ему ключ и попросила: – Проследите за номером Виктора Алексеевича. Я проходила мимо и видела, что дверь у него открыта.
   Она двинулась к выходу, но администратор остановил ее:
   – А почему вы с вещами?
   – Вы полагаете, здесь все мои вещи? – вскинула брови барышня. – Здесь подарки для родственников, которых я не видела пять лет.
   Швейцар открыл перед нею дверь, она махнула одиноко стоявшему извозчику, вскочила на подножку.
   Когда несколько отъехали от купеческого дома, Соня приказала кучеру:
   – На станцию. И поживее!
* * *
   Поезд медленно подходил к платформе Санкт-Петербурга.
   Соня в толпе прибывших вышла из вагона первого класса, щелчком позвала носильщика.
   – К каретному ряду!
   Носильщик донес сумку пассажирки через Николаевский вокзал на площадь. Соня взглядом выбрала одну из самых помпезных карет в длинном ряду ожидания, жестом велела подъехать поближе, расплатилась с носильщиком.
   Извозчик ловко положил сумку в багажный отсек, вскочил на кучерское место и ударил по лошадям.
* * *
   Город поражал высокими домами, широкими проспектами, невероятным многолюдием.
   Соня сидела в карете, изумленно и с удивлением созерцая столичную жизнь.
* * *
   Гостиница «Астория» располагалась рядом с грандиозным храмом с колоннами, посередине площади стоял памятник царю.
   Извозчик подкатил к главному входу гостиницы, передал вещи швейцару и умчался, весело гремя колокольчиками.
   Соня в сопровождении швейцара подошла к конторке портье.
   – Что угодно, мадам? – вежливо поинтересовался тот.
   – Вы полагаете, я попрошу у вас денег? – нелюбезно ответила гостья. – Угодно номер.
   – Попрошу документ.
   Соня протянула паспорт, портье внимательно изучил его:
   – Какой вам номер угодно, мадам Рудиштерн? Подороже, попроще?
   – Апартаменты!
   Портье от неожиданности даже снял очки, удивленно уставился на гостью:
   – Эти апартаменты занимают половину этажа, мадам!
   – А чтобы весь этаж, нет?
   – К сожалению, нет.
   – Значит, сойдут эти.
   – Простите, но за апартаменты у нас оплата вперед.
   – Как угодно.
   – Сколько дней будете пребывать?
   – Пока три.
* * *
   Апартаменты были действительно роскошные.
   Соня прошлась по всем комнатам, а их было не менее пяти, остановилась возле широченного окна, выходящего прямо на Исаакиевскую площадь: мельтешил на площади народ, проносились кареты, фаэтоны, повозки, величественно блестел золотом купол Исаакиевского собора.
   Соня сбросила с себя одежду, вошла в моечную комнату и стала наполнять ванну теплой водой.
* * *
   Проснулась Соня оттого, что ей почудились в номере чьи-то вкрадчивые шаги. Она приподнялась на постели, пытаясь разглядеть гостя в темноте, прислушалась – в номере действительно кто-то был.
   Девушка достала из-под подушки пистолетик, встала с постели и пошла туда, откуда доносились шаги. Высокий мужчина копался в ее сумке. Соня выставила вперед оружие, негромко приказала:
   – Не оборачивайся.
   Мужчина замер, положил вещи, вытащенные из дорожной сумки.
   – Подними руки.
   Тот выполнил ее команду.
   – Теперь повернись.
   Грабитель повернулся, и Соня от неожиданности даже ахнула – мужчина был настолько хорош, что стрелять в него было невозможно.
   – Как тебя зовут? – спросила она.
   – Миша. Точнее, Арон Фиксман.
   – Что здесь потерял, Арон?
   Он, широко улыбаясь, смотрел на очаровательную хозяйку номера.
   – По-моему, сердце.
   – Я сейчас вызову портье, и тебя отведут в полицию. – Соня, не сводя с него пистолета, двинулась к звонку на столе.
   – Не стоит, мадам, – попросил грабитель, – я еще ничего не успел взять. Клянусь.
   – Покажи.
   Тот вывернул карманы, показал пустые руки.
   – Оружие есть?
   – Мы с пушками на дело не ходим. Мы – люди мирной профессии.
   Соня внимательно осматривала его.
   – Значит, ты вор?
   – Грабитель. Работаю по квартирам, по гостиничным номерам.
   – Кто тебя вывел на меня?
   – Как кто? Портье! Сказал, что очень богатая дамочка.
   Соня опустила оружие, приказала:
   – Подойди ближе.
   Тот повиновался.
   – Сядь.
   Он сел.
   – Один работаешь, Арон?
   – Почему один? С братом.
   – Брат где?
   – На шухере.
   Соня подумала о чем-то, улыбнулась.
   – Может, это судьба. Ты мне нравишься, – и велела: – Сейчас уйдем отсюда, познакомишь меня с братом.
   – Зачем?
   Она весело засмеялась.
   – Взгляну на вас обоих. Может, брат больше понравится.
   – Не-е, – хохотнул Фиксман. – Я лучше.
* * *
   Дом, где проживали братья, был старым и неухоженным, хоть находился в узком переулке самого центра столицы. Комнат здесь было много, и во всех грязь, разбитая мебель, валяющиеся на полу одеяла и матрацы.
   Соня брезгливо походила по квартире, оглянулась на братьев.
   Лева, младший брат Арона, тоже оказался видным парнем, однако уступал тому в росте и стати.
   – Вот что, – как бы подытожила Соня. – Это пока не дом, а свинарник. – Она достала из сумочки приличную пачку денег, протянула старшему. – Здесь хватит, чтобы вывезти весь этот хлам, помыть полы и стены, купить новую мебель. Будете воровать – пеняйте на себя. Я умею разговаривать так, что штаны намокнут и сзади, и спереди.
   – Хорошая бабеха, – утробно хохотнул младший брат. – С понтами! Мне нравится.
   Соня зло взглянула на него.
   – Бабехи торгуют семечками на базаре, а с тобой разговаривает ваша хозяйка!
   – Ой ли? – присвистнул тот. – Так уж и хозяйка? Щи когда будете готовить, госпожа хозяйка?
   – Когда денег заработаешь.
   – Ты, любезная, – вмешался Арон, – круто так не бери, а то надорвешься. У нас хозяин один – темная ночь да острая фомка!
   Девушка помолчала какое-то время, прикидывая, как поступить, прошла к продавленному креслу, смахнула с него грязь, села. Кивком показала братьям на диван напротив.
   Те повиновались.
   – Значит, вы работаете вдвоем?
   Братья кивнули.
   – Кого из воров вы еще знаете?
   – Ну, Степка Косой, – пожал плечами Арон, – потом Лексей Шарик.
   – Мелюзга. Есть воры посерьезнее?
   – Тебе зачем? – не выдержал Лева.
   – Затем, что сами мелочь и с мелочью общаетесь.
   – Так серьезные люди с нами не хотят иметь дела, – хмыкнул Арон.
   – Кто эти серьезные люди?
   – Есть такие. К примеру, Васька Лютый.
   – Еще?
   – Ну, Сеня Ясный.
   – Обойди их и пригласи на встречу.
   – С нами?
   – Со мной.
   – А ты кто такая, чтоб они пришли?
   – Узнаешь. – Сонька поднялась. – Скажешь, зовет Сонька Золотая Ручка.
   – Это ты, что ли, Сонька Золотая Ручка?
   – Я. С сегодняшнего дня так будете меня величать.
   Она двинулась к выходу, Арон несмело догнал ее.
   – Уходишь, что ли?
   – А что ты предлагаешь?
   – Остаться, к примеру.
   – В этом свинарнике?
   – Ну, ты мне приглянулась…
   – И мне! – хохотнул Лева.
   – Когда хавиру приведете в порядок, тогда и останусь, – бросила Сонька и покинула квартиру братьев Фиксман.
* * *
   Следующим утром Сонька, элегантная, хорошо одетая, не спеша дефилировала по шумному проспекту, отвечала улыбкой на восхищенные мужские взгляды, останавливалась возле витрин, любовалась выставленными там нарядами и украшениями. Среди прочих магазинов проспекта особенно выделялся ювелирный салон с эффектной надписью «БРИЛЛИАНТЫ ОТ А. П. САВЕЛЬЕВА». Соня вошла внутрь.
   Ювелирный салон был действительно богатый. Ящики-столы с украшениями располагались вдоль стен, – на них падал из окон дневной свет, так что клиенту был виден камень во всей красе. Покупателей здесь не было. Лишь у дальнего ящика толкался пожилой господин в черном сюртуке, высматривая что-то придирчиво и внимательно.
   В дверях Соньку немедленно встретил крайне вежливый продавец и проводил к украшениям.
   Из подсобки вышел крупный мужчина с окладистой бородой, поклонился изящной покупательнице.
   – Спасибо, что зашли в наш магазин. Что госпожа желает?
   – Посмотреть желаю, – с сильным иностранным акцентом ответила Соня и стала внимательно изучать выставленные украшения.
   От обилия и качества ювелирных изделий разбегались глаза.
   – Мадам не русская? – поинтересовался человек с бородой.
   – Я из Франции.
   – Очень приятно. Клиентами моего магазина являются многие иностранцы – от немцев до ваших земляков.
   – Вы есть господин Савельев? Хозяин магазина?
   – Именно.
   Сонька прошлась вдоль ящиков-витрин, указала на дорогое колье.
   – Покажите, пожалуйста, это…
   – У вас отличный вкус, мадемуазель.
   – Мадам, – поправила его покупательница.
   – Простите.
   Савельев извлек из ящика колье, положил перед госпожой.
   Пожилой господин из дальнего угла бросил в сторону Соньки заинтересованный короткий взгляд.
   Она повертела колье в руках, приложила к шее, попросила:
   – Не убирайте. Я его возьму, наверное.
   – Будем весьма благодарны.
   – Покажите еще это.
   Хозяин магазин извлек еще одно колье.
   – И перстень, пожалуйста.
   – Как прикажете.
   Два колье и перстень с большим бриллиантом изящно переливались в ладонях покупательницы, и господин Савельев, наблюдая за манипуляциями Соньки, улыбнулся:
   – У вас редкой красоты пальчики.
   – Золотые, – улыбнулась госпожа и снова попросила: – Не откажите в любезности, еще вот это колье и вот этот перстень.
