Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самый легкий металл в мире в 100 раз легче пенопласта; его можно положить на шапку одуванчика, не помяв ее.

Еще   [X]

 0 

Свет и тень, тень и свет (Пажитнов Виталий)

Ну что же, сюжет этой книги, как и почти всех моих серьёзных работ, представляет собой… Некий художественный сюрреализм в стиле модерн, как я его обычно называю. Ну а если уже ближе к этому изданию, то, пожалуй, уже можно предоставить судить о прочитанном уже самому читателю…

Год издания: 0000

Цена: 160 руб.



С книгой «Свет и тень, тень и свет» также читают:

Предпросмотр книги «Свет и тень, тень и свет»

Свет и тень, тень и свет

   Ну что же, сюжет этой книги, как и почти всех моих серьёзных работ, представляет собой… Некий художественный сюрреализм в стиле модерн, как я его обычно называю. Ну а если уже ближе к этому изданию, то, пожалуй, уже можно предоставить судить о прочитанном уже самому читателю…


Свет и тень, тень и свет …Немного суеты в прохладе бытия… Виталий Владиславович Пажитнов

   © Виталий Владиславович Пажитнов, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

1

   Желто-синеватая полоска быстро и бесшумно, мягко и плавно проходящего поезда пересекала небольшую возвышенность, внизу которой простиралась большая и широкая долина, уходящая в даль до линии горизонта, и только впереди, в нескольких километрах переходящая в довольно обширную сосновую и лиственную поросль, которая ровным пологом простиралась дальше на несколько десятков километров вплоть до следующего небольшого поселения, вдоль которого дальше будет проходить этот лёгкий желтовато-синий состав, который сейчас блестел своими окнами и желтовато-золотистым отливом вагонов под яркими лучами заходящего уже солнца. Миновав шоссейную дорогу, перегороженную предупредительным шлагбаумом, около которого одиноко поблескивал на солнце поздний рейсовый автобус, и через пару километров переехав довольно быстрый и не очень широкий речной поток, за которым уже виднелось в небольшом отдалении начало лесной полосы поезд, так и оставшийся на высокой возвышенной насыпи покинул долину, и его колёса уже потихоньку постукивали над большими сосновыми и ореховыми порослями, тянувшимися снизу от него как справа, так и слева..
   В вечернем коридоре народу было не очень много, только у приоткрытого окна около тамбура выкуривал свою вечернюю сигарету, задумчиво наблюдая заходящее уже вечернее солнце весьма солидный азиатского склада сосед из крайнего купе, в котором его ждали жена и двое детей, и ещё посередине коридора, усевшись на откидной стул перед таким же небольшим откидным столом довольно молодой человек в спортивном костюме слушал музыку из небольшого приёмника, поставленного на стол, и задумчиво и грустно смотрел в окно на заходящее солнце, и перед ним стоял уже довольно остывший стакан с чаем, который по расписанию проводник начнёт разносить по вагону минут через двадцать-тридцать, последний вечерний чай, которого, кстати, и дожидались наши два путешественника, занимавшие вдвоём целое купе… Лишние спутники им были совершенно не нужны, и они заранее оплатили два оставшихся места, что бы в пути их никто не тревожил…
   Старший из них, коренастый и очень крепкого сложения крепыш лет сорока пяти – сорока восьми, довольно среднего роста, примерно метр семьдесят восемь – метр восемьдесят, одетый в дорогой твидовый костюм положил вагонную подушку в изголовье койки, рядом с окном, и облокотившись на неё медленно и задумчиво перелистывал только что вышедший сборник поэзии серебряного века, в котором была представлена очень хорошая подборка Мандельштама, Блока, и Бальмонта. Да, и рядом на столе, недалеко от его локтя покоились два таких-же свежих издания Германа Гессе, и две ранние книги Набокова.
   Напротив него, в противоположном углу сидел довольно высокого роста мужчина лет на семь помоложе Профессора, одетый так-же в твидовый костюм, но гораздо более уличного и прогулочного фасона, и над его довольно остро отточенным носом свисала часть благородной и заботливо ухоженной шевелюры, так-же как и взгляд его несколько близоруких глаз нависшей над толстым и глянцевым полуисторическим-полурекламным журналом, и несколько таких-же подобных небольшой и немного рассеянной стопкой лежали рядом с ним на вагонном столике. Да, и кстати пожалуй нелишним здесь будет отметить что всей своей немного костлявой худобой и рассеяностью он очень напоминал доцента какой-нибудь кафедры одного из университетов… (Хотя, пожалуй тут-же для справедливости нужно воздать должное, и отметить, что около семнадцати лет он был деканом кафедры одного из столичных университетов, специализируясь по области Романских и нескольких уже устаревших языков латинской группы.)
   Да, итак два соседа, довольно удобно устроившихся около окна купе со своим дорожным чтивом практически не обменялись за эти пол часа между собой ни одной фразой, и только Профессор перестал что-то мерно мурлыкать под мотив давно уже забытой и теперь уже почти никем не вспоминаемой, но весьма неплохой джазовой мелодии, оторвал свой взгляд от только что несколько раз перечитанного стихотворения Мандельштама, аккуратно положил свой сборник рядом с книгами Гессе и Набокова, и несколько вопросительно взглянул на дверь купе, в которую действительно где-то минуты через полторы кто-то вежливо постучался, и услышав пригласительное «да, да», дверь купе растворилась и проводник, одетый по всей форме осторожно внёс в купе поднос со стаканами чая, пакетом дорожного мармелада и бутылкой холодного немецкого лимонада, расставил всё это на столике и пожелав спутникам спокойной ночи осторожно закрыл за собой дверь купе.
   Профессор, встряхнув своей головой и немного зевнув сказал своему соседу, тоже уже сложившему свои журналы и отодвинув их к окну, а теперь довольно рассеянно зевая старавшемуся поудобнее усесться напротив небольшого накрытого стола, что чай в этой поездке вроде бы вполне сносный, и отпив два глотка прибавил – Голштейн, всё это просто прекрасно, и наша поездка, и это возвращение, но я всё же надеюсь что ты не забыл что завтра вечером, около шести мы будем уже на месте, и смотри, как бы мне не пришлось тебя будить перед самым открытием дверей, а то ты ведь очень любишь несколько внезапно или даже почти неожиданно немного поспать где-нибудь днём или ближе к вечеру, не вспомнить даже, когда к тебе приелась эта весьма милая привычка, но я уж очень прошу, давай обойдёмся без неожиданностей.
   – О-оо, Лев Исаевич, что вы говорите! Это у меня бывает примерно раз в два года, примерно два месяца в это время, но я вполне могу обойтись и без этой милой причуды, и если вы настаиваете, то завтра я и глаз не сомкну, да, кстати, этот период невинной и очень подкрепляющей спячки пройдёт у меня уже меньше чем через неделю, и в следующий раз подобный может быть только через года два – два с половиной… Но завтра я и глаз не сомкну, мне это и правда, ничего не стоит, и, если это может быть надо, я и оставшуюся неделю могу преспокойно воздержаться от этой столь любезной привычки, это проще простого.
   – Э, друг мой любезный, это очень мило, и тут я пожалуй уже просто ловлю тебя на слове, уж прости меня пожалуйста, но в ближайшее по приезду время ты мне можешь вполне быть весьма полезен, но пожалуй уж не в спящем виде, ведь, если ты конечно не забыл, то у нас ведь планировалось и всё ближайшее по приезду время, и более позднее, то, что уже гораздо ближе к осени, да, ведь если ты помнишь, ведь на всё это время у нас уже давным-давно имеются и заранее уже обговорённые решения, и путешествия, и разные намерения и планы… – Да, и Курштрейн, договаривая эту тираду с недвусмысленным прищуром и с большой и явной улыбкой смотрел на своего собеседника, который тоже зевнул, пфыркнул, улыбнулся, и просто не смог не сиронизировать в тоне своего более старшего напарника: – Ну, да уж, да уж, мы конечно-же про всё это ещё не раз поговорим, уж на что что, а на это у нас время найдётся. Но, а пока давай-ка лучше уж закончим пока с этим «Херши», он и правда довольно прохладный, и…
   – Да, и кстати, и расчёт этого «и», Голштейн, будь так добр, и посмотри, у тебя в сумке лежит наш термос, и если не трудно, то пожалуйста, уж дотянись до него, и…
   – И налить вам вашу вечернюю чашку кофе?
   – Я хочу сегодня вечером ещё немного почитать, да и немного кое о чём подумать.
   И Профессор, мотнув слегка своей головой немного отодвинул к краю стола журналы и некоторые чайные принадлежности, немного зевнул и поставил рядом с вагонными стаканами совершенно неизвестно откуда взявшуюся маленькую кофейную чашку из тончайшего и весьма старинного Китайского фарфора, и давно уже привыкший ко всяким фокусам своего коллеги Голштейн открыл большой термос и наполнил эту вечернюю чашку.

2

   Поезд уже почти подходил к вокзалу, в коридоре и около тамбура уже выстроилась небольшая и весьма пёстрая очередь с сумками, детьми и чемоданами, проводник в другом конце коридора о чём-то беседовал со своим коллегой из соседнего вагона, а Профессор со своим спутником допивали по последней маленькой кофейной чашке остатки кофе из упомянутого уже дорожного термоса, и когда Голштейн поставил свою пустую чашку на стол, Профессор немного зевнув сказал: – Ну что-же, минут через семь мы уже будем на месте. Да, этот кофе был последним?
   – Да, совершенно, термос полностью пустой.
   – Ну, что же раз пустой, тогда… – Профессор ещё раз медленно зевнул, протянул свою левую руку, и накрыв ладонью две маленькие китайские чашки немного пододвинул их в сторону, подержал так ладонь секунд пятнадцать, и когда он приподнял ладонь, то на чистом столе уже не было ни этих чашек, ни нескольких маленьких пятен расплёснутого кофе, ни двух маленьких позолоченных ложек, лежавших с краю, но как-то случайно оказавшихся прикрытыми рукавом его пиджака.
   – Ну что же, мы почти уже прибыли, и минуты через три уже все собравшиеся в коридоре начнут процедуру выхождения на перрон, и минут уже через пять-семь вагон будет уже пуст, и мы сможем совершенно спокойно перекурить на очистившемся уже от лишних граждан перроне.
   – Совершенно согласен, совершенно согласен…
   И через десять минут, выйдя из вагона на совершенно уже пустой перрон, Профессор с небольшим дипломатом и Куратор с большой спортивной сумкой, закинутой на плечо немного молча посмотрев через вокзальные огни на небольшой проход на площадь вытащили по пачке вполне приличных колумбийских сигарет, закурили, молча постояли несколько минут на совершенно пустом уже перроне, и только Старший еле слышным полушёпотом два раза подряд повторил про себя несколько строчек из полюбившемуся ему в дороге стихотворения Бальмонта.
   Да, в столицу они приехали, но до их домов им всё равно ещё придётся добираться практически в обратную сторону, в самый конец города, да, пять остановок на электричке… И они, докурив свои сигареты постояли ещё минуты две на этом, совершенно уже пустом перроне, и потихоньку, неторопливым шагом пошли по этому, весьма уже прохоженному проходу на площадь, перешли к Ленинградскому вокзалу, и немного пройдя и выйдя на нужный им перрон сели в один из последних вагонов отходящей через десять минут электрички, и совершенно комфортно, без единого пассажира через пол часа подъехали к своей станции, вышли на темнеющую вечернюю платформу, на которой уже вовсю горели фонари, и спустившись вниз остановились на небольшой площади с остановкой автобусов и стоянкой такси. Посмотрев на часы Голштейн сказал что ближайший рейсовый автобус в их сторону только через пол часа, и профессор недоумённо, и даже не взглянув на своего коллегу посмотрел куда-то в даль, и минуты через три оттуда, из-за поворота появилась блестящая иномарка, и повернувшись к своему спутнику и кивнув на приближающееся авто он немного иронично улыбаясь и слегка прикрывая ладонью небольшую зевоту спросил своего постоянного спутника:
   – Ну, а против такого средства передвижения ты ничего не имеешь против?
   Голштейн иронически пожав плечами ответил, что «ни чуть», и когда подъезжавшая уже к ним машина очень плавно сбавила скорость и очень плавно затормозив остановилась прямо перед ними, мигнула стоп-сигналами, и в открывшуюся дверь улыбающееся лицо молодого водителя вежливо-весело спросило: – «В какую вам сторону?», и выслушав ответ задняя дверь открылась, и впустив в себя путешественников поехала по широкому и зелёному шоссе, иногда временами почти подъезжая почти к самой кольцевой к высокому девятиэтажному зданию Голштейна, и стоящему почти совсем рядом с ним весьма живописному, странному и старинному трёхэтажному особняку, в котором жил Профессор, стоявшим в гордом и уединённом одиночестве посередине большого и зелёного лесопарка, в двадцати пяти минутах езды от станции, почти на самой окраине столицы.
   Подъехав к небольшой площадке перед этими домами шофёр остановился, и с небольшой улыбкой спросив: – «Ведь вам сюда, верно?», на что Голштейн несколько смущённо ответил, что конечно, да, и ещё, конечно, сколько мы вам должны…
   – Ну что вы, что вы, совершенно ни копейки, как-же вы можете, ведь мы же ещё сразу договорились, да, и вечер-то какой сегодня замечательный!
   И, открыв дверь наши пассажиры вышли, и Голштейн ещё минуты две смотрел в след отъезжающей машине, разминая свою сигарету, и обернувшись к удаляющемуся уже к своему желищю Профессору немного укоризненно посмотрел на него, на что он с небольшой улыбкой повернулся, и напомнил своему коллеге: «Ну всё, Голштейн, с возвращением, поднимайся к себе, отсыпайся, а завтра ближе к вечеру я сам тебе позвоню».
   – Ну ладно уж, спокойной ночи – ответил ему с небольшой улыбкой Куратор, закурил сигарету, немного поеживаясь от лёгкого вечернего сквозняка закинул себе за спину поудобнее свою дорожную сумку, и потихоньку побрёл очень медленным шагом к своему подъезду, и в наступившей уже тишине было очень хорошо слышно успокаивающее стрекотание кузнечиков, и, если немного издали кто-нибудь бы посмотрел на эту высокую, не спешащую и чуть-чуть сутуловатую фигуру, то он наверняка бы с неожиданным удивлением мог бы заметить, как от этой фигуры как-бы отсвечивает и мерцает в темноте каким-то фиолетовым оттенком какой-то большой и совершенно загадочный силуэт-ореол, мягко покачивающийся в такт его лёгким и неспешным шагам.

3

   Лёгкий утренний свет через тонкие занавески уже часа четыре проглядывал в большую комнату, и, как обычно около полудня приостановился рядом с большой хрустальной пепельницей и небольшими старинными часами – будильником с боем, которые стояли посередине большого старинного стола из красного дерева, и безмятежный сон Куратора внезапно, но не надолго был прерван случайным стуком совершенно случайно открывшегося окна, которое он вчера вечером оставил открытым, и где-то пол часа смотрел на мелкий вечерний дождь, моросивший вчера вечером, и думал о чём-то загадочном, уходящем куда-то в далёкие годы, а какими-то лучами и отблесками даже и в минувшие столетия, о некоторых встречах и случайных находках, случившихся у них в поездке, но которые, собственно ничего особо нового как будто бы не напомнили… Да, вроде ничего, с небольшим вздохом заметил он, глядя на мелкую пелену дождя и допивая вечернюю чашку чая, – Да, вроде ничего, хотя… Хотя… Хотя, ещё раз как-то грустно подумал Бывший Главный Хранитель прикрыв немного окно, но не задёрнув защёлку, так что в комнате был хорошо слышен убаюкивающий и успокаивающий мерный стук капель и немного устало пошёл к своей кровати.
   Да, он проснулся, недовольно посмотрел на открывшееся окно, потом на часы, поднялся, выпил чашку холодного чая, и совершенно спокойно решил что можно поспать ещё несколько часов, где-нибудь до начала пятого, перевернулся на другой бок, и накрывшись одеялом точно так-же быстро и безмятежно заснул.
   Где-то примерно в пол пятого он проснулся, недовольно помотал головой, и недоумённо-сонно посмотрел на довольно давно уже звонящий телефон. Да, просыпаясь, и соображая что телефон этот звонит наверное уже долго, он снял трубку, и услышал усмехающийся голос Профессора: – Ну что, с добрым утром? Проснулся? А то я тебе уже третий раз названиваю, добро же ты начал отсыпаться. Ну, ладно, ты давай просыпайся, и где-нибудь минут через сорок-пятьдесят давай, заходи ко мне, я здесь кое-что подготовил, и нам, пожалуй будет о чём поговорить. Договорились?
   – Договорились, договорились, скоро буду.
   И, повесив трубку, Куратор пошёл в ванну споласкиваться и просыпаться, потом забежал на кухню, где минут двадцать провёл за лёгким завтраком с кофе, после чего достал свою походную сумку, открыл её, и посмотрев содержимое очень аккуратно вытащил и поставил на стол небольшой продолговатый футляр, украшенный несколькими блестящими сапфирами и покрытый редкой резной инкрустацией, и, осторожно щёлкнув замком слегка приоткрыл крышку и посмотрел на блестящий и очень драгоценный древний скифский кинжал, который был найден где-то около двадцати лет назад при раскопках одного из курганов, и был бережно передан им одним из участников этих раскопок, профессором Амиру из Ташкента, у которого этот ценнейший экспонат пролежал всё это время.
   К очень большому изумлению всех, и небольшой улыбке Профессора, время совершенно не коснулось этого древнего оружия, принадлежавшего последнее время по всей вероятности кому-то из верховных князей, и острое трёхгранное лезвие очень древней закалки, и рукоятка, вся заполненная вкраплениями из драгоценных камней, всё светилось и переливалось на солнце. Да, а находка эта датировалась примерно 3 и 2 веками до нашей эры. Так, немного посмотрев на этот ценный дар, полученный ими во время ихней поездки он аккуратно закрыл драгоценный футляр, переложил его в небольшую городскую прогулочную сумку, и застегнув молнию подошёл к вешалке, накинул на плечо на всякий случай лёгкую весеннюю куртку, и закрыв дверь направился к квартире Профессора. Поднявшись на этаж и остановившись около его двери он протянул уже руку к звонку, но тут он услышал, как Демосфен, немного сердито покашливая проговорил: – Не звони, Голштейн, дверь открыта, заходи и задёрни собачку.
   Он приоткрыл дверь, она оказалась действительно не запертой, и войдя и защёлкнув замок он направился в гостиную, где Профессор во главе большого и старинного стола, на котором стояли два чайных прибора, и рядом с ними несколько немного потемневших от времени футляров с примерно такими же реликвиями и удивительными находками, которые они привезли из этой поездки, и слушаясь утвердительному и пригласительному кивку Профессора он сел за соседнее кресло перед приготовленным чайным сервизом, и Профессор негромко и с небольшим смешком кивнув ему на чай и кофе сказал: – Усаживайся, Голштейн, угощайся, после этой поездки это будет как раз, давай уж, начнём сначала этот файф-о-клок, а потом уже всё остальное. Кстати, будет о чём побеседовать.
   Голштейн закурив свою сигарету и поудобнее пододвинув к себе пепельницу отпил немного лимонного чая и посмотрев на свою сумку, висящую у него за спинкой кресла тоже кивнул Профессору, указывая на неё и негромко сказал: – Да, я тоже принёс тот экспонат, который был у меня на хранение, и, если…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →