Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Со времен Фолклендской войны больше ветеранов покончило с собой, нежели было убито во время самой войны.

Еще   [X]

 0 

Немецкие субмарины в бою. Воспоминания участников боевых действий. 1939-1945 (Бреннеке Йохан)

Книга рассказывает о боевых действиях подводного флота Германии в годы Второй мировой войны. Автор, основываясь на фактических данных, документах, вахтенных журналах подводных лодок, дневниках подводников, воспоминаниях участников боевых действий, вскрывает причины поражения подводного флота Германии.

Год издания: 2009

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Немецкие субмарины в бою. Воспоминания участников боевых действий. 1939-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Немецкие субмарины в бою. Воспоминания участников боевых действий. 1939-1945»

Немецкие субмарины в бою. Воспоминания участников боевых действий. 1939-1945

   Книга рассказывает о боевых действиях подводного флота Германии в годы Второй мировой войны. Автор, основываясь на фактических данных, документах, вахтенных журналах подводных лодок, дневниках подводников, воспоминаниях участников боевых действий, вскрывает причины поражения подводного флота Германии.


Йохан Бреннеке Немецкие субмарины в бою. Воспоминания участников боевых действий. 1939–1945

Предисловие к русскому изданию

   Эта книга рассказывает о действиях немецких подводных лодок в Атлантике (где шла в основном подводная война) и в прилегающих морях. Она написана на основе документов (вахтенных журналов подводных лодок, дневников личного состава), а также воспоминаний подводников. Местами автор, стараясь уйти от сухого пересказа событий, вплетает в канву рассказа элементы беллетристики.
   Возможно, автор что-то и приукрашивает. Нет-нет да и подует со страниц книги духом послевоенной апологетики (особенно это касается двух последних глав). Например, провокация против Польши и нападение на нее, ставшее началом Второй мировой войны, аккуратно именуется «польским кризисом». Впрочем, кто же станет именовать себя агрессором?
   Чувствуется, что автор отдал долг и атмосфере «холодной войны», во времена которой была написана книга. Например, в последней главе один из подводников взрывает себя вместе с лодкой: страна побеждена, родителей убили – и, конечно, русские. Хотя у его родителей в действительности было во много раз больше шансов погибнуть от британских или американских бомбежек.
   В целом же книга читается с интересом, и в первую очередь адресована тем, кто интересуется историей участия подводного флота в сражениях Второй мировой.

Часть первая 1939 год

Глава 1
Линкоры или подводные лодки?

   В августе 1939 года германский флот имел в строю 51 подводную лодку. Не все из них были строевыми, потому что часть из них необходимо было – и более, чем когда-либо, – держать в качестве учебных. Между 19 и 21 августа 21 подводная лодка вышли со своих баз и заняли заданные им позиции, готовые к боевым действиям. Запечатанные конверты с боевыми приказами мирно покоились в сейфах командиров подлодок. Среди этих офицеров находились и те, кому несколько месяцев спустя суждено было стать героями первых полос мировой прессы и объектами восхваления со стороны германского радио, – Прин, Кречмер, Шепке, Фрауэнхайм, Шультце, Шухардт и другие.
* * *
   Капитан-лейтенант Шультце, командир «U-48», прозванный «Фатти» – «папочкой», обратился к своему боцману:
   – Боцман, позаботьтесь нанести бортовой номер лодки. Пока будете малевать, пусть птичка спрыгнет с насеста, а то испачкаете.
   Так несколько неуважительно, но довольно-таки общепринято называли национальный герб – орла – на рубке подводной лодки.
   Несколькими днями раньше, а именно 18 августа 1939 года, подводная лодка «U-48» в компании с другими лодками направилась в Северное море. Ее аккуратный нос с пилой для резки противолодочных сетей и прямо-таки бычьим кольцом делали субмарину похожей на рептилию с рогом на носу, обращенном к северу.
   Стоял солнечный день ранней осени, и Северное море, обычно заставлявшее в это время поеживаться обитателей его берегов, теперь выглядело спокойным и благодушным, разве что еле заметные бугры перекатывались по серо-зеленым волнам.
   – Порохом запахло, что ли, герр командир? Не рано ли? – пробурчал боцман вместо обычного «есть, герр командир».
   – Война исчезнет с лица земли, только когда мы поймем, что в ней больше нет никакой пользы, или когда человечество действительно будет заслуживать того, чтобы жить в мире, – философски изрек Шультце. – К несчастью, это правда, так что давайте не будем испытывать по этому поводу куриного испуга.
   Шультце поднес к глазам бинокль и стал медленно прочесывать взглядом море. На этом дискуссия по животрепещущему вопросу была закончена.
   – Эй, у трапа! – крикнул боцман в темное отверстие открытого люка на мостике, предупреждая того, кто, возможно, хотел как раз подняться на мостик. Ведь в тесной шахте рубки на узком холодном металлическом трапе двоим не разойтись. Боцман со скоростью белки исчез в люке. Акробат в этом упражнении рядом с ним выглядел бы бледно.
   Прежде чем приступить к выполнению приказа, боцман прошел в дизельный отсек к своему другу – командиру электромеханической боевой части.
   – Нехорошие ветры дуют. Старик приказал даже нанести бортовой номер. Это к войне.
   – Да брось ты! Скажешь тоже. Ну, может, постреляем немножко с поляками. А нам-то какое до этого дело? Англичане не полезут пачкаться в это дерьмо, – возразил механик.
   И рейхстаг в апреле заявил, что мы больше не считаем себя связанными всякими ограничениями по флоту. Для англичан это не божья роса. И мы болтаемся сейчас не скуки ради в Северном море, хотя вроде бы в это время надо быть в Балтийском, у польских берегов, там сейчас заваруха.
   – Да мы тут околачиваемся на всякий случай, мало ли что. Не забывай, эти островитяне всегда очень бережно относятся к собственной шкуре. – Механик похлопал ладонью по крепкому корпусу «U-48». – Англичане не забыли, как мы тогда чуть не загнали их в угол. Тогда, заметь, в начале войны, у нас было мало лодок, а сейчас их с полсотни наберется.
   – Ты рассуждаешь чисто механически, – возразил боцман. – Ты мыслишь цифрами и забываешь, что машины и оружие – вещи уязвимые. Давай не будем придавать большого значения тому, что было в той войне. У противника тоже наверняка появились и новые методы, и новое оружие. Кстати, говорят, англичане вроде бы изобрели новую штуку, обнаруживающую лодку под водой.
   – Куда им до нас! Во всяком случае, лодки-то наши получше. Да и инженеры поискуснее, и нутром мы покрепче.
   – О чем ты говоришь? Мы улучшили то, что было у нас в той войне. Хотя и они тоже. Чего нам действительно не хватает, так это знаешь чего? Лодок, лодок и еще раз лодок. А вот у Редера сердце лежит к линкорам. Но линкор не построишь в закрытом доке, а лодку – запросто.
   – Ты судишь со своей колокольни. С точки зрения подводника, ты, может быть, и прав. Но линкоры, как ни говори, – это становой хребет флота. По крайней мере, пока что.
   – Для сильного флота – да, верно, – продолжал боцман. – Но более слабая сторона должна пользоваться таким оружием, которое ей навязывает слабость. Подводные лодки – вот оружие слабой стороны. А на море более слабая сторона – это мы.
   – Если ты будешь рассуждать так, у тебя скоро коленки затрясутся. А за тобой – и у твоих людей.
   – Ничуть. Я просто трезво смотрю на вещи и вижу их такими, какие они есть. Как вот ты смотришь на свои машины и видишь их такими, как их сделали, – просчитанными, промеренными.
* * *
   Больше подводных лодок или больше линкоров? Мало чьи умы на флоте не занимала эта проблема. Самый далекий от штабов на Тирпиц-Уфер моряк чувствовал, что в верхах идет напряженная борьба вокруг этого вопроса. Подводники, народ, фанатично преданный своему роду оружия, отдавали сердца Дёницу, который был для них больше чем просто командующим. Рядовые подводники с горькой усмешкой говорили про Редера: «Я знаю, почему наш главнокомандующий не хочет подводных лодок: на них нельзя выставить на верхней палубе оркестр для встречи его самого под трубы и барабаны».
   Молодые и инициативные офицеры-подводники, о которых Дёниц говорил как о сливках военно-морского флота, не слишком энергично осуждали политику Редера, но тем не менее горой стояли за «своего» Дёница и его позицию.
   За несколько месяцев до польского кризиса Редер, которому было известно об оппозиционном отношении офицеров-подводников к его программе строительства надводных кораблей, воспользовался возможностью открыто высказаться на совещании высших офицеров военно-морского флота:
   – Я знаю, что некоторые из вас, господа, причем занимающие командные посты, придерживаются таких взглядов по нашей программе военно-морского строительства, которые отличаются от моих собственных. Поэтому мне больно, когда меня упрекают, иногда косвенно, а иногда и довольно прямо, что я не могу оценить значимости численно большого, хорошо подготовленного и энергичного подводного флота. Было бы верхом глупости не развивать этот новый вид оружия, которое хорошо проявило себя во время Первой мировой войны, и я думаю, что пришло время развеять иллюзии тех, кто считает, что высшее командование флота не понимает этого.
   Далее Редер остановился на том, строительству каких классов кораблей будет отдаваться предпочтение в свете политической и военной ситуаций в целом, и сообщил о заверении, данном ему Гитлером, что о войне с Британией не может быть и речи.
   По иронии судьбы и Редер, и Дёниц оба, каждый со своей точки зрения, были правы. Единственная разница состояла в том, что Редеру приходилось принимать во внимание интересы всего флота как единого целого, в то время как Дёниц, ответственный лишь за подводный флот, мог занять одностороннюю позицию. Не стоит, конечно, в данной ситуации говорить, что история покажет большую дальновидность Дёница. Такой подход был бы несправедлив и некорректен.
   Сторонник исторических подходов, Редер твердо придерживался принципов классической военно-морской стратегии. Он с научных позиций рассмотрел все операции Первой мировой войны и различные факторы, приводившие к успехам и неудачам. Опыт, полученный в битве при Ютландии, показал, насколько силы германских линкоров превосходили силы британских. Степень их непотопляемости превзошла все мыслимые ожидания. Теперь Редер знал, что по плану «Z» выпускаются новые типы линкоров, которым не страшны никакие классы кораблей британских ВМС или любого другого военно-морского флота мира.
   И тем не менее надо было благодарить Редера за его разумную политику в подборе кадров, за то, что при подборе офицеров для создания нового германского подводного флота его выбор пал на Карла Дёница.
   Несмотря на весь свой энтузиазм, напористость и инициативность, Дёниц не мог не признать, что против его концепции многочисленного и хорошо подготовленного подводного флота на другой чаше весов лежит немало веских и вдобавок неизвестных факторов. Британия, например, утверждала, что с изобретением так называемого аппарата «Asdic»[2] у лодок возникают серьезные проблемы.
   – Возможно, конечно, что это типичный прием из арсенала британского блефа, – комментировал сообщения Редер, – но мы не знаем этого аппарата и посему не можем сказать, блеф это или нет. Пока что мы блуждаем впотьмах.
   Перед лицом такой неуверенности стоило ли ставить все на одну карту – на подводные лодки? Редер, как главнокомандующий ВМФ и облеченный ответственностью за весь флот, не мог и не должен был так поступать.
   Только позже, после того как Дёниц развил свою тактику «волчьих стай» и доказал ее эффективность на учениях в самых разных обстоятельствах, стала очевидной необходимость в увеличении количества подводных лодок. Весной 1939 года эта тактика показала свою ценность на маневрах между мысом Сент-Винсент и островом Уэсан, во время которых двадцать подводных лодок атаковали конвой.
   Несмотря на этот успех, оставался без ответа вопрос о противолодочной обороне противника. Более того, это было время, когда германские подводные лодки находились в постоянном техническом развитии, поэтому размещение заказов на большие партии было неосмотрительно и нежелательно, даже на большие лодки, пока и сами их габариты, и тактико-технические данные не достигли еще оптимальных характеристик.
   И все равно Дёниц, худощавый, жилистый, энергичный, не собирался легко сдаваться перед лицом взвешенной политики Редера. Он продолжал и уговаривать, и предупреждать, и доказывать, что численность подводного флота недостаточна, чтобы быть решающим фактором на море в случае войны с Британией. Убежден он был и в том, что морская политика Редера войдет в конфликт с базовым британским принципом баланса сил.
   – Просто надеяться на то, что Британия не двинется с места в случае пограничного конфликта с Польшей, неразумно, – заявил он.
   Своих целей Дёниц добивался настойчиво. Для него, безжалостного и целеустремленного, создание достойного подводного флота было лишь временной целью.
* * *
   Все эти треволнения и внутренняя борьба не попадали в поле зрения офицеров и простых моряков. Но среди подводников бытовало ощущение, что разногласия в вопросах военно-морской стратегии замедляют реализацию программы строительства подводных лодок, за которую столь страстно выступал Дёниц.
   В попытке увязать воедино средства, цели и способ действий Редер, с его широкими историческими познаниями, ступил на зыбкую почву теоретизирования. Ему нужна была спасительная уверенность, и он нашел ее в заверениях фюрера – и верил им, – что Британия будет, конечно, протестовать, но не вмешается, если спор с Польшей перерастет в вооруженный конфликт.
   Все это кажется особенно трагичным, учитывая, что Редер был прекрасно знаком с британским менталитетом и, как никто другой, мог предвидеть вероятную реакцию Британии, – и он действительно принял ряд мудрых мер, основанных на знании англосаксонской ментальности.
   До польского кризиса еще было время пересмотреть политику военно-морского строительства и переключить производственный потенциал верфей, имевшихся в распоряжении германского флота, на строительство подводных лодок.
   Но Гитлер еще раз твердо заверил Редера: «Войны с Британией не будет».
* * *
   1939 год, осень…
   В 4.45 утра 1 сентября германские войска перешли польскую границу.
   В ночь со 2 на 3 сентября погас свет по периметру Британских островов, на побережье Франции, Бермудских островов и на побережье Канады. Это была самая темная ночь после Первой мировой войны.
   В 12.56 радисты притаившихся подводных лодок получили радиограмму от главнокомандующего:
   «Отныне начать боевые действия против Британии».
   …В 200 милях к западу от Гебридских островов прокладывал себе путь к родным берегам британский пассажирский лайнер «Атения». После того как на борт поступило сообщение о начале войны, пассажиры занервничали, и капитан стал делать все, чтобы успокоить их. На борту находилось более тысячи душ, среди них женщины и дети.
   Они неистово молились, прося нависшие над ними свинцовые небеса защитить их и дать добраться до порта назначения.
   – В соответствии с международным правом пассажирские суда не могут быть атакованы, если они не следуют в составе конвоя. А мы идем одни, – заявил капитан «Атении», чтобы успокоить пассажиров.
   Кроваво-красное солнце уходило за западный горизонт, но еще долго пассажиры и свободные от вахты члены команды судна маячили на верхней палубе, и вовсе не затем, чтобы любоваться впечатляющим зрелищем морского заката.
   Скоро над лайнером распростерся звездный шатер. Звезды готовы были помочь и другу, и врагу, служа надежным ориентиром на диком бескрайнем просторе океана. В тот вечер в ярко освещенном ресторанном зале было много пустых мест. Только в курительном помещении оказалось немало стойких пассажиров, которые у бара за стаканом виски взвешивали шансы сторон, вовлеченных в конфликт.
* * *
   Среди этой роковой ночи радист «Бремена» передал на ходовой мостик SOS, полученный из района близ Гебридских островов. Коммодор Аренс взглянул в радиограмму – и ничего не сделал. День или два назад он сразу бы зашевелился и поднял по тревоге весь экипаж. Сразу была бы отдана команда «полный вперед», и корабль устремился бы по пеленгу в место, откуда поступил SOS. На этот раз, покачав головой, Аренс сунул сообщение в карман.
   Это просила о помощи «Атения». Она кричала на весь океан, что торпедирована германской подводной лодкой. Британские эсминцы «Электра» и «Эскорт» подтвердили получение сигнала и шли на помощь «Атении». Норвежское грузовое судно «Кнут Нельсон» и яхта «Саудерн Кросс» тоже передавали радиограммы, что спешат на помощь.
   Тысяча триста пассажиров были спасены, сто двадцать лишились жизни.
   В 10.40 следующего дня «Атения» затонула кормой вниз. Несколько секунд ее нос торчал над водой, словно надгробный памятник. Потом она исчезла в вечном сумраке глубин – первая жертва новой войны.
   Однако вахтенный помощник «U-30», шедшей под командованием капитан-лейтенанта Лемпа, занес в свой вахтенный журнал первую победу. Судно, потопленное в темноте ночи, было внесено в журнал как воинский транспорт, шедший без сопровождения на полном ходу. Лишь за несколько часов до этого Лемп получил радиограмму о начале войны с Британией. Его волнение можно было понять, когда он вскрыл запечатанный конверт и прочел инструкцию о ведении подводной войны. В ночи капитан заметил темный силуэт и, будучи уверен, что это не пассажирское судно, без тени сомнения принял его за воинский транспорт.
   Через девять часов после начала войны с Британией и Францией торпеды с шипением вышли из торпедных аппаратов «U-30».
   Они хорошо попали в цель. Слишком хорошо. С таким же успехом они могли поразить и «Бремен», о местоположении которого Лемп не знал.
* * *
   «U-48» заметила свой первый транспорт.
   «Папочка» Шультце приказал расчехлить орудия и дать предупредительный выстрел по курсу незнакомца. Транспорт застопорил ход и спустил на воду шлюпку. Шультце проверил документы, показывавшие, что это шведское судно «Абердан».
   – Все в порядке, – заявил Шультце, после того как быстро пробежал взглядом по бумагам.
   Шведское судно продолжило путь, приспустив свой голубой флаг с желтым крестом в дружеском приветствии.
   На следующий день увидели еще одно судно. Снова выстрел перед носом. Но на этот раз капитан не остановился. Напротив, черное облако дыма вырвалось из трубы. Машинисты поддали пару, и было очевидно, что судно стремится уйти на максимальном ходу.
   – Что ж, раз вы так, – пробурчал Шультце, – то мы поговорим иначе – прямо, откровенно и во весь голос.
   Следующий выстрел 88-миллиметрового орудия лег точно в цель.
   Незнакомец выдохнул облако дыма и застопорил ход. Но его радиостанция продолжала работать, непрерывно посылая сигналы SOS. Какая-нибудь британская радиостанция принимала эти сигналы и передавала дальше. А тем временем команда стала спускать шлюпки.
   Шультце не стал больше стрелять, не хотел рисковать и попасть в качающиеся на волнах рядом с судном спасательные шлюпки. С переваливающейся с борта на борт подводной лодки, орудия которой не были оборудованы соответствующей системой управления огнем, можно было положить снаряды среди шлюпок.
   Наконец команда отошла от своего судна на безопасное расстояние.
   В 12.28 торпеда надвое разломила это судно с гордым названием «Ройал Септр». Судно исчезло в глубине и с ним – его бесстрашный радист.
   – Снять головные уборы, моряки! – приказал глубоко тронутый Шультце. – Теперь вы знаете, кто наш настоящий противник. Его имя – Героизм, когда речь идет о чести флага. И раз он готов встретить любую опасность и, если надо, умереть, то он не пощадит и нас.
   Юные лица подводников, которые за минуту до этого сияли от радости и гордости, сделались серьезными и задумчивыми.
* * *
   «U-48» некогда было заниматься судьбой спасающихся, потому что с борта заметили две торчащие на горизонте иголки мачт и клочок дыма. Шультце направился в ту сторону. Надо было постараться перехватить неведомое судно.
   – Мы, может, вначале смогли бы сделать что-нибудь для команды этого судна, командир? – спросил вахтенный офицер, и в голосе его послышались нотки неодобрения, которых он и не пытался скрыть.
   – Так и сделаем, – ответил Шультце и дружески кивнул офицеру.
   Но, странное дело, он не сделал попытки изменить курс, и лодка продолжала идти к другому транспорту. А тот, не ведая ни о чем, шел навстречу лодке.
   Предупредительный выстрел, приказ: «Стоп!»
   Британское судно подчинилось сразу. Команда стала суетиться у бортов, спуская шлюпки. Радиостанция судна хранила молчание.
   «U-48» подошла на расстояние голоса к шлюпкам, и Шультце сказал капитану, что тут рядом на шлюпках команда судна, которое он только что потопил.
   – Идите и подберите своих соотечественников, капитан. Забирайтесь обратно на судно и идите к точке, где затонуло то судно.
   Капитан был изумлен. Он стоял в шлюпке и не мог решиться. Он думал, что за этим скрывается недоброе.
   – Черт возьми, идите и подберите команду с «Ройал Септр». Я потопил его, говорю вам, вон там! – сердито закричал Шультце и махнул рукой в направлении потопленного судна. – С вами ничего не случится. И с вашим судном.
   Наконец те поняли. Они быстро вернулись на судно, на борт британского транспорта «Браунинг» водоизмещением 5000 тонн.
   Это случилось в тот же день, когда была потоплена «Атения», по поводу чего мировая пресса, не ведая о том, что в действительности произошло, поносила немцев за их бесчеловечные методы ведения войны и грубое нарушение международных соглашений.
* * *
   Капитан-лейтенант Либе к этому моменту уже имел за спиной не одну победу, когда в один из дней его старшина-рулевой Брюнингхаус в волнении поднес бинокль к глазам и заметил верхушки мачт. Под мачтами находилась сочная добыча – танкер. Реакция капитана на предупредительный выстрел была моментальной – он застопорил ход.
   – Что его осуждать? Я и сам так поступил бы, будь у меня под ногами тысячи тонн нефти, готовые взорваться, – сказал лейтенант Лют, вахтенный офицер, командир торпедистов.
   К подводной лодке подошла шлюпка. В ней находился капитан с массой бумаг в руках. Но он зря стал бы тратить время, показывая бумаги, потому что на судне продолжал непрерывно работать радист, что считалось враждебным актом и давало основания для немедленного потопления судна.
   Торпеда с шипением вылетела из аппарата и устремилась к цели. Танкер вспыхнул, как извергающийся вулкан. С неимоверной скоростью горящая нефть устремилась во все стороны по водной поверхности. Моряки на шлюпках вовсю работали веслами, стараясь уйти от огненного вала. Однако огненное чудовище дотягивалось своими лапами до некоторых шлюпок. Никому на лодке не было дела до капитана судна, всех захватило и повергло в ужас зрелище огня, жадно набрасывающегося на отчаявшихся людей. Британский капитан держался прямо и с достоинством. Он неподвижно стоял на палубе подводной лодки, но лицо его было бледным, как бумага.
   Тем временем Либе среагировал быстро. Он коротко сообщил своему механику, капитан-лейтенанту Мюллеру, которого за неугомонный юмор называли Весельчаком Мюллером, что он собирается сделать. Он решил не воевать с огнем, а попытаться отбуксировать шлюпки из огненного ада в безопасное место.
   Лодка осторожно двинулась вперед, но неспокойное море, дым и туман затрудняли маневрирование. Можно было невзначай и перевернуть шлюпки. Некоторых моряков вылавливали из пожарища и втаскивали на борт. Среди них оказалось несколько китайцев и два-три ирландца.
   Едва лодка вышла из опасной зоны, спасенные начали ругать – не Либе и не его лодку, а англичан. Они похлопывали немецких подводников по плечу, словно преподнесли им подарок.
   – Что дальше будем делать? – тихо спросил Либе. – Мы посреди Атлантики, не тащить же нам эти лодки до берега. А если мы посадим всех на их лодки, которые пока что держатся на воде, они утонут. Тоже не пойдет.
   – Может, увидим какого-нибудь нейтрала, – предположил Лют. – Или другого британца. Я так думаю. Но так или иначе, нам надо избавляться от этих ребят.
   Несколько позже увидели другой танкер, американский: он пустым возвращался из Англии в Америку. Либе дал предупредительный выстрел перед ним и на полном ходу устремился к танкеру.
   Внезапно спасенные, стоявшие на палубе, пришли в волнение. Впередсмотрящий на мостике увидел, что англичане жестикулируют и показывают на горизонт за кормой.
   – Эсминец, сэр! – крикнул капитан командиру лодки. – Британский эсминец!
   Либе скорее был склонен согласиться с Лютом, что это – крошечное облачко.
   – А если нет, то тем более надо как можно скорее подойти к этому янки!
   – Мюллер! Прибавьте там несколько оборотов своим дизелям, не лопнут! – крикнул Либе в центральный пост. Голос его звучал спокойно и деловито.
   «Вот ледяное спокойствие у человека, – думал про командира Лют. – Мне бы так. Когда здорово прижмет, это пригодилось бы».
   Наконец до него дошло.
   – Так если это эсминец, нам надо погружаться. А что с этими чертями на палубе делать? В лодке нет для них места, а у их капитана нет даже спасательного жилета.
   В то время как Лют размышлял, на его глазах по приказу командира на палубу англичанину подали жилет. А на лодке их по штуке на брата – и ни одним больше, ни одним меньше.
   Британский капитан стал волноваться больше немецкой команды. Он умоляюще поднял руки:
   – Ныряйте, сэр! Ради бога, ныряйте!
   Он зря волновался.
   «Дым» действительно оказался всего лишь небольшим облачком.
   Тем временем американское судно остановилось. Его команда, вся в спасательных жилетах, выстроилась вдоль борта. На крики с немецкого корабля, похоже, не обращали внимания. Спасшиеся с британского судна стояли по всей длине палубы, размахивали фуражками, кто сохранил их, и кричали хором:
   – Пришлите лодку! Мы британские моряки!
   Наконец это возымело действие. Американцы прислали катер. Члены команды британского судна махали с катера Либе и его команде. Лют сделал несколько фотографий. Два ирландца даже поприветствовали их чем-то похожим на нацистский салют.
   – Хорошо, что я успел щелкнуть это зрелище на память, – сказал Лют. – На слово нам никто и не поверит.
* * *
   11 сентября 1939 года Херберт Шультце вынужден был обстрелять и потопить британский сухогруз «Фёрби» водоизмещением 4869 тонн, который отказался остановиться и безостановочно посылал в эфир сигналы SOS, делая противолодочные зигзаги.
   Но, как Либе и другие командиры, Шультце оказал помощь раненым, приказал сделать им перевязку. Он дал им пищи и воды, когда увидел, что в спасательных шлюпках у них мало провизии, а также выдал им карты, чтобы они смогли добраться до ближайшего берега.
   Он же дал радиограмму в британское Адмиралтейство, сообщив место гибели судна и нахождения шлюпок со спасшимися.

Глава 2
Неожиданный успех

   Британцы возвратились к испытанной во время Первой мировой войны черчиллевской системе конвоев. 7 сентября первый за время «битвы в Атлантике» конвой вышел из Англии. Эсминцы и две сотни кораблей эскорта стояли наготове, чтобы охранять суда на протяжении двухсот миль к западу от Ирландии. Придуманная Дёницем тактика «волчьих стай» не могла быть воплощена в жизнь, потому что число лодок, находившихся в море по системе поочередных дежурств, было пока еще слишком мало. Но Редер перенес тем временем основные усилия в кораблестроении с крупных кораблей на подводные лодки. На этот шаг его толкнуло достижение первых крупных успехов, и прежде всего потопление авианосца «Керейджес» и подвиг Гюнтера Прина в Скапа-Флоу. Теперь Редер намеревался наладить выпуск двадцати – тридцати подводных лодок в месяц вместо текущего темпа на уровне двенадцати с половиной. Самым узким местом оказался не только дефицит сырья, но и производство дизелей и перископов. Требование Редера придать подводному флоту разведывательные самолеты было проигнорировано Гитлером и Герингом. Небольшое количество имевшихся лодок часто впустую сжигали топливо в бесплодных поисках конвоев и быстроходных судов, ходивших самостоятельно. После войны французский адмирал Бажо заявил, что даже в 1942–1943 годах германские подводные лодки могли выиграть битву в Атлантике, если бы флоту была придана адекватная разведывательная авиация.
* * *
   В первые дни войны британцы держали свой авианосец «Керейджес» в ирландских водах.
   Неподалеку шел лайнер «Веендамм». Он принадлежал голландской компании, осуществлявшей пассажирские перевозки между Голландией и Соединенными Штатами. Даже пассажиры заметили, что лайнер прибавил ходу.
   Впереди в розовом свете вечернего солнца вначале показались кисточки дыма, а немного позже стали различимы четыре военных корабля. У пассажиров отлегло от сердца, когда с мостика сообщили, что это британский авианосец и три эсминца сопровождения.
   Самолет с авианосца прошел над «Веендаммом», и пассажиры с удовольствием рассказывали друг другу, что различили улыбающиеся лица летчиков. Виден был белый флаг королевского ВМФ на корме авианосца, на палубу которого один за другим в сгущающихся сумерках садились самолеты. Внезапно рядом с авианосцем поднялось гигантское белое облако, и в первый момент пассажиры и команда голландского лайнера подумали, что это новый тип дымовой завесы. Но не успела такая мысль появиться, как донеслись звуки двух мощных взрывов. Сквозь туман стали видны летящие обломки дерева и металла. Когда «туман» рассеялся – это были гигантские колонны воды, – стали видны плотные клубы дыма.
   Потом сквозь дым стали пробиваться языки пламени. Выступающая палуба авианосца взорвалась. Огромный корабль стал переворачиваться. Вначале медленно, потом быстрее его стало кренить на левый борт. Люди сползали по палубе и прыгали в воду. И скоро «Керейджес» уже лежал на воде килем кверху.
   Всю акваторию на месте катастрофы затянуло толстым слоем нефти. В этом озере отчаянно барахтались люди, стараясь вырваться из нефтяного плена, уйти от ядовитых нефтяных испарений.
   Очевидцы катастрофы на борту «Веендамма» горели желанием хоть чем-то помочь, но были обречены на бездействие. Они видели, что те, кто спасся после взрыва и оказался в море, задыхались, ядовитые газы забирали у них силы, они тонули один за другим. «Веендамм» пошел на помощь. Капитан приказал спущенным лодкам идти как можно быстрее. Поспешили на помощь и эсминцы, скоро добравшиеся до нефтяного пятна. Принял сигнал SOS и британский сухогруз «Коллингуорт», он тоже бросился на помощь. Но к морякам, боровшимся за жизнь в воде, помощь пришла слишком поздно.
   Из команды корабля удалось спасти 682 человека, 578 лишились жизни.
   Атаку на «Керейджес» произвел капитан-лейтенант Шухардт, подводная лодка «U-29». Он подошел к кораблю со стороны солнца. В его закатном свете британцы не заметили едва торчавший над водой перископ. Глубинные бомбы, сброшенные эсминцами после атаки, не принесли успеха. Эсминцы бросали в море все, что у них было, и, по-видимому, без всякого плана. Гидролокатор «Asdic», очевидно, работал не слишком точно. Лодка уже давно ушла с того места, где она должна была находиться по показаниям нового аппарата.
   «Керейджес» был первым потопленным с начала конфликта военным кораблем. Авианосец имел водоизмещение 25 000 тонн, на борту он нес 52 самолета.
   Примерно в это же время германский ВМФ потерял первую лодку.
   «U-39» погибла в 150 милях к западу от Гебридских островов, после того как провела неудачную атаку на один из новейших британских авианосцев «Арк Ройал». Эсминцы «Фальконер», «Фоксхаунд» и «Файердрейк» нанесли успешный сосредоточенный удар по предполагаемой позиции подводной лодки. «U-39» окружили и накрыли бомбовым ковром.
   В тот же день «Арк Ройал» едва не добился второго успеха. Три самолета с авианосца заметили подводную лодку, незадолго до этого торпедировавшую британский транспорт, сигналы SOS с которого были приняты. Во время попыток британских летчиков нанести удар точно по цели произошел один из самых странных случаев всей этой войны: два из трех самолетов были сбиты взрывами своих собственных бомб, когда в крутом пике старались точно поразить цель. Третий самолет доложил, что лодка серьезно повреждена и, по всей вероятности, уничтожена. Лодка же – это была «U-30» – благополучно вернулась домой, потому что бомбы, примененные британскими летчиками, оказались слишком слабыми, чтобы разрушить прочный корпус германской лодки. «U-30» потом прошла всю войну и была затоплена собственной командой в бухте Фленсбурга в мае 1945 года.
   Большие надежды, которые британцы возлагали на «Asdic», очевидно, полностью не оправдались. Верно то, что корабли, вооруженные этим устройством, были способны обнаруживать наличие подводной лодки, но они не могли дать точный пеленг. Доказательством этому послужила трагедия с авианосцем «Керейджес», эсминцы эскорта которого были, очевидно, сбиты с толку ошибочным пеленгом.
   Сам по себе аппарат «Asdic» являлся не чем иным, как электрическим эхолотом. Разница состояла в том, что сигнал шел не направленно вниз, а мог передаваться в любом направлении. На лодках, которые бывали прощупаны этим аппаратом, слышали его сигнал. Удар импульса по легкому корпусу – звонкий щелчок – нельзя было перепутать ни с каким другим звуком.
   На первой фазе подводной войны это устройство, однако, еще не появилось. Это средство противодействия находилось в стадии разработки, как и многие другие средства защиты и нападения, для которых война наступила слишком рано.
* * *
   Многое написано о подвиге Прина. Однако ни в одном из отчетов не воздавалось должное морякам дизельного отсека. Без них и без их гениальной импровизации, позволившей им исправить неожиданные технические дефекты средствами, которые были найдены на борту, Гюнтер Прин никогда не вошел бы в Скапа-Флоу[4] и никогда не вернулся бы оттуда.
   Вот рассказ об этом из ряда вон выходящем предприятии, увиденном из дизельного отсека, со слов командира электромеханической боевой части Вессельса.

   В соответствии с приказом Прин должен был прорваться в Скапа-Флоу, эту святая святых флота метрополии, в ночь с 12 на 13 октября 1939 года. Вечером лодка лежала на грунте недалеко от берега. И в это время механик получил настораживающий доклад от старшины команды дизелистов: смазочное масло двигателя содержит необычно много морской воды.
   – Черт возьми! – выругался Вессельс и бросился докладывать Прину. Закончил доклад словами: – Надо отложить наше выступление в Скапа-Флоу, командир. На большой скорости хода, на которую мы рассчитываем, подшипники перестанут смазываться или даже закипит морская вода.
   – Я в этом не очень понимаю, Вессельс, но у меня есть смутное чувство, что вы, технари, всегда немного осторожничаете. Потом, когда вернемся в порт, мы залудим эти старые машины. А сейчас, я уверен, они выдержат и дадут что от них требуется. Они должны выдержать, механик.
   – Я не могу ручаться, командир. Это очень опасно. Если морская вода превратится в пар, останутся кристаллы солей. И если они попадут внутрь, подшипники моментально разогреются, а если это случится в Скапа-Флоу, то нам будет плохо. Мне лично этого не хотелось бы. Нельзя же полагаться только на удачу и случай.
   Невозмутимый Прин, который относился к себе так же требовательно, как и к другим, задумчиво склонил голову. Вессельс, конечно, прав. Ну что ж, надо попытаться найти и устранить дефект.
   И Вессельс обнаружил дефект. В рабочей втулке цилиндра была сильная течь. Разборка тяжелой втулки могла бы занять несколько часов. Вессельс нашел выход. Это была импровизация, но решение оказалось высшего класса. Под его руководством люди приступили к работе. Они сварганили нечто похожее на обыкновенный сливной желоб, что ставят вдоль крыш домов, и обвели им дефектную втулку. Собранная вода по двум трубам отводилась в трюм. Эта находка оказалась столь эффективной, что устройства такого рода вскоре стали делать как стандартное оборудование.
   Днем, когда был брошен жребий, оказалась пятница, к тому же 13-е число. Бывает же!
   После того как стемнело, «U-47» двинулась через восточный пролив в Скапа-Флоу. Прин шел в надводном положении. Он рассчитывал на темную ночь с молодой луной, а получил исключительно яркое северное сияние.
   – Проклятая пятница! – ворчит Прин.
   В центральном посту Вессельс спокойно дожидается развития событий. И по всей лодке не слышно ни слова.
   Первый тревожный момент: проходящее судно вынуждает «U-47» погрузиться. Через несколько минут шумы винтов встречного судна затихают вдали. «U-47» снова всплывает на поверхность. Прин с вахтенными офицерами Эндрассом и Варендорфом поднимаются на мостик. С ними и боцман.
   Вессельс и Шпар в центральном посту прокладывают курс по карте. Время от времени Шпар сообщает корректировку курса на мостик. Это был первоклассный штурман, добросовестный, привыкший думать самостоятельно. Прин полностью полагался на него. В любой момент лодка могла войти в Скапа-Флоу. В любой момент надо было быть готовыми подойти влево, вплотную к островку Лэм-Холм.
   Там был один узкий проход, ограниченный несколькими затопленными кораблями, туда и направилась «U-47». Приливным течением лодку грозило снести с курса, и пришлось выжимать из дизелей все, на что они были способны, чтобы пройти по узкому каналу с незначительным зазором по обоим бортам.
   С мостика раздался голос командира:
   – Командир сообщает команде: мы вошли!
   Теперь нужно было выбрать достойную цель – и атаковать ее! На последнем отрезке пути к известной якорной стоянке британского флота Вессельс под свою ответственность подключил оба дизеля к зарядке аккумуляторных батарей, и теперь дизели работали и на винты, и на зарядку. Потом батареи понадобятся лодке для работы до полного истощения.
   Залив был почти пуст. Лишь несколько танкеров стояли на якоре, и пока что ничего поприличнее не удавалось увидеть. Но вот на дальней дистанции увидели силуэты трехпалубных кораблей. Это могли быть только линкоры. Ближе к ним находился «Ройал Оук», а за ним – еще один, это был, без тени сомнения, «Рипалс».[5] Его нос сильно выдавался из-за прикрытия, обеспеченного первым линкором… Залп!
   После залпа торпедисты должны были загрузить торпедные аппараты новыми торпедами, чем они сразу же энергично и занялись. Вдруг задняя крышка одного из носовых торпедных аппаратов распахнулась, из торпедного аппарата широкой струей хлынула в отсек вода. Матрос Тевес молнией бросился к торпедному аппарату и широкой грудью прижал крышку.
   Едва торпедисты успели зарядить торпедные аппараты, как началось приготовление к новой атаке. Нужно было быть постоянно готовыми к срочному погружению, выверке плавучести и дифферентовке.
   Следующей целью стал «Ройал Оук». Прин выводил лодку на позицию для стрельбы, Эндрасс приготовился дать залп. И вот снова торпеды с шипением вышли из аппаратов… Новые взрывы, мощнее предыдущих. Воздух наполнился грохотом, скрежетом, звуками раздираемого металла. Огромный линкор буквально разнесло на куски.
   «U-47» на максимальном ходу устремилась к выходу. Все свои торпеды она расстреляла. У выхода, где были установлены плавучие боны и где проход был довольно узок, лодке пришлось преодолевать сильное течение. Для обоих дизелей это оказалось настоящим испытанием, но лодка сантиметр за сантиметром пробивалась вперед.
   А за кормой вся бухта Скапа-Флоу проснулась к жизни, словно муравейник, в который ткнули палкой. Забегали огни прожекторов, потом еще и еще, они своими светящимися щупальцами стали обыскивать небо и потревоженную бухту. Маленькие патрульные катера, словно шустрые терьеры, стали суетливо носиться по темным водам залива.
   Но «U-47», по-прежнему оставаясь в надводном положении, уже оказалась в открытом море, и теперь самым главным было, используя всю мощь дизелей, уйти как можно скорее подальше от берегов.
   И тут вышла неприятность: Вессельсу доложили, что правый вал теряет обороты. Он бросился в машинный отсек. Сразу же обнаружили и причину: муфта, соединяющая дизель с гребным валом, грозила вот-вот развалиться.
   – Господи, вот несчастье!
   Вессельс поспешил доложить Прину. Как бы то ни было, а ремонтировать нужно было теми средствами, которые имелись на борту.
   Хотя они находились еще вблизи британских берегов, Прин решил лечь на грунт. Моторы застопорили. Вессельс и два его механика, Штрунк и Рёмер, залезли в угол у переборки. И Вессельсу и его механикам предстояло доказать, что человек хозяин, а не раб монстров, порожденных его изобретательностью. Разобрали до винтика опору главной муфты. Обливаясь потом, еле втискиваясь в тесное пространство, выкручивали болты. Потом, конечно, оказалось, что имеющиеся в запасе болты слишком толсты. Ничего не оставалось, как рассверливать отверстия, потом нарезать новую резьбу и с трудом загонять туда болты.
   Спустя несколько часов Вессельс, потный и грязный, снова стоял перед Прином.
   – Все в порядке!
   Прин рассмеялся:
   – Отлично! Молодцы, механик!
   Так завершился этот фантастический подводный подвиг, которому в вахтенном журнале было отведено не более трех скупых строк.
   Но еще рано было говорить, что лодка избежала опасности. О всплытии на поверхность не могло быть и речи, потому что наверху уже наступил день. Пришлось команде использовать для дыхания кислородные запасы.
   По времени приближались сумерки, когда Прин наконец дал команду к всплытию. Когда он резко поднял крышку люка на мостик, было уже темно. По лодке пробежал приятный свежий ночной воздух. На людей он производил такое же действие, как сухой хворост, подброшенный в затухающий костер.
   Дальше они быстро достигли границ германских минных полей, которые вроде натянутого шпагата ограждали берега в районе базы. Перед ними оставалась одна, но важная проблема – найти извилистый канал через поля. Каково их местоположение? Какой взять курс?
   Вессельса, направлявшегося в центральный пост, вдруг остановило какое-то шестое чувство. Ему послышался непонятный звук.
   Густав Бём, один из его машинистов, ничего не слышал, и старый лис Гусс, придирчивый до мелочей, с верным глазом и хорошим слухом, тоже ничего не слышал. На недоуменный жест Вессельса Бём отрицательно покачал головой. Но Вессельса это не удовлетворило. Он схватил детектор шумов и стал методично обслушивать им центральный пост. И вот что-то близ главного гирокомпаса насторожило его внимание. Внезапно он выпрямился:
   – Механика на мостик! Стоп машины!
   С гирокомпасом было что-то не в порядке.
   И снова «U-47» легла на грунт, на сей раз вблизи германских берегов и, если они не ошибались, на границе одного из собственных минных полей. Компас фальшивил и давал повод для серьезных сомнений относительно места, где они находятся: то ли у входа в канал, то ли внутри этих минных полей!
   С помощью других мастеров Вессельс разобрал гирокомпас. Он выяснил, что отклонение от истинного направления в его показаниях составляет 15 градусов. Если бы они продолжали идти по показаниям этого гирокомпаса, то «U-47» оказалась бы в сердце своего же собственного минного поля.
* * *
   На широких просторах Атлантики зарождалась первая фаза сражений с конвоями.
   Исключая учебные подлодки и лодки малых типов, бои велись силами двадцати больших субмарин, из которых треть находилась на пути к своим позициям, треть – на обратном пути или в доках – для постановки оборудования или вооружений или же на капремонте, и, следовательно, только треть в любой момент участвовала в боях. К концу года только по одной или по две лодки участвовало в боях на каждом участке подводного фронта.
   Но если верить коммюнике, выпускавшему германским верховным командованием, то германский народ мог бы подумать, что в Атлантике лодки ходят косяками, являясь хозяевами положения.
   Примерно в это же время британский премьер-министр выступал в палате общин. Он описывал битву в Атлантике как изнурительную войну на ощупь, войну хитрости и стратегии, науки и военно-морского искусства.
* * *
   Примерно в это же время германские подводные лодки стали ощущать на себе эффективность авиаразведки противника, которая в основном была сосредоточена вокруг британских берегов, хотя в действительности пребывала пока в зачаточном состоянии.
   В сентябре 97 процентов всех атак подводные лодки производили из надводного положения. К ноябрю только половина судов была потоплена атаками из надводного положения. К тому времени подводные лодки были вынужден производить надводные атаки только в темное время суток, чтобы не быть обнаруженными все возраставшим количеством самолетов разведки и эсминцев противника.
   Ночь пока еще обеспечивала защиту.
   Радиолокационных станций еще не было – пока.
   С каждым днем война на море становилась все упорней.
   Безжалостность тотальной войны начала бросать свою тень и на битву в Атлантике.
   Британия потребовала, чтобы вооруженные торговые суда признавались мирными, когда направлялись в нейтральные порты и когда находились в нейтральных территориальных водах.
   2 октября Германия дала свой ответ:
   «Суда, идущие без огней вблизи британских и французских берегов, следует считать военными или вспомогательными военными кораблями, и против этих судов будет обращено любое доступное оружие, если они будут встречены между 45-м и 52-м градусами северной широты и между 7-м и 3-м градусами западной долготы».
   Районы непосредственно у берегов стали первоочередным объектом внимания патрульных кораблей, минных заградителей и тральщиков, которые ходили без огней. Но поскольку вражеские торговые суда применяли те же приемы маскировки, то различать их было невозможно. В течение долгого времени подводным лодкам возбранялось атаковать торговые суда без предупреждения. В результате из-за ошибок в идентификации цели многие возможности были упущены.
   – С оперативной точки зрения такое положение вещей нетерпимо! – бушевал Дёниц.
   Редер отдавал приказы в соответствии с тем, чего требовала конкретная ситуация.
   Незадолго до того британское адмиралтейство дало своим торговым судам инструкции таранить германские подводные лодки. И это, конечно, снимало все вопросы международно-правового плана к последнему германскому приказу.
   4 октября по германскому военно-морскому флоту был объявлен новый приказ, учитывавший всякого рода средства, которыми, несомненно, будут вооружены торговые суда. К нему добавлялись следующие указания:
   «Командиры подводных лодок, не подвергая опасности собственные корабли, должны принимать все меры для спасения членов команды потопленного судна. Пассажирские суда, как и впредь, атаковать запрещено, независимо от того, вооружены они или нет».
   17 октября на все лодки ушла радиограмма:
   «Ввиду того что во всех случаях следует ожидать попыток тарана или аналогичных агрессивных действий, подводным лодкам разрешается применять любые имеющиеся в их распоряжении средства против торговых судов, вооруженных или нет, которые определенно принадлежат противнику».
   Потом пал еще один барьер. 17 октября подводные лодки получили разрешение атаковать все пассажирские суда, включая идущие в одиночку. Следовал длинный список названий судов.
   Прошел еще примерно год, прежде чем под давлением все возраставшей жестокости, ярости и упорства с обеих сторон были сметены последние ограничительные барьеры.

Часть вторая. 1940 год

Глава 3
Подвиги мирной войны. Незаметный героизм

   В течение первых месяцев года на первом плане у подводных лодок стояла трудная задача по постановке мин. Большей частью эти операции представляли собой шедевр навигационного искусства и тихого героизма, которые не удостаивались наград и не сопровождались прямыми и видимыми свидетельствами успехов. Но всякая поставленная мина означала, что на морских коммуникациях снабжения добавлено новое препятствие к числу тех, которые задерживали, а иногда и останавливали деятельность коммуникаций на несколько дней. А каждый день означал потерю многих тонн драгоценных грузов.
* * *
   Лед на Эльбе и паковые льды в Северном море ничуть не облегчали работу «папочки» Шультце, по-прежнему командира «U-48», когда он направился ставить мины в непосредственной близости у британского порта Портленда. В тот суровый февраль он оделся как на Северный полюс. На голове у него была гигантская меховая шапка, придававшая ему вид доброго папаши. В таком наряде он никак не походил на тех командиров с обветренными гранитными лицами, каких зрители привыкли видеть в официозных киножурналах или иллюстрированных изданиях. Он скорее напоминал состоятельного помещика откуда-нибудь из Померании, у которого вполне хватает денег, чтобы позволить себе дорогое удовольствие попутешествовать на подводной лодке.
   Неизвестно, за что его прозвали «Фатти» – «папочкой». Нельзя сказать, чтобы он сильно цеплялся за букву устава. Команду притягивало к нему обаяние его личности. Шультце был трезвенником, и тот факт, что он недавно позволил себе на мостике «U-48» выпить шнапса с огорченным и потрясенным капитаном потопленного им сухогруза, стал предметом всестороннего и разноречивого обсуждения на лодке в течение остатка вечера.
   Как все моряки, часто выходящие в море, он был фантастически суеверен – не меньше колдуна из самого темного уголка Африки. Например, на лодке существовало неписаное правило держать в открытом море курс, делящийся на счастливое число семь. У рулевых имелось строгое указание при получении приказа с мостика на изменение курса сообразить, делится ли число на семь, и выбрать ближайшее значение, кратное семи.
   Эта причуда насчет счастливой семерки стала узаконенной на «U-48». Позже, когда «папочка» Шультце ушел с лодки и ею стал командовать широкоплечий капитан-лейтенант Бляйхродт, дело могло однажды закончиться трибуналом.
   – Курс двести двадцать семь! – скомандовал Бляйхродт с мостика.
   – Есть двести двадцать семь! Двести двадцать четыре на румбе! – ответил рулевой.
   – Внизу! Внимательнее! Я сказал двести двадцать семь.
   – Есть двести двадцать семь! Двести двадцать четыре на румбе!
   Бляйхродт, пришедший на лодку с торгового флота и потому считавший священным держать курс, указанный с мостика, почувствовал, как у него кровь закипает в жилах. Усилием воли он сдержал себя.
   – Дорогой и бесценный рулевой, я сказал двести двадцать семь. И если я говорю двести двадцать семь, я, черт возьми, имею в виду двести двадцать семь. Ясно?
   Тут вмешался опытный старшина и объяснил командиру, что в открытом море «U-48» с незапамятных времен всегда держит курс, кратный семи. И Бляйхродт, хороший моряк, сообразил, что раз уж так заведено, то не стоит ломать традиции…
   Это о причудах «папочки» Шультце, который сейчас держал курс на Портленд, на постановку мин.
   Незадолго до точки назначения Шультце решил лечь на грунт, чтобы уже ночью лучше ознакомиться с британским минным полем и прозондировать его. Ему повезло: ночь оказалась чернее дегтя. Военно-морская разведка почти все сообщила ему об этом минном поле, оставалось только найти вход и выход из него. Это заняло несколько часов – монотонной рутины, состоявшей из выверки по карте, зондирования и снова обращения к карте.
   Люди в лодке чувствовали себя сидящими на бочке с порохом. Все хорошо знали эти невинные свинцовые рожки детонаторов, делавшие мины похожими на рогатого дьявола. Достаточно легкого прикосновения – и первым классом на небо без обратного билета. Однако все прошло по плану, в вахтенном журнале появилась лаконичная запись: «Задание выполнено. 03.38 начата постановка. 04.45 постановка закончена». После этого «U-48» могла начинать охоту торпедами.
   Первой жертвой стал голландский «Бургердийк» водоизмещением в 6853 тонны, шедший из Нью-Йорка. Голландского капитана взяли на борт «U-48», где он позже сказал, что по инструкциям владельцев судна он шел в британский порт. По просьбе Шультце перед потоплением с «Бургердийка» была направлена радиограмма о том, что судно тонет, налетев на скалы к югу от Бишоп-Рок. С того конца пришло подтверждение в получении радиограммы и было выражено сожаление, что она лишена подробностей. Естественно, подробности были занесены в вахтенный журнал Шультце.
   Через пять дней был пущен на дно британский рефрижератор «Султан Стар» водоизмещением 12 306 тонн, крупнейшее судно компании «Блю Стар Лайн». Оно шло, имея на борту мясо и сливочное масло, которых Британии хватило бы на трехдневный рацион.
   Морские рефрижераторы – суда особой категории. Их постройка занимает больше времени, чем обычных грузовых судов, и они имели жизненно важное значение для Британских островов. Потеря судна «Султан Стар» пробила большую брешь в британской системе снабжения.
   На следующий день к потопленным судам присоединился голландский танкер «Ден Хааг» водоизмещением в 8971 тонну. Двумя днями позже Шультце потопил неустановленный сухогруз.
   За четыре непродолжительных похода «U-48» потопила суда общим водоизмещением в 114 510 тонн. В это число не входили суда, подорвавшиеся на поставленных лодкой минах.
* * *
   На все вопросы о задании капитан-лейтенант Ролльманн отвечал улыбками. Он только что вернулся из штаба подводного флота, быстро взбежал по трапу на борт «U-34». Эта лодка лишь недавно вышла из капремонта и была оснащена новым оборудованием. Она выглядела слишком щегольской на фоне грязных, маслянистых вод порта.
   Во второй половине дня у моряков команды вытянулись лица, когда к борту подогнали баржу не, скажем, с блестящими жестью рыбными консервами, а тускло-серыми минами.
   – Подсунули… Не было печали… – ворчали в команде. – Вот почему старик рта не раскрывал…
   Постановка мин у подводников не считалась любимым времяпрепровождением.
   – Что с этого поимеешь? – недовольно переговаривались они между собой, имея в виду, что это не добавит на лицевой счет лодки тоннажа.
   К тому времени уже были выданы первые Рыцарские кресты, и моряки гордились тем, что могут помочь своему командиру прикрепить на китель новую награду. А награда командира бросала отблеск славы и на всю команду.
   – Важно, ребята, как следует делать свою работу, а еще важнее – снова вернуться домой целыми и невредимыми, – говорил Ролльманн. – Ваше доверие мне гораздо ценнее кучи наград.
   Выйдя за островом Гельголанд в свободное ото льдов пространство, «U-34» взяла курс на северо-запад, к Шетландским островам.
   В открытом море ревел ветер, нос лодки то зарывался в зеленую, казавшуюся ядовитой воду, то поднимался на большой волне, волна набрасывалась на мостик, окатывая верхних вахтенных соленой ледяной купелью.
   – Держать на западный выход из проливов. Так мы дойдем туда быстрее, – произнес Ролльманн, как всегда, выразительно, но с обычным дружелюбием.
   Он имел в виду рискнуть преодолеть охраняемые проливы между Оркнейскими и Шетландскими островами в надводном положении, потому что в подводном встречное течение сделает это прохождение занятием медленным и трудным.
   Вблизи Северного пролива им попалось огромное судно, пересекавшее курс лодки. На вид это был пятнадцатитысячник – полупассажирский, полугрузовой.
   «U-34» погрузилась и направилась к гиганту.
   – Вижу флаг! – бросил Ролльманн, прильнув к перископу. – Приготовить носовые торпедные аппараты к выстрелу!
   Быстро определили дистанцию, взяли пеленг – все, что нужно торпеде.
   – Первый и второй аппараты готовы! – доложили торпедисты.
   – Первый и второй – пли!
   Лодка вздрогнула. Воздух ударил в барабанные перепонки обитателям первого отсека – сжатый воздух при выстреле выбрасывался в отсек. Если бы он выбрасывался наружу, это обнаруживало бы лодку.
   Секунды шли, но ничего не происходило.
   – Опустить перископ, – скомандовал Ролльманн.
   Пока торпеды шли к цели, британское судно – вспомогательный крейсер – изменило курс. На лодке расстроились. Мины минами, а торпед у них немного.
   – Первые плоды всегда кислые, – пытались утешить командира на центральном посту. – Дальше будет лучше. Плохое начало лучше плохого конца.
   Эти фразы несколько успокоили обстановку в отсеке. В подводном положении лодка обогнула юго-западное окончание Британских островов и повернула к Плимутскому проливу.
   – Нам предстоит чистая работенка, – сказал Руланд, механик, разглядывая прокладочный стол, возле которого стоял обеспокоенный старшина команды рулевых.
   Он указал на карту:
   – Тут пятнадцать метров… Здесь восемнадцать… опять пятнадцать… Черт возьми, как в детском бассейне!
   Настроение на борту было не на высоте. Люди чувствовали неуверенность. Кто валялся на койках, кто занимался своими будничными делами.
   Где мины противника? Где у него расставлены противолодочные сети? Точны ли данные, предоставленные разведкой ВМФ? И где они собирали свою информацию?
   Ночные тени начали окутывать ближние берега. Через некоторое время Ролльманн увидел неверный свет. Уточнив, что это, он взял пеленг.
   – Все правильно, мы там, где надо, – сказал он не оборачиваясь старшине рулевых и приказал собрать команду в первом отсеке.
   Команда собралась. Лица людей выглядели бледными и серыми в тусклом свете отсека.
   – Моряки, – начал Ролльманн, – мы получили задание поставить минное поле и заблокировать Фальмутскую бухту. Согласно приказу, мы должны сделать все, чтобы поставить мины за молами, то есть в самом порту, где глубина пятнадцать метров. Порт охраняется часовыми и патрулями. Все секретное имущество распределим между членами команды. Шифровальная машина будет разобрана на части. Каждый из вас получит что-нибудь от этого. И если кто-нибудь попадет в плен с этим, я вытяну из него кишки, даже если для этого мне надо будет ждать встречи с ним на небесах. Конечно, любого из нас могут найти потом среди морских водорослей, но только не с деталями машины в карманах брюк. Это вам ясно? Под водой, естественно, будем соблюдать строжайшую дисциплину. Ну вот, я все рассказал. Конечно, мы рискуем получить пинок, однако…
   На лодке началась тихая, но активная деятельность. «U-34» кралась к берегу. Все безмолвно застыли на своих боевых постах. Куда бы ни взглянул Ролльманн, он встречал лихорадочно горящие, широко открытые от волнения и повышенного внимания глаза, прикованные к нему, человеку, которому они должны были доверять и доверяли себя.
   Фите Пфитцнер, старшина рулевых, являл собой само спокойствие, когда держал проложенный по карте курс. «U-34» под перископом подошла ко входу в порт. И тут внезапно Ролльманн различил перед собой темное пятно. «Патрульное судно!» – показалось ему. Он не решился опускать перископ, так как боялся его шумом выдать себя. Он знал, что у британцев очень хорошие гидрофоны. Но потом подумал, что те парни наверху тоже люди и тоже способны делать ошибки.
   На лодке стояла тишина, как в могиле. Командир что-то прошептал, и только находившиеся поблизости услышали:
   – Мы проходим мимо патрульного корабля справа по борту от него.
   Лодка маневрировала с ювелирной точностью. Вход в гавань оказался позади. Слева и справа можно было различить вышки на оконечностях молов. И вот лодка достигла середины гавани и стала описывать широкую дугу.
   – Мины к постановке товсь!
   – Мины к постановке готовы! – поступил доклад из торпедного отсека.
   – Оба малый вперед!
   Шум моторов стал чуть слышнее.
   – Первая пошла!
   С легким шумом вышла первая мина.
   Вся команда застыла и затаила дыхание, прислушиваясь. Услышат ли британцы шум? А если услышат, поймут ли причину? Один шутник закрыл глаза и показал рукой наверх, как бы желая сказать: они там наверху спят.
   А действительно, почему бы им и не спать? Порт – это все-таки порт, он защищен от германских субмарин.
   Народ на лодке задвигался. Кажется, с людей спало внутреннее напряжение. Пошла третья мина… четвертая… пятая…
   Лодка продолжала двигаться по широкой дуге. Глубина составила 13,8 метра. Лодка шла едва в метре от дна гавани. При перемене курса она могла наскочить на собственные только что поставленные мины, проходя мимо них в десятках сантиметров.
   Но даже если бы и наткнулись, ничего не случилось бы. Это были магнитные мины, которые должны были вступать в действие позже. На эти-то чудо-мины германское командование возлагало весьма большие надежды.
   Благодаря постоянному притоку в лодку сжатого воздуха давление в ней повышалось. Воздух становился тяжелым для дыхания, пот лил даже с тех, кто не двигался.
   – Восьмая мина – пошла!
   Мина пошла со стоном, от которого волосы на голове вставали дыбом.
   «U-34» развернулась на выход из порта. Электромоторы работали по-прежнему на малом ходу. Вот она прошла линию между оконечностями молов, потом мимо того же патрульного корабля, все еще остававшегося на посту. Он должен был успокоить вражескую лодку – слишком большую искательницу приключений.
   В лодке все напряглись, замерли.
   Постепенно глубина моря стала расти.
   Боже! Что это?! Громкий звук, ненавистный, скрипящий, который напряг нервы до предела, хотя обычно он проходил незамеченным, – это командир убрал перископ.
   – Глубина пятьдесят метров, – доложил старшина рулевых.
   Ролльманн устало наклонился над прокладочным столом и положил руку на плечо старшины – тяжело, но ласково, словно у него дрожали руки. Фите Пфитцнер поднял голову, улыбнулся. Он точно никогда прежде не видел такого лица у командира – такого усталого, изможденного. Его лицо говорило все.
   Ролльманн кивнул и удалился в свою каюту площадью менее двух квадратных метров – его очаг, его дом в море. Он задернул занавеску. Проволочный матрас скрипнул раз, потом наступила тишина.
   В команде возбуждение тоже стало улегаться. Где-то заговорили, в дизельном отсеке кто-то тихо запел, к нему присоединились другие.
   Ролльманн заворочался, и Фите, воспользовавшись моментом, спросил:
   – Какой курс держать?
   – Триста восемьдесят пять градусов, – ответил ему усталый голос.
   Фите взглянул вначале на механика, затем на вахтенного офицера.
   – Но на этом чертовом компасе их только триста шестьдесят, – сказал он.
   Вахтенный офицер кивнул:
   – Ладно, держать на середину пролива, пусть старик пару часов поспит.
   Через два часа Ролльманн проснулся, немного отдохнувший и деятельный.
   – По местам стоять, к всплытию готовиться!
   «U-34» вырвалась на поверхность. Свежий, сладкий воздух устремился в лодку, через люк мостика снизу увидели звезды.
   – Курить можно? – спросили снизу.

Глава 4
«Операция „Везерюбунг“»

   Операция «Везерюбунг» – таково было кодовое название германской оккупации Норвегии, которую стали планировать сразу после того, как узнали, что Великобритания интенсивно готовит подобную операцию. Поскольку операцию собирались проводить против врага, превосходившего немцев и численно, и по боевой мощи, действия Германии были совершены вразрез всем правилам военно-морской стратегии. «Но я верю, что эффект внезапности будет столь велик, что мы сможем безопасно перебросить наши войска в Норвегию. История показала, что операции, проведенные вопреки всем принципам войны, могут действительно принести успех благодаря элементу внезапности. Я думаю, мы вправе рассчитывать, что в данном случае это принесет нам удачу». Эти слова произнес перед верховным руководством адмирала Редер – скорее Редер-психолог, чем Редер – главнокомандующий ВМФ. Основной задачей, возлагавшейся на подводные лодки, было прикрыть Нарвик – главную перевалочную базу для перегрузки на суда шведской железной руды. Из 11,5 миллиона тонн годовой потребности по германскому военно-промышленному плану не менее трети шло через незамерзающий порт Нарвик.
   Операция удалась. Это была самая смелая, наиболее трудная и в то же время самая успешная операция в истории германских военных действий на море.
* * *
   1 апреля 1940 года верховное командование отдало приказ:
   «Начать операцию „Везерюбунг“ 9 апреля в 05.15».
   Целые недели подводные лодки, большие и малые, держались вблизи голых скал островов норвежского побережья. Когда они всплывали, гигантские валы начинали швырять их, ледяные волны заливали мостик, за минуту верхняя вахта на мостике промокала до костей. Подводников бросало в дрожь, и не только потому, что промокали до нитки, но и при мысли о том, что через несколько дней им придется проникать в эти фьорды, эти темные зловещие проходы, которые манили их не более, чем врата в иной мир. Единственно приятным в этой действительности были разве что рваные облака над головой да крупные бурые норвежские чайки, с пронзительным криком носившиеся за немецкими подводными лодками.
   С лодки «U-47», которой командовал Прин, заметили три линкора. Они шли полным ходом на север и скрылись за горизонтом. Перехватить их Прин не мог. У лодки не хватало запаса хода для такой работы. А как там обстояло с новыми лодками? Ходили кое-какие слухи о некоем господине Вальтере и его засекреченной работе в доме из красного кирпича в Киле. Среди офицеров поговаривали, что вроде речь идет о новом типе двигателя, который будто бы позволит развивать скорость хода до 26 узлов. Правда, наверняка ничего не знал пока никто, даже командиры флотилий.
   У Прина, как и у всех, торпедные аппараты были загружены новыми типами торпед. Они не выдавали пузырьками воздуха траекторию торпеды и имели новый магнитный детонатор. Эти торпеды уже несколько месяцев доказывали свою эффективность. И были просты в обслуживании. Торпеда устанавливалась на определенную глубину. Она проходила под судном, магнитный взрыватель на носу торпеды приводился в действие магнитным полем судна, и торпеда взрывалась под самым килем судна. Поражающий эффект этих торпед был потрясающ.
   На эти торпеды немцы – Редер, Дёниц, командиры, специалисты по торпедам, конструкторы – возлагали большие надежды.
   Они еще не знали, что их надеждам было суждено превратиться в легкий дым.
* * *
   На одной из лодок старшим помощником был Эрих Топп. Позже он станет капитан-лейтенантом и командиром лодки, будет награжден Рыцарским крестом с мечами. У Топпа были свои идеи насчет использования лодок в норвежских водах. Он не делал из них секрета перед своим командиром. В своем дневнике он писал:

   «Для этих целей лодки не годятся. Лодки созданы как разрушители торговли, и, чтобы быть эффективными, им нужен большой простор в открытом море. Иногда их можно использовать для неожиданных атак в роли рейдеров в прибрежной зоне. Но это против природы корабля – действовать в узком фьорде. В зависимости от времени года в этих широтах приходится иметь дело с короткими ночами или вообще их отсутствием, когда солнце светит и в полночь. В таких условиях лодки не имеют времени для зарядки батарей. Фьорды предлагают такие акустические условия, которые, к сожалению, весьма выгодны противнику. Фьорды представляют собой проблему и с навигационной точки зрения, потому что гидрографические сведения о них неадекватны требованиям подводников. Ведь карты показывают точные глубины только для тех каналов, которые обычно используются торговыми судами, и оставляют без внимания их периферию или малые второстепенные фьорды, которые лодки могли бы использовать в качестве укрытия.
   Мы несколько дней лежим здесь в норвежских фьордах, маленьких неизвестных фьордах среди лабиринта норвежских скал. Тут изредка увидишь маяк на выдвинувшейся в море скале. Лишь то там, то тут видны спрятавшиеся от ветра малюсенькие домики, которые будто ищут убежища в этом хаотическом нагромождении скал, где нет ни милосердия, ни удобства, ни спасения.
   Пока что нам приказано наблюдать и докладывать о передвижениях противника. Атаковать разрешено только британские корабли. Но пока мы ни одного не видели. Зато можем любоваться величественной природой, мы уже различаем индивидуальность некоторых пиков, до невозможности черных ущелий и обрывов, серо-голубых склонов, на которых лежит вечный снег.
   Тревога обычно звучит в одно и то же время, так как весь день нам надо лежать тихо и незаметно.
   Иногда, как в пасхальное утро, ранние часы приносят шквалы града и снега. И мы стоим на поверхности, и при этом иногда берега фьордов закутаны утренним туманом или закрыты от нас снегом, и мы наслаждаемся часами драгоценной свободы. Но такое случается редко. По большей части над нами холодное голубое небо, а дни преобладают светлые и прозрачные.
   Дневную красоту фьордов мы можем наблюдать только в перископ.
   Каждый, до кого доходит очередь постоять у перископа, замолкает. В центральном посту тихо, как в могиле. На нас окружающая природа действует благоговейно. Могут буйствовать бури, со скал стекать в долины потоки воды, ледники освобождаться от старого льда под напором нового, но гряда горы будет стоять и стоять не шелохнувшись.
   Каждый день приходится напоминать себе, что здесь идет война, и в такой торжественной тишине и величественном окружении в это нелегко поверить…
   С последними лучами солнца мы всплыли на поверхность и снова оказались в окружении бесконечно переменчивой красоты этого уникального пейзажа. Все мы – командир, механик, рядовые матросы – находимся в плену его очарования.
   Воздух холоден и кристально чист, на небе ярко сверкают звезды. Только гребни гор скрыты за вереницей пушистых облаков. Еще не увял последний свет дня.
   Потом за горами заморгала полоска света, сначала сделалась ярче, затем потускнела, потом появилась еще одна, вначале нежная и слабая, потом еще одна, и так пошло и пошло, пока весь горизонт не охватило каскадом света, сходящимся к зениту. Северное сияние.
   По пятнадцать часов в день в течение шести недель мы проводили под водой, дыша нездоровым воздухом. Мы не смели использовать ежедневно более однодневного запаса кислорода, которого было у нас на шесть недель. Число ящиков с патронами поташа для регенерации воздуха тоже было ограничено.
   И все время приходилось быть бдительными, потому что противник мог появиться в любой момент.
   И мы ждали его, ждали, ждали…

   6 апреля
   Получили кодовое слово – „Хартмут“. Нарвикская кампания началась. Все были чрезвычайно возбуждены, после того как командир объяснил цель операции.

   8 апреля
   Утром мы вынуждены погрузиться из-за приближающегося эсминца, который внезапно возник из тумана. Опознать эсминец было невозможно, но мы предположили, что это германский патрульный эсминец.
   Что это – наши эсминцы готовят какой-то трюк?
   А они прорвутся в Нарвик?
   В ночь с 8 на 9 апреля мы заняли промежуточную позицию.

   9 апреля, 04.00
   Когда мы всплыли, то с большим облегчением прочли полученную радиограмму: „Подводным лодкам следовать в Нарвик. Нарвик в германских руках“.
   Прошел одиночный корабль. Через несколько часов мы услышали радиограмму эсминца „Гизе“: „Прошел остров Барёй“.
   Наконец пришла радиограмма от командования подводным флотом: „Занять боевые позиции!“ На полном ходу мы направились на свою позицию. Еще стоял туман.
   Внезапная тревога: впереди показался силуэт подводной лодки. При нашем приближении она исчезла.
   – Спокойствие! Полное спокойствие! – раздался голос командира. При этом он сделал умоляющий жест рукой, словно дирижер, дающий оркестру знак играть пианиссимо.
   В перископ ничего не было видно. Но гидрофоны улавливали тихий шум электромоторов.
   – Проклятие! – вырвалось у командира. – Надо поторопиться, а то этот парень нас опередит.
   Мы всплыли и пошли самым полным ходом. Танцующие снежинки падали так густо, что мы не видели носа собственной лодки. А никто из офицеров этих мест не знал.
   Незадолго до того, как мы подошли к острову Транёй, погода прояснилась. Мы обогнали ту лодку.
   Впереди увидели пароход, входивший в бухту. Мы пошли за ним в кильватере. Вскоре прочли на корме его название – шведский танкер „Страсса“. Его команду охватила паника, как только они увидели нас. Люди забегали по верхней палубе, стали надевать спасательные жилеты. Потом они взялись было спускать шлюпки. Некоторые размахивали руками, не зная, видимо, что делать. Фьорд был узким. Даже очень узким. По обеим сторонам высились отвесные скалы, хребты их были покрыты снегом. Наступал конец холодов, но там холодный ветер гулял вовсю.
   Мы обогнали танкер, но никто на него не смотрел. Никому не было дела и до природных красот фьорда. Мы искали противника.
   Тревога! В тумане появился силуэт эсминца, идущего курсом прямо на нас. Мы пустили опознавательную ракету. С эсминца ответили. Германский. Палуба была забита солдатами горнострелковых частей. Они кричали и махали нам руками.
   Когда погода совсем прояснилась, мы увидели, что эсминец не дает шведскому танкеру пройти на север через пролив Тьелсундет.
   Мы прошли Барёй. Солнце и снежные шквалы с необычной быстротой сменяли друг друга. Апрель. Таков апрель на Крайнем Севере.
   У Рамсунда еще два эсминца. Это наверняка немецкие. Мы приблизились на дистанцию, позволяющую обменяться жестами.
   Действительно, это были немцы. Они, оказывается, искали артиллерийские батареи, нанесенные на немецких картах, но так и не нашли их. Просто на самом деле этих батарей не было.
   Мы шли без остановок, пока не вышли на назначенную нам позицию – в Офотен-фьорде. По обеим сторонам высились отвесные скалы, покрытые снегом. Фьорд был настолько узким, что мы видели разбросанные домики и даже отдельных лыжников на склонах того и другого берега.
   – Отлично! – сказал командир. – Вот здесь мы и разобьем наши палатки. – И он попытался улыбнуться, однако мы испытывали сомнительное удовольствие от мысли, что мы здесь для того, чтобы сдержать преследующего противника.
   Однако делу было суждено повернуться иначе.
   10 апреля в середине дня разыгралась жестокая снежная буря.
   – Слышу шум – повторяющиеся удары по корпусу! – доложил снизу из центрального отсека на мостик старшина рулевых.
   – Что за шум? Что это?
   – Не могу сказать точно, господин командир.
   В 6.30 я тоже, находясь на мостике, услышал шум – было похоже на частое постукивание молотков, а скорее – жужжание. Шло оно с направления Нарвика. Сомнений быть не могло – это артиллерийская канонада. Неужели норвежцы оказывают сопротивление?
   Гром артиллерийской перестрелки нарастал. Наблюдатель по левому борту обернулся, опустил бинокль и показал на берег.
   – Торпедный катер или моторный баркас – но точно военное судно!
   – Норвежцы дают деру. Что это еще может быть? – сказал командир.
   – А если предположить, что нет?
   – Да нет, все правильно. Нарвик пал – очевидно. И норвежцы удирают. Но если хотите, то дайте опознавательный сигнал.
   Мы выпустили сигнальные ракеты. Мотор там перестал работать. Подходить корабль не стал. Через их головы мы дали пяток выстрелов из 25-миллиметрового орудия. В конце концов, не убивать же их просто так. Наконец до обитателей судна медленно, но дошло кое-что, и катер сдвинулся с места и направился к нам.
   – Вы ничего не заметили? – с улыбкой спросил нас старшина рулевых.
   Он опустил бинокль и потер руки в предвкушении чего-то веселого. Вначале лица у всех на мостике расплылись в улыбке, а затем раздался хохот.
   Катер был набит солдатами горнострелковых частей из Инсбрука, из Ётцталя или, может быть, со Штубайских Альп. Они приветствовали нас, кричали, и мы дважды просили их что-то повторить. В радости они переходили на свой диалект, словаря которого у нас на борту не имелось.
   Они медленно подошли к борту, и мы по кусочку собрали картину их задания. Им предстоит занять железнодорожную станцию Рамсунда. О событиях в Нарвике они знали не больше нашего.
   Едва катер отвалил, я заметил, как из тумана выплыли три силуэта. Три белых буруна пенились у форштевней, словно три буквы „V“, нарисованные на фоне серого неба.
   Боевая тревога!
   Молнией исчезли мы с мостика, последним прыгнул в люк командир. Об атаке с нашей стороны нечего было и думать. Эсминцы моментально оказались над нами и так же быстро ушли дальше, как и появились. И вновь наступили покой и тишина.
   Появился еще один эсминец. Дистанция малая, прямо по нашему курсу. Он держал курс к выходу из фьорда. Когда я глянул в перископ, то увидел высокий столб дыма. Через несколько минут лодка вздрогнула от сильного удара. В перископ мы увидели высокий столб огня, окруженный гигантским облаком дыма. Горящее судно разваливалось на части.
   Объяснит мне кто-нибудь, спрашивал я себя, что здесь происходит? Все перемешано. Где свой, где чужой? Британская подводная лодка стреляла по германскому судну или германская лодка стреляла по британскому эсминцу?
   Только позже я выяснил, что к чему. Эсминец, который мы видели, перехватил и потопил немецкое судно снабжения „Каттегат“.
   Наконец-то кота извлекли из мешка. Британцы быстро изготовились для ответного удара. Они пустили в ход все, что у них было: линкоры, крейсеры, эсминцы. Они бросили к Норвегии всю свою превосходящую военную мощь. На кону теперь стояла не просто Норвегия, а репутация Королевского военно-морского флота. Они считают, что уже одна его мощь должна принести и принесет им победу.
   Все на корабле заволновались.
   Малейший шум докладывался операторами гидрофонов как шум подводной лодки. В действительности, конечно, мы и представления не имели о том, что за взрывы сотрясают лодку. Взрывы и их отзвуки шли со всех сторон, многократно отражаясь от „стен“ узкого фьорда. А игра воображения порождала беспокойство.
   Наступили долгожданные сумерки. Миновал бесплодный день. Наконец мы могли всплыть и подзарядиться.
   Мы все истощились – и люди, и батареи.
   Я прилег поспать.
   – Боевая тревога! По местам стоять, к погружению готовиться!
   Я моментально проснулся.
   Командир устремился в центральный отсек. Он отменил команду к погружению. Старшина рулевых находился в глубоком волнении, нервы у него были напряжены. Он твердил что-то насчет „эсминцев, идущих на нас на полном ходу“.
   „Не могут они нас здесь выследить, – думал командир. – Они и представить себе не могут, что мы здесь, у самого берега“.
   Но старшина был прав, эсминцы приближались. Но шли они от Нарвика. И опять тот же бьющий по нервам вопрос: свой или чужой? Доложили о готовности торпедных аппаратов к выстрелу.
   Но эсминцы были немецкие. Поднимая форштевнями фосфоресцирующие буруны, они на большом ходу промчались мимо. Добрый час спустя они снова прошли над нами.
   Из тесной рубки радиста командиру принесли радиограмму командования: „Следуйте в Нарвик для встречи с командующим 4-й флотилией эсминцев“.
   Этот приказ оказался для всех членов команды чем-то вроде чашки крепкого кофе. После бездействия последних дней в нас вселилась надежда, что эта переброска окажется ненапрасной.
   Нарвик увидели издалека. Снега отсвечивали кроваво-красным цветом. Огни пожаров отражались в окнах уцелевших домов. Освещения в порту не было. Медленно и с предельной осторожностью приблизились мы ко входу в гавань и чем ближе подходили, тем безмолвнее становились. Мы отчетливо увидели лицо войны.
   Разрушения, разрушения, разрушения.
   Одно разбитое судно за другим.
   Мачты, мачты, мачты.
   О небо! Тут ад порезвился вовсю. И это только начало, прелюдия.
   К нам подошел катер. На борт поднялся лоцман, представился на мостике. Ему поручено провести нас среди обломков. А между делом он рассказал нам, как все было:
   – Эсминцы подошли к Нарвику по плану. На борту каждого было по двести человек из горнострелковых частей. Норвежский корабль береговой обороны, было видно, собрался оказать сопротивление. Тогда с эсминца „Хайдкамп“ туда направился на катере капитан 1-го ранга Герлах, офицер штаба флотилии эсминцев. Он задал норвежскому командиру роковой вопрос: „Вы собираетесь сопротивляться или нет?“ – „Собираемся и будем“. Тогда немецкий офицер отдал ему честь и вернулся на „Хайдкамп“.
   В небо взвилась ракета, красная, как кровь. Был произведен залп тремя торпедами, и норвежский корабль скрылся в гигантской туче воды. Эсминец „Берндт фон Арним“ двинулся дальше и с дистанции в несколько сот метров был поприветствован огнем второго корабля береговой обороны. Первый залп оказался с недолетом, второй с перелетом, в скалы. Для третьего времени уже не осталось. Из семи выпущенных торпед две попали.
   – А начало напоминало средневековые переговоры герольдов, – продолжал наш лоцман. – Обе стороны выжидали. Норвежцы продемонстрировали рыцарство, достойное их высоких традиций. С заряженными орудиями они ждали, пока немецкий офицер вернется на свой корабль… Норвежцам не повезло тем, – отметил он, – что немцы оказались разворотливее. Психологические расчеты Редера оказались верны применительно к командам кораблей береговой обороны. Норвежцы были слишком неповоротливы, они среагировали слишком поздно.
   – Высадка войск была произведена в соответствии с планом, – продолжал рассказчик. – Один за другим эсминцы подходили к германскому судну снабжения „Ян Веллем“ и заправлялись горючим. Четыре других эсминца под командованием капитана 1-го ранга Бая были направлены в два других фьорда. А тем временем под прикрытием плохой видимости пошли в атаку пять британских эсминцев. На входе во фьорд они развернулись и выпустили торпеды. Военные транспорты „Хайдкамп“ и „Шмидт“ были потоплены, а с ними и восемь грузовых судов. „Дитер фон Рёдер“ получил сильные повреждения в двух местах. К бою присоединилась группа Бая. Два британских эсминца нашли свой конец в этом бою. „Хантер“ протаранили, и он затонул, другой эсминец охватило огнем. Остальные три ушли на большой скорости, – закончил наш лоцман свое сообщение.
   После встречи с командующим 4-й флотилией эсминцев мы пошли в Нарвик.
   На ночь мы остались дежурить в районе Фарнеса. К утру вышли в море, но скоро вернулись обратно и пришвартовались к эсминцу „Тиле“. На берег сносили убитых. В их числе оказался расчет одного орудия. На внутренней якорной стоянке мы увидели „Берндт фон Арним“. Оба эсминца были слегка повреждены.
   Вечером мы снова ушли. Патрулирование закончилось без каких бы то ни было приключений.

   12 апреля
   Принято решение загрузиться припасами и топливом. Теперь мы стояли возле эсминца „Людеманн“. Меня ждал приятный сюрприз. На борту „Людеманна“ я встретил своего флотского товарища Перла.
   Сегодня во второй половине дня пришла „U-64“. Ее командир сообщил: „У входа во фьорд сильный патруль эсминцев противника. Есть опасность, что Нарвик превратится в мышеловку“.
   „U-49“ сообщила о вражеских самолетах, идущих курсом на восток. Вскоре после этого была объявлена воздушная тревога. Весь личный состав, кроме тех, кто был необходим на борту лодки, отправили на берег. Я остался на борту с артиллерийским расчетом. Прилетели самолеты, они стали сбрасывать бомбы над нами и эсминцами. Мы стреляли как сумасшедшие. Но с неба так ничего и не упало. Бомбы – да. Одна упала в пятидесяти метрах от нас. Мои ребята были изумлены. Я тоже. И оружие что надо, и делали все как по нотам – и хоть бы что. Одно нам было утешением: эти ребята наверху тоже были здорово огорчены, видя, как их бомбы падают мимо целей. Одну цель им, правда, удалось поразить – укрытие, которое охватил огонь. Рядом лежало несколько убитых».
   Так это выглядело в Нарвике. Редер направил верховному командованию следующее сообщение:

   «Задействованы все имеющиеся корабли германских ВМФ. В боевых действиях участвуют все имеющиеся подводные лодки. Три лодки находятся в Нансен-фьорде, три – в Вест-фьорде, три идут с боеприпасами и снаряжением в Нарвик. Одна находится на пути в Нансен-фьорд, еще две лодки готовятся выйти в Нансен-фьорд и Фолден-фьорд. Три находятся в районе Тронхейма. Одной приказано следовать в Ромсдальс-фьорд, пять действуют под Бергеном и две – под Ставангером».
* * *
   Там же находилась и «U-48».
   «Папочка» Шультце по-прежнему командовал лодкой, а старпомом у него был Тедди Зурен. Матрос Хорст Хофманн тоже был на борту членом команды. «U-48» получила приказ поддержать нарвикскую группировку и идти в Нарвик. Когда лодка входила во внутренний фьорд, ему повстречалась лодка Золера, шедшая занимать новую позицию. Шультце сообщил Золеру о своем новом задании. По радиообмену ничего нового никто не сообщал.
   Дальше слово Хорсту Хофманну:

   «Мы пошли прямо вперед, Золер последовал за нами. От Золера мы услышали, что у группировки германских эсминцев дела совсем плохи и что она, видимо, разгромлена.
   Тем не менее в это утро 13 апреля мы направились в главный нарвикский фьорд. То и дело внезапно появлялись самолеты, и то и дело нам приходилось нырять. Я сбился со счета, сколько раз пришлось погружаться.
   Неожиданно перед нами показался эсминец. Шультце сразу навел на него перекрестье перископа. Было туманно, и Шультце словно прилип к перископу, пытаясь распознать эсминец. Внезапно он повернулся.
   – Зурен! Зурен! – закричал он. – Поди сюда и посмотри. Этот малый все время дает „А“.
   Зурен посмотрел в перископ. Действительно, странный эсминец давал сигнальным прожектором беспрерывную цепь „А“.
   На борту „U-48“ никто не знал, британский это или германский эсминец. Шультце дал опознавательный сигнал по подводной сигнализации – четыре, пять, шесть. Никакого ответа.
   Делать было нечего. Пришлось всплыть и повторить сигнал.
   Запутанная ситуация. Могли или не могли болтаться здесь наши эсминцы?
   Шультце вылез на мостик, за ним Зурен и верхняя вахта. Зурен дал азбукой Морзе опознавательный световой сигнал. Тем временем эсминец приближался на малом ходу. Но после повторного сигнала „U-48“ он резко увеличил ход. Волна от форштевня стала выше и круче. Так он нам ответил.
   – Боевая тревога! Срочное погружение!
   Все посыпались с мостика в люк, и тут же „U-48“ погрузилась настолько глубоко, насколько позволяла глубина фьорда. Потом началось самое веселое. Над нашей головой и вокруг, сотрясая лодку, стали рваться глубинные бомбы.
   Но на этом и кончилось. Хватит и этого.
   Было 13 апреля. И сбросили на нас точно тринадцать глубинных бомб – ни больше ни меньше. Шультце улыбнулся, довольный. Еще бы, ведь известно, что семь и тринадцать – счастливые числа.
   Но эти тринадцать взрывов были лишь увертюрой. Последующие дни оказались днями настоящего ада. Каждый день и каждый час следующего дня мы либо атаковали эсминцы, либо сами оказывались в их ловушках. И так с утра до вечера, с вечера до утра. Ночи были короткими, слишком короткими, чтобы мы могли как следует зарядить батареи и поддерживать лодку в нормальной боеготовности. О сне и говорить было нечего, мы едва успевали перекусить. Одну за другой выпускали наши магнитные торпеды. И ни одна из них не взорвалась.
   Что за черт с этими проклятыми торпедами?
   То же самое произошло несколько дней назад под Бергеном, когда Шультце атаковал британский тяжелый крейсер и произвел залп из трех торпед. И ни одна из этих паршивых железных рыб не попала в цель. Торпедисты не отходили от торпед, проверили эти огромные металлические сигары дальше некуда, но не нашли ничего, что могло бы объяснить неудачи. Единственным утешением было то, что „папочка“ Шультце оставался спокоен.
   И вот, пожалуйста, опять то же самое! И здесь эти магнитные торпеды отказались взрываться. Такие усилия – и все попусту.
* * *
   Подводная лодка, на которой служил Топп вначале офицером, тоже прошла через этот горький опыт. Но давайте еще раз заглянем в его дневник:

   «13 апреля мы направились на новую позицию.
   – Вы наша последняя надежда! – кричали нам с эсминцев.
   Два тяжелых немецких самолета кружили над Нарвиком, сбрасывая пищу и боеприпасы. Люди, все еще запертые в гавани и отрезанные от всякой поддержки, вздохнули с облегчением.

   14 апреля над нашей позицией пролетел британский самолет. Это был самолет с авианосца эскорта, направленный на рекогносцировку фьорда. Внезапно в поле зрения перископа оказались сразу несколько эсминцев, которые шли на нас тремя кильватерными колоннами. За ними маячила серая тень линкора.
   Это был „Уорспайт“, гигант из гигантов. Он неизбежно должен был выйти на нас.
   Атмосфера на лодке наэлектризовалась. Лодка словно от возбуждения сжала зубы. Кто-то стал нервно поглядывать на гидрофоны, когда мы развернулись, чтобы пройти под строем эсминцев. Никакой реакции со стороны противника. Мы сами слышали, как работает их аппарат „Asdic“ в поиске. Но ему не удалось обнаружить нас… Мы выжидали… Пока никаких взрывов… По-прежнему пока никаких… Возможно, они прощупывали подводные скалы.
   Первый и четвертый торпедные аппараты были давно готовы к выстрелу. От этих двух торпед зависела судьба всей экспедиции. Если бы „Уорспайт“ был потоплен, это спасло бы Нарвик. И не только это. Если бы мы смогли потопить „Уорспайт“, то с ним мы могли бы пустить на дно и моральный дух пяти тысяч британцев, высадившихся в Андалснесе. Если б мы смогли уничтожить „Уорспайт“, то оказалось бы сломленным сопротивление союзников, а с ним и вера в непобедимость британского флота.
   Мы медленно продвигались вперед, очень медленно. Но мы должны были двигаться, чтобы удерживать лодку на перископной глубине. Мы ждали. Сорок восемь сердец бились так сильно, что почти можно было слышать их биение.
   Нервное напряжение разрядилось, когда вдруг вся лодка содрогнулась от удара. Глухой удар и скрежет раздались под килем. Сразу же мы стали всплывать с дифферентом на корму. Командир сработал молниеносно:
   – Кормовые горизонтальные на погружение до конца! Заполнить балласт!
   В перископе показалась пила против сетей на носу лодки, вспенившая поверхность. В следующий момент над водой всплыл верх орудия и антенна.
   А тут полным ходом приближаются британские эсминцы, а в шестистах метрах находится „Уорспайт“, ведущий огонь по Нарвику. Судьба сыграла с нами злую шутку как раз в момент, когда „Уорспайт“ вышел на нашу линию огня. Но теперь нам было не до стрельбы, и великий, уникальный шанс был упущен навсегда. А причиной всему оказалась проклятая подводная скала, на которую мы напоролись и которая вытолкнула нас кверху.
   Моторы были пущены оба на „полный назад“, чтобы стащить нас со скалы. Эсминцы ничуть не заметили нас. Возможно ли такое? Среди всех несчастий, свалившихся на нас, нашлась и доля везения.
   Избиение Нарвика шло своим ходом. Все корабли и суда, стоявшие в порту, – нейтральные, германские транспорты, портовые суда, германские эсминцы, – все оказалось под смертоносным огнем британского линкора и эсминцев. Немецкие эсминцы сражались, стреляя до последнего снаряда, но нашли в Нарвике свою смерть.
   Но свою задачу они выполнили: высадили двухтысячный десант.
   У подводных лодок оставалась теперь одна задача – помешать переброске подкреплений англичан и прервать каналы их снабжения. Во второй половине того же дня появились линкор и восемь эсминцев. Но наша позиция не давала нам шансов, нас загнали под воду. Только в 22.00 мы смогли всплыть. Около полуночи раздался новый сигнал боевой тревоги, и британские эсминцы снова заставили нас уйти под воду.

   15 апреля
   Мы всплыли, чтобы зарядить наши истощившиеся аккумуляторные батареи. Ночи становились все короче и короче. К трем часам уже так рассветало, что мы видели британские эсминцы, патрулировавшие у Нарвика. Приходилось вновь погружаться. Зарядки батареям не хватало, они были полуистощенными. Командир не рисковал расходовать последние запасы энергии, и мы лежали на грунте на глубине 18 метров, надеясь, что сможем атаковать неприятеля, который пройдет над нами. В этих местах очень сильное течение. Приливная волна из Атлантики шла в открытый фьорд с такой силой, что нас тащило по морскому дну. Радист передал вахтенному офицеру полученную на длинных волнах радиограмму. Приказ фюрера: „Нарвик удержать любой ценой!“
   Это, конечно, касалось и нас и означало – снова в бой. Шансы атаковать у нас были убогими, а выжить после этого – еще более убогими. Когда командир приказал уничтожить все секретные материалы, каждый член команды понял, что это означает. А означало это то, что командир считает гибель лодки верной.
   По дороге к нашей новой позиции „Неро-3“ мы повстречались с „U-48“ и рассказали Херберту Шультце о положении Нарвика. Единственное, что знал он, так это о приказе Дёница: „Всем подводным лодкам следовать в Нарвик“. И Шультце предложил идти в Нарвик. На его вопрос, где находятся германские эсминцы, он получил лаконичный ответ: „Уничтожены“.
   – Все равно я попытаюсь, – ответил Шультце.
   Прошли еще эсминцы и вновь загнали нас под воду. Они атаковали нас глубинными бомбами. Звук взрывов в этих узких водах ужасающ. Во второй половине дня мы сделали новую попытку зарядить батареи, но появившийся самолет вновь заставил нас погрузиться. Вечером мы опять всплыли. Именно в это время красота фьордов открывается тем, кто способен ее замечать. Но красоты никто не заметил. Мы боролись за свою жизнь.
   Батареи были настолько слабы, что их не хватило бы и на одну атаку.
   При отливе уровень моря снижался весьма значительно и выступало темное серебро скал, свободных от снега. Под защитой этого темного фона мы попытались подзарядиться. Мы, которые должны быть охотниками, стали объектом охоты. Прошел эсминец. Он нас не заметил. Второй стал приближаться. На этот раз нас наверняка заметили, потому что эсминец развернулся в нашу сторону. Мы сыграли срочное погружение и легли на грунт. Десять с немногим метров – как раз, чтобы только спрятаться. Эсминец пытался накрыть нас глубинными бомбами с дистанции. Некоторые разорвались до неприятного близко, но вреда нам не причинили. Противник двинулся было снова, но затем остановился, чтобы прозондировать участок дна. На некоторое время все стихло. Мы не двигались, однако следовало бы уходить. Нам нельзя было оставаться на этом месте. Через час начнется отлив, и воды станет на два с половиной – три метра меньше. И после того как это случится, они возьмут нас тепленькими. Мы превратимся в мишень для учебных артиллерийских стрельб.
   Удача на этот раз улыбнулась нам. Несмотря на довольно высокий уровень прилива, командир эсминца, похоже, побоялся мелей.

   16 апреля
   В 4 утра мы медленно поползли вниз по дну фьорда и достигли глубины 45 метров. Дифферент на корму достигал нескольких градусов. Опять мы наткнулись носом на скалу. Один из эсминцев заметил наше изменение позиции. Он прошел несколько раз над нами туда и обратно, бросая глубинные бомбы. Детонация была весьма чувствительной, а ущерб – значительным. Нам пришлось оставаться на месте весь длинный день, потому что батареи были полностью разряжены.
   В 20.00 мы осторожно подвсплыли на перископную глубину в надежде перебраться на более глубокое место. Батареи немного восстановились, и мы смогли двигаться в подводном положении, только очень медленно. Но и этого хватило, чтобы напороться на неприятность. На глубине 18 метров киль снова коснулся дна фьорда, раздался высокий неприятный скрежет, слышимый на всем корабле. Еще одна скала, не нанесенная на нашу карту. А с чего, собственно, ей быть нанесенной? Торговым судам в этом фьорде делать было нечего!
   В 20.30 мы всплыли. Ожили дизели. С предельной осторожностью мы подались со злополучного места, средним вперед, подальше, подальше из этого ведьминого котла.
   Было 3.30 утра. Мы находились у острова Флатёй и были вынуждены погрузиться ввиду приближения неизвестного судна, шедшего без ходовых огней. Для надводной атаки было слишком светло, а для подводной у нас неподходящая позиция.
   В 4.00 прямо по курсу увидели подводную лодку. Пошли навстречу. Неизвестная лодка погрузилась. Мы тоже. Одна из наших? Или британская?
   Столько неясного, запутанного в этой войне, идущей под завывание буранов, в тумане, в темных пещерах неприветливых норвежских фьордов!..
   В 16.00 получили новые приказы. Возвращаться в порт. С этим промедления не будет. Все в команде вздохнули с облегчением.
   17.30. Увидели крейсер противника.
   Пошли на него в подводном положении. Крейсер начал делать зигзаги. Мы пытались зайти спереди на позицию для атаки – напрасно. Крейсер развернулся и исчез в районе Лофотенских островов.

   18 апреля
   Мы все еще в своем оперативном районе. Вскоре после полуночи увидели линкор с эскортом эсминцев. Черт с ним, с этим приказом возвращаться в порт. Конечно, надо атаковать. По крайней мере следует попытаться. В надводном положении мы пошли к боевому порядку противника, выстроившегося дугой. Лодка должна, конечно, находиться впереди цели, чтобы быть готовой к выстрелу. Торпеда – не артиллерийский снаряд.
   Яркое северное сияние выдало нас. Надо же случиться, чтобы именно сейчас по всему северному небу заплясала разноцветная вуаль. Один из эсминцев пошел на нас.
   Срочное погружение, уходим на глубину. Оператор гидрофонов докладывает о шуме винтов эсминца, идущего прямо на нас. К моменту, когда начали рваться первые глубинные бомбы, мы достигли глубины 90 метров.
   Через три часа мы снова всплыли.
   В 7.00 увидели на горизонте три транспорта с охранением. Не было никакой возможности произвести атаку. Мы сообщили координаты и курс конвоя, продолжая держать его в виду.
   После полудня снова тревога – воздушная – и бомбы.
   Вечером снова всплыли. Перед нами лежало открытое море, бескрайняя Атлантика, дорога домой…»
* * *
   За исключением Вольфганга Люта на «U-39», ни одна германская подводная лодка не одержала ни единой победы за всю эту норвежскую операцию. Прин, Кречмер, Шультце и все другие, столько лодок – и ни одного успеха. Это не были ошибки командиров, или команд, или самих экипажей лодок. Применение новых магнитных торпед закончилось полным провалом.
   – Торпедный кризис – это национальное несчастье, – заявил разочарованный и шокированный Редер.
   Были расследования, военные трибуналы. Высших инженер-офицеров призвали к ответу. Но это не меняет того факта, что британцы оказались готовы применить контрмеры против немецких магнитных торпед.
   Подводные лодки, направленные в норвежские воды, были отозваны и переоборудованы для боевых действий в Атлантике. Только несколько транспортных лодок осталось у берегов Норвегии.[8]

Глава 5
Подводная лодка и ее неписаные законы

   После операций в Норвегии последовала оккупация Голландии, Бельгии и Франции. Теперь для командования подводным флотом ворота в Атлантику были распахнуты настежь. Впервые Дёниц оказался в состоянии осуществить тактику «волчьей стаи», которую он столь успешно опробовал перед войной. Имей сейчас германский флот в своем распоряжении больше лодок, эта тактика имела бы фатальные последствия для Британии. Но недостаток подводных лодок был одним из симптоматических изъянов диктаторского режима и результатом неэффективности высшего руководства, прежде всего ответственного за военно-морскую политику.
* * *
   Уже многое написано о жизни на борту подводной лодки. Но мало или ничего не было сказано о самой подводной лодке, ее устройстве и законах, которые правят ее существованием.
   Три четверти этого цилиндра, у старых подводников именуемого «трубой», который сработан из сварной стали высшего качества и у больших лодок имеет максимальный диаметр более трех с половиной метров, напичканы всевозможной техникой.
   Самое главное место среди этой техники отведено дизельным двигателям, занимающим много места, и электромоторам. Гигантские аккумуляторные батареи, всевозможные насосы, десятки сальников, контейнеры со сжатым воздухом и кислородом, резервные торпеды, торпедные аппараты, трубопроводы, арматура, вентили, манометры заполняют пространство внутри цилиндра, мало места оставляя для команды.
   В прочном корпусе под настилом помимо аккумуляторных батарей находятся торпедозаместительные и дифферентовочные систерны[9] – последние служат для балансировки лодки в подводном положении – и опоры дизелей и электромоторов.
   Легко понять, что жизнь в столь напичканном техникой цилиндре должна следовать собственным законам, и они включают в себя привычки и обычаи, которые неведомы другим типам военных кораблей и торговым судам.
   Единственный вход в лодку – через один из люков, сделанных в прочном корпусе. Они рассчитаны на средней комплекции человека. В море используется только один люк – люк боевой рубки. Металлическими трапами, ведущими из центрального поста через боевую рубку на мостик, может пользоваться в каждый момент только один человек. Желающий спуститься с мостика или подняться из центрального поста, должен предупредить. Кто первый крикнул – тот имеет право спускаться или подниматься по трапу.
   Когда лодка совершает срочное погружение, тут уже не до упорядоченного спуска. Люди падают сверху камнем. Эта гимнастика на трапе – подъем и спуск – одна из составных частей жизни на лодке. Каждый должен усвоить это так же, как ребенок учится вставать на ноги и ходить. Это важное искусство, ведь командир не оставит человека наверху, когда корабль в опасности. Командир или вахтенный офицер должен спуститься последним, ловко задраив люк поворотом рычага.
   Когда лодка находится в подводном положении, никто не имеет права передвигаться куда ему вздумается или даже если это ему нужно для выполнения своих служебных обязанностей. Ведь лодка в подводном положении находится в состоянии идеального баланса, которого механик добивается тонкой перекачкой воды из одной систерны в другую, и перемещение веса нарушит этот баланс.
   Когда кому-либо требуется пройти через центральный пост, где находится центр управления лодкой и центр тяжести, он должен поставить в известность вахтенного офицера. Человек запрашивает разрешения на проход в нос или корму и, только получив его, начинает двигаться.
   Курить в лодке строго запрещается из-за присутствия взрывоопасных паров, выделяемых при зарядке аккумуляторных батарей. На некоторых лодках крупных типов командир может разрешить выкурить сигарету в боевой рубке, когда лодка в надводном положении и люк на мостик открыт. Но боевая рубка вмещает только двух-трех человек.
   Когда лодка идет в надводном положении, каждый, кто хочет покурить, должен запросить разрешения выйти на мостик. Но поскольку не разрешается находиться без дела на мостике не занятому на верхней вахте персоналу, то разрешение могут дать в каждый момент одному-двум курильщикам. Случаи, когда подводники в походе могут затянуться сигаретой, можно сосчитать, как легко себе представить, на пальцах одной руки. Те, кто несет верхнюю вахту, составляют исключение. Но не все командиры разрешают курить на вахте. Тут есть определенные ограничения, потому что ночью, при прозрачном воздухе, свет тлеющей сигареты виден с довольно большого расстояния.
   Так что к обычным трудностям добавляются ограничения личного плана, которые неведомы другим военным морякам или другим военнослужащим. Скажем, в напряженной ситуации пехотинец может успокоить нервы, покурив, а на подводной лодке даже в самой критической ситуации такого самоуспокоения человек лишен.
   В ограниченном пространстве нет и нормальных условий для сна. Только самые старшие офицеры имеют каюты, но ими они вынуждены делиться с другими, пользоваться по очереди. Другие члены команды довольствуются подвесными койками или постеленными где придется матрасами.
   Еда имеет важное значение для подводника. Подводник безропотно выдержит любые трудности, опасности и лишения, но не плохую кормежку. Ему все равно, съест ли он свою еду стоя на ногах или присев на корточки, но если кок испортит мясо или что-то недодумает старшина, заведующий провизией, то они услышат все, что им положено.
   На больших лодках нужно разместить пятнадцать-шестнадцать тонн провизии, и многое зависит от того, как это разумно разместить в ограниченном пространстве – так, чтобы все было под рукой, чтобы можно было добраться до любого потребовавшегося продукта. Банки и упаковки запихивают на рундуки и за них, между конструкциями центрального поста, в носу – короче, везде, где есть свободное пространство.
   Известны случаи, когда на некоторых лодках команда беспрерывно ела в качестве главного блюда сосиски только из-за того, что при загрузке неграмотно разместили пищевые припасы. И плохо будет ответственному за провизию, если он не запасся важными приправами к еде, которые делают ее аппетитной, потому что при плохом воздухе и недостатке движения люди быстро утрачивают аппетит.
   Камбуз заслуживает особого разговора. Он занимает площадь не более четырех квадратных метров, а на малых подводных лодках – и того меньше. На ограниченном пространстве, занятом электроплитой, столовой посудой и кухонной утварью, кок должен приготовить еду для сорока, пятидесяти, а на больших лодках – для шестидесяти человек. Что выделывают коки – граничит с чудом. Мало того, что они готовят для команды вкусную и питательную еду, они еще часто умудряются делать два, три, а в праздники и четыре блюда.
   И еще об одном.
   Пользование гальюном (туалетом) на лодке регулируется красным светом светофора. На больших лодках их было два, но тогда как один использовался по прямому назначению, другой был завален ящиками и банками с провизией.
   В течение долгих недель пребывания в море мысли невольно концентрируются на этом заведении.
   Вот что говорит по этому поводу Дитер Хайлльманн, бывший старпом, а теперь адвокат:

   «Нас было больше сорока, и, когда один заходил, загорался красный свет – самый наглый и неуместный из всех красных светов. Он светился в носу отсека, в старшинской столовой, в офицерской кают-компании, в рубке радистов и в центральном отсеке. Он отражался в дереве рундуков, в металле, в картинках. Он горел и горел не мигая, словно вечно, и тем более немигающе и вечно, если человек ждал, когда же он погаснет. Для старшины рулевых в центральном посту жизнь была несладкой. Он не видел маленького красного огня, десять – пятнадцать раз на день он выглядывал из-за переборки и спрашивал монотонным голосом: „Как там красный свет?“
   Уже спустя долгое время после того, как я забыл все это и могу пользоваться законным случаем когда хочу, я всегда буду помнить этот вопрос на дрожащих губах сорока человек: „Как там красный свет?“»

   О Вольфганге Люте, одном из двух моряков, награжденных Рыцарским крестом с бриллиантами, говорят, что он использовал это крохотное заведение на судне для того, чтобы вывешивать там бюллетень корабельных новостей, а иногда и приказы по экипажу, а также объявления о мелких наказаниях, которые ему приходилось иногда давать. Лют, обладавший острым чувством юмора и глубоким пониманием психологии, говорил: «Там мои люди в благословенной тишине имеют время и возможность поразмышлять над приказами и указаниями, которые дает командир».
* * *
   Оккупация Норвегии и поражения Франции, Нидерландов и Бельгии, последовавшие вскоре за поражением Норвегии, возымели тяжелые последствия для противолодочной обороны Британии. Во время попыток перебросить свои войска из-под Дюнкерка назад в Англию британцы потеряли много малых противолодочных кораблей. В результате в течение довольно длительного времени конвоям стали придавать гораздо более слабое охранение.
   А для германского подводного флота ворота в Атлантику были распахнуты настежь что на севере, что на юге. Германия распоряжалась всем европейским побережьем от мыса Нордкап до Бискайского залива. Норвежские порты Берген, Тронхейм, Кристиансунн и Нарвик, французские Брест, Лорьян, Бордо, Ла-Рошель и Сен-Назер стали базами германских подводных лодок. Шли тайные переговоры с итальянцами с целью получения баз в Средиземном море. Япония тоже согласилась, хотя и с колебаниями и скорее неохотно, разрешить германским подлодкам заходить в японские порты, пользоваться доками и получать экипировку.
   Британские власти признавали, что ситуация «очень тяжелая», а иностранные наблюдатели предрекали падение Британии, последнего бастиона в Западной и Южной Европе, противостоящего странам Оси.
   Дёниц располагал теперь широким выбором баз, облегчавшим набеги в Атлантику. Но у него не было достаточного количества лодок, чтобы использовать все эти базы с такой нагрузкой, с которой ему хотелось бы.
   Теперь лодки преподнесли противнику сюрприз в виде новой тактики. Ограниченное количество кораблей добилось таких успехов, что казалось, будто целые стаи этих серых волков рыщут на самых жизненно важных участках морских коммуникаций. Днем на конвои больше не нападали. Лодки держались за конвоем до темноты, скликали по радио другие лодки и затем уже наносили среди ночи согласованный удар.
   «Их смелость изумляет, их навигационное мастерство и морское искусство восхищают», – искренне признавали британские власти, испытывавшие обеспокоенность на грани отчаяния по поводу очевидной безнадежности ситуации, в которой они очутились. 17 августа 1940 года вся акватория вокруг Британских островов до 60° северной широты и 20° западной долготы была объявлена зоной неограниченной подводной войны.
   Из пятидесяти девяти судов, потопленных в сентябре 1940 года, не менее сорока были транспортами, шедшими в составе конвоев.
* * *
   Когда после долгих ожиданий Германия ввела в строй лодки новых конструкций, положение Британии стало опасным до крайности. Месяц за месяцем список потопленных судов рос. В октябре было потоплено шестьдесят три судна общим водоизмещением 352 000 тонн. Во время полнолуния два конвоя, выражаясь словами британской прессы, были «буквально разорваны на куски». «Волчьи стаи», как жители островов начали называть флотилии подводных лодок, с жадностью врывались в беспорядочные стада судов всех классов и размеров, понуро ковылявших через океан. Некоторые командиры лодок отошли от тактики, к которой были приучены ранее, – занимать позицию с внешней стороны охранения и стрелять по конвою веером торпед. Лейтенант Кречмер – Отто Молчаливый – выработал свои собственные методы. Ночью он всплывал, под покровом темноты прорывался сквозь кольцо кораблей охранения и прокрадывался, словно волк в стадо, в середину конвоя. «Одно судно – одна торпеда» – таков был девиз, который принес ему быстрый и впечатляющий успех. Пока другие командиры разбирались, где эсминцы и где грузовые суда, он располагался между колоннами транспортов и уничтожал их один за другим. Только позже, когда уже было слишком поздно, эта тактика была принята и другими командирами и ей стали обучать на тактических учениях.
   В ответ на безотлагательные и отчаянные просьбы из Британии Соединенные Штаты обменяли пятьдесят своих эсминцев на право пользования базами в Вест-Индии.
   Назрело, казалось, время удушить Британские острова, перерезав все основные каналы поставок продовольствия и военных материалов. Угроза, с которой Британия выступила против Германии при объявлении войны, подействовала как бумеранг. Не Германии, а Британии приходилось затягивать пояс.
   С начала войны было потоплено 1026 британских, союзных и нейтральных судов общим водоизмещением приблизительно четыре миллиона тонн. 568 из этого числа носили британский флаг. Не все из них, конечно, стали жертвами подводных лодок. Германские надводные корабли и авиация внесли свой, хотя и гораздо более скромный, но значительный вклад.
   Еще в одном вопросе Британии пришлось стать должником. С разрешения датского правительства в эмиграции британцы организовали военно-воздушные базы в Исландии.[10] Благодаря этому был ликвидирован провал в обеспечении безопасности северной части Атлантики, морских коммуникаций на подходе к Британии, или, как их называли, «западных подходов». Попытки убедить Эйре предоставить такие базы не удались. Ирландская Республика настаивала на сохранении своего нейтралитета, и это стремление нашло уважение со стороны британского военного кабинета.
* * *
   Появление германских подводных лодок у берегов Западной Африки явилось неожиданностью. Сразу были потоплены четыре транспорта. В ноябре оказался атакованным еще один конвой, и шесть его судов затонуло. В этом же ноябре тяжелый крейсер «Шеер» напал на конвой из тридцати семи транспортов, следовавших из американского Галифакса в сопровождении британского вспомогательного крейсера «Джервис Бэй». О приближении этого конвоя сообщила германская служба радиоперехвата. Во время нападения конвой еще находился вне зоны действия своей береговой авиации, а корабли эскорта шли к конвою с юга и еще не успели подойти.
   Так что 1940 год закончился для Германии на высокой ноте.
* * *
   Правда, 1940 год не оправдал всех ожиданий командования германского подводного флота. Недостаточное количество лодок было одной из причин. Но для британцев это был год глубоких и горьких разочарований.
   Но это вовсе не повергло их в уныние. Напротив, неудачи пробудили в них неукротимую смелость, которая является фундаментом англосаксонского характера.
   А в Германии вышло специальное коммюнике верховного командования, которое порождало в людях чувство уверенности и ощущение того, что теперь с ними уже ничего не случится.
   Хотя официальные данные о потерях среди подводников не публиковались, но некоторые подробности выплыли наружу, они показывали, что при достигнутых успехах и возросшем числе подводных лодок, участвующих в боевых действиях, потери оказались удовлетворительно малы. Список потерь за весь 1940 год составил девятнадцать подводных лодок.
   С начала войны было потеряно двадцать семь лодок – в среднем полторы лодки в месяц – сравнительно небольшое количество.

Часть третья. 1941 год

Глава 6
Отто Кречмер и Гюнтер Прин

   Начало большого наступления подводных лодок. Группы, которые вели боевые действия в Атлантике, получили усиление. «Серые волки» появились теперь и в Средиземном море, пробиваясь на свои боевые позиции группами через Гибралтарский пролив. Существенный прогресс принесло взаимодействие с авиацией. Когда появилась необходимость, Геринг предоставил для разведывательных целей бомбардировщики типа «кондор» дальнего радиуса действия, но собственной авиации у флота пока не было, Дёниц зависел от доброй воли командования люфтваффе. Часто лодки, действовавшие на необъятных просторах Атлантики, были вынуждены в поиске конвоев полагаться только на собственные усилия. Эти вечные поиски отнимали много драгоценного времени. Многие лодки возвращались на базу с полным комплектом торпед, вынужденные прервать операцию из-за истощения топливных систерн.
   Королевские ВВС, вооруженные новыми глубинными бомбами, добились первого успеха. 6 января 1941 года «сандерленд», пилотируемый лейтенантом Бейкером, западнее мыса Рот потопил итальянскую подводную лодку. Когда появился самолет, итальянцы попытались спастись погружением, но их настигли две 250-фунтовые глубинные бомбы. Час спустя поверхность моря в этом районе покрылась толстым слоем топлива.
   В марте германский подводный флот понес самые тяжелые потери за все время с начала применения тактики «волчьих стай». Было потоплено шесть лодок, и среди их командиров оказались Прин («U-47»), Шепке («U-100») и Кречмер («U-99»). Вопреки всем слухам, Прин остался в море. Вот рассказ Отто Кречмера, который с 350 000 тонн стал королем тоннажа Второй мировой войны и в конце пятидесятых был командующим бундесмарине – ВМФ ФРГ.
* * *
   «– Гюнтер, подыщи там мне конвой!
   Это были последние слова, которые я сказал Гюнтеру Прину, когда 20 февраля он уходил с базы в Лорьяне на своей „U-47“, в то время как я оставался в порту, занимаясь погрузкой провизии и боеприпасов. Было обычное представление – оркестр, лес машущих рук и масса пожеланий удачи и счастливого возвращения.
   Прин стоял на мостике в своей новой кожаной куртке, счастливый и с тем же восторженным, бесхитростным выражением лица. Но в душе он был человеком серьезным и ответственным за судьбу вверенных его заботам людей. „Старые добрые дни“ первых месяцев войны стали к этому времени не более чем туманными воспоминаниями.
   Два дня спустя я последовал за Прином через Бискайский залив и скоро услышал, что Прин сдержал свое слово насчет конвоя для меня. Он вышел на конвой, который шел курсом на юго-запад из Англии в Америку. Прин держался за конвоем, и благодаря его сообщениям, которые он передавал по радио с регулярными интервалами „всем заинтересованным“, мы могли держать курс прямо на конвой.
   Море было бурным. Тяжелые волны перекатывались через лодку. Промокшие до нитки, с глазами, раздраженными соленой морской водой, стояли мы на мостике. Когда появлялось солнце или ночью в просвете облаков выглядывала какая-нибудь звезда, мы уточняли свое местоположение, но такие случаи выпадали редко, и действовать приходилось молниеносно. Петерсен был штурманом первоклассным, и я изумлялся, видя, как орудует он своим секстантом, замеряя угол высоты светила, в самых скверных погодных условиях.
   Потом море успокоилось, остались лишь длинные, тяжелые и высокие валы. Нас все более окутывал туман.
   По нашим прикидкам, мы должны были уже находиться вблизи конвоя, о котором сообщал Прин. И действительно, вскоре мы услышали его в гидрофоны.
   Гидрофоны дали нам более или менее точный пеленг конвоя. Если судить по силе звука, конвой не должен был в данный момент находиться далеко от нас. Примерно в это время я увидел прямо по курсу черную рубку подводной лодки, а далее силуэты торгового судна и двух эсминцев, которые как раз в этот момент производили разворот в сторону лодки.
   Выпал редкий случай – в такой ситуации встретить друга в море. Перед нами была лодка Прина. Эсминцы вынудили нас погрузиться. Но мы по-прежнему поддерживали контакт с конвоем.
   Прин скоро добился побед.
   Одна из моих атак тоже достигла цели, но потом нас отогнали глубинными бомбами. Мне повезло, а Прин попал под бомбежку.
   Позже, когда наша лодка проходила по месту, где разворачивались события, я увидел несколько горящих судов. Немецкая авиация получила от командования подводного флота сообщения Прина и атаковала конвой, здорово потрепав его. Это был один из редких случаев отличного взаимодействия подводных лодок и авиации, когда летчики сумели завершить дело, начатое подводниками, которым помешала контратака эсминцев.
   К этому времени я потерял контакт с Прином и взял курс на район, куда меня направило командование, которое иногда назначало каждому из нас специальный район с целью ведения там разведки на как можно большей площади. При обнаружении конвоя лодки собирались и проводили в жизнь свою тактику „волчьей стаи“.
   Поскольку в эту войну радиограммы на лодки из штаба можно было посылать, даже если лодки находились в подводном положении и контакт все время поддерживался, то боевые действия подводных лодок могли направляться и контролироваться высоким руководством. Так называемые сверхдлинные волны – от 12 до 20 тысяч метров – это единственные частоты волн, которые проникают под воду на значительную глубину. Для нормальной связи мы пользовались короткими волнами, длиной что-то между 20 и 80 метрами.
   Направляясь в заданный район между Исландией и Ирландией, я получил радиограмму произвести широкую разведку района во взаимодействии с другими лодками. Когда разведка закончилась, я снова встретил Прина. Погода снова испортилась, так что мы не смогли сблизиться до дистанции, на которой можно было бы обменяться словами.
   Мы обменялись несколькими дружескими фразами по Морзе и разошлись в назначенные нам районы.
   Вскоре после этого Прин дал радиограмму, что на выходе из Северного пролива между Англией и Ирландией появился конвой, идущий северо-западным курсом. Уже стемнело, я изменил курс для выхода на новый конвой, а когда подошел к нему, было около полуночи. Прин тем временем уже начал атаковать конвой и имел несколько попаданий. В своей радиограмме он оценил свои победы в 26 000 тонн. Его атаки, безусловно, заставили корабли охранения насторожиться, и о внезапном нападении уже не могло быть и речи. Но и в этих условиях я под покровом ночи смог пройти в надводном положении с головы конвоя сквозь охранение эсминцев, следуя своей тактике проникновения в середину каравана.
   Здесь было вполне безопасно. Никто из командиров эсминцев противника не мог тогда ожидать, что какая-нибудь немецкая лодка осмелится занять позицию между колоннами транспортов. Я нанес удары по паре сухогрузов и одному или двум танкерам.
   Прин снова атаковал, потом атаковали Матц, „U-70“, и Эккерманн, „U-А“, которые наконец тоже подошли к месту боя. Конвой оставил за собой ужасающую сцену тонущих и пылающих судов, разлившегося горящего топлива.
   7 марта в 4.24 Прин снова сообщил координаты, скорость и курс конвоя.
   После этого мы его не слышали, а вскоре эсминцы эскорта вынудили меня погрузиться. Даже когда позже мы ничего не слышали от Прина, мы практически не обеспокоились. Считали, что он глубоко погрузился, спасаясь от глубинных бомб. Или у него вышла из строя радиостанция. Нас с Матцем тоже искали эсминцы, ходившие над нашими головами. Причем Матцу пришлось похуже, чем мне. После двух часов такой жизни я снова всплыл.
   В 6.50 Матц сообщил о повреждении боевой рубки. Потом эсминцы снова загнали нас обоих в глубину. И на этот раз мне удалось оказаться в стороне от разрывов глубинных бомб. Они доставались Матцу, который был рядом со мной. Его лодка получила серьезные повреждения и в конце концов затонула. Сам Матц и большая часть его команды попали в плен.
   Бомбежка длилась целых девять часов! Прекратилась она только около 17.00, и я решил осторожно всплыть.
   Дёниц по радио приказал мне постараться прикончить одно судно, которое я ночью торпедировал, но не потопил. Тем временем наша служба радиоперехвата расшифровала радиограммы судна. Это была норвежская плавучая китобойная фабрика „Терье Викен“. Судно просило помощи, сообщало, что имеет попадание по центру и что поступает вода. Что ж, этот приказ соответствовал моим планам, я все равно хотел еще раз осмотреть поле боя.
   А штаб подводного флота все вызывал и вызывал Прина. Но от самого Прина ответа так и не было.
   Придя на место недавнего сражения, я не обнаружил никаких следов норвежского китобоя. Я предположил, что он успел пойти на дно за это время. Но на том месте ходил эсминец. Вероятно, он снимал команду с китобоя. Эсминец заметил меня, я едва успел уйти на глубину.
   Ночью мы загрузили торпеды в торпедные аппараты, дело это нескорое и трудоемкое. В процессе этого мы получили радиограмму от Лемпа, „U-110“, который обнаружил вблизи Исландии конвой, следующий курсом на юго-восток, в Канаду.
   Нам опять удалось перехватить конвой. Я снова проник сквозь эскорт и занял свою излюбленную позицию между колоннами транспортов. Я расстрелял все наличные торпеды и поразил танкеры „Ферм“, „Бедуин“ и „Франш Конте“, а также сухогрузы „Венеция“, „Уайт“ и „Коршем“. После этого взял курс на базу.
   По пути я проходил над Паршивой банкой – это буквальный перевод названия отмели к югу от Исландии. Для нас эта банка оказалась поистине паршивой, потому что здесь я попал в когти сразу целой группы эсминцев. Лодка была сильно повреждена взрывами глубинных бомб. Топливные систерны стали давать течь,[11] винты отказали, и мне пришлось всплыть – или навсегда уйти на дно. Когда я всплыл, один из эсминцев находился в превосходной позиции, чтобы произвести по нему выстрел. Но если бы даже у нас была хоть одна торпеда, мы не смогли бы выстрелить, так как у нас не осталось и сжатого воздуха.[12] Два эсминца открыли огонь. Делать было нечего – мы покинули лодку. Мой механик, который снова спустился вниз, чтобы ускорить процесс затопления, погиб при исполнении своих обязанностей.
   Эсминец „Уокер“ взял нас всех на борт. Там я узнал, что эсминец группы „Вэнок“ действительно за несколько минут до этого протаранил и потопил подводную лодку „U-100“ (Шепке). Самого Шепке постиг трагический конец. Его лодка была в надводном положении и неуправляема, когда эсминец протаранил ее. Шепке раздавило носом эсминца, так как удар пришелся между мостиком и перископом, где он и находился.
   На борту „Уокера“ к нам относились превосходно. К моему изумлению, мне предоставили каюту командира. Вечером меня ждал новый сюрприз: в салон командира один за другим для встречи со мной стали приходить капитаны судов, которые мы потопили. И этим просоленным морским волкам, великим морякам и большим людям, отвели для сна общий салон, в то время как мне, немцу и врагу, предоставили каюту.
   Британские капитаны вели себя с нами великолепно. Для них мы были моряками – жертвами кораблекрушения. В христианском морском духе, в котором они выросли, состарились и поседели, они делились с нами табаком и сигаретами, дружески заботились, чтобы я не знал ни в чем недостатка. Вечером, чтобы избегать разговоров, без которых мужчины вполне могут обойтись, мы играли в бридж. Пару партий сыграл с нами и корабельный врач.
   Нас высадили на берег в Ливерпуле, потом отвезли в прелестный загородный дом под Лондоном. Этот маленький рай был организован отнюдь не для нашего удовольствия. По существу, это был один из лагерей предварительного допроса. В комнатах, где мы и нам подобные считали, что находимся в одиночестве, были установлены микрофоны, и каждое произнесенное слово записывалось на пленку и изучалось.
   Однажды ко мне пришел британский офицер и пригласил сопровождать его к командующему службой борьбы с подводными лодками.
   Возникли трудности с подысканием для меня подходящего цивильного костюма для встречи с капитаном 1-го ранга Гризи (в тогдашнем его звании). Наконец на офицерском складе нашли кое-что подходящее, за исключением пары ботинок, которые подошли бы на мою ногу. Но и эта проблема решилась. Один офицер из группы, работавшей с нами, лейтенант флота, вскочил, встал рядом со мной и сравнил наши ступни. Видя, что они примерно одного размера, он сбросил ботинки и предложил их мне. Ботинки подошли идеально.
   По дороге сопровождавший меня лейтенант рассказал мне, что поначалу капитан 1-го ранга Гризи намеревался принять меня официально в адмиралтействе, однако потом поменял этот вариант на „частное“ приглашение в свою штаб-квартиру, занимавшую целый этаж. Лейтенант заговорил о Прине.
   Лейтенант, очевидно, уже разговаривал до этого с офицерами с эсминца „Вулверин“ („Росомаха“), потопившего „U-47“, или, по крайней мере, читал отчет об операции. По его словам, лодка была обнаружена рядом с конвоем и забросана глубинными бомбами. Правда, после проведения второй серии бомбардировок не было никаких признаков поражения. Но вскоре после этого поверхность моря была потревожена страшным взрывом, сопровождаемым оранжевой вспышкой. Не нашли ничего – ни дощечки, ни облицовки корпуса, ни нефтяных пятен. Но „Asdic“ уже ничего не показывал.
   Рассказывая, мой сопровождающий краем глаза посматривал на меня, желая увидеть мою реакцию.
   Единственное, что сказал я, – что этот последующий взрыв кажется мне необычным и оранжевый цвет взрыва – тоже.
   Прием у директора службы противолодочной войны можно описать почти как встречу старых друзей, она прошла отнюдь не в формальных рамках…
   Мы говорили на общие, внешне безобидные темы, но, как сказал мне после войны адмирал сэр Джордж Гризи, в беседу вкралось несколько прощупывающих вопросов насчет Дёница. Потом я услышал точный отчет о всех моих операциях в Атлантике.
   Все, что он сказал, было верно, у меня даже мурашки пробежали по коже, и я с трудом сохранил спокойствие, сказав с вежливой улыбкой:
   – Действительно, очень интересно.
   – Интересно?
   – Конечно, вы не ожидаете, что я буду вносить уточнения. Многое здесь неверно. Но людям свойственно ошибаться.
   – Конечно, мой дорогой Кречмер, конечно, это так. Я не собираюсь выведывать у вас секреты. Все, чего я хотел, так это лично познакомиться с одним из самых известных германских командиров-подводников. Просто хотел посмотреть, что это за офицеры и люди, которые противостоят нам. Я могу только высказать свои поздравления и выразить восхищение вашими подвигами, капитан Кречмер. Вы знаете, мы не можем понять, как вашим ребятам удается оставаться в надводном положении даже в скверную погоду… – Капитан 1-го ранга Гризи сделал паузу. – Причем вы можете атаковать и топить суда при погоде, при которой любой моряк думает только о том, как кораблю выстоять в шторм.
   Что я мог ответить? Я вышел из положения, задав вопрос в свою очередь:
   – Но ваши командиры подводных лодок тоже первоклассные моряки, моряки до мозга костей. Вы действительно находите это странным, что мы выходим в море в плохую погоду? Ваши ребята тоже не погружаются, когда преследуют цель…
   – Ошибаетесь. Еще как погружаются, когда такая погода, какая была на протяжении этих последних нескольких недель.
   Гризи просто не мог понять, как вообще можно брать пеленги с мостика подводной лодки, которую швыряет во все стороны. Его удивление было неподдельным и искренним».
* * *
   А что случилось с «U-70» после первых интенсивных ударов по ней, во время которых подводная лодка была сильно повреждена?
   О последних часах «U-70» ее командир, теперь доктор Йоахим Матц, пишет следующее:

   «Тем временем мы сели с механиком и стали думать, сколько сможем продержаться под водой. Вывод получился не слишком обнадеживающим.
   Если все пойдет хорошо, то мы сможем продержаться до второй половины дня. Больше батареи не выдержат. Мы израсходовали слишком много электроэнергии на вынужденные всплытия. Но, как обычно, техники осторожничают в оценках и оставляют за душой немножко. Так что мне показалось, что мы продержимся до вечера. Уходить в подводном положении было бессмысленным занятием.
   И сжатого воздуха у нас было тоже мало, мы израсходовали его слишком много во время неоднократных всплытий, а времени набирать воздуха у нас не было.
   И на глубине около 90 метров мы стали ждать новой порции глубинных бомб. Опыт научил нас, что на этой глубине мы были в относительной безопасности. Но надо было иметь терпение, много терпения, а потом – еще больше терпения.
   Инициативой теперь владели британцы, которые могли преспокойно сидеть там наверху и каждые полчаса или около того сбрасывать порции глубинных бомб.
   В лодке все было спокойно. Не занятые на вахте лежали в койках и ждали. В каждой важной точке находился вахтенный. В центральном посту старина Герхард Валь не спускал глаз с глубиномера. Лодка устойчиво держалась на глубине 90 метров, легкое движение горизонтальных рулей помогало ей в этом. Жужжание винтов было столь слабым, что его вряд ли удалось бы услышать. Они давали нам скорость хода между одним и двумя узлами. Гирокомпас перед рулевым еле шевелился, и рулевому было легко держать курс. Только старшина-радист на гидрофонах находился в постоянном напряжении, чтобы вовремя успеть предупредить об очередном приближении противника.
   Потом они снова стали приближаться! Сверлящий шум винтов становился все отчетливее. Пеленг оставался неизменным, а это значило, что эсминец идет точно на нас. Потом мы услышали ритмичные удары винтов над головой. Двадцать секунд давящей абсолютной тишины – и беспорядочный гром разрывов очередной партии глубинных бомб вокруг нас. Корабль вздрагивал, содрогался от носа до кормы, открывались дверцы рундучков и приборов, со звоном билось стекло, но серьезного ущерба мы, слава богу, не понесли. Из разных отсеков в центральный пост стекались спокойные доклады. Механик немигающим взором наблюдал за своими приборами. Пока что все было в норме.
   Все, кроме проклятой течи в шахте пеленгатора, которая стала весьма серьезной. Трюмные постарались законопатить ее, но на такой глубине их попытки, увы, обречены, давление воды слишком велико.
   Час за часом проходили в молчании, прерываемом шумом винтов и взрывами новых атак противника.
   Со стоическим спокойствием штурман отмечал на прокладочном столе каждую взорвавшуюся глубинную бомбу и в скобках – залп бомб.
   Если бы не эта проклятая течь, я пошел бы вздремнуть в свою каюту.
   Прошли еще часы, минутная стрелка еле плелась по циферблату. Мы жили ожиданием вечера. С этой течью ждать вечно мы не могли.
   Нечего делать, надо удалять воду из внутренних систерн, чтобы обеспечить стабильный вес и дифферентовку лодки. Литр за литром, ведро за ведром вода продолжала просачиваться в лодку. Помимо течи в шахте пеленгатора должны были открыться еще какие-нибудь мелкие течи. Иначе трудно было объяснить тот факт, что лодка постепенно становилась все тяжелее.
   Часы показывали половину двенадцатого, мы находились под водой пять часов. Работяга штурман насчитал уже на своей карте более пятидесяти взрывов.
   Механику уже с трудом удавалось удерживать лодку на постоянной глубине. Количество поступающей воды становилось весьма чувствительным. Мы запускали помпы, но крайне осторожно, чтобы не вызывать большого шума.
   Несмотря на наличие гидроакустической аппаратуры у противника, я все время пытался понять, не удалось ли нам благодаря многочисленным изменениям курса ускользнуть от преследователей. Чтобы попытаться уйти, я после каждой бомбардировки на короткое время прибавлял скорости. Если же мы собирались продержаться до вечера, то следовало бы экономить каждую частицу электроэнергии.
   Мы упорно продолжали наш путь. Каждую четверть часа механик был вынужден давать пузырь сжатого воздуха в балластные систерны, чтобы облегчить лодку, потому что систерны внутри прочного корпуса давно были осушены. В трюмах вода плескалась уже самым угрожающим образом, а на глубине 90 метров и больше помпы действовали неэффективно. Да и работать помпами все время мы не решались. Так и продолжали ползти. Несмотря на такую ситуацию, на лодке царила атмосфера уверенности.
   Оператор гидрофонов доложил, что слышит на поверхности вблизи нас только один корабль. А два другие? Ушли? Неужели бросили преследование? Чье упорство взяло верх? Наше или наших преследователей?
   Что ж, если все зависит от упорства, тогда еще ничего. Нам, подводникам, упорства не занимать. Но нужно было любой ценой избежать всякого дальнейшего ущерба, потому что лодка и так получила по полной мере и большего не могла себе позволить.
   12.00. Мы уже упираемся полдня, осталась вторая половина. Хотелось бы, чтобы нам выпала трудная удача. Хотя, надо сказать, корабль был уже не в форме. Палуба усеяна разбитым стеклом, от сотрясений в результате бомбежек попадало все, что не было прочно закреплено. Высыпалось содержимое всяких рундучков, ящичков, шкафчиков. Но если бы только это!
   Важно было поддержать корабль, который служил нам до этого верой и правдой, на нужной глубине и предотвратить поступление внутрь слишком большого количества воды.
   12.10. С гидрофонов докладывают:
   – Приближается эсминец.
   Почти в это же время до нас доносится шум винтов. Вот шум уже над нами, уже уходит, и все мы ждем взрывов.
   – Скрестите пальцы, парни! Будем надеяться, что мы ушли от них!
   И тут лодку из конца в конец снова сотрясают взрывы. Залп был хорошо распределен, как мы чувствуем. Наши глаза прикованы к приборам. Господи, что же это! Мы начинаем быстро погружаться. Стрелка глубиномера неумолимо ползет вправо. 110 метров… 115… 120… 130… 140 метров… Скорость погружения возрастает. В это время поступает доклад из кормовой части центрального поста:
   – Течь!
   Следует моя команда:
   – Оба мотора полный вперед! Горизонтальные рули предельно на всплытие! Всем в корму!
   Остановит ли это погружение лодки, или мы так и пойдем дальше? А глубина под нами составляла 3000 метров. Это слишком много даже для нас.
   Все свободные от прямых обязанностей устремились через переборки в корму, чтобы центр тяжести перенесся на корму и нос стал легче. Легким рывком глубиномер достиг отметки 200 метров – максимально допустимой глубины – и заколебался. На несколько мгновений, каждое из которых казалось часом, стрелка замерла, задрожала. Тем временем взвыли моторы.
   Потом стрелка глубиномера снова задвигалась. 180 метров… 170… 150…
   Теперь лодка стала всплывать с возрастающей скоростью. Нет, упаси боже, нам и этого не надо! Там наверху наши друзья так ждут нас. Любым способом надо остановить лодку, да поскорее, и удерживать ее на 90 метрах. Конечно, этим не кончится. А пока – всем в нос, чтобы снова поставить лодку на ровный киль.
   – Уменьшить ход! Оба мотора – малый вперед!
   Мы уже достигли 110 метров, а лодка пока шла вверх. Тогда надо больше веса перенести в нос. Надо остановить всплытие. Но сейчас мы пытались заказывать музыку, не спрашивая того, кто платит. Сказал свое слово воздух, перемещающийся в балластных систернах. Не успели мы поставить лодку на ровный киль, как нос стал снова тяжелее и лодка невольно пошла на глубину. Через несколько секунд глубиномер опять показывал 140 метров, 150…
   Снова приказываю:
   – Команда – в корму!
   Люди на горизонтальных рулях, работая уже вручную, действовали с бешеной энергией. Механик делал все, что в его силах, чтобы сохранить управление кораблем.
   Наконец на глубине ниже 180 метров движение вниз было остановлено. Еще пузырь из хилых запасов сжатого воздуха в балластные систерны!
   Вздох облегчения прошел по команде. Мы снова восстановили контроль над лодкой. Теперь-то уж мы наверняка получим передышку, наверняка сможем удерживать лодку на глубине 90 метров.
   Увы – тщетные надежды! Не успела лодка принять ровный киль, как снова стала клевать носом. Выпущен последний сжатый воздух, 60 фунтов, последний запас. Главный клапан остался открытым, не осталось нисколько воздуха, чтобы управлять кораблем. Теперь все зависит от моторов.
   С необычайной ясностью я вдруг осознал, что наша жизнь висит на волоске. Я лицом к лицу оказался с теми редкими мгновениями жизни, когда человек чувствует все огромное бремя ответственности. Досказывать осталось немного.
   Буквально последним усилием электромоторы остановили погружение между 165 и 180 метрами. Медленно корабль выравнивался, нос стал подниматься. Жужжали моторы, экипаж сконцентрировался в корме. За исключением отдельных слов команды, не раздавалось ни звука. Ни один человек в этом прекрасном экипаже не произнес ни одного лишнего слова. Не было среди них никого, кто не понимал бы, что мы находимся в одной лодке и что пойдем на дно или выплывем вместе.
   Мы продолжали движение вверх, и эффект использования последних запасов сжатого воздуха давал себя знать. Пройдя в третий раз критическую точку, корабль продолжал всплытие, и ничто не могло остановить его.
   – Команде приготовиться оставить корабль!
   Мы не располагали временем. Через какие-то мгновения мы выскочили на поверхность. Появилась мысль открыть люк на мостик и люк камбуза, чтобы команда как можно скорее выбралась на верхнюю палубу.
   Несмотря на мои опасения, все выбрались благополучно. Как только я оказался наверху, сразу увидел рядом с нами эсминец – в действительности это был корвет. Он поднял стрельбу. С мостика на плохом немецком нам закричали:
   – Прыгайте за борт! Я стреляю!
   Они и так стреляли. Правда, ни в кого в эти первые мгновения, насколько я мог видеть, не попали.
   Я приказал команде прыгать за борт. Во главе с офицерами все доплыли до двух плотов, за которые можно было держаться. Конечно, все надели спасательные жилеты. Некоторые из нас оставались на борту. Механика смыло за борт, когда он пытался открыть люк над камбузом, который захлопнуло волной. Британцы вновь открыли стрельбу из пулеметов, пули ложились совсем близко. Почему они не попадали в нас, я не знаю. Думаю, они хотели согнать нас с лодки и высадиться на нее. С их корабля спустили шлюпку. Серьезно поврежденная, лодка оставалась на плаву. Но им ее не взять! А вдруг кто забыл открыть все клапаны? Пока я колебался, Пауль Колльманн – вот молодец! – нырнул в люк, чтобы удостовериться. Слава богу, в следующий момент он вновь был на верхней палубе. Потом я спустился вниз, чтобы бросить последний взгляд. В центральном посту было пусто, царил хаос. Но у меня не было времени разглядывать, я бросил быстрый взгляд на клапаны, убедился, что они открыты, и быстро поднялся на мостик.
   Вся корма лодки уже ушла под воду. Мы прыгнули в море. Когда я был метрах в двадцати пяти от лодки, она встала вертикально, угрожающе задрав на несколько секунд нос, а затем в последний раз погрузилась в глубины Северной Атлантики.
   Двадцать моих товарищей погибли. Недалеко от этого места погибла „U-47“ Прина со всей командой. Только потом я услышал, что британцы первоначально утверждали, будто ночью протаранили лодку Прина, а затем довершили уничтожение глубинными бомбами.
   Товарищеский дух жизни на борту подводной лодки, яркий коллективистский дух, которым она пропитана, остаются для меня одной из самых важных вещей в моей жизни».

Глава 7
Мютцельбургф и Лют, подводные асы

   В начале января Гитлер сделал непродуманное заявление: «Весной начнется наша подводная кампания, и те там увидят, что мы не спим». Черчилль не болтает. Он действует. После этой речи Гитлера он концентрирует всю свою энергию на противодействии угрозе Гитлера интенсифицировать подводную войну. Это он вычеканил фразу: «адмиральское время». Великобритания приступила к переговорам с США.
   В том же январе имела место секретная конференция британских и американских штабов по вопросу об организации американских военно-воздушных и военно-морских баз. В апреле американские корабли официально взяли на себя ответственность за все конвои в пределах 500-мильной зоны у американского побережья. Американские войска были размещены на Ньюфаундленде и в Исландии для поддержки британских противолодочных баз.
   Американец по имени Генри Кейзер представил американскому правительству предложения о революционных переменах в судостроении. Сутью этих предложений было массовое производство судов в помощь Британии.
   Но эти планы пока были чисто теоретическими. Однако время работало на них. Число новых лодок пока намного превосходило число потерь. В месяц немцы собирались вводить семнадцать-восемнадцать лодок, в то время как потери, исключая катастрофический месяц март, составляли в среднем от одной до четырех лодок. С другой стороны, в Британии соотношение между вводимыми в строй судами и все возрастающими потерями было один к трем.
   Битва в Атлантике принимала все более ожесточенный характер. Капитан-лейтенант Мютцельбург был одним из новых асов, сжимавших хватку на горле Британии, подрывая ее линии снабжения. Кречмер попал в плен, но тактика, которая приносила ему успех, – всего он потопил около 350 000 тонн, или общий тоннаж средней морской страны, – продолжала жить.
* * *
   Германская служба радиоперехвата сообщила, что идет груженый конвой из Канады в Британию и подводные лодки собираются к нему.
   «U-203» находилась посреди Атлантики, когда ранним утром гидрофоны поймали шум винтов. По шуму было похоже, будто что-то перемалывают под землей. Мютцельбург, который уже лег спать, быстро вскочил, когда ему принесли информацию. Он быстро посмотрел в перископ, но ничего не обнаружил. Горизонт был чист. Лодка всплыла в надводное положение.
   – Пришлите кока на мостик, – приказал Мютцельбург.
   Кок, мясник по гражданской профессии, парень с грудью шириной в амбарную дверь и спокойствием сенбернара, уже ожидал, что его позовут. Он обладал самым острым зрением на корабле и часто видел невооруженным глазом то, чего вахтенные не замечали в цейссовские бинокли.
   Семьдесят минут шли курсом, указанным гидрофонами.
   Но и кок ничего не видел. А Кампе с гидрофонов докладывал:
   – Шумы усиливаются.
   Прошло еще десять минут. Ничего.
   Через четверть часа кок поднял руку:
   – Верхушки мачт, пеленг 088.
   Сразу все обладатели биноклей обратили окуляры в указанном направлении.
   – Кок, ты уверен, что не ошибся? – спросил Мютцельбург, пошарив по горизонту биноклем.
   Кок обиженно надул щеки, глубоко вздохнул.
   – Нет, герр командир, – ответил он, – я не ошибся. А вот сейчас еще появились.
   Прошло еще пять минут, прежде чем верхняя вахта, вооруженная биноклями, разглядела верхушки мачт. Это был конвой, о котором сообщала служба радиоперехвата.
   Конвой находился в настоящий момент слева на траверзе.[13] По широкой дуге Мютцельбург стал подводить корабль ближе, до тех пор пока не стал различать силуэты отдельных транспортов. Некоторое время Мютцельбург шел параллельным конвою курсом, чтобы уточнить его курс. Конвой делал зигзаги – то есть выполнял заранее запланированные изменения курса через определенные интервалы времени, чтобы избежать поражения со стороны подводных лодок. «U-203» шла соответственно этим изменениям курса, а штурман вычерчивал эту кривую. Таким образом определился средний курс конвоя, информация об этом была передана в штаб, а оттуда пошла на другие подводные лодки в этом районе.
   Только с наступлением темноты Мютцельбург увеличил ход. Под покровом ночи он в надводном положении проскользнул сквозь эскорт эсминцев, на малом ходу бесшумно занял позицию в середине конвоя и пошел параллельным курсом с транспортами.
   На мостике царила тишина, на лодке тоже, только моторы мычали свою привычную мелодию. Лейтенант Хайда, старпом, выбирал цель получше, а сам Мютцельбург разрабатывал генеральный план нападения.
   Слева по борту в какой-нибудь сотне метров от «U-203» шел большой транспорт водоизмещением в 6000 тонн. Казалось, что на лодке слышат шум воды, разрезаемой форштевнем транспорта. Они видели неясные силуэты капитана и его офицеров на фоне ночного неба, которые переходили с одной стороны мостика на другую, то и дело останавливаясь и беспокойно и пристально вглядываясь в горизонт. Это тяжело груженное судно находилось в самом центре конвоя. Капитан, должно быть, чувствовал себя в полной безопасности. Никому на борту транспорта в голову не приходило взглянуть на воду впереди и немного справа и обратить внимание на подозрительную тень или на возникающие под форштевнем лодки предательские белые барашки. Считалось, что подводная лодка не может преодолеть бдительный заслон эсминцев.
   Мютцельбург специально маневрировал в такой близи от транспорта, чтобы укрыться в его акустической тени. Тем временем Хайда выбрал пару транспортов покрупнее. Он наклонился к Мютцельбургу и молча указал ему пальцем на ничего не подозревавшие транспорты. Мютцельбург кивнул. Он тихо спросил центральный, готовы ли торпедные аппараты.
   – Все торпедные аппараты готовы! – поступил ответ.
   Мютцельбург напрягся на мгновение, потом отдал приказ…
   Две торпеды залпом вырвались из аппаратов. Каждая поразила по большому транспорту, которые шли один за другим в третьей колонне по правому борту лодки.
   Ночная тишина разорвалась двумя мощными взрывами. Оба судна затонули. И тут началось!
   Небо осветили ракеты, забегали прожектора, ощупывая море во всех направлениях своими светящимися пальцами.
   Но корабли охранения искали подводные лодки снаружи конвоя. Глубинные бомбы падали и взрывались беспрерывно.
   Мютцельбург продолжал идти внутри конвоя, не подвергаясь угрозам, и спокойно выбирал себе новую жертву. Для усиления боеготовности лодки он сразу же приказал зарядить торпедные аппараты, из которых только что был произведен залп. Двадцать минут спустя офицер-торпедист доложил, что оба аппарата снова готовы к выстрелу.
   Еще трижды «U-203» атаковала одиночными выстрелами. Еще три попадания. Еще три потопленных судна.
   «Одна торпеда – одно судно» – таков был девиз Отто Кречмера, когда он отошел от тактики, заложенной Дёницем, и под собственную ответственность стал проникать в середину конвоев – и доказал эффективность своей тактики яркими успехами. В лице Мютцельбурга Отто Молчаливый нашел своего преемника.
   На лодке Мютцельбурга не было таких людей, которые с холодным сердцем относились бы к тем, кто на торпедированных судах, разламывающихся, горящих, с шипением погружающихся в пучину, с криками отчаяния борется за свою жизнь.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

   По другим источникам, причина «торпедного кризиса» состояла в следующем. Так называемая бесконтактная вертушка, которой были оснащены торпеды, должна была вызывать взрыв именно в тот момент, когда торпеда проходила под килем неприятельского судна. В этом случае торпеда наносила максимальный ущерб. Но стоило торпеде пройти на метр-другой глубже, вертушка не срабатывала. Все дело оказалось в том, что во время норвежской кампании лодки по много часов проводили под водой, отчего часто повышалось давление внутри лодки сверх атмосферного уровня, так как всегда имела место небольшая утечка из воздушных систем среднего и высокого давления. Избыточное давление нарушало работу гидростатического отделения торпеды, из-за чего она уходила глубже, чем следовало. Вдобавок британцы размагничивали многие военные корабли и грузовые суда. Но во время операции в