   Хозяин магазина с удовольствием выполнил просьбу красивой молодой женщины. Теперь перед Сонькой лежали три колье и два перстня. Она изучала их, перебирала в руках, смотрела, как драгоценные камни играют на свету. К Савельеву подошел один из продавцов и сообщил:
   – Вас просят в конторку, там господин Морозов.
   – Да, да, конечно, – засуетился Савельев и виновато прижал руки к груди: – Простите, мадам, важный клиент, сам господин Морозов прибыл! – Он велел продавцу: – Займись прелестной барышней, Александр.
   Пожилой господин в черном сюртуке по-прежнему не покидал магазина и, делая вид, будто изучает украшения, внимательно следил за привередливой покупательницей. Хозяин исчез за тяжелой бархатной шторой, и в тот же миг Сонька незаметно опустила одно колье в карман своей широченной юбки. Ей вдруг показалось, что ее манипуляцию заметил пожилой господин в черном сюртуке. Она капризно поманила продавца пальчиком:
   – Подойдите!
   Тот приблизился, замерев в подобострастном поклоне.
   – Чего изволите, госпожа?
   – Отложи все это, я посоветуюсь с моим мужем, и к вечеру мы выкупим.
   – Будем иметь удовольствие, госпожа, видеть вас в числе самых уважаемых покупателей.
   Он перебрал колье и перстни, вопросительно посмотрел на госпожу.
   – Мне кажется, здесь было три колье.
   – Простите? – вспыхнула Сонька.
   – Мне казалось, вы смотрели три колье и два перстня.
   – То есть вы хотите сказать, что я украла?! – выкрикнула покупательница, отчего ее акцент еще больше усилился.
   – Я этого не сказал, госпожа. Просто мне показалось.
   – Есть русская поговорка: если кажется, надо креститься! – возмущенно произнесла Сонька и двинулась к выходу. – Ноги моей больше не будет в вашей паршивой лавке! – И сильно хлопнула входной дверью.
   Продавец растерянно смотрел ей вслед, держа в руках два тяжелых колье и два дорогих перстня.
   Вслед Соньке смотрел и господин в сюртуке.
* * *
   Братья Фиксман привели свой дом в надлежащий порядок: стены были покрашены, полы начищены, по комнатам расставлена новая мебель.
   В большой комнате сидели сами братья и еще пятеро мужчин разного возраста – от тридцати до шестидесяти лет. Угрюмые, недовольные, подозрительные.
   Сонька стремительно вошла в комнату, осмотрела гостей и поинтересовалась:
   – Чем недовольны, господа?
   – Дурацкой сходкой, – процедил самый старший из них, с шрамом через все лицо, – Васька Лютый. – Чего хочешь, шкворка?
   – Как ты меня назвал? – двинулась к нему девушка.
   – А как тебя еще по-нашему величать? Ну, допустим, муся или метла.
   – Еще как?
   – Коза, ханша, ракля, шмоха.
   Соня зло смотрела на вора.
   – Не обращай внимания, Сонь, – попытался вмешаться Арон. – Он по-другому с бабьем не общается.
   – Запомни, – Сонька не сводила с Васьки огромных черных глаз. – Меня зовут Соня. Соня, и больше никак. Все запомните!
   – Сонька Золотая Ручка, да? – хмыкнул смазливый блондин, Сеня Ясный.
   – Да, парень, именно Сонька Золотая Ручка.
   – И чего от нас хочет Сонька Золотая Ручка? – поинтересовался Шарик, веселый и улыбчивый вор.
   Соня полезла в карман юбки, достала толстую пачку рублевых купюр, положила на стол.
   – Это мой первый взнос.
   – На что? – удивился Арон.
   – На поддержку воров.
   – Не понял, – долговязый Тима Рыжий даже привстал. – Каких воров?
   – Которые попали, допустим, в острог. Или в полицию. Мы должны думать о своих братьях, помогать им в тяжелых случаях.
   – Это что ж, нам тоже должно отвалить тебе денежек? – ехидно спросил Васька Лютый.
   – Не мне, сказала! Это должны быть наши общие деньги.
   – Общак, да? – заржал Лева.
   – Пусть будет общак, – согласилась Сонька.
   – Хитра кобылка! – мотнул головой Сеня Ясный. – Дадим каждый, кто сможет, а она хвостом круть – и ищи свищи.
   – Хорошо. – Сонька сгребла со стола свои деньги, сунула ему. – Пусть будут у тебя. Теперь ты – наш кассир.
   – Не-е, – замахал тот руками и под общий смех заявил: – Чужое не беру. Тем более у воров.
   Васька тяжело поднялся, двинулся к выходу.
   – Мне б твоего мозгу… задницу намазать. – И уже от самой двери заключил: – Не на тех фраеров напала, Сонька. Мы не просто воры, мы воры питерские. Запомни это, пеструха.
   – Смотри, – предупредила его вслед Соня, – попадешь в передрягу, сам явишься с протянутой рукой.
   – Знай, Сонька, – приблизился к ней вплотную Степка Косой, – воры – народ вольный. И никакими деньгами, никаким общаком, как вы здесь с этими еврейчиками придумали, нас не купишь. Мы все друг за дружку, но главное – каждый за себя!
   Воры ушли один за другим, в комнате остались лишь Арон и Лева. Молчали.
   Чуть погодя Арон поднял на Соньку глаза, спросил:
   – Что, Сонька, решила кинуть воров?.. – Он оскалился. – Этот народ крутой, на такие фортеля не клюет.
   Сонька помолчала, о чем-то сосредоточенно думая, затем произнесла:
   – Нужен человек в банке. Лучше всего кассир. Есть такие?
   – В каком банке? – переспросил Лева.
   – В крупном.
   – Есть вроде один, – пожал плечами Арон, – но он не из наших. Как к нему подъедешь?
   – Отыщи его. А как подъехать – мои проблемы. Деньги все любят – и воры, и кассиры.
* * *
   Вечером порог дома переступил обещанный кассир из банка. Им оказался маленький щуплый человечек с бегающими глазками. Он подозрительно посматривал то на красивую молодую женщину, то на братьев.
   – Когда в банке меньше всего клиентов? – спросила Соня кассира.
   – В полдень. В двенадцать дня.
   – Значит, схема будет такая, – стала объяснять она. – В полдень к вам в банк придет Арон.
   – Зачем? – не понял вор. – Брать кассу?
   – Класть в кассу.
   – Деньги?
   – Да, деньги.
   – Зачем? И потом, откуда у меня столько денег, чтобы положить в банк?
   – Я дам тебе. – Сонька изо всех сил старалась не потерять терпение, продолжала объяснять дальше: – Ты стоишь, ждешь своей очереди.
   – То есть ко мне? – уточнил кассир.
   – К вам. В это время в зале появляется Лева… – Она взяла его за руку, поставила рядом с Ароном. – И тоже становится в вашу кассу, господин кассир.
   – Зачем? – удивился тот. – Зачем в одну и ту же кассу? Есть же другие рядом!
   – Не перебивать! – прикрикнула Сонька. – Ты, Лева, стоишь к кассе буквально пять минут и уходишь.
   – Почему?
   – Допустим, передумал класть деньги в этот банк. Теперь слушай ты, Арончик: когда Лева поравняется с охранником, начинаешь орать, что он ограбил банк.
   – Но он же ничего не взял! – почти одновременно выкрикнули кассир и Арон. – Он пустой!
   – В том-то и дело, – засмеялась Сонька. – Начинается паника, Леву держит охранник, весь служивый люд бежит смотреть на грабителя. А вы, господин кассир, в это время передаете Арону пачки денег, он кладет их в широкий карман и спокойно покидает банк. Подчеркиваю – спокойно!
   – А что со мной? – не понял Лева.
   – С тобой? – улыбнулась девушка. – Тебя ведут в полицейский участок, шмонают, никаких денег не находят и отпускают.
   Была короткая пауза, после которой Арон прошептал:
   – Лихо. А ты в это время чего будешь делать?
   – Я в это время буду сидеть в пролетке и ждать тебя, любимый. Ты выкатишься из банка, сядешь рядышком со мной, и мы помчимся в хороший кабак обмывать хорошее дело.
   – Ну ты, Сонька, голова-баба.
   – А в какой кабак-то? – спросил Лева. – Я ведь тоже после полиции подтянусь туда.
   – Все расскажу, – заверила Сонька и повернулась к кассиру: – Вы ведите себя спокойно, не суетитесь, не дергайтесь. К ночи свою долю получите.
* * *
   Время было за полночь. Кассир отбыл домой, Лева отправился спать в одну из комнат. Соня и Арон сидели в гостиной, пили вино и в полумраке вели негромкую беседу.
   – И что, вот так вдвоем с Левкой и живете? – спросила Сонька.
   – А кто нам еще нужен? – пожал плечами Арон. – Мы – братья. И чужаков к себе не пускаем.
   – А отец?
   – На рудниках. До конца дней своих киркой махать будет.
   – Убил кого-то?
   – И не одного. – Арон утробно засмеялся, сделал глоток, помолчал. – А мать… Как отца погнали по этапу, она взялась за горькую. Так и сгинула где-то.
   – С ворами вы, значит, не дружите?
   – А как с ними можно дружить? Сегодня подружишь, а завтра от него же и на нож ляжешь.
   – Я о другом. Правильно было бы создать воровскую артель.
   От неожиданности Арон даже икнул.
   – Сонь, ты чего? Во-первых, кто тебе позволит такое дело? Полиция враз всех переловит. А во-вторых, как это возможно – все ворье собрать в одну артель? Они ж перегрызут друг дружку! – Он вдруг полез обниматься. – Давай-ка я покажу тебе сейчас в койке такую артель, до утра не опомнишься!
   Сонька оттолкнула его, с некоторым раздражением объяснила:
   – Арончик, ты хоть и еврей, но редкий идиот. В артели каждый будет заниматься своей профессией. Ты с Левой, к примеру, будешь шастать по гостиницам. Васька Лютый – чистый разбой. Сеня Ясный со своей бандой – работа по дачам. Тот же Сеня Ясный возьмет на себя и сбыт краденного.
   Парень смотрел на девушку с нескрываемым удивлением.
   – Излагаешь как по писаному, но хрен у тебя из этого что-нибудь получится.
   – Посмотрим, – кивнула Соня и поднялась.
   Арон придержал ее.
   – Неужели уходишь?
   – Хочешь, чтоб осталась?
   – Хочу.
   Соня подумала, улыбнулась ему.
   – Не готова еще. Чтоб остаться, я должна влюбиться. А влюбляться в тебя оснований пока нет.
   – Это почему ж?
   – Подумай. Ты мальчик уже большой, голова должна соображать.
   – Ну, Сонь…
   Она снова оттолкнула его:
   – Дурень ты, Арон. – И покинула квартиру.
* * *
   Утро было ясным, солнце отражалось бликами в витринах и окнах зданий.
   На противоположной стороне банка «Балтийский» на Литейном проспекте находился меховой магазин. Соня подкатила к нему в дорогой карете, велела извозчику ждать и скрылась за дверями магазина.
   Она принялась не спеша прогуливаться между выставленными шубами, полушубками и прочими меховыми изделиями, не сводя глаз с банка «Балтийский».
   Ее преследовал назойливый служащий, пока Соня довольно резко не приказала ему:
   – Оставьте, милейший, меня в покое. Я хочу осмотреть все!
   Служащий оставил ее, и Соня теперь могла спокойно отслеживать происходящее возле банка.
   Она увидела, как к входу в банк не спеша подошел Арон в широченных штанах, как швейцар-охранник, подозрительно покосившись на его штаны, все-таки пропустил его внутрь.
   Вокруг было тихо, спокойно и почти безмятежно.
   Полицейский, подошедший к швейцару, перебросился несколькими репликами, ничего дурного не заметил и куда-то не спеша удалился.
   И вот теперь возник Лева.
   Расхлябанной походкой питерского денди, хорошо одетый и прифранченный, он довольно хамски ткнул швейцара тростью и тоже скрылся в банке.
* * *
   Лева вошел в большой вестибюль, быстро сориентировался и направился к кассе. Именно к той, возле которой стоял Арон.
   Арон в это время спорил с кассиром.
   – Я прошу внятно ответить мне, под какие проценты я могу положить у вас серьезную сумму денег.
   – Какую конкретно?
   – Допустим, десять тысяч.
   – На какой срок?
   – Это имеет значение?
   – Имеет. В банке все имеет значение.
   Лева не выдержал и, наклонившись вперед, довольно грубо прервал этот диалог:
   – Простите, и как долго я буду слушать эту чепуху?
   – Какую чепуху? – возмутился Арон. – Вы серьезный разговор называете чепухой? Это банк, между прочим, и здесь никто никуда не торопится.
   – А я вот, господин хороший, тороплюсь.
   – Ну и торопитесь в другом месте.
   Лева возмущенно потоптался за спиной Арона и решительно направился к выходу.
   Арон краем глаза проследил за ним и, когда брат вышел за тяжелые деревянные ворота, истошно заорал, показывая в его сторону:
   – Ограбил! Банк ограбил!
   – Кто ограбил? – К нему бросились сразу несколько банковских охранников, явно до этого скучавших.
   – Вот этот господин! Который возмущался! Держите его, он ограбил!
   В банке начались паника и шум, банковские служащие немедленно ринулись смотреть на грабителя, которого уже скрутили и тащили обратно в банк.
   Кассир тем временем принялся выгребать из сейфа плотно упакованные пачки рублевых банкнот и быстро передавать их Арону. Тот ловко и умело хватал их и рассовывал в карманы широченных брюк.
   Полицейские, охранники, просто служащие тащили бедного Леву в банковскую конторку надзора, он же истошно кричал:
   – Что вы от меня хотите? Я ничего не крал! Обыщите меня! С ног до головы обыщите!
   Арон, пользуясь общей заварухой, быстро направился к выходу, где его буквально с ходу подхватила Сонька на своей пролетке. Извозчик лихо ударил по лошадям, и двойка понеслась по Литейному.
* * *
   Посетителей в ресторане было немного. Соня и два ее подельника отмечали успех ограбления банка скромно: на столе стояли две бутылки французского шампанского и фрукты.
   Арон давился от смеха, пересказывая перипетии сегодняшнего приключения:
   – Я как заору: «Ограбил!» Ору, а наш кассир белый стал и шепчет мне: «Не ори так громко!» Почему, спрашиваю. Страшно, говорит… И все деньги кидает, кидает.
   – А меня охранники облапили и тащат, – вспоминал Левка. – Особенно один был бугай! Я говорю ему: больно. А он успокаивает: сейчас, говорит, сука, будет еще больнее! Когда карманы станешь выворачивать!
   – Это который стоял на входе?
   – Нет, который прибежал. Я ему – не грабил я, ни гроша в карманах! Не верит, тащит. А когда стали шмонать, ничего, окромя старого носовика, не нашли! Где тысячи, которые спер? Ищите, отвечаю. Найдете – все ваши!
   Соньку тоже трясло – то ли от нервного напряжения, то ли от радости.
   – А я села в карету и жду, когда Арончик выбежит. А извозчик ничего не понимает и все успокаивает. Что это с вами, барышня, говорит. Чего вас так колотит? Кого вы так нервно ждете? Наверно, любовника? Ага, говорю, любовника.
   – А чем я не любовник? – возмутился Арон.
   – Вот теперь любовник. Почти. – Сонька поднялась и крепко поцеловала его в губы.
   – А меня? – обиженно спросил Лева.
   – Можно и тебя. – Она поцеловала мягко, в лоб. Подняла бокал, чокнулась с парнями. – Вот когда все воры объединятся, не такими делами будем вертеть!
   – Опять, да? Не хочу ни с кем объединяться, к чертям! – разозлился Арон. – Хочу сам по себе. Втроем грабанули, на троих поделили – и все путем. Ну, кассир еще.
   Соня не стала спорить, повернула голову в сторону пожилого человека в черном сюртуке. Того самого, который был в ювелирном магазине Савельева. Он внимательно смотрел в их сторону.
   Соня тронула за рукав Арона.
   – Там господин… он все время смотрит в нашу сторону. По-моему, я его знаю.
   Тот взглянул в сторону пожилого господина, тихо присвистнул.
   – Ты чего? Это ж самый знаменитый вор – Левит Санданович. Правда, он сейчас уже не работает. Но дать совет может по любому вопросу. А откуда ты его можешь знать?
   – Было дело.
   Неожиданно Левит Лазаревич поднялся и направился к их столику.
   Элегантно приподнял шляпу, поклонился.
   – Здравствуйте, господа. Не обессудьте, если я помешал вашей интересной беседе. Но я буквально на пару слов. – Он внимательно посмотрел на Соньку и поинтересовался: – Вы меня не помните?
   – Помню.
   – Прекрасно. Для людей вашей профессии память – важнейшее качество. – С некоторым пренебрежением он оглядел братьев Фиксман. – Это ваши коллеги?
   – Друзья.
   – Я тоже их знаю. Не ваш уровень, мадам.
   – С чего вы взяли, господин Санданович?
   – Мне выпала честь видеть однажды, как блистательно вы работали в ювелирном магазине. У вас истинный талант, мадам, у вас большое будущее. А эти юноши… – Вор снова осмотрел братьев. – Это, как говорят в Одессе, рядовые биндюжники. Знаете, что такое биндюжник? Это, мадам, очень низкого полета птица. Клюет то, что находит под собой. Но никак не выше и не дальше.
   – Может, сядете? – предложил Арон.
   – Я уже свое отсидел, молодой человек, – сострил старый вор. – Хватит. – Он ласково коснулся волос Соньки. – А с вами, девочка, я бы очень хотел встретиться. У нас с вами мог бы состояться душевный и полезный разговор. Вам сколько лет, кстати?
   – Семнадцать.
   – Вам всего семнадцать? – воскликнул Левит Лазаревич. – Боже, у вас все впереди! Вы только начинаете свой блистательный путь!
   – Блистательный? – удивилась Сонька.
   – Именно! Я все вижу! Со временем о вас будут слагать легенды! Итак, где мы встретимся?
   – Я могу назвать гостиницу, где остановилась, – сказала Сонька.
   – О нет. Только не гостиница. Как только я оказываюсь в гостинице, мне сразу хочется забраться в чей-то богатый карман.
   – Можно к нам, – подал голос Левка.
   – К вам? – переспросил Левит Лазаревич и задумался. – Хорошо, я прибуду к вам. Мне интересно посмотреть, как устроились братья Фиксман, когда их папочка загремел в Сибирь копать самые полезные в мире ископаемые!

Часть третья

   Вскоре к плачущей дамочке был отправлен официант с бутылкой дорогого шампанского от их стола.
   – Простите, мадемуазель! Господа гусары прислали презент для улучшения вашего настроения. – Гарсон откупорил бутылку, наполнил фужер и удалился.
   Сонька не сразу подняла бокал с вином, – она вытерла глаза кружевным платочком, встретилась взглядом со статным красивым гусаром, благодарно улыбнулась и пригубила шампанское.
   Затем стала смотреть отсутствующим и печальным взглядом в окно, на ночную питерскую улицу с прохожими и проносящимися экипажами. Сидела так неподвижно до тех пор, пока к ее столу под общее одобрение не подошел тот самый статный гусар.
   – Пардон, мадемуазель! Князь Орловский, – бархатным голосом представился он. – Не позволите ли присесть к вам на минуту?
   Она безразлично пожала плечами, усмехнулась:
   – Как вам угодно.
   Гусар был уже довольно пьян, поэтому не сразу справился со стулом. Подсел к девушке поближе.
   – Не могу ли я чем-нибудь помочь в вашей печали? – поинтересовался он.
   – Вы уже помогли, – кивнула Сонька на бутылку шампанского.
   – Господи, какая мелочь! – воскликнул тот. – Если вас обидел мужчина, я готов вызвать его на дуэль! Назовите имя и адрес негодяя, и я к его услугам!
   – Нет, – покачала головой девушка, на ее глаза снова навернулись слезы, – все проще… – Она помолчала и призналась: – Меня ограбили.
   – Кто? Когда?! – возмущенно воскликнул Орловский. – Где это могло случиться?
   – На Невском проспекте…
   – Вы запомнили его лицо?
   – Увы! – Девушка не смогла удержаться от обильных слез. – Я купила мамочке… ей исполнилось пятьдесят лет… украшение… ко дню рождения… И какой-то человек выхватил у меня сумочку и… и убежал.
   Гусар растерянно и сочувственно смотрел на плачущую прелесть, не зная, чем помочь. Поэтому спросил:
   – Итак, чем могу помочь, сударыня?
   Она сквозь слезы улыбнулась:
   – Наверное, ничем… Состраданием.
   Орловский встал во весь свой немалый рост.
   – Сумма и адрес магазина! Я немедленно отправлю туда человека, и вскоре он с покупкой будет здесь! Какое украшение вы приобрели матушке?
   – Вы, князь, смущаете меня. По-вашему, я похожа на попрошайку?
   – Вы, сударыня, похожи на прелестное обиженное дитя. И я отныне буду вашим покровителем. – Он снова сел. – Кстати, у вас есть… жених?
   – Нет, – покачала головой Сонька. – Теперь уже нет. Он погиб на Кавказе, в войне с горцами.
   – Следовательно, судьба сама идет нам навстречу. Простите, ваше имя?
   – Софья.
   – Прелестно! Поступаем следующим образом, Софья, – он снова решительно поднялся. – Первым делом отправляемся в ювелирный магазин за подарком для вашей матушки.
   – Господин Орловский, мне, право, неловко, – попыталась остановить его девушка.
   – Прошу мне не перечить! – повелительно прикрикнул тот. – После ювелирного я мечтал бы видеть вас у себя, дабы оценить уют и комфорт нашего будущего жилища.
   – У меня есть дом, князь.
   – Подозреваю, вы меня не поняли. Я желаю ознакомить вас, сударыня, именно с моим домом, который со временем должен стать также вашим!
   Он подошел к друзьям-гусарам, громко объявил:
   – Господа! Вынужден покинуть вас по причине более чем уважительной. У мадемуазель Софи приключилось несчастье, и я не имею права не поучаствовать в ее судьбе. Посему прошу простить нас.
   Князь откланялся, помог Соне выйти из-за столика, и они покинули зал под удивленные и восхищенные взоры присутствующих.
* * *
   Карета неслась по Невскому, за окном мелькали витрины, огни, прохожие.
   Князь Орловский нежно сжимал изящную руку в перчатке, неотрывно смотрел на Сонькино лицо и любовался.
   – Нет, вы все-таки абсолютное чудо! Прелесть!
   – Благодарю, – опустила глаза девушка.
   – И знаете, у вас пикантное произношение. Вы французских кровей?
   – По бабушке.
   – Долго жили за границей?
   – До десяти лет.
   – Это чувствуется. Мы – проще! Прежде всего я имею в виду мужчин. Хотя, знаете, я бесконечно люблю свою несчастную, забытую Богом Россию.
   – Почему – несчастную? – повернула головку Сонька.
   – Потому что безобразие! Кругом и повсюду! Воруют, берут взятки, унижают простых и сирых!
   – Вам никогда не хотелось покинуть Россию?
   – Никогда. Я – русский офицер! Если Господу Богу будет угодно, чтобы я погиб, то только здесь, на русской земле. Или в бою за честь России. Примерно как ваш покойный жених, в бою с иноверцами! – Князь толкнул кучера, приказал: – Останови возле магазина господина Савельева.
   – Нет-нет! – дернулась Сонька. – Ни в коем случае! Мне нельзя к Савельеву!
   Орловский удивленно уставился на нее.
   – Почему, сударыня?
   – Это мой родной дядя… по батюшке. Я не хочу, чтобы он знал о моем приключении.
   – О каком приключении? – почти возмутился гусар. – О нашем знакомстве?
   Девушка рассмеялась, нежно коснулась его руки.
   – Нет, князь. О приключении с утратой моей покупки.
   – Гони дальше! – приказал Орловский кучеру и нежно поцеловал руку спутницы. – Я, кажется, окончательно теряю голову. Ошеломляет не только ваша красота, Софи, но и редкое чувство достоинства.
* * *
   Дом князя Орловского выглядел по-настоящему величественно. Это был старинный родовой особняк с привратниками, лакеями и газовыми фонарями вдоль длинной ограды.
   Карета вкатилась прямо во двор, сразу несколько человек из прислуги помогли Соньке и князю спуститься на землю, проводили с поклонами до парадного входа.
   Они поднялись на второй этаж, и перед взором Соньки открылась восхитительная красота княжеского дома.
   – Надеюсь, вам здесь будет уютно, – бросил Орловский и громко позвал: – Афанасий! Куда ты пропал, сволочь?!
   «Сволочь Афанасий», большой белобородый лакей, не спеша и с достоинством вышел из соседней комнаты, склонил голову.
   – Слушаю, князь.
   – А ты не слушай, а исполняй! Шампанское и все, что полагается по такому случаю!
   – Слушаюсь.
   Афанасий ушел. Орловский приблизился к Соньке, заглянул ей в глаза.
   – Вы, сударыня, не ответили. Хорошо ли вам здесь?
   – Вполне, – без всяких эмоций ответила девушка и опустилась в кресло. – Вы проживаете здесь один?
   – Да, это мой дом. Родители, учитывая особенности моей гусарской службы, отделили меня. Мне здесь бывает скучно, изредка – весело. Но счастливо – впервые в жизни! Я в вас, сударыня, влюбился.
   Гусар заставил Соньку встать, крепко прижал к себе.
   – Вы слышите меня? Я люблю вас! И хочу это подтвердить сейчас, немедленно!
   Девушка жестко и решительно отстранила его.
   – Я могу говорить с вами откровенно?
   – Только так! Прошу, излагайте.
   – Я рассказала вам о погибшем женихе?
   – Да, сударыня. И в этой связи еще раз примите мое сочувствие. Но жизнь, сударыня, продолжается. Вы же не собираетесь заточить себя в монастырь?
   – Не собираюсь. Но я должна пребывать в трауре еще неделю. А к тому же…
   – Что – к тому же?
   – Я была верна своему избранному и по этой причине сохранила чистоту как душевную, так и плотскую.
   – Боже… Боже мой! – Гусар рухнул на колени, обхватил девушку за талию, принялся страстно целовать платье, обувь. – Счастье… любовь… ошеломление… Я никому… слышите, никому не отдам вас! Мы пойдем под венец, как только закончится ваш траур! Ненаглядная моя!
   За их спиной кто-то кашлянул – это был лакей Афанасий с подносом в руках.
   – Что угодно, сволочь? – раздраженно бросил князь.
   – Шампанское, ваше благородие.
   – Оставь и пошел вон.
   Лакей выполнил приказ: оставил на столе поднос и удалился.
   Орловский разлил шампанское по бокалам, один из бокалов протянул девушке.
   – Может, князь, вам достаточно? – осторожно поинтересовалась она.
   – По-вашему, я пьян? – набычился гусар.
   – В какой-то степени.
   – Послушайте, мадемуазель… Как бы ни складывалась наша совместная жизнь, никогда… слышите, никогда!.. не смейте давать мне ненужные советы. Я не только не приму их, но могу также крайне разгневаться и повести себя дурно!
   Сонька дотянулась до его бокала, улыбнулась.
   – Я приняла к сведению ваши слова, князь.
   – Умница… За это я еще больше вас люблю!
   Орловский опорожнил бокал, недовольно проследил, как Сонька едва пригубила вино, и полюбопытствовал:
   – Вам действительно понравилось колье для вашей матушки?
   – Вы желаете дополнительных благодарностей?
   Он брезгливо и хмельно хмыкнул.
   – Я желаю видеть его сейчас на вашей тончайшей шее.
   – Но это колье для маменьки!
   – Сударыня… Вы сообщаете мне о маменьке уже в который раз. Если я оценю колье на вас, завтра же преподнесу именно вашей прелести не хуже, а может, даже во многом лучше!
   Сонька извлекла из сумочки футляр с украшением, надела колье на шею. Оно заблистало солнечно и радужно.
   – Прошу вас… – пьяно прошептал гусар, склоняясь к уху Соньки. – В одной постели… как брат с сестрой… никакого греха, потому что понимаю… но прошу не отказать. Слово князя…
* * *
   Князь крепко спал, обнимая подушку. Сонька осторожно приподнялась, осмотрелась.
   В доме было пусто и тихо. Ни скрипа, ни шороха, ни шагов.
   Девушка сползла с постели, одеваться не стала и в пеньюаре протопала к мундиру Орловского. Прошлась по всем карманам, выудила плотный бумажник, дополнительно прихватив еще какие-то купюры.
   Зажав под мышкой свою сумочку, принялась аккуратно выдвигать ящики инкрустированных столов.
   Ценностей здесь было более чем достаточно: золотые украшения, серебро, драгоценные камни в оправах и без.
   Сонька не спеша выгребала все это в сумочку, умудряясь даже кое-что примерить, а пару вещей так и оставила на пальчиках и шее.
   Затем она открыла посудный шкафчик, и от обилия золотых чашек, ложек, вазочек, блюдец у нее перехватило дыхание. Затолкать все это в сумку было нереально. Тогда она стащила с подушки наволочку и принялась запихивать в нее все, что попадалось под руку.
   И вдруг Сонька вздрогнула. Оглянулась – за ее спиной стоял Афанасий и с молчаливым любопытством наблюдал за действиями ночной гостьи.
   Девушка закрыла глаза, опустилась на пол и вдруг расплакалась отчаянно, по-детски.
   – Боже мой… боже мой, до чего я докатилась! – Она посмотрела на лакея, попросила: – Прости меня, но я не могла поступить иначе! Твой хозяин… он ведь жестокий, бессердечный человек… Он сегодня лишил меня невинности! Я предупреждала его, молила, тем не менее он взял меня силой. Что мне оставалось делать?
   – Я не выпущу вас из дома, пока не проснется князь, – тихо и твердо произнес лакей.
   – А вы и не имеете права поступить иначе, – согласилась девушка, вытирая слезки. – Вы служите у князя, и ваш долг поступить именно так… Но самое страшное, что, проснувшись, князь даже не вспомнит, какому бесчестию, какому позору он подверг меня! Он безобразно пьян и отвратительно нахален! Он – животное!
   – Вы не должны были идти с ним, – кивнул Афанасий.
   – Да, это расплата за легкомыслие. – Сонька вытерла глаза, высморкалась. – Могу ли я попросить чаю?
   – Пройдемте на кухню, – махнул рукой лакей и направился в глубину дома.
* * *
   На кухне Афанасий разлил ароматный крепкий чай по золоченым чашечкам, пододвинул поближе к гостье кусковой сахар. Сонька, сделав пару глотков, подняла глаза на него.
   – Вы полагаете, я воровка?
   – В полицейском участке разберутся.
   – Вы намерены меня туда сдать?
   – Думаю, хозяин сдаст. Или изобьет до полусмерти и выбросит в ближайшую подворотню.
   Девушка снова отпила чай, слегка обожгла губы.
   – Это мое, – ткнула пальцем в одно из колье на шее. – Мне князь купил в ювелирной лавке.
   – Одно ваше, второе – ворованное.
   Сонька сняла его, положила на стол.
   – Пожалуйста… – Она потерла виски пальчиками, пожаловалась: – Ужасно болит голова. Нет ли у вас чего из фармацевтики?
   Афанасий поднялся, достал с полки деревянный ящик, поставил перед девушкой.
   – Ищите сами. Я не разбираюсь.
   Сонька долго и тщательно изучала содержимое порошков и бутылочек, наконец нашла то, что искала.
   – А тебе не трудно ли будет, любезный, принести сюда мою сумку? Там у меня платочек.
   «Любезный» послушно отправился в спальню, а девушка быстро накапала в его чашку какого-то снадобья и добавила туда же заварного чаю.
   Афанасий поставил перед ней сумочку, уселся напротив и стал с интересом наблюдать за хорошенькой дамочкой. Она капнула содержимое флакона на краешек носового платка, принялась нежно массировать виски. Лакей взял свою чашку, сделал пару глотков. Удивился вкусу, на всякий случай еще отпил. И вдруг стал медленно валиться в сторону, готовый рухнуть на пол.
   Сонька успела подхватить его, водрузила тяжелое тело на место и быстро направилась в спальню князя.
* * *
   Сонька твердым и уверенным шагом вышла из дома во двор, увидела выглянувшего из привратной будки охранника, бросила:
   – Князь спит. Устал!.. Передай, что баронесса Нежинская будет ждать его ежедневно в ресторане на Мойке. Он знает. – И быстро вышла за ворота.
   Сонька торопливо шла по улице, высматривая извозчика. Услышала цокот копыт, подняла руку.
   Фаэтон, запряженный двумя лошадьми, подкатил к ней, и извозчик крикнул:
   – Куда желает барышня?
   – Скажу.
   Тут же открылась дверца фаэтона, и чья-то рука с силой втащила девушку внутрь.
   В фаэтоне сидели двое. Один из мужчин с силой зажал Соньке рот, шепотом предупредил:
   – Не вздумай орать, – и блеснул перед глазами лезвием ножа.
   Извозчик ударил по лошадям, и коляска понеслась в питерскую ночь.
* * *
   Васька Лютый и его напарник втащили Соньку в большую, довольно неухоженную комнату, швырнули на пол.
   От сильного броска из рук Соньки вылетела сумка с крадеными вещами, а следом развязалась на животе наволочка с золотыми ложками, чашками, блюдечками. Все рассыпалось по грязному полу.
   – О, – протянул Васька. – Как мы и предполагали, с добычей. – Он склонился к пленнице. – Здорово ты, курва, князька обчистила.
   Сонька с трудом села, посмотрела на него, затем на второго захватчика. Из соседней комнаты вышел еще один мужик – здоровенный, мрачный, с закатанными, как у мясника, рукавами.
   Второй, тот, что был в фаэтоне, стал подбирать добычу, тщательно укладывая ее на подоконники.
   Васька присел на корточки перед девушкой, оскалился.
   – А мы ведь вели тебя. Видели, как нырнула в кабак, как вытащила оттуда князька, как отправились в ювелирку. Все видели, Сонька. Так что от нас, милая, не скроешься. Придется теперь работать на нас.
   – Не придется, – усмехнулась девушка. – Скорее вы потрудитесь на меня.
   – Слыхали? – повернулся к товарищам Васька. – Умничает. – И вдруг коротко и сильно ударил ее по лицу.
   Голова Соньки болтнулась и упала на грудь.
   Лютый приподнял ее, снова заглянул в глаза:
   – Чего сказала, курва? Может, повторишь?
   Она вытерла рукавом разбитую губу, снова усмехнулась.
   – Пожалеешь, Васька, о содеянном.
   Тот задумчиво помолчал, махнул мрачному:
   – Веди.
   Мрачный скрылся во второй комнате и вскоре вытащил оттуда окровавленного Левку. Бросил рядом с Сонькой.
   – Когда тебя атасили, и родственничка заодно поймали, – объяснил Лютый и попросил: – Лев, повтори, что давеча говорил нам.
   Левка посмотрел на девушку, отрицательно повел головой.
   – Сонь, не надо идти против них. Они – сила… Надо лечь под Ваську. Давай сообща с ним. Мы дорожку топчем, он по ней идет. Так вернее, Сонь. Будь умной жидовкой.
   Мужики громко засмеялись.
   – Арон тоже там? – спросила она.
   – Пока что нет, – ответил Васька. – Но вскоре будет. От нас хрен куда денешься.
   – Дай воды, – попросила Сонька Ваську.
   – Принеси, – распорядился тот одному из соратников.
   Второй мужик дал девушке попить, она тяжело поднялась, прополоскала окровавленный рот, выплюнула в раковину в углу.
   – Зачем сразу бить? – спросила она Ваську. – Можно ведь сначала поговорить, потом уже кулаками махать.
   – С кем? С тобой говорить? Ты – сукаха щенная, харатка, и с тобой можно о чем-то говорить?
   – Вась, может, я приложусь? – спросил разрешения здоровенный мужик-палач.
   – Успеешь. – Васька снова повернулся к Соньке. – Так о чем с тобой говорить, лялька? О том, как легла под князька и как ломанула его? Ну, ломанула, и какой толк? Все ваше стало нашим.
   – Ненадолго, Васька. Верни чужое, отпусти с миром меня и Левку и завтра приходи для разговора.
   – С тобой?
   – Со мной. Рано или поздно все одно придется.
   Васька с сожалением посмотрел на нее, повернулся к друзьям:
   – Нет, не понимает баба. – И попросил мрачного: – Улюкай, потрудись над дамочкой. Может, после этого кой-чего поймет.
   «Мясник-Улюкай» уволок Соньку в соседнюю комнату, и оттуда послышались глухие удары.
   Вскоре Улюкай вернулся.
   – Крепкая бабенка. Ни стона, ни звука, ни просьбы. – Он вытер тряпкой красные руки и предложил: – Пусть маленько полежит. Оклемается – пойдем по новой.
   – Пожалейте девушку, – жалобно попросил Левка. – У нее ведь мозги золотые!
   – А мы чего делаем? – заржал Васька. – Мы как раз мозги ей и прочищаем!
* * *
   В окна уже пробивалось белесое утро, когда Сонька пришла в себя.
   С трудом перевернулась с боку на бок, с еще б́ольшим трудом села. Огляделась: в комнате, где ее оставили, не было ни души.
   Она осторожно приоткрыла дверь в большую комнату, увидела спящих мужиков – кто где. Васька и могучий Улюкай на диване, еще один мужик просто на полу, рядом с тихо стонущим Левкой.
   Он увидел Соньку, одними глазами показал ей, чтобы не совалась сюда, и снова стал тихо стонать.
   Она тем не менее на цыпочках подошла к подоконнику, на котором была свалена вся ее добыча, сунула кое-что из драгоценностей в собственную сумочку и вернулась назад в свою комнату.
   Подошла к окну, попробовала его открыть. Окно не поддавалось – было крепко заколочено гвоздями.
   Сонька пробралась к еще одной небольшой двери, толкнула ее.
   Это был вход в туалет.
   Она встала на какой-то ящик, дотянулась до окна под самым потолком, потянула на себя.
   Окно поддалось. Сонька вцепилась в раму, невероятным усилием подтянулась до плоского подоконника и влезла на него. Прямо перед ней уходила вниз ржавая пожарная лестница. Соня нащупала ногой верхнюю перекладину и начала спускаться.
* * *
   Ей удалось добраться до дома братьев незамеченной. Через час Соня уже лежала в постели, возле нее на стульях сидели мрачный Арон и задумчивый Левит Санданович.
   – Надо так понимать, девочка, что вам воры Питера объявили войну, – произнес старик. – А это дело опасное, если не смертельное.
   – Левку жалко, – сказала Сонька. – Из-за того, что я сбежала, они могут добить его.
   – И добьют, можете не сомневаться, – вздохнул Левит Лазаревич.
   – Может, я пойду к Ваське? – подал голос Арон.
   – Хорошая идея, – поддержал Левит. – Будем хоронить не одного из братьев Фиксман, а сразу двоих. Все меньше траты.
   Старый вор еще помолчал, нехотя произнес:
   – Есть одна маленькая идея, но ее надо хорошенько обложить мозгами. А мозги уже не те, скудные… Но дайте мне день-два, и я сумею предложить вам нечто оригинальное.
   Он встал, попросил Арона:
   – Проводите меня, молодой человек. Боюсь в темноте подъезда споткнуться и вытряхнуть остатки того, что в народе называют серым веществом. – Улыбнулся, подмигнул Соньке: – Я ведь в свое время, детка, чуть не получил звание доктора медицины.
   Левит Санданович и Арон вышли из мрачного подъезда, миновали большой двор и уже на улице, под забором, увидели человека, ничком лежавшего на брусчатке.
   – Если меня не подводит интуиция, – произнес старик, – это должен быть ваш родной брат.
   Арон со страхом подошел к телу и с трудом перевернул его.
   Это был Лева. С синим лицом, избитый до неузнаваемости.
   – Вот теперь, – после паузы печально подмигнул Левит Лазаревич, – мое серое вещество проснулось и начало работать. Давайте-ка, молодой человек, вернемся к нашей умненькой Сонечке. Мы обязательно что-нибудь придумаем.
   – Я убью… – пробормотал Арон, сжимая кулаки. – Буду убивать каждый день по одному, пока не перебью всех.
   – Именно к этой схеме мы и постараемся приблизиться, – согласился Левит Лазаревич и одобрительно похлопал его по спине. – С вас, юноша, начинает улетучиваться дурак, а осадок производит весьма приятное впечатление.
* * *
   Сонька, закутавшись в плед, стояла у окна, смотрела на темный вечерний двор дома, о чем-то напряженно думала. Левит Лазаревич и Арон сидели в этой же комнате и ждали ее решения.
   – Нет, – наконец повернулась она к ним, – я не пойду на мокрое. Я не хочу остаток жизни провести на каторге.
   – Милая девочка, – утешил ее старик, – к сожалению, каторга все равно от вас не уйдет, и рано или поздно вы там окажетесь. Это вам говорю я, старый мудрый вор.
   – Значит, лишнее время побуду на свободе.
   – Если получится. Но скорее всего, в самое ближайшее время вы окажетесь в ласковых и вечных объятиях Господа нашего Бога. Убитый Левочка принес нам самую полезную и своевременную весть. Надо действовать. Сегодня же. Завтра будет поздно.
   Сонька вернулась к постели, со вздохом спросила:
   – Что мы должны делать?
   – Моя карта давно уже бита, и здесь я выступаю всего-навсего как советчик. – Левит Лазаревич налил из чайничка остывшего чаю, неторопливо глотнул. – Примерно то, что желает проделать Арон, но элегантнее. Необходимо обезглавить все воровские шайки, а потом взять эти шайки голыми ручками в свое распоряжение. – Он повернулся к Арону: – Сколько примерно таких шаек в Питере?
   – Серьезных? – переспросил тот.
   – Шушеру мы не имеем в виду.
   – Шаек двадцать.
   – Значит, двадцать головорезов должны в спешном порядке отправиться в интересную прогулку, из которой больше никогда не вернутся.
   Сонька с усмешкой смотрела на старого вора.
   – Можете сказать то же самое, но по-человечески?
   – По-человечески? – тихо засмеялся старик. – По-человечески такие вещи не говорят. – И поинтересовался: – У вас имеется что-то такое, что можно дорого продать?
   – Можем добыть, но на это уйдет время, – сказал Арон.
   – Есть золото, серебро, камни. – Соня взяла свою сумку. – Я все-таки успела кое-что унести.
   – Тысяч двадцать пять сумеем выручить?
   – Думаю, сумеем.
   – А почему именно двадцать пять? – не понял Арон.
   – Выслушайте мою арифметику, молодой человек, – повернулся к нему Санданович. – На двадцать воров нужно двадцать уважаемых приставов. То есть по тысяче каждому. Множим, и сколько у нас получается?
   – Двадцать тысяч.
   – Правильно, хорошо считаешь.
   – А куда еще пять?
   – Я подумал, что хорошо было бы погрузить наших воров на старую дырявую баржу и отправить их прогуляться по Финскому заливу.
   – И что?
   – Вода – самая святая жидкость на свете. Принимает как праведников, так и грешников. И потом – не расстреливать же воров! Шум будет такой – мало не покажется. А вода проглотит, и дело с концами.
   – Пять тысяч за дырявую баржу? – воскликнул Арон.
   Старик с укором посмотрел на Соню, цокнул языком:
   – Перехвалил молодого человека! – И объяснил ему: – Баржа вообще ничего не стоит, но человек, который будет стоять у руля и управлять этой гиблой посудиной, должен получить хорошие деньги! За хорошую работу надо платить хорошие деньги и не жлобничать. Запомни это, Арон, на будущее. Если, конечно, будущее у тебя будет.
   – Хозяин тоже с ворами пойдет на дно? – с испугом спросила Сонька.
   – Если полный идиот, то пойдет. Но, надеюсь, он придумает что-то такое, что поможет ему спастись. Это его проблемы, детка!
   Была пауза, после которой опешившая от такого плана Сонька тихо спросила:
   – А приставы… они пойдут на это?
   – Приставы? – переспросил Левит. – Они загребут всех воров до одного. А куда им деваться? Во-первых, деньги. А во-вторых, полиции эта жестокая публика так надоела, что они просто будут нам благодарны. Это будет тот редкий случай, когда мы и полиция будем делать одну работу.
* * *
   Со стороны зрелище, должно быть, выглядело более чем странно: возле набережной Невы, на окраине города, стояла старая, видавшая виды баржа. По хлипким деревянным мосткам на нее – под усиленным надзором полиции – направлялась понурая толпа из двадцати человек.
   Погода была типично петербургская – дул ветер, моросил затяжной мелкий дождь. Зевак собралось достаточно, но никто не понимал, что происходит. Сонька и Арон тоже были в числе наблюдающих. Но сидели они в повозке и смотрели на происходящее через мокрое стекло.
   В числе тех, кого конвоировали на баржу, были Васька Лютый, Степка Косой, Сеня Ясный, Лексей Шарик и другие видные воры города.
   Степка Косой поднял голову на стоявшего наверху хозяина баржи, крикнул:
   – Куда повезешь, хозяин?
   – По желанию! – оскалился тот. – Вас тут много, вот и будем крутить.
   Неожиданно Васька Лютый рванул с помостков и бросился в воду.
   – Держи! – бессмысленно заорал кто-то из полицейских.
   Васька широченными аршинками стал загребать поперек течения, беря направление на другой берег.
   – Назад! Будем стрелять! – послышалась команда.
   Лютый плыл дальше.
   – Внимание! – раздалась команда. – Ружья на взвод! Пли!
   Послышались сухие щелчки, кто-то в толпе закричал от страха.
   Вокруг беглеца запрыгали фонтанчики.
   – Пли!
   Снова раздались выстрелы, и снова фонтанчики.
   – Пли!
   В карете Сонька, вцепившись в руку Арончика, не сводила глаз с убегающего вора.
   – Уйдет, – прошептала.
   – Хреново будет, если уйдет, – качнул головой парень и некстати переспросил: – А почему воров на баржу? Проще или на рудники, или под пули.
   – Идиот ты, Арон, – огрызнулась Сонька. – Как говорит Левит Лазаревич, вода – самая святая жидкость на свете!
   Тут раздался еще выстрел, Васька неожиданно вскинул руки, резко повернул голову к стреляющим и вдруг ушел под воду. Шли секунды, ждали зеваки на набережной, ждали полицейские с ружьями, но вор больше не вынырнул.
   – Продолжать посадку! – закричал старший полицейский чин, и движение на мостках возобновилось.
* * *
   Сонька сидела перед зеркалом и приводила с помощью кремов лицо в порядок, когда в спальню буквально влетел Арон. В руках у него было несколько газет.
   – Читай, чего пишут! – закричал он. – Весь город на ушах стоит! Про наши дела пишут! Во всех газетах пишут!
   Соня не спеша отложила баночку с кремом, аккуратно взяла одну из газет, развернула ее. На первой полосе было крупно напечатано:
ПОЛИЦИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА УНИЧТОЖИЛА ВОРОВСКУЮ ВЕРХУШКУ
   – Читай вслух, – попросил Арон.
   Вчера полиция города произвела исключительную операцию по обезглавливанию воровского сообщества. Надо полагать, операция держалась в строгом секрете, потому как никакой утечки информации не случилось. Самые авторитетные воры были схвачены на своих хавирах, а всего их было двадцать человек, и они в спешном порядке были препровождены на старую баржу господина Мануйлова. Почему именно эта посудина была выбрана для завершения операции, остается только гадать…
   – Так чего гадать? – не выдержал Арон. – Потому как дырявая!
   Сонька бросила на него насмешливый взгляд и продолжала:
   Во время посадки на баржу самый отчаянный и жестокий вор по прозвищу Васька Лютый предпринял попытку к бегству. Полицейские стали стрелять, и вор был убит. Баржа вышла в залив, след ее потерялся. Есть предположение, что воры все утонули, так как баржа была старая и изношенная, а залив в это время штормил.
   И еще одна деталь происшествия. Сказывают, что хозяина упомянутой баржи г. Мануйлова видели живым и невредимым. Воистину, наше больное время преподносит самые невероятные сюрпризы.
   Арон сжал кулаки.
   – Это за тебя, за Левку… За всех!
   Сонька промолчала, взяла крем и снова принялась за лицо.
   Арон присел рядом.
   – Чего молчишь, Соня?
   – Такого в моей жизни больше быть не должно, – тихо произнесла она, машинально разглаживая кожу лица.
   Арон побелел, неожиданно схватил девушку за воротничок сорочки.
   – Они убийцы! Это не люди – звери! Знаешь, сколько на их руках крови?
   Она спокойно отцепила его руки от сорочки.
   – А на твоих?
   – Я – стопарь, штопорило! Я ворую, а не убиваю!
   – Ты убил. И я вместе с тобой. Мы вместе убили двадцать человек. И на наших руках теперь тоже кровь.
   – Их должны были убить.
   – Не нам судить. Над нами есть Тот, Кто судит. И я свои руки больше в кровавом деле не замараю.
* * *
   Было ветрено и сыро. Сонька под большим зонтом шла по проспекту. Казалась, она ни на что не обращала внимания. Зонт иногда заворачивало от сильных порывов ветра, подол ее платья был мокрым, туфли тоже промокли, но девушка продолжала шагать.
   С нею поравнялась небольшая повозка, из нее высунулся Левит Лазаревич.
   – Госпожа Софья, – позвал он, – не желаете ли спрятаться от непогоды в моем экипаже?
   Она подумала мгновение, перешагнула через большую лужу и нырнула под верх повозки.
   – Что-нибудь стряслось? – участливо спросил старик.
   Она не ответила, уткнулась ему в плечо и стала тихонько плакать.
   Санданович молча гладил ее по спине и иногда вздыхал.
* * *
   Этой ночью Сонька и Арон, обняв друг друга, спали в одной постели. По окнам хлестала непогода, свистел ветер в расколотых стеклах, громко хлопала разбитая парадная дверь.
   Молодые люди ничего не слышали, они крепко спали, утомленные событиями и любовью.
* * *
   На следующий день в гостиной дома было непривычно людно. Со стороны это походило на какой-то странный прием, на котором присутствовали одни мужчины. Серьезных криминальных людей собралось здесь человек тридцать. Разместились кто где: одни сидели на полу, другие пристроились на подоконниках, прочие расположились на стульях и креслах. Среди приглашенных был мрачный Улюкай, который избивал когда-то Леву и Соньку.
   Левит Лазаревич сидел совсем незаметно в дальнем углу. Прикрытый пледом, он внимательно изучал воров. Арон находился рядом с Сонькой. Она, хрупкая, изящная, беспомощная, спокойно стояла среди этого сброда. Внимательно обвела взглядом собравшихся, с полуулыбкой произнесла:
   – Вроде все?
   – Тебе виднее, – откровенно недружелюбно бросил вор по кличке Красавчик. – Кого звала, тот и пришел.
   – Значит, все, – подвела черту девушка. – Прежде всего я хотела бы помянуть наших дорогих братьев, которых недавно сгубили лихие люди.
   – А тебе откуда знать, что их сгубили? – снова подал голос Красавчик. – Может, они возьмут да и вернутся. Вот будет история-то!
   – Помолчи, Красавчик, – одернул его Улюкай. – Пусть дамочка поупражняется.
   – Для нас гибель воровских предводителей – большая утрата, – продолжала Сонька, не обратив внимания на реплики.
   – Для нас – это для кого? – хмыкнул вор Кочерга.
   И тут Соньку взорвало:
   – Для нас – это значит для всех! Для меня, для тебя, для тех, которых здесь нет. Мы – одна семья. У каждого из нас свои интересы, свои пристрастия, свои таланты, своя судьба. Но все равно мы называемся одинаково – воры. И мы отвечаем за то, что происходит с каждым из нас. Если мы будем жить и работать без помощи и взаимоподдержки, нас переловят, пересажают, передавят! Посадят на дырявую баржу, вывезут в какой-нибудь залив и утопят, как утопили наших братьев, которыми мы все гордились, с которых брали пример. Поэтому я призываю вас не искать врагов среди своих, не догонять и убивать друг друга по зависти или подозрению, а помогать выжить. Мы – товарищи. Мы – одна семья. В этом наша сила, наше спасение, наше будущее!
   После страстной речи девушки в комнате повисла тяжелая и задумчивая тишина, а через некоторое время низкорослый вор Тимка попросил:
   – Хотелось бы услышать уважаемого вора Левита Сандановича.
   Все взоры устремились в сторону Левита Лазаревича, он нехотя и медленно встал, покряхтел, поклонился.
   – С ворами надо разговаривать стоя.
   – Чтоб вовремя смыться? – сострил Красавчик.
   – Чтоб показать свое уважение и почтение братьям по профессии. – Санданович помолчал, пожал плечами. – Что я, старый и больной вор, могу сказать после тех слов, которые произнесла эта красивая и на вид слабая девочка Соня, или – как ее у нас величают – Соня Золотая Ручка… Скажу, уважаемые воры, самое главное. Девочка права. Потому что жить по отдельности нам нельзя. Потому что нас перетопят, как слепых котят. Вот такие мои слова, если они кого-то интересуют. И еще одно хочу донести до вашего слуха, господа воры. Мы не можем даже допустить мысли, что нами будет управлять женщина. Этого не может быть, потому что не было такой женщины. Но вот редкий и, вероятно, счастливый случай, когда такая женщина появилась. Проявите к ней уважение, терпение и понимание, господа.
* * *
   Была поздняя осень, погода премерзейшая – ветер, дождь, холод; и дачные места питерцев, расположенные в десяти верстах от города, казались вымершими и безлюдными.
   На дороге, ведущей к поселку, появились три повозки. Мчались они быстро и уверенно, словно хорошо знали эти места.
   Повозки остановились возле двухэтажных строений, спрятанных за высокими заборами. Из них вышли люди, в основном мужчины, крепкие и мрачные. Мужчин было девять человек, в том числе Красавчик, Улюкай и Кочерга. Среди них была и Сонька. Она достала из кармана черного длинного пальто изящные часики, распорядилась:
   – Разбиваемся на тройки, через час все должны вернуться. Со мной идут Арон и Красавчик.
   Налетчики быстро разбились по трое и тут же двинулись по выбранным домам. В каждой группе несли по несколько сумок из толстой кожи.
   Сонькина команда подошла к ближайшим воротам, Арон подергал калитку – все было заперто. Недолго думая, Красавчик легко перемахнул через забор, открыл калитку с обратной стороны, и компания бесшумно прошла во двор дачного дома.
   В доме было пусто и черно. Арон двинулся к нему первым, увлекая за собой остальных. Поднялись на веранду, попытались открыть дверь – она тоже была заперта. Арон наклонился к замочной скважине, фомкой поколдовал над нею, и дверь со скрипом поддалась.
   Когда воры вошли в дом, Красавчик достал из сумки два керосиновых фонаря, зажег их.
   – Я на второй этаж, – негромко сказала Сонька, взяла один из фонарей и двинулась наверх.
* * *
   На втором этаже было то ли три, то ли четыре комнаты. Сонька, освещая дорогу фонарем, вошла в ближайшую. Это, похоже, была детская. Воровка принялась профессионально выдвигать ящики в столах и шкафчиках, но ничего стоящего не обнаружила. На всякий случай прихватила детский браслет и пару серебряных ложечек и направилась в соседнюю комнату.
   Там Соня первым делом открыла платяные шкафы и от неожиданности даже присвистнула: здесь было чем поживиться – дорогие шубы, пальто, шапки, обувь.
   Девушка принялась извлекать одежду из шкафов, и в это время до ее слуха донеслись чьи-то осторожные шаги. Она замерла. Шаги приближались – тихие, крадущиеся.
   Сонька раздраженно спросила:
   – Кто? Ты, что ли, Арон? Ждите внизу, я позову!
   В ответ раздался женский голос:
   – Кто здесь? Что вам надо?
   Девушка прижалась к стенке за дверью и в тот миг, когда неизвестная переступила порог, подняла фонарь.
   Он неожиданности она вскрикнула. Сонька не могла ошибиться – это была пани Елена.
   – Что вы здесь делаете? – строго спросила пани. – Что нужно?
   – Пани! – громким шепотом воскликнула Сонька и кинулась к женщине. – Боже, пани Елена, это вы?
   – Кто это? – опешила пани и тоже узнала девушку. – Сура? Неужели это вы?
   – Я, пани Елена! Это я – Сура! Соня Золотые Ручки. Узнали?
   – Господи, как я испугалась… Что вы здесь ищете, Сонечка?
   – Вас, пани Елена! Вас ищу. Искала несколько лет и вот нашла.
   – А кто там внизу? Что они хотят?
   – Мои товарищи. Они помогли мне найти вас.
   – Ничего не понимаю.
   – Ждите меня здесь, я сейчас.
   Сонька скатилась вниз по лестнице, негромко позвала:
   – Арон, Красавчик, сюда!
   – Сонь, – подал голос Арон, – тут есть чем поживиться.
   – Сюда, сказала!
   Мужики нехотя и с удивлением оставили работу, подошли к Соньке.
   – Быстро на улицу, ждите меня там.
   – А чего стряслось? – не понял Красавчик. – Напоролась на кого, что ли?
   – Потом объясню. Быстро на улицу! И не вздумайте что-нибудь вынести отсюда.
   Воры в полном недоумении удалились, а Сонька снова бросилась наверх.
   Пани Елена в растерянности стояла над сваленными на пол шубами и пальто и, увидев девушку, спросила:
   – Что это значит? Зачем ты все это повыбрасывала?
   – Это я искала себе подходящую одежду, – быстро нашлась Сонька. – Решила, что вас здесь уже нет, а на улице дождь и холод. Видите, в чем я? Но я бы непременно вам все вернула! Клянусь, пани Елена.
   – А как ты узнала, что я именно на этой даче?
   – Соседи сказали.
   – Марья Петровна, наверно?
   – Не помню… Милая пожилая дама.
   – Да, это Марья Петровна. Я больше никого не стала посвящать в то, что задержусь на даче еще на пару дней. Устаю, Сонечка, от города: люди, толкотня, нечем дышать. А здесь легко, хорошо. Вы почувствовали, какой здесь воздух? Даже в наших Повонзках такого не было!
   – Да, конечно… А не боитесь одна?
   – А кого бояться? Я старая, чтоб кого-то серьезно опасаться. Даже если ограбят или, не дай бог, убьют, значит, так угодно Богу.
   Пани Елена и Сонька стали развешивать шубы и пальто в шкаф, и пани поинтересовалась:
   – Вы давно из Польши?
   – Давно, уже три года.
   – Боже… И чем занимались все это время?
   – Разным. Но больше – торговлей.
   – Значит, в отца. И чем торговали?
   – Что под руку попадалось.
   – Определенно в покойного Лейбу! А муж, дети?
   Сонька усмехнулась.
   – Был и муж, и дети. Все было, пани Елена.
   – А что так печально? С мужем рассталась?
   – Рассталась.
   – Так, может, посидим, поговорим, – обрадовалась пани. – Я разожгу камин, согрею чаю. Оставайтесь ночевать, Сура… Простите, Соня. Я помню, что вы не любили свое имя.
   – В следующий раз. – Девушка взяла руку немолодой женщины, поцеловала. – Я нашла вас и теперь не потеряю. Я к вам обязательно вернусь, пани.
   – Адрес хоть помнишь? У вас, молодых, память дырявая. – И напомнила: – Обводный канал, дом шестнадцать.
   – Помню, спасибо!
   Сонька еще раз поцеловала руку пани и быстро покинула комнату.
* * *
   Три повозки лихо неслись в сторону города. Дождь не унимался, ветер швырял вслед ездокам грязь и старые листья.
   Всю дорогу Сонька задумчиво молчала, Арон тревожно посматривал в ее сторону. Не выдержал, спросил:
   – Кто там был? Кого увидела, Сонь?
   – Свою прошлую жизнь, – тихо произнесла она.
   – Кого-о?
   – Жизнь, в которую уже не вернешься.
   – Ничего не понял.
   – И не надо. Это мое.
   – А добычу почему не велела брать? Красавчик даже разозлился. Да и товарищи недовольны.
   Сонька повернулась к нему, внятно сказала:
   – Запомни, дурачок: из былой жизни, так же как с кладбища, ничего с собой уносить нельзя. Это смертельный грех, Арон.
* * *
   День был пасмурный, в окна бил мелкий дождь. Сонька сидела в глубоком кресле, завернувшись в шаль. Услышала громкий стук сапог в прихожей, с улыбкой пошла навстречу – домой вернулся Арон. Он был крепко пьян. Девушка попыталась обнять его, он грубо оттолкнул ее, в сапогах протопал в глубину квартиры. Сонька двинулась следом.
   – Ты чего?
   – Устал! Мужик имеет право устать или нет? Поэтому не приставай.
   Он прошел к дивану, со всего маху рухнул на него. Девушка присела рядом.
   – Ты опять пьяный?
   – Не пьяный, а выпивши.
   – Тебе не надо пить, Арончик.
   – Это почему?
   – Отец моего ребенка должен быть трезвым и добрым.
   От неожиданности Арон даже приподнялся.
   – Это какого такого ребенка?
   – Нашего. У нас с тобой скоро будет мальчик. Или девочка.
   Парень удивленно уставился на нее.
   – А с чего ты взяла, что это мой ребенок?
   – А чей?
   – Откуда мне знать? Может, Левита Лазаревича. У тебя с ним особые шашни.
   – Что ты сказал?
   – То, что слыхала!
   Арон встал, его сильно покачивало.
   – Вот что, Сонька Золотая Ручка, ты мне не жена, я тебе не муж. И чужих детей я растить не намерен!
   Сонька тоже поднялась.
   – Это такие твои слова?
   – Это такие мои слова. По тебе, может, проехались все наши «товарищи». Вся воровская шайка!
   И тут Сонька ударила его – сильно, по морде, со всего размаха.
   От такого финта Арон даже опешил, но тут же взревел, ринулся на девушку и швырнул ее на пол. Он избивал ее по-пьяному жестоко и долго. Она закрывала лицо, подгибала колени, чтобы удары не достигли живота, не кричала, а лишь уворачивалась и надсадно стонала.
* * *
   Самый богатый в городе ювелирный магазин Карла фон Меля располагался именно здесь, на Фонтанке.
   В полдень возле него остановилась карета о двух лошадях, из нее, поддерживаемая сутулым лакеем, вышла шикарная дама с опущенной на лицо изящной вуалью и направилась в магазин. Дамой была Сонька, а в роли лакея выступал не кто иной, как вор Красавчик. Он остался ждать Соньку на улице, незаметно подмигнув сидевшему на кучерском сиденье Улюкаю.
   Сонька, как только вошла в магазин, была немедленно встречена вышколенным продавцом, который помог ей снять дорогую шубу и препроводил к высокому худощавому Карлу фон Мелю, хозяину означенного заведения.
   – Милости просим, сударыня, – вежливо раскланялся немец и поинтересовался с очевидным акцентом: – Что привело вас в наш магазин: любопытство или желание что-нибудь приобрести?
   Сонька небрежно протянула ему визитку, тот удивленно развел руками.
   – Вы – супруга доктора Лифшица? Самого знаменитого в городе психиатра?
   Посетительница высокомерно промолчала, не спеша прошлась вдоль прилавков.
   – Желаю посмотреть, а потом приобрести. Покажите последнюю вашу коллекцию, – мило грассируя, велела она.
   – Колье? Кольца? Броши? – Фон Мель был приятно удивлен уровнем запроса.
   – Все, что имеется.
   Немец с удовольствием принялся доставать самые дорогие и модные украшения, выкладывать их перед богатой клиенткой. Соня внимательно и придирчиво изучила предложенное, кое-что не приняла и отодвинула в сторону, оставив два колье, три кольца и три очень дорогие броши, сплошь усыпанные бриллиантами.
   – Я это беру.
   – Сумма приличная – тридцать тысяч рублей.
   – Вы не расслышали?
   – Простите. Как желаете платить? – вежливо изогнулся заинтригованный хозяин магазина. – Наличными или по счету?
   – По счету. По счету моего мужа, Лифшица Самуила Эмильевича.
   – Когда прикажете доставить покупку?
   Соня взглянула на крохотные изящные часики.
   – Сегодня, к трем дня. Адрес в визитке указан.
   Продавец тут же помог ей надеть дорогую шубу, Карл фон Мель самолично пожелал проводить молодую покупательницу до выхода. Красавчик помог Соньке сесть в карету, Улюкай ударил по лошадям, и карета понеслась в сторону Невского проспекта. Хозяин лавки, доверчивый немец Карл фон Мель, смотрел ей вслед ласково и благодарно.
* * *
   Доктор, обладатель изящной профессорской бородки, смотрел на печальную юную посетительницу с пониманием и сочувствием. Она понуро сидела на краю кресла.
   – Я много моложе своего мужа, – рассказывала Сонька. – Разница более тридцати лет. И он изводит меня, изводит бесконечно: ревностью, подозрениями, скаредностью! Он болен. Очень серьезно болен. Психически. Он патологически жаден. Вы не можете себе представить, что с ним начинает твориться, когда речь заходит о деньгах! Ему кажется, будто я транжирю их направо и налево, будто покупаю дорогие украшения, дарю их подругам, любовникам, просто случайным господам… Он способен ворваться к совершенно незнакомым людям и требовать оплаты каких-то счетов, к которым я не причастна! – Соня не выдержала, расплакалась. – Я не в состоянии с ним больше жить, он изводит меня. Мне стыдно выходить с ним в свет! Прошу вас, доктор, обследуйте его, вылечите. Я ведь по-настоящему люблю его. Но болезнь мешает мне чувствовать его как человека, как мужчину, как единственного моего господина…
   – Да, – вздохнул доктор с пониманием, – мне знаком этот симптом, – и взглянул на прелестную девушку. – Запишите его ко мне на прием.
   – Он не захочет. Его можно привести сюда только обманом.
   – К примеру?
   – К примеру, будто вы должны оплатить мои счета по покупке украшений.
   Доктор рассмеялся:
   – Но это же бред. Полный бред!
   – Вот в таком бреду я живу, доктор.
   – Ну так что же, я должен оплатить ваши счета? И на какую, допустим, сумму?
   – Ну, скажем, на тридцать тысяч рублей.
   Лифшиц рассмеялся еще громче.
   – Спросить бы меня, когда и кому я мог купить на такую сумму украшений? Никому! Даже своей любимой Саре больше чем на сотню я ничего подобного не дарил.
   – Пожалуйста, – Сонька умоляюще смотрела на него, – помогите! Подыграйте мне, будто я уже купила украшений на тридцать тысяч. А я их не покупала. Пожалуйста… – Она опустила глаза, негромко призналась: – Я ведь на четвертом месяце беременности.
* * *
   Дом доктора, служивший одновременно лечебницей, находился совсем недалеко от Невского проспекта, потому повозка Карла фон Меля прибыла по адресу точно в назначенное время – к трем дня.
   В сопровождении дюжего продавца хозяин ювелирного магазина вынес из повозки драгоценную коробку с украшениями, и тут же от ворот дома ему навстречу вышли лакей Красавчик и кучер Улюкай.
   – Вы к госпоже Софье Андреевне? – пробасил Улюкай.
   – Совершенно верно, – заулыбался немец. – Я доставил украшения, которые отобрала в моем магазине госпожа Лифшиц.
   – Госпожа ждет вас.
   Дюжий продавец остался в повозке, а фон Мель в сопровождении Красавчика направился в дом доктора. В холле, увешанном картинами, уже стояла Сонька. С открытой и радостной улыбкой она повела немца в одну из комнат.
   – Вы по-немецки пунктуальны, – произнесла она, впуская ювелира в комнату.
   – Я и есть немец, – весело рассмеялся тот, поставил коробку на стол, принялся открывать ее. – Должен вам признаться, я редко встречаю дам с таким изысканным и требовательным вкусом. Вы выбрали самые красивые вещи, которые имеются в моем магазине. И я готов даже сделать вам небольшую скидку.
   – Благодарю.
   Сонька вынула украшения, приложила колье в груди, примерила броши, полюбовалась кольцами.
   – Сколько получается со скидкой?
   – Двадцать восемь тысяч рублей, сударыня.
   Девушка подошла к двери, показала на комнату в самом конце длинного коридора:
   – Там, в кабинете, вас ждет мой муж. Ступайте, и он оплатит.
   – Простите, имя мужа?
   – Лифшиц Самуил Эмильевич.
   – Ну конечно, Самуил Эмильевич! – Немец взял ручку девушки, облобызал ее. – Еще раз благодарю. Как говорят у нас в Германии, данке шён.
   – Битте шён, – ответила она с очаровательной улыбкой.
   Как только Карл фон Мель вышел из комнаты и исчез в кабинете доктора, Сонька быстро схватила коробку с украшениями, махнула Красавчику, который стоял на стреме.
   Бегом они бросились вниз, промахнули на первом этаже мимо медсестер, которые вели на процедуры какого-то несчастного, и выскочили во двор. Нырнули в карету, Улюкай изо всех сил огрел лошадей, и они понеслись прочь от докторского дома, сопровождаемые удивленным взглядом продавца, сидевшего в повозке фон Меля.
* * *
   Карл фон Мель вошел в кабинет, вежливо поклонился.
   – Здравствуйте, господин доктор Самуил Эмильевич. Я – Карл фон Мель. Вам жена говорила обо мне?
   Лифшиц с интересом смотрел на него, кивнул, указывая на стул.
   – Говорила. И весьма подробно. Присаживайтесь.
   – Благодарю.
   Немец сел и с деликатным ожиданием уставился на психиатра.
   – Рассказывайте, – предложил тот.
   – Она назвала вам сумму?
   – Да, тридцать тысяч рублей.
   – Из уважения к вам и к очаровательной супруге я сделал скидку. Теперь сумма составляет двадцать восемь тысяч.
   – Замечательно. И что же входит в указанную сумму?
   – Два колье, три кольца и три броши.
   – Она это купила?
   – Да, она купила. Украшения находятся здесь, в ее комнате.
   – Даже так? И в чем проблема?
   – Вы должны платить.
   Доктор опешил:
   – Я?!
   – Вы. Так сказала жена.
   Доктор встал, с улыбочкой профессионала прошелся по кабинету.
   – Такого интересного случая в моей практике еще не было. – Он остановился напротив немца и спросил: – Скажите, любезный… А почему именно я должен оплачивать покупки вашей жены?
   Немец удивленно уставился на него:
   – Не понимаю.
   – Жена выбрала покупки, верно?
   – Да.
   – Вы их одобрили.
   – У нее отличный вкус.
   – Ну так и платите за ее отличный вкус!
   – Но почему я? – вскочил Карл фон Мель.
   – А кто – я?
   – Вы! Конечно вы!
   – Почему?
   – Потому что вы муж этой прелестной молодой женщины?
   – Я ее муж?!
   – Вы!
   – А вы кто?
   – Я – немец! Владелец ювелирной лавки на Фонтанке!
   – А я, по-вашему, император Наполеон?
   – Почему? По-моему, вы доктор Лифшиц.
   – А вы – сумасшедший! – окончательно вышел из себя Лифшиц. – И вас давно пора лечить! Ваша жена мне все о вас рассказала!
   – Моя жена? Она ничего не могла рассказать. Ее здесь нет, она в Германии. Я здесь пока один!
   – А кто эта молодая женщина?
   – Которая покупала бриллианты? Ваша жена. Ваша молодая красивая жена!
   – Моя жена – Сара! Она старая! И бриллианты никогда не покупала!
   – Платите мне деньги, двадцать восемь тысяч! – завопил разъяренный немец.
   – Санитары! – ринулся к двери доктор Лифшиц. – Свяжите его – он буйнопомешанный! В лечебницу!
   В кабинет ворвались три санитара, набросились на испуганного ювелира и принялись связывать его крепкими простынями.
* * *
   Вскоре Сонька уже была в гостинице. В сопровождении Красавчика и Улюкая она шла к своему номеру, неожиданно увидела в коридоре Арона. Он попытался придержать ее, она коротко приказала ворам:
   – Уберите его.
   Те взяли Арона за руки, он попросил:
   – Два слова, Соня…
   – Я все уже знаю.
   – Не знаешь. Я хочу, чтоб ты простила меня.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →