Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Тариф — это остров в Средиземном море, где впервые стали брать плату за стоянку в порту.

Еще   [X]

 0 

Неснятое кино (Шендерович Виктор)

В новый сборник Виктора Шендеровича – литератора, журналиста, известного теле– и радиоведущего, бессменного сценариста легендарной программы «Куклы» на НТВ, автора популярнейшего еженедельного сатирического обзора «Плавленый сырок» на радио «Эхо Москвы», вошли написанные им в разные годы киносценарии. Комедия, психологический триллер, философская притча – в силу разных (порой почти авантюрных) обстоятельств ни один из этих замыслов так и не был реализован на съемочной площадке. О том, почему так вышло, со своей неизменной иронией рассказывает сам автор. Впрочем, и на бумаге эти киносюжеты выглядят ничуть не хуже, чем смотрелись бы на киноэкране.

Год издания: 2009

Цена: 66 руб.



С книгой «Неснятое кино» также читают:

Предпросмотр книги «Неснятое кино»

Неснятое кино

   В новый сборник Виктора Шендеровича – литератора, журналиста, известного теле– и радиоведущего, бессменного сценариста легендарной программы «Куклы» на НТВ, автора популярнейшего еженедельного сатирического обзора «Плавленый сырок» на радио «Эхо Москвы», вошли написанные им в разные годы киносценарии. Комедия, психологический триллер, философская притча – в силу разных (порой почти авантюрных) обстоятельств ни один из этих замыслов так и не был реализован на съемочной площадке. О том, почему так вышло, со своей неизменной иронией рассказывает сам автор. Впрочем, и на бумаге эти киносюжеты выглядят ничуть не хуже, чем смотрелись бы на киноэкране.


Виктор Шендерович Неснятое кино

Неснятое кино

   Так и видишь этот ужин, за торжественным столом, при свечах, колеблемых невидимым дыханием: вот психологический триллер, растаявший дымом в девяностом, напротив него – комедия, не ставшая хитом девяносто второго… Вот мелодрама, не снятая в девяносто третьем (режиссерский дебют, господа); а вот – несостоявшаяся лента классика советского кино…
   Голоса за столом.
   Рассказать вам, господа, кто должен был во мне играть? Ах, не может быть! Да-да, именно. Вы представляете, как бы он это сыграл? М-м-м… (Общий стон восторга). И что же? Он еще спрашивает… Боже милосердный, неужели и на вас не нашлось денег? (Общий вздох.)
   Бокалы поднимаются в невидимых руках: не чокаясь, господа, не чокаясь…
   Открывается дверь. Входит мажордом с лицом автора: господа, к вам – притча! Мажордом склоняется в легком поклоне; слышен шелест страниц (сорок две страницы формата А4, 77 291 знак, лето 2006-го).
   Занавески вздувает сквозняк, по зале проносится сочувствующий ропот товарищей по несчастью; невидимая рука ставит на стол новый прибор, бутылка наклоняется над бокалом… бульк-бульк…
   Располагайтесь. Помянем новоприбывшего, господа.

   На самом деле все было совсем не так трагично.
   Киносценарии, составившие эту книжку, я писал с надеждой и наслаждением. Я ржал и хихикал, когда меня вела по сюжету муза комедии; прислушивался к сердцебиению – то лирическому в любовной сцене, то тревожному, в пандан драматическим поворотам… Мне было хорошо! Я, что называется, гулял по буфету на родной театральной фактуре, я валял ваньку на злобе дня, я пробирался по шатким досочкам острого сюжета и прыгал солдатиком в темную воду триллера. Мечтал о кинославе и просто хорошем кино. Был не прочь внезапно разбогатеть. В общем, был ведом той самой энергией заблуждения (см. Льва Толстого), которой движется почти все.
   Но я умел то, что умел, а чего не умел – того и не умел! Отношения с русским алфавитом у меня сложились, но слово фандрайзинг[1] так и не далось до старости. Ну, не райзинг они у меня, и все. Я честно подбрасывал монетку всякий раз, когда выдавался случай, и всякий раз она ложилась на решку.
   Впрочем, как сказано у Бабеля, каждый должен держаться своей бранжи, а кино всегда было для меня веселой авантюрой дилетанта. И если что-нибудь придумается еще – обязательно подброшу монетку снова.
   А то, что написано, – перед вами. Считайте, что вы уже в кино.
   Гасим свет. Приятного просмотра…

   Виктор Шендерович

Однажды в Союзе, которого вдруг не стало…


   В рассказе «Про Вовчика и Кирюху» было полторы странички.
   Я написал его в восемьдесят девятом году, когда перестроечный бедлам набирал полные обороты. Все шло вразнос, но степень разноса, конечно, в голове не укладывалась: если бы кто-нибудь сказал, что через пару лет не станет СССР, я бы только покрутил пальцем у виска.
   История уже накрывала империю ржавым тазом, а мы всё еще пытались вычитать свое будущее в столбцах газеты «Правда».
   Рассказик я где-то опубликовал и забыл о нем думать, пока однажды мне не позвонил незнакомый низкий баритон и не предложил сделать из этих полутора страниц полнометражное кино.
   За плечами Ары Габриеляна было несколько кинокомедий, которые я не смотрел. И все-таки его фамилия была мне знакома по каким-то титрам. Я бы, конечно, замучился вспоминать, но Габриелян напомнил сам: я вызубрил его фамилию, вместе со всем советским народом, по титрам «Семнадцати мгновений весны». Ара был ассистентом Татьяны Лиозновой, монтировал хронику.
   Мы встретились и начали выдумывать кино – в рабочем варианте оно называлось «Однажды в Союзе…».
   Пунктирный сюжетный ход моего рассказа позволял надуть паруса веселым ветром. По полутора страницам мультяшными персонажами бегали Николай Рыжков, Эдуард Шеварднадзе, Горбачев, Буш, Миттеран и Фарид Сейфуль-Мулюков… Смерч комедии положений мы направили в другую сторону и сконцентрировались на гульбище, происходившем на родине.
   Время на дворе стояло необычайное, и масштабы наших амбиций были ему под стать. Роль американского суперагента, попадающего как кур в ощип в сошедший с катушек СССР, Габриелян хотел предложить Сильвестру Сталлоне, на том значительном основании, что его мама вроде из Одессы.
   Идея, признаться, была шикарная – и, ей-богу, иронический угол отскока от образа Рэмбо мог бы искупить для актера пропагандистский идиотизм голливудского персонажа.
   Работа была в самом разгаре. Летом, исходя по́том в Дагомысе, я перевалил экватор сценария. Когда мы с семьей перекочевали на Рижское взморье, сюжет потек к развязке. 18 августа 1991 года в моем сценарии по улицам Москвы поехали танки…
   Наутро жизнь марш-броском настигла литературу и привычно переехала ее, давя гусеницами. Когда сценарий был закончен, называться он мог бы уже – «Однажды в России…».
   Дальнейшее рассказывать скучно да и вспоминать неинтересно. Обещанных денег на фильм режиссер не нашел. Это был первый из многочисленных обломов такого рода, и я расстраивался всерьез.
   Время от времени Габриелян звонил мне и рассказывал об очередных переговорах. Потом звонить перестал.
   А много лет спустя Александр Ширвиндт спросил: «Где ж ты был с этой комедией десять лет назад?»
   Да примерно вот тут и был. Где сейчас.

Однажды в Союзе…
Комедия


   Двое джентльменов неторопливо прогуливались по аллеям парка. Вокруг мирно щебетали птицы, но это, конечно, не могло никого обмануть: джентльмены гуляли в самом что ни на есть шпионском гнезде – более того, сами этим гнездом и являлись.
   – Сэм, – говорил один из них, пожилой благообразный мужчина со следами всех пороков на красивом лице, – помните ли вы, что дестабилизация Советского Союза – наша грязная, но святая цель?
   – Конечно, сэр, – отвечал другой, помоложе, но уже с одним глазом. – И наш отдел предпринимает самые решительные шаги в этом направлении. Сегодня для окончательной дестабилизации обстановки в Союзе должен всплыть наш суперагент, «Минотавр».
   – Он всплывет? – уточнил пожилой.
   – Можете быть уверены, сэр, – ответил одноглазый.

   Настоящее имя «Минотавра» было – Джон О’Богги. Как и обещал одноглазый, он всплыл перед самым рассветом – посреди пустого бассейна «Москва», в маске, с аквалангом и чемоданчиком в руке. Осмотревшись, О’Богги вынул из чемоданчика антенну и сказал:
   – «Циклоп», я «Минотавр». Прибыл, приступаю к работе.
   Сказавши это, Джон вылез из бассейна и, шлепая ластами, направился в раздевалку.

   Над ничего не подозревавшей Москвой вставало солнце.
   Рабочий Николай Артюхин проснулся от жажды. Стараясь не трясти головой, он по стеночке дошел до ванной и повернул кран. Воды не было.
   – Уй-й-й… – застонал Артюхин и по стеночке же пошел на кухню.
   В кране на кухне воды тоже не было.
   – Уй-й-й… – застонал Артюхин и поплелся обратно в кровать.
   По дороге он заглянул в зеркало. То, что там отразилось, поразило даже видавшего в нем всякое Артюхина – он инстинктивно отпрянул назад. Резкое движение заставило его схватиться за башку и застонать:
   – Уя-я-я-я!

   В этот же час на рынке представитель вольного племени кооператоров Гиви Сандалия рассчитывался с шофером за доставку помидоров. Гиви был усат и прекрасен. Рассчитавшись и разложив помидоры на подносах, он вынул из кармана табличку «12 р.». Немного подумал, убрал ее и вынул из второго кармана другую – «15 р.». А потом из третьего – «18 р.».
   Гиви поставил таблички у подносов, в раздумье почесал через кепку голову – и поменял таблички местами.

   Солнце вышло в зенит и там остановилось. Джон О’Богги – в отличном костюме, с чемоданчиком в руке – стоял на набережной Москвы-реки, сардонически глядя на башни Кремля.

   Во дворе дома № 6 мешал доминошные кости прокуренный до потрохов старик Пантелеич. Напротив Пантелеича в выжидающей позе сидел успевший оклематься с утра гегемон – Николай Артюхин.
   – Давай, Степаныч, – позвал он третьего игрока, – давай скорее, ну тебя на хер.
   – Ты давай мешай пока, – отозвался Степаныч, почесывая под рубашкой. – Скорей ему. У меня, может, моцион. А то прокурит сейчас насквозь хер вот этот.
   Старик Пантелеич ничуть на «хера» не обиделся, потому что был глухой. Он повозил еще по столу, пуская клубы желтого дыма, а потом сказал, обращаясь к Артюхину:
   – Ну, что ли, хер с ним – начинаем?
   – Ща Степаныч сядет! – крикнул незлобивый Артюхин.
   – Сядет – и хер с ним, – согласился Пантелеич.
   Набрали кости. Степаныч, помахав руками на клубы дыма, тоже присел и взял.
   – Дубль пусто! – обрадовался Артюхин.
   – Херачь, – разрешил Степан Степаныч.
   Артюхин вынул кость и, сказавши: «И-эх!..» – размахнулся было со всей молодецкой силушки, но тут…
   Из-за трансформаторной будки с визгом выскочил малолетний брат гегемона Артюхина Кирюха, а за ним Вовчик из шестого «Б». Расстояние стремительно сокращалось, и возле гаражей настигнутый Артюхин-младший получил сочного пенделя ниже спины.
   Звук пенделя вывел Артюхина-старшего из ступора.
   Он бросил кости на стол, рванулся за Вовчиком и уже через несколько секунд с наслаждением крутил оттопыренные Вовчиковы уши своими сильными руками.
   Вовчик завизжал, как поросенок. Тем бы дело и кончилось, происходи оно зимой. Но по случаю летней теплыни все окна на шестом этаже были открыты, и визг дитяти достиг отцовских ушей – в тот самый момент, когда папа Сидор Петрович, в компании парторга Козлова и профорга Иваныча обмывавший холодильник ЗИЛ, уже выдохнул и начал вливать в себя.
   Сидор Петрович поперхнулся водкой и вытаращил глаза.
   – Это Вовка, – прошептал он, и тут же из кухни донесся крик его супруги:
   – Вовку бью-ут!
   Сметая с лестницы жильцов дома, Сидор Петрович со товарищи бросился на улицу. Вовчик, с красными, как знамена, ушами, сидел у гаражей и орал.
   – Кто? – только и спросил у него папаша, и Вовчик, не переставая орать, указал пальцем.
   Артюхин-старший, сидя под грибочком, поднимал руку, вторично желая отдуплиться, когда услышал позади дробный топот. Оглянувшись, увидел стремительно приближающегося Вовчикова папашу, а с ним еще двоих плотных мужиков.
   – Коля, – сказал старик Пантелеич, – хер мне на голову – это к тебе.
   Артюхин-старший бросил кости и рванул прочь, но запутался ногами в столе и был накрыт.
   Через минуту-другую Вовчиков папаня и его товарищи взяли тайм-аут и сошли с Артюхина. Артюхин сидел под грибочком, вынимая, рассматривая и вставляя обратно зуб.
   – Коля, ну тебя на хер с твоими фокусами, – сказал старик Пантелеич, – ты играть будешь – или что?
   – Ты покури, – сказал Артюхин. – Я сейчас.
   С этими словами Артюхин встал и, подняв столик для забивания «козла», бросил его в троих отдыхавших, после чего резво скрылся за углом. Отдыхавшие с воем помчались за ним, но вскоре с воем же из-за угла выскочили.
   За ними, размахивая выдернутым из волейбольной площадки металлическим стояком, бежал обиженный гегемон. Они промчались мимо старика Пантелеича, молча сидевшего возле порушенного доминошного стола, и унеслись вон со двора.
   Когда звуки стихли в отдалении, Пантелеич неторопливо затушил бычок и сказал:
   – С вами, ребята, хер поиграешь.


   Гиви Сандалия возвышался над аккуратными пирамидами помидоров. Он так и стоял здесь с самого утра.
   – Сколько? – спрашивали его.
   – Восемнадцать, пятнадцать, – отвечал он, тыча в подносы волосатым пальцем, и спрашивавшие, схватившись за голову, отходили. Гиви стоял при помидорах, как часовой без смены, и ему очень надоело говорить и тыкать в воздух пальцем.
   – Почем? – спросила, остановившись, старушка.
   Гиви оценивающе на нее посмотрел и ничего не ответил. Старушка поджала губы:
   – Почем, спрашиваю, помидоры-то?
   – Дорого, – ответил Гиви.
   – Ась? – спросила старушка.
   – Дорого! – повторил Гиви.
   – А почем? – спросила старушка.
   Не отвечать выходило еще утомительнее, и Гиви Сандалия обреченно проделал свой номер в тысячный раз:
   – Восемнадцать, пятнадцать.
   – Ась?
   – Восемнадцать! Пятнадцать! – сложив ладони рупором, закричал Гиви.
   – Сколько-о? – пропела старушенция.
   – Слушай, – сказал Гиви, – уйди, а?
   – Нет, ты сколько сказал? – строго спросила она.
   – Уйди, – сказал Гиви. – Я их вообще не продаю.
   – А чего стоишь тут? – пристала старушка.
   – Я их тут ем! – сказал Гиви. И в доказательство сказанного открыл рот и двумя пальцами положил туда помидор.
   – Совсем обнаглели! – завопила старушка. – Понаехали – и издеваются над людьми!
   В ответ на это Гиви взял второй помидор и отправил вслед за первым.
   В глазах старухи мелькнуло что-то давно забытое, и она закричала на весь рынок:
   – Сталина на вас нет!
   На это Гиви взял третий помидор и аккуратно размазал по прилавку.
   – Караул! – закричала старуха, ретируясь. – Ну, подождите! – прокричала она, отбежав подальше. – Я вам еще устрою, я вам покажу!..
   Гиви сделал страшное лицо, и старуха исчезла.
   – Я вам покажу! – донеслось из-за ворот в последний раз.
   – Смешная какая, – заметил, обращаясь к Гиви Сандалия, толстый торговец персиками, стоявший неподалеку. – Что она нам покажет, как ты думаешь?
   Вокруг засмеялись.
   – Я ее маму… – начал было Гиви, но не договорил, потому что в этот момент на него из-за угла выбежали Вовчиков папаша, Козлов и Иваныч.
   Первый с ходу налетел на Гиви и сбил с ног, второй, метнувшись через прилавок, сбросил помидоры, по которым тут же пробежал третий. Тройка смерчем пронеслась вдоль рядов, превращая отборный южный товар в кучки сладковатого дерьма. Напоследок, круша лотки металлической штангой, через рынок с гиканьем промчался огромный детина – и вся компания скрылась в дальних воротах.
   Гиви Сандалия молча стоял над красноватой жижицей.
   – Почем? – подойдя, деловито спросил, указав вниз, какой-то человек, но поглядел в глаза Гиви и дожидаться ответа не стал.

   Гиви Сандалия знал сочинскую мафию, знал харьковскую и знал краснодарскую. Но такой быстрой мести он в своей насыщенной жизни еще не встречал.
   – Старуха, – прошептал он новоявленным Германном. – Убью!

   Суперагент Джон О’Богги по кличке «Минотавр» шел на встречу со связником.
   Он оглянулся на повороте, заложил три лисьих круга у детской площадки – «хвоста» не было. Джон О’Богги сел на скамеечку и посмотрел на часы. Часы проиграли тему «Наша служба и опасна, и трудна…» – и к скамеечке подошел связник. Поозиравшись, связник невзначай сел рядом.
   – Это вы давали объявление об уроках макраме? – спросил связник. Он был рыж и веснушчат.
   – Нет, его давал мой двоюродный дядя, но он умер вчера от скарлатины, – ответил Джон О’Богги.
   – Какая жалость, – сухо сказал на это рыжий связник, оставил на скамеечке матрешку с шифровкой и ушел, озираясь.

   Вовчиков папаша с товарищами молча бежали по переулку.
   – Забыл вам сказать, – сказал вдруг Вовчиков отец, – он, кажется, разрядник.
   – По какому виду? – задыхаясь, спросил парторг Козлов.
   – По городкам, – ответил Сидор Петрович.
   – Останусь жив – исключу из рядов, – сказал Козлов.
   – Петрович, – сказал профорг Иваныч, колыхая на бегу большим животом, – я больше не могу.
   – Беги, – коротко ответил Петрович. – Сейчас второе дыхание придет.
   – Не придет, – сказал Иваныч. – Сейчас упаду и умру.
   – Упадешь – умрешь, – согласился Вовчиков папаша.
   Позади с железякой наперевес топотал Артюхин.
   Они свернули за угол, влетели через подворотню во двор и замерли, прижавшись к стене. В наступившей тишине часто и шумно дышал толстяк.
   – Иваныч, – сказал парторг, – кончай дышать.
   Иваныч знаками показал, что не может.
   В подворотне, приближаясь, раздался характерный металлический стук, потом, уже совсем вблизи, стих.
   – Эй, – произнес голос Артюхина. – Приговоренные, вы где?

   Джон О’Богги, холеный и уверенный в себе мужчина лучших лет, посидев для конспирации на детской площадке, встал и проходными дворами отправился домой, но у первого же угла остолбенел. За углом, отражаясь в окнах первого этажа, стояли, прижавшись к стене, трое в пиджаках и с напряженными лицами.
   Джон быстро оглянулся – и похолодел: сзади в подворотню медленно входил детина со стояком наперевес.
   Джон был профессионал – и понял все. Спружинившись, он метнулся в боковой проходной двор, оттуда – в дверь черного хода и в полной тьме, царившей в подъезде, бесшумно бросился вверх по лестнице.
   Через секунду оттуда донесся грохот, сдавленный крик агента и грязный английский мат.
   Джон О’Богги сидел с искаженным от боли лицом, держась за разбитую ногу вывихнутой рукой: в лестнице, по которой он бежал, не оказалось двух ступенек.
   Джон дополз до третьего этажа и затаился. Было тихо. «Оторвался», – понял О’Богги и на всякий случай проверил в кармане баллончик с нервно-паралитическим газом.
   Через минуту внизу раздался дикий крик и звон стекла. О’Богги осторожно выглянул в пыльное окошко: тот, что со стояком, гнал по улице тех, что стояли в подворотне.
   – Боже, ну и нравы у них в КГБ! – прошептал Джон.

   В номере люкс третий час шло совещание. Председательствовал маленький, но внушительный господин по имени Вахтанг, Гиви Сандалия и товарищи по несчастью присутствовали.
   – Это были люди Касымова, – сказал торговец сливами.
   – Касымов – узбек, – отметил маленький Вахтанг. – Ты узбеков видел?
   Торговец сливами кивнул.
   – У узбеков – какие лица? – спросил Вахтанг.
   – Набрал местных, чтобы на него не подумали, – сглотнув, ответил торговец сливами.
   – А старуха? – спросил Гиви Сандалия. Он сидел мрачнее тучи.
   – Старуха была не узбек, – поделился наблюдением торговец персиками.
   – Это не Касымов, – сказал Вахтанг.
   – Может, «Махачкала»? – предположил торговец сливами.
   – «Махачкала» может, – согласился Вахтанг. – Но…
   – Набрал местных, чтобы на него не подумали, – предупредил вопрос торговец сливами.
   – «Махачкала» не будет набирать местных, – сказал Гиви Сандалия. – «Махачкале» своих девать некуда.
   – Вахтанг, это таксисты! – сказал вдруг торговец персиками. – Мамой клянусь, таксисты!
   – А старуха? – спросил Гиви Сандалия.
   – Старуха – диспетчер, – подумав, ответил торговец персиками.
   – Сколько мы даем таксистам? – повернулся Вахтанг к торговцу персиками.
   – Полкуска в день, – ответил тот и вдруг хлопнул себя по лбу: – Они хотели целый!
   – Ясно, – сказал маленький Вахтанг. – Давид, какой таксопарк на нас работает?

   Джон О’Богги поставил чемоданчик на запыленный подоконник лестничной клетки и открыл его. Пара неуловимых манипуляций – и чемоданчик превратился в гримерный столик с реквизитом. Агент «Минотавр» всмотрелся в свое лицо и, вынув из ящичка седые усы щеточкой, приложил их к губам…
   Вскоре из подъезда вышел старичок – с палочкой, со щеточкой усов, в ветеранских колодках.
   Под козырьком подъезда Джон О’Богги (а это, конечно, был он) остановился, неторопливо вынул из кармана пачку дешевых сигарет, закурил, аккуратно выбросил спичку в урну, несколько раз затянулся и шагнул из-под козырька. И козырек обвалился на то место, где только что стоял агент «Минотавр».
   Джон О’Богги икнул и выронил изо рта сигарету.

   Диспетчер аэропорта «Внуково» поперхнулся кофе и выпучил глаза на экран.
   – Эй! – сказал он. – Это чей самолет?
   – Где? – спросил сосед.
   – Да вот.
   Сосед посмотрел на экран и ответил:
   – А черт его знает.
   – Слюшай, аэропорт, – с акцентом раздалось в динамике. – Дай полосу, да?
   – Вы кто? – возмутился диспетчер. – Какой борт?
   – Какой борт? – в свою очередь возмутился голос. – Это не шлюпка. Это – самолет!
   – Какой рейс? – закричал диспетчер.
   Коллеги утирали холодный пот, кто-то потихоньку доставал валидол, кто-то смотрел в небо, пытаясь разглядеть нарушителя.
   – Ответьте: откуда рейс? – кричал диспетчер. – Откуда?
   – От верблюда, – отозвался голос. – Слюшай, надоел, давай полосу, да?
   Диспетчер обреченно посмотрел на собравшихся.
   – Давай четвертую, – сказал начальник смены.
   Самолет пробежал по полосе и остановился. Из него навстречу остолбеневшему наряду милиции начали один за другим спускаться по трапу грузины – в одинаковых свитерах и кепках. Под свитерами, помимо хорошей мускулатуры, легко угадывались очертания бронежилетов; в руках сверкали лучшие образцы автоматического оружия. Шедший последним бережно нес на плече маленький зенитный комплекс.
   – Дорогой, – сказал он, обращаясь к капитану милиции, – где тут у вас такси?
   Капитана милиции чуть не хватил удар.
   – Следуйте за мной, – осипшим голосом сказал он.
   – Нет, – ответил прилетевший и, вынув пару долларовых бумажек, засунул их в карман кителя. – Лучше ты за мной…
   Тут на открывшего рот капитана чуть не наехал автобус «Интурист», но водитель проиграл на клаксоне «Сулико» – и капитан успел отскочить в сторону. Из автобуса высунулась довольная физиономия торговца сливами:
   – Заходи скорей, генацвале! Вахтанг ждет.
   Через минуту клаксон еще раз исполнил «Сулико», и автобус тронулся. За ним ехала машина милицейского сопровождения.
   На стоянке аэропорта, глядя на все это, стоял, покрываясь испариной, сивоусый таксист.

   Сидор Петрович, профорг Иваныч и парторг Козлов предсмертной трусцой бежали по тротуару. В десяти шагах позади, тяжело волоча стояк и обливаясь потом, двигался Артюхин.
   – Брось железку! – хрипел Вовчиков папаня.
   Артюхин напрягся и молча прибавил шагу.
   – Брось, поговорим, как люди!
   Артюхин не отвечал, экономя силы для решающего броска, но тут из-за поворота навстречу им вытекла красно-белая река спартаковских фанатов.
   Захлестнув переулок, река отрезала убегавших от преследователя, и троица тут же влилась в спартаковские ряды. Профорг Иваныч, втянув голову в плечи, дрожащей рукой махал над головой красно-белым шарфиком; Вовчиков отец, натянув на лицо спартаковскую шапочку, не своим голосом орал «Спартак – чемпион!»; парторг Козлов шел на четвереньках.
   Артюхин не ожидал от врагов такого коварства. Но замешательство было секундным: гегемон шумно выдохнул и, размахивая железякой, врезался в спартаковские ряды.
   Из них тут же в панике вылетела искомая троица, и Артюхин, засветив на ходу паре фанатов, погнал ее дальше. Но пришедшие в себя спартаковцы успели рассмотреть его синий с красным тренировочный костюм и взвыли:
   – ЦСКА-а-а! Кони!..
   И красно-белая лавина понеслась на поиски врагов.

   Милиционер, стоявший в дверях райкома КПСС, увидев бегущих прямо на него, от удивления забыв про рацию и пистолет, по-бабьи растопырил руки поперек входа.
   – Свои-и! – на бегу кричал парторг Козлов. – Свои-и!
   Не сбавляя скорости, они внесли милиционера внутрь.
   Следом, круша железякой стекла, в райком ворвался беспартийный Артюхин.
   Через минуту Козлов и К° стояли, прижавшись к бюсту Ленина. Между ними и Артюхиным метался милиционер.
   – Уйди, – сказал милиционеру Артюхин. – Я сейчас буду их бить.
   – Только не здесь, – попросил милиционер, выставив руки.
   – Здесь, – сказал Артюхин и, прицелившись стояком, как битой, запустил им в троицу.
   Иваныч с Петровичем брызнули в стороны, стоявший посередке Козлов успел лечь. И стояк вдребезги разнес бюст.
   – Ах ты сука! – завопил милиционер и перетянул Артюхина «демократизатором» по спине.
   – Что-о-о? – закричал Артюхин. – Ментя-ара! – Взяв милиционера в охапку, он посадил его на верхушку пальмы, у подножия которой, возле кадки с землей, среди обломков вождя мирового пролетариата, сидел обезумевший парторг.
   Увидев у своего лица ноги неприятеля, парторг попросту укусил Артюхина за ногу и, судорожно зажав в руках кусок гипсовой лысой головы, рванул по лестнице наверх. Артюхин взвыл и, хромая, бросился в погоню.
   На третьем этаже Козлов успел шмыгнуть в большую комнату, где под портретом одиноко сидел полноватый мужчина в строгом костюме.
   – Вы по какому вопросу, товарищ? – спросил он.
   – По личному, – честно ответил Козлов и протянул мужчине обломок головы.
   – А-а-а! – закричал мужчина, как будто Козлов протянул ему голову его родной мамы.
   Тут дверь в кабинет с треском распахнулась – и в проеме обнаружился довольный Артюхин.
   – Я извиняюсь, – сказал Артюхин, засучивая рукава и шкодливо улыбаясь. – Я на минуточку.
   Через минуту к зданию райкома, распугивая тишину сиренами, съезжались милицейские машины.

   Джон О’Богги услышал вой милицейских сирен и понял, что район начали оцеплять. Мысль его работала четко, паники не было.
   Он вошел в ближайший подъезд вслед за какой-то старухой. Прислушиваясь к вою сирен, зашел с нею в лифт. На стенке лифта было крупно написано «FUCK».
   – Вот чего они написали? – спросила старуха. – А? Чего?
   Агент тактично промолчал.
   – Сталина на них нет, – сказала старуха.
   – При нем порядок был, – согласился О’Богги и, подумав, добавил: – А сейчас жить негде.
   – Как это? – не поняла старушка.
   – Выгнали из дому, – прислушиваясь к вою сирен, сказал Джон и безошибочно добавил: – Демократы! Продают родину…
   И вытер сухие глаза уголком носового платка.
   Старуха молчала.
   Лифт остановился. Снаружи выли милицейские сирены.
   – Хоть бы комнатку какую, – сказал О’Богги в бабкину спину: выходить из дома ему было уже нельзя.
   – Комнатка денег стоит, – с неожиданной сухостью парировала старуха.
   – Конечно, конечно, – обрадовался О’Богги, с неветеранской скоростью придержав дверь лифта ногой.
   – Пятьсот, – сказала старуха.
   – Триста, – для порядка ответил О’Богги, которому печатали рубли на специальной фабрике Гознака под Вашингтоном.

   Утром следующего дня Гиви Сандалия внимательно изучал номер такси, стоящего у табачного ларька.
   – Это чья машина? – крикнул он наконец.
   – Моя, – отозвался от ларька шофер.
   – Едем? – весело спросил Гиви, показывая сторублевку.
   – Момент, – улыбнулся шофер и крикнул в ларек: – «Ява» есть?
   – У меня есть «Ява», – сказал Гиви.
   – Покурим? – весело спросил шофер.
   – Обязательно, – пообещал Гиви.

   В живописном подмосковном пейзаже, у излучины реки, стояло такси. Неподалеку, привязанный к дереву, сидел шофер. Нос его был схвачен бельевой прищепкой, а изо рта торчал десяток сигарет. Рядом, скрестив ноги по-турецки, сидел Гиви Сандалия. Когда шофер, пытаясь сделать вдох, делал затяжку, Гиви снимал прищепку, и из шоферского носа валили клубы дыма.
   Неподалеку стояло еще несколько пустых такси – их шоферы, привязанные к толстому дубу на опушке, ошалело смотрели на группу кавказцев, жаривших на поляне шашлык.
   – Как дела, Гиви? – спросил, поворачивая шашлык, торговец персиками.
   – У нас перекур, – ответил Гиви и защепил нос шофера.
   Шофер привычно закатывал глаза.
   – Конец перекура, – объявил Гиви Сандалия.
   Он снял прищепку и аккуратно отодрал от губ таксиста обойму полускуренных сигарет.
   – Кацо, – сказал Гиви, – ты мне как брат. Скажи, где живет старуха?
   – Тебе молодых не хватает? – спросил таксист.
   – Кацо, – мирно сказал Гиви, – не серди меня. Мне нужна старуха, которая у вас заправляет.
   – У нас на заправке мужики, – поклялся обкурившийся таксист.
   – Зря я с тобой поехал, – сказал Гиви Сандалия.
   – Зря, – согласился таксист.
   – Хорошо, – вздохнул Гиви, доставая сигареты и прищепку. – Перекур.

   Стояло жаркое обеденное время.
   Привязанные к дубу таксисты, нервно сглатывая, глядели, как, помахивая шампуром, расхаживает по поляне маленький Вахтанг.
   Вахтанг запил кусок шашлыка красным вином и продолжал:
   – Друзья! Если вам мало полкуска в день, скажите мне, зачем же ссориться? Если вам мало куска – тоже скажите мне. Я не дам вам куска, но вы скажите, как люди. Вот, например, ты хочешь шашлык, – обратился Вахтанг к одному из привязанных, кряжистому сивоусому таксисту. – Неужели я тебе не дам?
   Вопрос повис в воздухе.
   Вахтанг доел с шампура последний кусок и продолжал:
   – Конечно, не дам. Но ты меня попроси, как человек, а не посылай дурака с железякой, чтобы он портил товар. – Вахтанг помрачнел. – И передайте старухе: Вахтанг не любит глупых шуток! Правильно, Давид? – обратился он к торговцу сливами.
   – Я ее маму буду иметь, – ответил Давид.
   – Ты меня понял? – спросил Вахтанг.
   – Нет, – честно ответил сивоусый таксист.

   – Алло! – кричал директор таксопарка. – Петр Лексеич! У тебя ребята с заказов все в парк вернулись? И у меня нет! Как сквозь землю провалились! А в милиции говорят: не волнуйтесь. Слышь, Лексеич? Но почему-то с акцентом говорят. И все время передают привет какой-то старухе. Ты чего-нибудь понимаешь, Лексеич?

   День клонился к закату. Привязанные к дереву таксисты, глядя на Вахтанга ненавидящими глазами, пели по-грузински «Сулико». Маленький неутомимый Вахтанг дирижировал шампуром и требовал многоголосия. Из-за кустов, где сидел Гиви, поднимались к небу жертвенные струи сигаретного дыма.

   Утром у светофора остановилось такси со злосчастным любителем «Явы» за рулем.
   – Шеф, – высунувшись, окликнул его водитель притормозившего рядом рафика. – Закурить не найдется?
   – Не курю! – налившись кровью, с ненавистью проорал таксист и, не дождавшись зеленого света, ударил по газам.
   – Во дает, – заметил добродушный водитель сидевшей рядом девушке и аккуратно припарковал машину к мрачноватому зданию.
   Из машины выскочили несколько парней с аппаратурой – и через минуту девушка, взяв в руки микрофон, сказала:
   – Мы находимся возле следственного изолятора, где содержится рабочий Николай Артюхин, совершивший нападение на райком КПСС. Что привело простого рабочего к этому поступку, что заставило его бросить вызов партократии, мы попробуем узнать у него самого…

   Джон О’Богги выключил телевизор, и журналистка исчезла с экрана. Джон запер дверь, задернул шторы, взял лист бумаги и заточил карандаш. Включив старенький бабкин транзистор, Джон быстро нашел сквозь хрипы эфира нужную волну.
   «К сведению страдающих гипертонией, – сказал женский голос, – сообщаем неблагоприятные числа в этом месяце: второе, двенадцатое, шестьдесят восьмое, сорок девятое, сто пятнадцатое…»
   Джон зачиркал карандашом по бумаге.
   «Двести пятое…» – сказал голос, и транзистор свистнул и заглох. Джон нервно потряс его – транзистор щелкнул и загудел. Джон ударил по нему кулаком – транзистор задымился.
   – Марья Никитична! – крикнул О’Богги, высунувшись в коридор. – А что, приемник всегда так работает?
   – Всегда, всегда, – засмеялась старуха.
   – Fuck! – тихо сказал О’Богги, потушил сигарету, взял палочку и вышел из дома.
   На улице было тихо. Медленно таял летний вечер. Магазин «Радиотехника» находился в пяти минутах ходьбы.
   Джон зашел внутрь и вышел с новеньким транзистором в руках и направился домой. Когда до дома оставался один квартал, из-за угла, свистя и улюлюкая, выбежали и помчались мимо О’Богги возбужденные тинейджеры в красно-белых шарфиках и шапочках.
   Последний, совсем еще мальчуган, вдруг остановился и, светло улыбнувшись Джону, спросил:
   – ЦСКА?
   – Что? – не понял О’Богги.
   – За ЦСКА – болеешь? – уточнил свой вопрос мальчуган, ткнув О’Богги в фальшивые орденские колодки на пиджаке.
   – Да-да, конечно, – примирительно ответил О’Богги и погладил мальчугана по русой голове.
   – Па-алучай, конюшня! – звонко крикнул мальчуган и ударил Джона ногой в пах.
   Свежекупленный приемник, упав, раскололся об асфальт.

   Старуха открыла дверь. За порогом стоял жилец.
   – Ну и молодежь пошла, – простонал он, держа ушибленное место двумя руками.
   – Сталина на них нет, – привычно ответила старуха.

   Вахтанг, в крахмальной рубашке, с бабочкой, вошел в ресторан, ведя под локоток длинноногую девицу модельной стати. Из машины за этим внимательно наблюдал сивоусый таксист.
   – Хороша кобылка, – мечтательно произнес с заднего сиденья его щупловатый коллега.
   – Сосредоточься на жеребце, Федя, – заметил на это сивоусый и снял трубку приема заказов. – «Ромашка», это «Лютик». Он здесь.
   Когда Вахтанг вышел из ресторана, держа девицу уже непосредственно за круп, у ресторана стояло полтора десятка машин с шашечками. Их водители многообещающим полукругом ожидали рядом.
   – Чувиха, – обратился к длинноногой один из стоявших. – Ты погуляй пока…
   – Ну что, кацо, – обратился к Вахтангу сивоусый таксист со шрамом, – поедем?
   – Я не при деньгах, – проговорил на глазах трезвеющий Вахтанг.
   – Не в деньгах счастье, – сказал сивоусый. – Правильно, бабуля? – обратился он к старухе, как раз в это время достававшей из урны бутылки.
   – Правильно, сынок, правильно! – подтвердила та, закивав.
   Круглые от ужаса глаза Вахтанга смотрели на старуху.

   Наутро было воскресенье.
   – Вовчи-ик! – стоя под окнами дома № 6, кричал Кирюха. – Купаться идео-ошь?
   – Не-э-э! – откликнулся Вовчик. – Я с мамкой и папкой на митинг!
   – На кого-о?
   – На митинг!

   В городском парке гремели марши, на главной площадке реяли красные флаги. По аллеям, усиленный радиоточками, разносился голос:
   – Экстремистские силы усиливают свое наступление на Страну Советов! Недавнее нападение провокатора на райком КПСС, кощунственное уничтожение им бюста основателя государства рабочих и крестьян окончательно раскрыло крапленые карты так называемых демократов.
   – Какие карты? – переспросил Вовчик. Он стоял в пионерском галстуке и, лупая глазами, пытался понять, что происходит. – Ну мам!..
   – Молчи, кретин! – оборвала мамаша. – Не мешай, я запоминаю.
   – Подкармливаемые из-за океана, они не останавливаются перед физическим уничтожением лучших кадров партии!
   Тут говоривший указал на парторга Козлова, сидевшего в президиуме с загипсованной ногой. Из гипса у Козлова торчал маленький красный флажок, на гордом лице сиял фингал.
   – Долой снюхавшуюся с международным империализмом и сионизмом кучку предателей! – вопил оратор.
   Вовчик морщился от микрофонного свиста.
   – Доло-о-ой! – орал Вовчиков папаша, сверкая на солнце свежевставленными железными зубами.

   Дверь камеры открылась.
   – Эй, экстремист! – уважительно произнес сержант внутренних войск. – Давай к следователю.
   На столе, поворачиваясь, крутился вентилятор и шелестел углами листов, придавленных железной рукой следователя.
   – Здрась-сь… – робко проговорил Артюхин и, присев у стола, осторожно заглянул в верхний лист.
   – Ну что? – спросил следователь.
   – Что? – спросил Артюхин.
   – Признаваться будем?
   – Будем, – сказал Артюхин.
   – Тогда пиши, – сказал следователь и подвинул Артюхину лист. – Заявление. Я, такой-то, такой-то… Написал?
   – Написал, – сказал Артюхин.
   Следователь придавил листы, колыхавшиеся от вентилятора, гипсовым бюстом Ленина и, встав, принялся расхаживать по комнатке, сочиняя.
   – …Подстрекаемый антинародными публикациями буржуазной прессы… Прессы с двумя «сэ»… и выступлениями депутатов меж-ре-ги-о-наль-ной группы… – по слогам продиктовал он.
   Артюхин, высунув от усердия язык, скреб бумагу. Письменность давалась ему немалым трудом.
   – …Совершил бандитское…
   – Бандитское? – не поверил Артюхин.
   – Бандитское, бандитское, – заверил следователь и продолжал: – …нападение на райком КПСС, разбил бюст основателя партии товарища Ульянова-Ленина через черточку и нанес побои коммунистам товарищам Козлову, Титову и Петяеву. Попутно, согласно акту номер… – следователь заглянул в бумаги, – акту номер шестьдесят семь дробь два бэ мною, таким-то, таким-то, было повреждено четырнадцать квадратных метров наглядной агитации и три милиционера. Дата. Подпись. Ф-фу-у!..
   Следователь удовлетворенно выдохнул, тяжело опустился на стул и, благостно улыбаясь, принялся ждать, пока, шевеля губами, доскребет продиктованное потный от усердия подследственный.
   – Написал, – сказал наконец тот и почтительно подал листок через стол.
   – Угу, угу, – запыхтел следователь и вдруг побагровел, как рыночный помидор. – Ты что?
   – Что? – поинтересовался Артюхин.
   – Ты что, своей фамилии не помнишь? – взвился следователь.
   – Почему не помню? – обиделся гегемон. – Артюхин моя фамилия.
   – А что ты написал «Я, такой-то, такой-то…»? Какой такой-то?
   – Вы так диктовали, – насупился Артюхин.
   – Издеваешься, что ли?
   – Как диктовали, так и написал, – упрямо повторил Артюхин.
   – И Ульянов без мягкого знака! – обнаружил следователь. – Не, ты, Артюхин, издеваешься надо мной.
   – А он с мягким? – удивился Артюхин.
   – У тебя сколько классов? – спросил следователь.
   – Не помню, – ответил Артюхин.
   – Ну-у, ты… – выдохнул следователь и подставил голову под струю вентилятора, чтобы отдохнуть. – Давай переписывай!
   – Не буду, – сказал Артюхин.
   – Что-о? – не поверил ушам следователь.
   – Да что я, писатель, что ли? – возмутился Артюхин. – У меня рука устала!
   – Пиши, экстремист! – прикрикнул следователь и, приподняв бюстик Ленина, подвинул к провинившемуся Артюхину стопку чистых листов. – Пиши, хуже будет!
   – Ты чего пристал! – завопил в ответ Артюхин и, в сердцах широким движением отмахнувшись от стопки бумаги, уронил бюстик на пол. Гипсовая голова с треском раскололась на две неравные части.
   Следователь и Артюхин посмотрели на расколотую голову, потом друг на друга.
   – Я не хотел, – шепотом сказал гегемон.
   – Суд определит, – ответил следователь.

   За окнами кабинета начинало темнеть.
   – Эк его, – сказала уборщица, сметая обломки лысой головы в совок.
   Следователь выразительно на нее посмотрел, запер документы в сейф, спустился по лестнице и вышел на улицу. Было свежо и тихо, только с соседнего переулка доносился истерический женский хохот и милицейский свист. Следователь пошел на звук и пробрался сквозь толпу.
   На тротуаре в кольце зевак стоял маленький и совершенно голый Вахтанг. Из предметов первой необходимости на нем были только ботинки, носки и бабочка. Причинное место Вахтанг прикрывал кепкой. На обритой груди были вытатуированы таксистские шашечки.
   – Вы бы оделись, гражданин, – внимательно рассмотрев Вахтанга, сказал следователь. – А то это статья…
   Народ продолжал хохотать. Но если бы народ повнимательнее вгляделся в выражение лица голого человека, он бы смеяться перестал.


   Такси медленно погружалось в воды Москвы-реки. Глядя на него, на набережной, среди возбужденной толпы, стоял сивоусый таксист.
   – Я не вру! Я сам видел! – раздался рядом звонкий детский голосок. – Дядь! – потеребил сивоусого обладатель звонкого голоска. – Они не верят. Дядь, улыбнись! Ну, пожалуйста, дядь…
   Сивоусый оскалился. Зубы у него были аккуратно выбиты через один, что создавало ощущение фирменного знака «шашечки».
   – Видал? – обрадовался ребенок и повернулся к другому. – А ты не верил! Щелбан тебе.


   Под знаменем с Георгием Победоносцем, поражающим змея, и транспарантом «Спасай Россию!» сидел средних лет мужик с тревожным лицом. Позади мужика стояла пара молодцев в военизированной форме; перед мужиком сидели ходоки от таксистов.
   – Это армяне были, – говорил один.
   – Точно, армяне! – соглашался другой.
   – А может, наоборот, азербайджанцы, – сказал третий.
   – Хотя, может, и грузины, – сказал первый.
   – У осетин тоже носы, – поделился наблюдениями второй.
   – Это один хрен, – наставительно пресек диспут мужик под знаменем. – Кавказ?..
   – Кавказ, Кавказ! – подтвердили таксисты.
   – Кепки, рынок, акцент?
   – Точно, – согласились таксисты.
   – Что же это с Россией-то делают, а?
   – Что? – встревожились таксисты.
   – Это ведь геноцид, – сообщил мужик под знаменем.
   – Чего? – не поняли таксисты.
   – Темен еще народ, – пожаловался мужик военизированным под знаменем.
   – Уничтожить хотят русских людей, – хмуро пояснил один из военизированных.
   – Точно, хотят, – согласился таксист. – Гарифуллину чуть глаз шампуром не выткнули.
   – При чем тут Гарифуллин! – крикнул мужик. – Русь в опасности! Кавказцы, чучмеки всякие, сионисты… Евреев там не было ли? – спохватился он.
   – Вроде нет, – переглянулись таксисты. – Хотя, – вспомнил один, – одного вроде Давидом звали. Он еще старуху какую-то трахнуть хотел.
   Это стало последней каплей.
   – О-о-о-о! – закричал мужик. – О-о-о-о!
   И, перестав кричать, сказал первому военизированному:
   – Собирай народ, Гриша, час настал.

   Утром у рынка Гиви Сандалия, напевая «Сулико», сгружал с уазика ящики с помидорами.
   – «Но ее найти нелегко-о… – пел Гиви. – Долго я томи-и-ился и стра-а-адал, где же ты…»
   Тут глаза у Гиви округлились, и он перестал петь: в магазин «Молоко» входила с кошелкой та самая старуха.
   – Дорогой, – сказал Гиви шоферу уазика и, не глядя, вложил в его руку комок денег, – я отойду, мне очень надо.
   – Старую знакомую увидал? – спросил шофер.
   – Очень старую, – ответил Гиви Сандалия, сверкнув зубами.
   Из магазина «Молоко» старуха заглянула в булочную, потом постояла за яйцами, пособачилась в бакалее – и везде за нею барсом крался Гиви Сандалия.
   Наконец она отправилась домой, продолжая вслух доругиваться с продавщицей, и Гиви приблизился до расстояния броска. Но провидение хранило старуху: у самого подъезда она встретила соседку, и в подъезд они вошли вместе.
   Гиви подождал, задрав голову, пока наверху хлопнет дверь, и, выйдя из дома, многообещающе глянул на угловые окна третьего этажа.

   Отодвинув занавеску, Джон О’Богги увидел внизу брюнета с орлиным носом. Брюнет внимательно смотрел на его окно. Агент отпрянул от подоконника и прошел в кухню, где старушка выгружала нехитрую утреннюю провизию.
   – В магазин ходили? – нежно осведомился он.
   Старуха не ответила, продолжая доругиваться с продавщицей.
   – Можно вас на минуточку, Марья Никитична? – попросил агент «Минотавр», разминая за спиной пальцы рук.
   – Зачем? – поинтересовалась старушка.
   – У меня есть бутылочка можайского молока и немецкие собачьи консервы из ветеранского заказа, – сказал О’Богги и очаровательно улыбнулся. – Отметим новоселье.

   Гиви повесил трубку и вышел из телефона-автомата. Через минуту к рынку начали съезжаться машины. Из них, в полном вооружении, стали выходить грузины. Гиви, размахивая руками, показал им подъезд, а сам бросился обратно на рынок. Там, купив большую жесткую грушу, он выломал из ящика доску с гвоздем и насадил на него фрукт. Продавец груш с интересом следил за происходящим. Соорудив палицу, Гиви подмигнул визави и несильно тюкнул его грушей по голове. Продавец взвыл.
   – Замэчателно, – сказал Гиви.
   И бросился к машине, где на заднем сиденье сидел уже одетый, и очень хорошо одетый, Вахтанг.
   – Вахтанг, – попросил Гиви, – пусти к старухе меня. Очень хочу.

   Старуха, с кляпом во рту, сидела на унитазе, примотанная к трубе бельевой веревкой.
   – Извините, Марья Никитична, – сказал в направлении санузла Джон О’Богги и чуть отодвинул занавеску: вокруг дома, уже не скрываясь, стояли брюнеты в одинаковых кепках. – Ничего личного.
   – М-м-м, – сквозь кляп ответила старуха.
   – Не понял. Ну да это и не важно. Важно, что вы позвонили в милицию.
   – М-м-м, – промычала старуха.
   – Вы, вы, – заверил О’Богги.
   – М-м-м!..
   – Не вы? Ну ладно, – пожал плечами агент «Минотавр». – Теперь это все равно.
   Вынув из кармана бутылочку виски, он отвинтил крышку и налил в нее; потом накапал старухе валерьянки.
   – Ну что, на посошок?
   В дверь позвонили.
   – Ктой-то? – старухиным голосом спросил О’Богги, бережно доставая из-за пазухи баллончик с черепом и костями на боку.
   – Тэлэграмма, – ответили из-за двери.

   Под суровым низким небом качались транспаранты «Свободу Николаю Артюхину!» и «Долой КПСС!».
   Одобрительный рев рабочих прерывал речь выступающего.
   – Мы, металлурги Урала, – кричал в мегафон детина в спецовке, – требуем освобождения нашего товарища, отважного борца с партократией Николая Артюхина! Даешь всеобщую забастовку, товарищи!
   – Дае-ошь! – проревела толпа.
   – Долой райкомы, горкомы и обкомы – кровососущие пиявки на необъятном теле нашей родины!

   – Тэлэграмма! – настойчиво повторил Гиви Сандалия, стоя наготове у косяка.
   – Секундочку, милок! – отозвались из-за двери.
   Гиви успел злорадно улыбнуться, прежде чем в лицо ему ударила струя нервно-паралитического газа. Улыбка Гиви из злорадной стала блаженной, и он рухнул.
   Агент «Минотавр» пантерой вылетел на лестничную клетку и застыл в жуткой боевой позе какого-то восточного вида.
   На лестнице было пусто. Только Гиви лежал на пороге с самодельной палицей в руке.
   – О господи, – прошептал «Минотавр», – эти загадочные русские…
   Он затащил Гиви в квартиру. Через минуту ветеран с палочкой исчез навсегда. Вместо него из квартиры, прихрамывая, вышел с чемоданчиком раскосый азиат с неподвижным лицом и в тюбетейке.
   Азиат прошел из подъезда в переулок, вдоль которого, подпирая стены, в непринужденных позах стояли грузины в кепках.
   – Сынок, – попросил азиат одного из них, стоявшего под козырьком подъезда, – не стой здесь, опасно…
   – Иди, иди, – поморщился грузин.
   – Храни тебя Аллах, – сказал азиат и повернул за угол.
   Навстречу ему, под хоругвями и транспарантом «Спасай Россию!», шла толпа угрюмых мужиков.
   – О, вот еще один чучмек, – сказал один.
   – Эй, урюк, – сказал другой, – ну-ка, иди сюда.

   В просторном кабинете с портретом Дзержинского на стене сидел усталый мужчина, стриженный под «ежик». Перед его столом стоял другой, причесанный на пробор.
   – Дальше, – сказал тот, который был под «ежик».
   – По делу Артюхина обстановка ухудшилась, – продолжил «пробор». – В Ростове, Самаре и Архангельске начались волнения. На Урале за два дня зафиксировано восемь нападений на райкомы и горкомы КПСС. В целом по стране разбито сто двенадцать бюстов Ленина, а также суммарно восемьдесят три Маркса – Энгельса.
   – Что значит «суммарно»? – нахмурился «ежик».
   – Идентификация бюстов еще не закончена, – пояснил «пробор». – Данные отдельно по Марксу и Энгельсу будут завтра.
   – Дальше.
   – Массовые волнения в связи с делом Артюхина начались в городе Артюхинске, селах Артюхино, Артухово и деревне Верхние Артюхи.
   – А Нижние?
   – Что Нижние? – не понял «пробор».
   – Нижние Артюхи, – сказал «ежик».
   – В Нижних пока все тихо, – ответил «пробор» и, помолчав, продолжил: – В деревне Зубопалово пытались утопить зоотехника Копытина.
   «Ежик», автоматически чертивший что-то на листе, поднял усталые глаза.
   – Он однофамилец следователя, который ведет дело Артюхина, – пояснил «пробор».
   – Почему не утопили?
   – Этим сейчас занимается местная прокуратура, – ответил «пробор».
   – Дальше.
   – Дальше – больше, – предупредил «пробор».
   – Конкретнее, – попросил «ежик».
   – В последние дни наблюдается резкая активизация мафиозных структур. В Москву чартерным рейсом прилетели грузины.
   – Все? – удивился «ежик».
   – Человек сорок.
   – Арестовать, – коротко распорядился «ежик».
   – Людей не хватает, – пожаловался «пробор». – Особый отдел второй месяц штурмует квартиру бомжа Сергеева, живущего без прописки.
   – И как?
   – Есть потери.
   – Ясно. Все?
   – Нет. Еще большие проблемы с футболом.
   – Я не болельщик, – отрезал «ежик».
   – Упаси вас боже, – ответил «пробор».
   – То есть? – поднял глаза «ежик», продолжавший чертить.
   – После очередного… – «пробор» заглянул в какие-то бумаги, – четырнадцатого тура чемпионата страны в целом по стране избито четыреста восемь болельщиков ЦСКА, из них сто семьдесят два – кадровые военные от прапорщика до генерал-майора, из них девятнадцать попросили политического убежища в Германии и болеют теперь за клуб «Бавария», Мюнхен.
   – А вот это плохо, – нахмурился «ежик».
   – В ответ болельщиками ЦСКА, с привлечением курсантов военно-десантной академии имени Хафизуллы Амина, избито в целом по стране восемьсот четырнадцать болельщиков «Спартака», из них триста пятнадцать – просто прохожие, а остальные, к сожалению, болельщики «Локомотива».
   – Почему «к сожалению»?
   – Министерство путей сообщения объявило забастовку. Уже два дня все стоит.
   «Ежик» вздохнул:
   – Поставьте это дело на контроль.
   Он уже сидел на подоконнике, а из окна неслись свист и улюлюканье.
   – Во дают, – сказал «ежик».
   – Кто?
   – А черт его знает, – ответил «ежик». – О, погнали кого-то… Надо же, как быстро бежит!
   – Кто? – спросил «пробор».
   – Да узбек какой-то. Или туркмен, отсюда не видать, – ответил «ежик», увлеченно глядя вниз. – Чурка, в общем! Давай, гони его! Дава-ай!.. – вдруг закричал он и протяжно свистнул в пальцы.
   – Разрешите идти? – попросился «пробор».
   – Иди-иди, – не глядя, разрешил «ежик» и снова залился протяжным свистом.

   Перед зданием следственного изолятора бурлила демократическая общественность, развевались трехцветные российские флаги и суетились операторы.
   – Нормалек! – кричал один из них через головы собравшихся. – Вот здесь стой!
   – Доску берет? – спрашивал второй, у входа.
   – Берет! – отвечал первый.
   – Пожалуйста, пропьюстите, – проталкивался некто явно не советский.
   – Идет, идет! – пронеслось по толпе.
   Маленький духовой оркестр исполнил «Врагу не сдается наш гордый «Варяг» – и в дверях появился Николай Артюхин. Вокруг него тут же закипела жизнь, и корреспондент заговорил в микрофон:
   – Сегодня демократическими силами страны одержана крупная победа: до суда отпущен на свободу Николай Артюхин. Но цепляющаяся за власть партократия не отказалась от желания свести счеты с бескомпромиссным рабочим! Николай, что вы чувствуете сейчас?
   Артюхин, открыв рот, стоял под вспышками блицев.
   – Николай, – настаивал корреспондент, – мы понимаем ваше состояние, и все-таки: буквально несколько слов для миллионов телезрителей.
   – Я, это… – сказал Артюхин. – В общем, я не хотел…
   – Не хотели выходить из тюрьмы? – захлебнулся в восторге корреспондент. – Вы считали нужным продолжать борьбу в заключении?
   Артюхин, тревожно моргая, смотрел на говорящего, а того уже оттесняли в сторону.
   – Господин Артюхин, – с акцентом встрял несоветский, – собираетесь ли вы основывать свою партию?
   Артюхин в ужасе отводил руками микрофон, а вокруг кипела толпа, и люди тянулись, мечтая пожать его руку или потрепать по плечу.
   – Спасибо, спасибо вам! – кричал, прорвавшись, какой-то всклокоченный очкарик.
   – За что? – интимно спросил Артюхин.
   – Вы поддержали мою веру в рабочий класс! Еще Плеханов писал в письме к Засулич…
   Тут на очкастого с ревом наехала группа на мотоциклах, и первый мотоциклист, весь в коже и металле, коротко сказал:
   – Садись.
   – Вы кто? – спросил уже насмерть перепуганный Артюхин.
   – Панк-группа «Черепок», – представился кожаный. – Тусуемся, лысому бюсты бьем. Полный торчок, Колян! Забирает не хуже дихлофоса. Летс тугезер, мы фор ю пару лысых заныкали.
   – А? – спросил Артюхин.
   – Пипл не врубается, – констатировал кожаный. – Пьер!
   Пьер с соседнего мотоцикла вынул из-за пазухи маленького – в полный рост, с традиционно протянутой ручкой – Ленина и кинул кожаному. Тот, поймав на лету, всучил статуэтку остолбеневшему Артюхину.
   – Спасибо, – пересохшими губами прошептал гегемон, с ужасом глядя на виновника всех своих несчастий.
   – Гаси его, козла, – сказал кожаный.
   – Не надо, – попросил Артюхин.
   – Гаси, – сказал кожаный.
   – Чего там, все свои! – крикнул Артюхину очкарик. – Гас и!
   Виновато улыбаясь, Артюхин поглядел вокруг. Общественность ждала. Артюхин разжал руки, и раздался уже традиционный звук. Все бешено зааплодировали, и звуки оркестра перекрыл торжественный рев моторов.

   Гиви Сандалия открыл глаза и осторожно сел. Сидел он посреди незнакомой квартиры, в которой кто-то мычал.
   – М-м-м! – неслось из-за двери туалета. – М-м-м!
   Гиви потряс головой. Он не помнил, как оказался здесь, и не мог понять, кто мычит.
   Гиви встал, по стенке осторожно подошел к двери туалета и попросил:
   – Еще что-нибудь скажи.
   – М-м-м! – замычали изнутри и перешли на вторую октаву: – М-м-м!..
   Гиви вспомнил.
   – Сейчас открою, – сказал он, – только ты потом обратно не просись.
   – М-м-м! – завопила старуха.
   Гиви щелкнул замком.
   – Ку-ку, – сказал он и подмигнул.
   Старуха молча вытаращила глаза.
   – Вот и я, – сказал Гиви.
   – М-м-м? – не поняла старуха.
   – Не узнает, – констатировал Гиви и надел кепку. – Так – узнаешь?
   Старуха сказала:
   – М-м-м?
   – Ага, – подтвердил Гиви и поинтересовался: – Ну что, будем говорить или будем мычать?

   Вахтанг сидел в машине, как Наполеон под Аустерлицем. Мимо, под равнодушными взглядами дежуривших вдоль дома грузин, пробежал одинокий спартаковский фанат, за ним протопотала толпа милиционеров.
   – Пора, – сказал Вахтанг, поглядев на часы, и кивнул стоявшему возле машины брюнету.
   Звонить брюнеты не стали, а с разбегу вынесли дверь в старухину квартиру. Глазам их предстало дивное зрелище. Старуха давала показания на унитазе, привязанная к водосточной трубе.
   – Таксистов тоже он посылал? – спрашивал Гиви.
   – Троцкистов? – тихо ахнула старуха. – Он. Кому ж еще. Такой бандит. В туалете меня запер!
   – Ясно, – сказал Гиви. – Значит, одет как ветеран?
   Старуха судорожно закивала.

   Группа патриотов с транспарантом «Спасай Россию!» гнала Джона О’Богги по столице нашей родины. Джон утирался на бегу тюбетейкой, страшно хромал и приговаривал «Fuck». Рядом с ним от патриотов бежали: пять евреев, три армянина, два калмыка и негр. Негр, оборачиваясь и зверски сверкая белками глаз, кричал патриотам волшебные слова «Патрис Лумумба».
   Они влетели в подземный переход и выскочили с другой стороны на группу дискутирующих граждан у редакции «Московских новостей».
   Увидев хоругви и лица патриотов под ними, половина дискутировавших тут же дала стрекача. Другая половина, придя в себя, бросилась за ними в погоню. У стендов, прилепившись носом к газете, остался только близорукий и глуховатый старичок. Дочитав газету, он обернулся, повертел вдоль опустевшей площади явно нерусским лицом и спросил:
   – А что, все уже уехали?

   Джон О’Богги, обмахиваясь тюбетейкой и держась за сердце, сидел за углом в компании трех евреев. Левая щека его дергалась в тике. Вид у бывшего суперагента был, мягко говоря, не товарным.
   – Азохн вей, – сказал тоскливого вида еврей средних лет. – Как мне надоели эти цоресы.
   – А что ж ты не уехал? – спросил его другой.
   – Я ждал, когда ты, – ответил первый.
   – А я – когда ты.
   – Скажите, – тяжело дыша, обратился к О’Богги третий еврей, – а что: вашу нацию тоже бьют?
   – Какую? – спросил О’Богги. Щека продолжала дергаться в тике.
   – Ну, вашу, – тактично повторил еврей.
   – Бьют, – сказал О’Богги.
   – Вас-то за что? – искренне удивился еврей.
   – Не знаю, – ответил О’Богги и осторожно взглянул за угол. – Кажется, тихо…

   В этот момент в воздухе что-то засвистело. Едва агент успел залечь, как посреди улицы что-то взорвалось, и с бульвара на Тверскую повернула колонна тяжелых танков. Громыхая, они поехали прямо на них, сверкая свежей надписью на броне «ЦСКА – чемпион!».
   Джон О’Богги охнул и, петляя и припадая на одну ногу, побежал прочь.
   Сзади лезли на стенку евреи; высовываясь из канализационных люков, стреляли по танкам из рогаток спартаковские фанаты, пританцовывали невесть откуда взявшиеся кришнаиты, но всего этого О’Богги уже не видел.
   Забежав в общей суматохе за угол дома, он поставил чемоданчик на тротуар и устало привалился к стене. Немного отдышавшись, Джон вынул из брючного кармана трубочку валидола, вытряхнул на ладонь белую таблетку, положил под язык и прикрыл глаза.

   Когда он открыл глаза, чемоданчика не было.
   Джон закричал страшным голосом. На крик из-за угла повернул казачий конный патруль и, нахлестывая лошадей нагайками, поскакал на суперагента. О’Богги шмыгнул во двор и кошкой забрался по водосточной трубе на второй этаж.
   Рядом с трубой открылось окно, и в окне появился здоровенный, весь заросший волосами мужик в майке.
   – Добрый день, – сказал ему О’Богги.
   Мужик тяжело вздохнул:
   – Нинка, блядь, как мне надоели твои кобеля!
   С этими словами он взял О’Богги пятерней за лицо и сбросил вниз.

   Вечером на почту, держась за сердце, вошел грязный и полуживой, в нервном тике, азиат. Взяв чистый бланк, он написал: «НА ДЕРЕВНЮ ДЕДУШКЕ КОНСТАНТИНУ МАКАРОВИЧУ. ЗАБЕРИ МЕНЯ ОТСЮДА. ВАНЯ».
   Через неделю в одном из шпионских гнезд в Западной Европе прочли: «Центр, Циклопу. Прошу обеспечить переход границы в обратном направлении. Агент «Минотавр».

   А патриоты все гнали по набережной Москвы-реки чернокожего гражданина, осатанело кричавшего «Патрис Лумумба» – пока не вбежали следом за ним в Университет дружбы народов.
   Оттуда они выбежали, гонимые сплоченной группой негров.
   Особо свирепым выражением лица выделялся тот, который только что кричал «Патрис Лумумба». Патриоты отбивались от негров хоругвями и звали на помощь православных. Им улюлюкали с проносящихся по мосту грузовиков. Над первым грузовиком красовался транспарант «Люберцы – за «Спартак».
   Наконец негры отловили одного патриота и под торжественный напев сбросили его в Москву-реку, а сбросив, начали приплясывать по набережной, раскачиваясь и ритмично хлопая в ладоши.

   Вечером к зданию МИДа подъехала машина под разноцветным флагом какого-то африканского государства. Из остановившейся машины вылез тучный негр с папкой крокодиловой кожи в руке и другой, поджарый. Они начали неторопливо подниматься по лестнице.
   Шофер, зевнув, достал из пачки сигарету, собираясь закурить, но закурить не успел. Дверь снова открылась, и тучного негра выкатили из МИДа на каталке вперед ногами. Рядом несли капельницу.
   Следом из МИДа пинком выставили поджарого. Затем из двери вышел аккуратный мидовец в строгом сером костюме, с папкой крокодиловой кожи в руке. Разбежавшись, как вратарь, он зафигачил по папке ногой.
   В вечернем свете листы африканской ноты протеста плавно оседали на ступени МИДа…

   На экране телевизора в какой-то далекой стране негры, пританцовывая, рвали на куски красное знамя, переворачивали машины и били витрины «Аэрофлота». Комментируя кадры, диктор суровым голосом сообщал о взрыве антисоветизма в Верхней Бонге и Средней Бананге и высылке оттуда наших специалистов, оказывавших братскую помощь народам Бонги и Бананги в строительстве кирпичного завода.
   На экране негры ломали кирпичи себе о головы и что-то пели.
   Напротив телевизора, перед бутылкой, тарелкой и стаканом, сидел сильно «взявший на грудь» Вовчиков папаша, Сидор Петрович.
   – Э-эх! – громко выкрикнул он в экран и грохнул лапой по столу так, что на столе задребезжало. – Флаг наш рвать, да?
   И кинул в телевизор вилкой.
   На звуки выглянула из кухни супруга Сидора Петровича:
   – Чё, Сидор?
   – Распустились! – пожаловался Вовчиков папаша, ткнув грязноватым пальцем в сторону программы «Время». – У, обезьяны! – пригрозил он.
   – Кончай пить, – дежурно сказала Вовчикова мамаша. – Совсем пропьешь мозги-то.
   – Иди в жопу, – привычно ответил на это Сидор Петрович и снова налил. – А ты спать давай! – крикнул он в стенку, из-за которой, как молотом по голове, стучал тяжелый рок.
   – Чё спать-то? – донесся оттуда голос Вовчика.
   – Ничё! – ответил отец. – Сказал: спать, значит – спать! Козел недоеный!
   – Чё козел-то? – обиделся Вовчик.
   – Да не ты! – так же, через стенку, проорал Сидор Петрович и снова ткнул пальцем в экран: – Этот вот, косоглазый… Острова ему отдавать… Хрена! А, гад!
   И он швырнул в телевизор ложкой.
   – Разобьешь! – крикнула из кухни супруга.
   – Разобью – новый куплю, – отрезал Сидор Петрович, выпил, опять мрачно уставился в экран и вдруг просиял: – О! О-о-о, давай-давай!
   На экране несоветские пожарные боролись с несоветским огнем. «Материальный ущерб, – сообщил диктор, – оценивается в пять миллионов долларов».
   – Га-а-а! – радостно завопил Сидор Петрович, бия себя по коленкам.
   – Тише ты, чудило боевое! – крикнула супруга.
   – Иди в жопу! – весело заявило чудило. – Га-а, горят, капиталисты вонючие, горят, потушить не могут! Га-а-а!
   Он снова заржал и вдруг подавился смехом, выпучил глаза и подался к экрану. Там, в окружении первых лиц, в новом костюме, с депутатским значком на лацкане и блудливой улыбкой на лице, стоял Николай Артюхин.
   – Что-о? – заревел Сидор Петрович, сверкая железными зубами.
   Тем временем натуральный Артюхин (не на экране, а внизу у подъезда) с парой обломанных гвоздик и бутылкой шампанского вылезал из казенной «Волги». Новоиспеченный депутат хлопнул дверцей, молодецким свистом отпустил машину и, пошатываясь, побрел домой.
   Сидор Петрович сидел с отвисшей челюстью перед экраном и смотрел на своего супостата.
   – …Принял участие лидер рабочего движения, недавно избранный депутатом от Кузбасса Николай Артюхин, – сообщил диктор.
   – Кто? – прохрипел Сидор Петрович.
   – Николай Артюхин, – повторил диктор.
   – Сука! – крикнул Сидор Петрович. – Депутат трёпаный!
   Схватив телевизор в охапку, Сидор Петрович, с мясом вырвав штепсель, кинул его в темноту раскрытого окна.
   Расколовшись о голову Артюхина, телевизор с грохотом разлетелся по тротуару. Артюхин икнул и, не выпуская из объятий шампанское, тихо повалился на асфальт.

   На всех углах бушевали газетчики.
   – Кто стоит за покушением на Николая Артюхина? Откровения бывшего генерала КГБ! Последние новости! КГБ хотело убить рабочего! Покупайте печатный орган анархо-синдикалистов, газету «Крик души»! Один «Крик» – полтора рубля!
   Посреди всего этого, напряженно вглядываясь в лица, явно не первый час ходили трое грузин. За ними, еле переставляя ноги, брела старушка.
   – Кто стоит за покушением на Николая Артюхина!.. – орал детинушка у перехода.
   – Эй! – позвал его Гиви.
   Детинушка посмотрел на него как на прозрачного и продолжал орать.
   – Эй! – вторично позвал Гиви и помахал перед носом десяткой. Детинушка тут же навел глаза на резкость.
   – Ветеран не проходил? – спросил Гиви. – Тут усики, тут пиджак.
   – А-а, – сказал детинушка, взяв десятку, и той же рукой указал: – Туда пошел!
   – Спасибо, дорогой! – с чувством сказал Гиви и потащил старуху в указанном направлении.
   Улицы были забиты возбужденным народом, поперек площади лежал лысый памятник…
   Грузины молча продирались сквозь потные тела; что-то пророчили уличные астрологи; группа иностранцев с видимым интересом слушала какого-то параноика, который с грузовика кричал, что если его сейчас выберут президентом, он первым делом уничтожит Пакистан.
   – Что тут у них происходит, как думаешь? – спросил высокий грузин.
   – Я думаю, что-то с головой, – ответил маленький.
   – Этот? – продираясь сквозь толпу и тыча пальцем во всех усачей, спрашивал Гиви. – Этот?.. Этот? – спросил Гиви, указав на остолбенелого мужика, с открытым ртом слушавшего жуткие речи с грузовика.
   – Да я ж не вижу со спины! – ответила замученная старушка.
   Гиви молча взял мужика за лицо и повернул к старухе.
   – Вроде нет, – сказал старуха. – А может, и он. – Она с тоской посмотрела на суровые лица грузин. – Пускай будет он!
   – Это – ты? – спросил мужика Гиви.
   – Я, – честно ответил мужик.
   – Тот был идиот? – спросил Гиви у старухи.
   – Нет, – ответила старуха.
   – Тогда не он, – сказал Гиви. – Пошли.
   – Я хочу домой, – заявила старуха.
   – Зачем?
   – Мне надо, – сказала она.
   – Отойди в кусты, – посоветовал Гиви.
   – Я устала! – крикнула старуха.
   – В морге отдохнешь, – заверил Гиви.
   – Гад помидорный! – заверещала старуха. – Тебя расстреляют и я буду командовать расстрелом!
   – Слушай… – подняв палец, начал было Гиви, но маленький его перебил:
   – Эй! Это не он?
   – Он! – тут же согласилась старуха. – Этот точно он. Вылитый!
   Возле грузовика с параноиком-«президентом» стоял отбившийся от своих иностранец с усами. Поверх майки и фотокамеры на нем был только что купленный с рук за десять долларов китель с грудой звякающих железок – от Георгиевского креста до значка ГТО. Иностранец позвякивал цацками и радостно снимал картинки постперестроечной жизни.
   – Точно. Он, – подтвердила старуха.
   Гиви улыбнулся долгожданной улыбкой, постучал иностранца по кителю и, когда тот обернулся, сказал:
   – Ку-ку.

   Джон О’Богги нервно курил, сидя на детской площадке. Он ждал связника. Он не спал двое суток. Лицо его дергалось в тике. У песочницы воспитательница выгуливала детский сад.
   – Чур я Горбачев! – кричал один мальчик, забравшись с ногами на скамейку, где сидел О’Богги, и прилепив себе на лоб листик.
   – Нет, я! – кричал другой, прилепив листик побольше.
   – Я первый сказал!
   – Тогда я Ельцин. У-у-у!
   «Ельцин» сделал «Горбачеву» «козу» и начал спихивать со скамейки.
   – Не тро-ожь! – закричал первый. – Я Горбачев! Горбачев важнее Ельцина! От-стань!
   С этими словами «Горбачев» столкнул «Ельцина» в песочницу и тут же заплясал, задразнил:
   – У-пал с мос-та! У-пал с мос-та!
   – Ж-ж-ж!
   Сметая с пути детей и куличики, по песочнице проехался игрушечным танком мальчик в буденовке и с игрушечным автоматом на плече. Развернувшись, он помчался к скамейке.
   – Пуф! Пуф! – крикнул буденновец «Горбачеву», сам залез на скамейку и, приставив автомат к голове О’Богги, сказал: – Та-та-та-та-та!
   О’Богги икнул, отпрянул – и тут в конце аллеи появился связник. Сверкая на солнце рыжими волосами, он бежал от группы брюнетов, неуклонно сокращавших расстояние.
   – Экскьюз ми, – пробегая мимо О’Богги, выдохнул связник. – Fuck!
   И, перепрыгнув через деревянную детскую лошадку, он рванул со сквера через улицу. Брюнеты, гикая, пронеслись следом.
   – Эй, урюк! – весело проорал Джону толстячок в майке с надписью «Аэробика» и притормозил, исполняя бег на месте. – Айда с нами рыжих мочить!
   – Кого? – в ужасе переспросил О’Богги.
   – Рыжих, – просто повторил толстячок и побежал дальше.
   Сзади Джона внятно раздалось:
   – Руки вверх!
   Джон инстинктивно поднял руки. Правая щека у него дернулась в тике.
   – Вы арестованы! Та-та-та-та-та!
   Джон О’Богги сильно икнул и дернул глазом. Сзади, улыбаясь до оттопыренных ушей, стоял с автоматом юный буденновец.
   – Зачем ты так, мальчик? – укоризненно произнес агент «Минотавр» и снова икнул.

   На Лубянской площади под лозунгами «Позор КГБ!» и «За Артюхина ответите!» бушевал народ, а само здание КГБ уже охранял спецназ. Протиснувшись сквозь толпу, Джон О’Богги с трудом подобрался к майору, командовавшему оцеплением.
   – Пропустите меня, – тихо попросил О’Богги и икнул.
   – Куда? – поинтересовался майор.
   – Туда, – показал О’Богги и снова икнул.
   – Зачем? – спросил майор.
   – Пожалуйста, – в волнении дергая глазом, смиренно попросил О’Богги. – Мне очень нужно…
   – Ты мне, чурка, не подмигивай, – сурово произнес майор. – Я тебе не девка.
   – Я шпион, – шепотом сказал О’Богги.
   – Кто? – переспросил майор.
   – Шпион я, – громче повторил О’Богги и сильно икнул. – Сдаваться пришел, – нервно пояснил он собравшемуся вокруг народу. – Ик!
   – Иди домой, – посоветовал майор, брезгливо рассмотрев суперагента. – Опохмелись.
   – Я шпион! – в тоске закричал О’Богги. – Позывной «Минотавр»!
   Народ вокруг загудел.
   – Иди по-хорошему, – сказал майор. – А то арестую.
   – Вот! – обрадовался О’Богги и икнул еще сильнее. – Правильно! Арестуйте! Позывной «Минотавр» я! – поделился он с каким-то деклассированным элементом, торчащим рядом.
   – Ага, – обернувшись к народу, подтвердил элемент. – Мы с ним вместе на ЦРУ работали. Га-а!
   Элемент заржал. В толпе тоже захохотали.
   – А ну бегом отсюда, чурка недоразвитая! – зашипел майор.
   – Я шпион! – дергая глазом и размазывая слезы по щекам, кричал Джон О’Богги, но его никто не слушал. – Я! Ик! Шпион! Почему вы мне не верите? Ик!
   – Погодь, погодь, – встрянул какой-то серьезный мужик с горящими глазами. – Позывной «Менатеп»? Эти тоже, что ль, шпионы?
   – Ясное дело, – сказал кто-то по соседству. – Их сионисты давно купили.
   – Кого?
   – «Менатеп»!
   – Да ну! – засомневался кто-то.
   – Вот те и ну! За тридцать шекелей продали Россию.
   – При чем тут «Менатеп»? Это я шпион. Я! Ик!
   Но его уже никто не слушал.

   Артюхин открыл глаза. Над его койкой стояла делегация в белых халатах.
   – Николай Петрович, – прочувствованно произнесла женщина в очках, – коллектив нашей больницы поздравляет вас с выздоровлением и желает долгих-долгих лет жизни и крепкого-крепкого здоровья на благо всего народа.
   Сказавши это, женщина сделала ручкой, и к постели Артюхина гуськом потянулись медсестры с букетами государственных красных гвоздик.
   Артюхин лежал, блаженно улыбаясь. Свободной от цветов рукой он поглаживал подходивших медсестричек по икрам.
   В сопровождении женщины в белом под вспышки блицев и телекамеры гегемон-депутат прошел по больничным коридорам и спустился по лестнице. В сквере его ожидала праздничная толпа с транспарантами: «Так держать, Колян!» и «Артюхина – в президенты!».
   Артюхин уверенно подошел к микрофону, уже привычным жестом поднятой вверх руки поприветствовал публику и сказал:
   – Сограждане!

   Поезда не ходили, самолеты не летали, народ митинговал. Все били друг друга.
   Двое друзей Гиви, длинный и меленький, несли по Москве позвякивающего цацками иностранца. Они несли его, как барашка, привязанным за руки за ноги к здоровенной жерди.
   Впереди, счастливо улыбаясь, шел Гиви, позади семенила старушка. Иностранец кричал на ломаном русском, что он есть корреспондент Эй-би-си. Его коллеги щелкали затворами фотоаппаратов. Назавтра на Западе вышли газеты со скандальными снимками из Москвы.
   Артюхин, размахивая рабочими руками, орал уже с трибуны Верховного Совета СССР. По бурлящей Москве, отстреливаясь от милиции и патриотов, носились грузинские боевики; спартаковцы били армейцев, динамовцы – и тех и других; гиды Музея Революции, хрипя в мегафоны, звали народы на экскурсию к стояку, которым Николай Артюхин впервые расколошматил бюст Ленина.
   В Москве паковали вещи западные посольства, в Вашингтоне Джордж Буш прилюдно рвал в клочки договоры по разоружению; давали интервью Миттеран и Гельмут Коль; к Красной площади для окончательной разборки сходились под национальными флагами тысячные толпы из бывших советских колоний…

   В массивном здании «Интерпола» секретарша аккуратно положила на стол фотографии и листы распечатанной информации.
   – Это сводка по международному терроризму за неделю, как вы просили, – сказала она и вышла из кабинета.
   С фотографий на хозяина кабинета смотрели Гиви Сандалия и старуха.

   В Москве стояла золотая осень. Гиви торговал на рынке помидорами.
   – Почем? – спрашивали у него.
   – Сорок, пятьдесят, – отвечал Гиви.
   – Сколько? – переспрашивали у него.
   – Ай, проходи, да? – отвечал Гиви. Вдруг лицо его просияло: он кого-то увидел. – Эй, подруга, подходи, продам за тридцать пять!
   – Сталина на тебя нет, – отвечала подруга.
   – Нэт, – разводя руками, соглашался Гиви. – Уже нэт!

   Артюхин говорил.
   В зале с вытянутыми лицами сидели президенты и премьер-министры; за мощной спиной гегемона развевалось голубое знамя Организации Объединенных Наций…

   – М-да… – сказал пожилой благообразный господин. Он сидел в своем шпионском гнезде, глядя на экран телевизора, где размахивал руками Николай Артюхин. – Кажется, задачу, поставленную «Минотавру», можно считать выполненной. Союз развален окончательно.
   – Окончательней некуда, – согласился его одноглазый коллега, сидевший в соседнем кресле с сигарой в худощавой руке.
   – Но как он организовал карьеру этому придурку? – кивнув на экран, спросил благообразный.
   – Подробности неизвестны, – ответил одноглазый. – Но это безусловно дело рук «Минотавра». Это его стиль!
   – Агент «Минотавр» – гордость нашей организации, – сказал благообразный. – Я хотел бы с ним познакомиться лично…
   – Увы… – вздохнул Одноглазый Благообразный нахмурился.
   Одноглазый вынул из кармана платок и печально высморкался.
   – Мы не имеем достоверных данных, но, судя по всему, при выполнении последнего задания агент «Минотавр» был провален и погиб в застенках КГБ.
   Благообразный траурно покачал головой:
   – Теряем лучших людей…

   Утро застало Джона О’Богги на Казанском вокзале. Он спал на полу у помойки, завернувшись в халат и накрыв лицо тюбетейкой. Возле лица шваркала тряпкой уборщица.
   – Эй! – потряс его за плечо мужичок. – Эй!
   – А?
   О’Богги сел, глядя на мужичка диковатым взором. Джон был небрит, лицо его намертво искривила нервная судорога, глаз дергался, руки дрожали.
   – Что?
   – Ташкентский уходит, – сказал мужичок. – Опоздаешь.
   – Спасибо, – прижимая к груди тюбетейку и кланяясь, прошамкал Джон. Нескольких зубов у него не было. – Большое вам всем спасибо…
   Сказавши это, он сел и жадно высосал последние капли из пустой бутылки, стоявшей рядом. Потом «Минотавр» тяжело поднялся и, припадая на больную ногу, захромал на перрон.
   – Христос с тобой, сынок, – перекрестила проходящего мимо суперагента сердобольная старуха.
   – Аллах акбар, – ответил суперагент.
   Над Москвой поднималось солнце.


   Июль – октябрь 1991

Непроявленные фотографии


   Киносценарий, в ту пору претенциозно называвшийся «Бон шанс», мы сочиняли в 1992 году. Мы – это я и мой приятель Мишка Чумаченко, впоследствии Чумаченко Михаил Николаевич, декан режиссерского факультета Российской академии театрального искусства.
   Мишка был, можно сказать, вывезен мной из Читы, где я отдавал родине свой священный (мать его) долг, а Мишка просто жил. Под самый дембель, весной 82-го, я брел в районе кинотеатра «Удокан» с законной увольнительной в кармане. И вдруг увидел на заборе объявление о спектакле какого-то самодеятельного театра по песням Высоцкого.
   Ну, я и пошел. Надо было куда-то деть вечер.
   Надменный ветеран первой табаковской студии, я был убежден, что все это будет дрянь. Но это была не дрянь. Временами это было просто хорошо! Спектакль придумала ясная голова и сколотили крепкие руки.
   Я зашел за кулисы, спросил, кто это сделал, и ко мне вывели человека, похожего на крупного мультипликационного Гурвинека. Преподаватель Читинского пединститута, он успел всерьез заболеть театром и собирался в Москву, поступать в ГИТИС.
   Через несколько дней я демобилизовался, а летом Чумаченко уже жил в нашей московской квартире (на балконе). Моя мама была счастлива. Она наконец нашла человека, которого не надо было уговаривать доедать то, что лежит на тарелке.
   Мишка поступил на режиссерский к Марии Осиповне Кнебель.

   А спустя десять лет – уже в другой стране, через цепь шапочных приятелей – на меня вышли какие-то новосибирские братки, занимавшиеся глиноземом, а может, красной ртутью. В общем, что-то у них эшелонами шло куда-то в обмен на гуманитарку, которая, в свою очередь, на что-то обменивалась… Короче, эти братаны, измученные внезапно появившейся наличностью, решили построить под Новосибирском Голливуд и выражали готовность со страшной силой вкладываться в кино. (Это в те годы была главная отмывка денег.)
   А мы с Мишкой как раз в это время пробалтывали, без ясных целей, симпатичный сюжет для кино – и поняли, что это судьба!
   Через какое-то время я был приглашен зайти в офис к браткам, поговорить.
   Офис оказался номером в гостинице «Севастополь», насквозь прокуренным, с бутылками из-под хорошего вискаря у дешевых вдавленных кресел. Я начал что-то рассказывать про сценарий, но инвесторы в тренировочных костюмах только замахали руками: давай, давай, пиши!
   Так и не понял, зачем звали.
   Через какое-то время я получил аванс, оказавшийся впоследствии окончательным расчетом. Суммы не помню (время было девальвационное, счет шел на миллионы).
   Хорошо помню, однако, способ оплаты: посланец инвесторов занес деньги мне на дом в полиэтиленовом пакете с надписью «Мальборо». Это был человек в майке, под которой угадывалась мощная и хорошо напрактикованная мускулатура. Он выгрузил дензнаки на кухонный стол и предложил их пересчитать. Будучи в предынфарктном состоянии от присутствия этого типа на своей жилплощади, я, помню, только спросил, где расписаться за получение.
   Браток посмотрел на меня как на тяжелобольного.
   Когда он покинул квартиру, я запер дверь на все полтора замка, причем отчетливо помню, что хотелось еще и привалить ее чем-нибудь для надежности.
   Когда я дописал сценарий, на Киностудии имени Горького начался подготовительный период: пробы, поиски натуры, составление сметы…
   Директора будущей картины звали Иосиф Сосланд. Сценарий он читал с калькулятором в руках, покрякивая от моих фантазий. После сцены, где камера облетает пансионат, в котором разворачивается действие фильма, Сосланд прямо попросил меня не изображать из себя Микеланджело Антониони, а обойтись простыми планами.
   Снимать кино должен был молодой в ту пору Илья Демин (ныне – обладатель всевозможных операторских премий). Роль Деветьярова писалась на малоизвестного актера Домогарова, и огромный портрет его персонажа (актера по профессии) у кинотеатра «Россия», в последних строчках нашего сценария, я прошу считать предвидением домогаровской кинокарьеры…
   Маленькую роль Евы Сергеевны мы осмелились предложить Марине Нееловой, но получили отказ – впрочем, вполне доброжелательный. Марина Мстиславовна сказала, что, будь она мужчиной, согласилась бы на любую из двух главных мужских ролей: они ей понравились.
   Помимо этих двух главных персонажей в сценарии обитало восемь юных фотомоделей. Пробы шли полным ходом, и к концу 92-го мы с Мишкой могли открывать модельное агентство… Увы, к тому времени это было уже единственным применением накопленного материала – когда подготовительный период закончился, выяснилось, что денег больше нет.
   Потом выяснилось, что нет и инвесторов. Ни один телефон не отвечал, а в их офисе обитали другие энтузиасты первоначального накопления капитала.
   Братков смыло, как и принесло, мутной волной начала девяностых, и я удивлюсь, если вдруг окажется, что они пережили эти годы. Там, где шли эшелоны с глиноземом и загадочной красной ртутью, убивали в те годы чаще, чем мыли руки.
   А тут мы, два лоха со своим кино про любовь.
   Удивительно (хотя, если вдуматься, как раз ничего удивительного): в самом сценарии, как в воде, отразились лица очень похожих лохов на фоне очень похожего социального фона. И как конкурс фотомоделей – героям фильма, наше кино нам с Мишкой будто привиделось…
   Остался сценарий. Да еще в шкафу, среди прочего хлама на память о прожитой жизни, лежит унесенная с Киностудии имени Горького дверная табличка: «Бон шанс», режиссер М. Чумаченко».

Несколько фотографий на память
Мелодрама


   В буфете Дома Актера молодой человек у стойки выскребал из кошелька последнюю медь.
   – Тридцать пять, тридцать восемь!
   Буфетчица, не считая, сбросила мелочь с блюдечка и обратилась к следующему:
   – Вам?
   – Светонька, – сказал барского вида гражданин, – мне, рыбонька, два с колбаской…
   А молодой человек взял свою чашку кофе и отправился вглубь буфета. Там, ласково поглаживая по ладошке стоявшую рядом девушку, его ждал за столиком обаятельного вида блондин.
   – Ну Андрюш… – говорила девушка.
   – В Пензу – не поеду, – говорил блондин и еще нежнее гладил ладошку.
   – Привет, Ириш, – поздоровался Шленский и присел за столик.
   – Ну выручи, ну пожалуйста, – просила девушка. – Леня, скажи ему, чтобы он поехал на семинар. Они меня затрахали.
   – Поезжай в Пензу, Деветьяров, – сказал Шленский. – Там пензячки.
   – Не люблю пензячек, – вздохнул блондин. – Люблю москвичек.
   – Ты мой котик, – деловито сказала девушка. – Так я беру тебе билет.
   – Два, – томно сказал блондин.
   – Не смотри на меня так, Деветьяров, – предупредила она. – Я девушка чувствительная.
   За соседним столиком раздался взрыв хохота.
   – Борис, ты не прав! – сказал кто-то, и хохот рванул снова.
   – Так ты едешь?
   – Не-а. – Деветьяров сделал честные глаза. – В театре вилы. Не могу, правда.
   – Ты предатель, – сморщила нос девушка. – Ты Брут и Троцкий.
   – Он Павлик Морозов, – сообщил Шленский, откусывая от бутерброда. – Убей его!
   – Не убивай, – попросил Деветьяров. – Я тебе еще пригожусь.

   – Нахал, – засмеялась Ириша. – Ладно, живи. – И, поцеловав Деветьярова в макушку, отошла от столика.
   – Опять девушку обманул. И за что вас, блондинов, любят? – поинтересовался Шленский.
   – Нас видней на темном фоне жизни, – прихлебывая кофе, ответил Деветьяров. – Ну, пошто звал, Мейерхольд?
   – Будешь хамить – сниму с ролей.
   Деветьяров изобразил лицом испуг.
   – Вольно! – скомандовал Шленский. – Объясняю. Захожу я тут к Екатерине, а она мне и говорит: «Леонид Михайлович, зная вас как выдающегося режиссера современности, основоположника школы пережимания…»
   – Короче, Станиславский, – попросил Деветьяров.
   – Первый в Союзе конкурс фотомоделей, – сухо произнес Шленский. – Финал здесь, в Доме актера, в мае. Телевидение, спонсоры, призы, фигли-мигли. Я всего этого режиссер, а ты – постановщик пластики и ведущий. Месяц живем в цэковском пансионате на полной халяве! Вопросы?
   – Сколько? – спросил Деветьяров.
   – Это как будешь себя вести, – ответил Шленский. – Обещают по тыще на брата.
   Деветьяров меланхолично посмотрел на друга и уточнил вопрос:
   – Девушек – сколько?

   Девушек было восемь. Их портреты украшали фойе Дома художника, куда наутро пришел Шленский.
   – Сюда нельзя, – сурово остановила тетка, караулившая вход.
   – Я в оргкомитет, на конкурс, – объяснил Леня. – Я режиссер.
   – Вы? – Тетка с сомнением посмотрела на заляпанные грязью ботинки и куртку от «Красной швеи».
   – Я, – подтвердил Шленский.
   – Как фамилия?
   – Зачем вам фамилия? – с полоборота завелся Шленский.
   – А что, я буду пускать кого ни попадя? – не особо стесняясь, объяснила тетка. – Спрашиваю – значит, надо!
   – Моя фамилия вам ничего не скажет.
   – А все-таки?
   – Ну, Таиров, – сказал Шленский.
   – В первый раз слышу, – удовлетворенно сказала тетка. – Не пущу!
   На звуки перепалки откуда-то вышел молодой человек в строгом костюме:
   – Слушаю вас.
   – Я на конкурс, – сказал Шленский. – Меня приглашали…
   – Фамилия.
   – Шленский.
   – А говорил другую! – наябедничала тетка.
   – Шленский, Шленский… Есть Шленский, – глянув список, сказал молодой человек. – Паспорт?
   – С собой нет.
   Молодой человек секундным пристальным взглядом оценил его.
   – Хорошо. Проходите на второй этаж, в двести пятнадцатую.

   Огромные пустые залы были увешаны фотографиями будущих участниц финала. В откровенных платьях, в костюмах a-ля модерн и вообще безо всего, неприступные, кокетливые, задумчивые, строгие и соблазнительные, они со всех сторон глядели на Шленского, и он, оторопелый, глядел на них. Потом, отойдя к колонне, присел у столика, на котором стопками были сложены буклеты и фотоальбомы, и начал неторопливо листать их.
   – Что, интересно?
   Он задрал голову. Наверху, опершись на перила балюстрады, стоял человек в кожаной куртке.
   – Да, очень, – сказал Шленский.
   – Немедленно положите все на место! – вдруг заорал человек. – Кто разрешил трогать альбомы? Кто вас сюда пустил? Аслан!
   Молодой человек, стоявший на входе, уже был тут.
   – Он в списке, Евгений Иваныч.
   – Значит, в двести пятнадцатую его, а альбомы – убрать! Устроили проходной двор!
   Наоравшись, человек исчез. Аслан внимательно посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на Шленского:
   – Я говорил вам: на второй этаж…
   – О господи! – Шленский наконец обрел дар речи. – Здесь у вас что, Байконур?
   – Здесь гораздо серьезнее, – усмехнулся Аслан.

   В двести пятнадцатой на появление Шленского почти не среагировали. Тут пили кофе, курили, подписывали какие-то бумаги…
   – Здравствуйте, – сказал Шленский. – Здесь оргкомитет конкурса?
   – Здесь, здесь, – пронося мимо поднос с чашечками, подтвердила какая-то девица.
   – А вы, простите… – поинтересовалась расположившаяся в кресле дама с фиолетовыми губами и ногтями.
   – Я режиссер, – коротко отрекомендовался Шленский.
   – А-а, – радостно пропела фиолетовая, – проходите, проходите, Катя мне говорила… Господа, – обратилась она к присутствующим, – позвольте представить: режиссер нашего конкурса, Леонид… как вас по батюшке?
   – Михайлович.
   Все на секунду оторвались от кофе и бумаг.
   – Леонид Михайлович Томский, – закончила фиолетовая.
   – Шленский, – поправил Шленский.
   – Да-да, – ничуть не смутившись, согласилась дама. – И скоро эту фамилию узнает весь мир!
   Шленского перекосило нервной гримасой, но он промолчал.
   – Прошу к нам, – обратился к нему дородный мужчина, сидевший рядом с дамой. И, как на пустое, указал на кресло рядом со своим. Сидевший там молодой человек тут же без звука испарился вместе с чашкой и куском торта.
   Шленский сел.
   – Роман Юрьевич, – представился дородный. – Председатель оргкомитета. Ева Сергеевна. – Фиолетовая улыбнулась, показав зубы. – Добрая фея наших девочек…
   – Вам кофе покрепче? – спросила Ева Сергеевна.
   – Да, если можно, – ответил Шленский.
   – Для вас… – улыбнулась фиолетовая и исчезла.
   – Ну-с, – произнес Роман Юрьевич, – к делу…

   Деветьяров бесшумно вошел за кулисы. Шел утренник, по сцене прыгали гномы. Дождавшись, когда они утанцуют со сцены, Деветьяров безошибочно выхватил одного из цепочки и сказал:
   – Михалыч! Сыграешь за меня в апреле «Сани»?
   Михалыч, с деревянным кайлом, в бороде и с наклеенным носом, сказал:
   – Чего?
   – Островского! – втолковывал Деветьяров. – В апреле за меня – сыграешь?
   – Не знаю, – ответил Михалыч. – Надо репертуарку смотреть. А что?
   – Халтура хорошая, – скривил лицо Деветьяров.
   – Кино?
   – Нет! Я тебе потом расскажу.
   – Темнишь, жучила! – засмеялся Михалыч.
   – Иди, кайлом маши, – ответил Деветьяров. – Шахтер!
   – Ерофеев! – диким шепотом крикнула помреж. – На сцену!
   – Спокуха, – ответил Михалыч. – Я в курсе. Дождись антракта, – бросил он Деветьярову и, нечеловеческим голосом завопив: – Белоснеежка-а! Иду-у! – рванул на сцену.
   – Андрюшенька, солнышко мое, – попросила помреж, – сгинь из-за кулис к такой-то матери, ты мне спектакль сорвешь!
   – Светка! – успокоил Деветьяров. – Дети – наше будущее, но они ни черта не замечают…
   – Какие дети? – возмутилась Светка. – Сегодня Истомин смотрит!
   – Истомин?

   С занавесом лавина детей, сметая все на пути, понеслась в буфет. Главреж Истомин, немолодой усталый человек, остался сидеть в задних рядах, наговаривая замечания на диктофон. Деветьяров осторожно присел рядом.
   – Владислав Николаевич!
   Истомин ласково посмотрел на Деветьярова:
   – Здравствуйте, Андрей.
   – Добрый день.
   – Пришел отпрашиваться, – констатировал Истомин и поглядел еще ласковей.
   – Так точно. – Деветьяров улыбнулся виноватой улыбкой любимчика.
   – Не отпущу, – предупредил Истомин и улыбнулся, уже с нескрываемой симпатией…

   Поймав жест Шленского, Роман Юрьевич протянул ему пачку «Мальборо».
   – У меня свои… – начал было Шленский.
   – Леонид, – мягко пошутил Р.Ю., – здесь кондишн очень капризный, кубинские не вытягивает…
   Шленский, улыбнувшись, сдался и взял сигарету.
   – Берите еще, – предложил Р.Ю.
   – Спасибо, – ответил Шленский. – Не надо.
   – Так вот, – продолжил Р.Ю., – я и говорю: в жюри – элита, ну и в зале, сами понимаете, не Казанский вокзал… Пресса, телевидение – это само собой.
   Ева Сергеевна долила кофе в чашечку, стоявшую перед Шленским.
   – Насчет вашей оплаты – вопрос еще согласовывается, но в обиде на нас не останетесь.
   – Надеюсь, – улыбнулся Шленский.
   Он отглотнул кофе, затянулся и откинулся на мягкую спинку кресла. Он чувствовал себя человеком.
   – Да! Мне нужен постановщик пластики и ведущий. У меня есть классный вариант… Это будет хорошо, поверьте.
   Р. Ю. щелкнул паркером:
   – Кто?
   – Его фамилия Деветьяров.

   – Какие числа? – спросил Истомин.
   Деветьяров озабоченно почесал в затылке.
   – Ну, апрель…
   – Весь? – холодно осведомился Истомин.
   – Что вы! – замахал руками Деветьяров. – Там… ну, где-то две недели… в апреле… а потом еще немного в мае…
   – Вы пока работаете в театре, – напомнил Истомин.
   – Все гонят, – посетовал Деветьяров, траурно покачав головой.
   – Никто вас не гонит, Андрей, – удивился Истомин.
   – …Все клянут, – продолжил Деветьяров и возвысил голос: – …мучителей толпа, в любви предателей, в вражде неутомимых, Рассказчиков неукротимых, Нескладных умников, лукавых простаков, Старух зловещих, стариков…
   Несколько пионеров, открыв рты, слушали монолог Чацкого.
   – Вон из Москвы, – вздохнул Деветьяров и всхлипнул.
   Истомин махнул рукой и закрыл лицо, всхрюкивая от смеха.


   Из двести пятнадцатой Шленский вышел со сценарием в руках, распираемый самоуважением. Играя на губах что-то классическое, он легко сбежал вниз и пошел к выходу, в одиночку заполняя вакуумное пространство залов.
   Из-за поворота раздавались голоса рабочих, продолжавших развешивать фотографии, и Шленский зашел туда.
   – И вот эту; да нет, вон эту, голую, левее! – кричал один другому, стоящему на стремянке. – Хорош!
   Рабочий отошел наконец со своей стремянкой. Теперь на Шленского не отрываясь смотрела с черно-белой фотографии обнаженная девушка.
   – Ф-фу! – выдохнул Шленский и двинулся дальше вдоль вереницы портретов, но тут же оглянулся на обнаженную.
   – Забирает? – окликнул его рабочий. Он сидел сзади на стремянке с бутылкой кефира. – У меня тоже третий день от них стоит, – поделился он. – Невозможно работать. За стремянку цепляет.
   Шленский покраснел и, стараясь не оборачиваться, быстро пошел к выходу. Там, у дверей, его караулила давешняя тетка со списком в руках.
   – Как, вы сказали, ваша фамилия? – бдительно прищурившись, спросила она.
   – Станиславский, – ответил Шленский.
   На улице он обнаружил, что до сих пор держит в руках сценарий, автоматически раскрыл его на первом попавшемся месте – и углубился в чтение. По лицу тут же проскочила гримаса; запихнув сценарий в сумку, Шленский двинулся к автобусной остановке.

   В дверь с табличкой «Репертуарная часть» Деветьяров вошел с коробкой конфет. Через секунду оттуда раздался женский смех, через две выпорхнула с чайником миниатюрная девица. Еще через несколько – снова раздался смех. Потом вышел Деветьяров, без конфет, но со следами помады на лице.
   – Только с Маштаковым договорись! – крикнула вслед девушка.

   – У себя? – спросил Деветьяров пожилую костюмершу, гладившую гору костюмов.
   – Там, Андрюша, там.
   – Николай Семеныч? – просунул голову Деветьяров.
   – А, Андрюшечка! – раздался из-за двери густой бас. – Заходи, заходи!..
   Деветьяров вошел; в сумке, ударившейся об косяк, что-то звякнуло. Через минуту изнутри высунулось усатое, с неснятым гномьим гримом лицо Маштакова.
   – Люда-а! – крикнул Маштаков. – Стака-ан! – И скрылся внутри.

   Пожилая костюмерша успела отгладить гору костюмов, когда Деветьяров и Маштаков появились в коридоре, в самом чудесном настроении.
   – Знаешь, кто я? – спрашивал Маштаков.
   – Ты – Коля, – отвечал Деветьяров.
   – Не угадал, – говорил Маштаков. – Вторая попытка. Кто я?
   – Ты – заслуженный артист рэсэфэсэрэ Коля Маштаков!
   – Нет, Андрюшечка, – грустно уронил Маштаков. – Опять ты не угадал. Сдаешься?
   Деветьяров поднял руки.
   – Я – Мочалов, – сообщил Маштаков. – Не веришь?
   – Чё ж не верить? – обиделся Деветьяров. – Ежу понятно.
   – Вот люблю тебя, – сказал Маштаков и поцеловал Деветьярова в лицо.
   – Так я поеду? – спросил Деветьяров.
   – Поезжай, Андрюшечка, поезжай. Я сам все сыграю. Один! – И Маштаков погрозил кому-то пальцем.

   Утром в коридоре долго звонил телефон. Наконец на него с разбегу упал полуголый и толком не проснувшийся Шленский.
   – Алло!
   – Бананов кило! – ответили на том конце провода.
   – Алло, кто говорит? – сердито крикнул Шленский.
   – Вы совсем мозги заспали, Леонид Михайлович! Это Деветьяров, слыхали такую фамилию?
   – А, Андрей. Привет.
   – Ты что, правда еще спишь?
   – Который час?
   – «Не спи, не спи, художник»! Начало десятого!
   – Ну. И чего звонишь в такую рань? Свинья ты после этого!
   – Когда к девкам едем, Мейерхольд? – ничуть не обидевшись на «свинью», весело крикнул Деветьяров. – Я вся горю.
   – Никуда мы не едем, Андрюша.
   – Не понял.
   – Никуда не едем!
   В ответ в трубке раздались гудки.
   Пожав плечами, Шленский положил ее и снова завалился спать.
   Но доспать ему не удалось: через полчаса Деветьяров позвонил уже в дверь.
   – Гротовский, – сказал он, стоя на пороге. – Что за номера?
   – Я прочел сценарий, – хмуро сообщил Шленский. Он стоял на пороге в тапках, майке и трусах. – Это полная порнография.
   – Я войду? – кратко осведомился Деветьяров.
   – Входи.
   – Так, – резюмировал Деветьяров, усевшись в кресло на кухне. – Значит, порнография. И что?
   – «Что, что»… Хочешь, чтобы на тебя пальцами показывали?
   – Я об этом мечтаю! – ответил Деветьяров.
   – А я нет! – отрезал Шленский.
   – Слушай, налей кофе, Стреллер, – поморщился Андрей. – А то мне от твоего вида удавиться охота.
   – Ага.
   Шленский поставил чайник и поплелся в ванную, откуда тут же раздались шум воды, фырканье и уханье.
   – От тебя, Ленчик, сдохнуть можно, – выйдя в коридор, прокричал через дверь Деветьяров. – Я целый день по театру бобиком бегаю, всех на уши ставлю. Я им репертуар на месяц поменял – а он сценарием недоволен! Феллини хренов! Не нравится – сам напиши!
   – Чукча не писатель, – проорал из ванной Шленский. – Чукча режиссер!
   – Чукча импотент! – крикнул Деветьяров. – Там девки дюжинами, а он сценарии читает! Работать надо, день и ночь!
   – Пошляк! – проорал Шленский.
   – Леонид Михалыч! – весело пропел Деветьяров. – Ты что, каждый день в цэковских санаториях сачка давишь? Да придумаем мы это шоу! На хрен тебе сценарий с твоей башкой?
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →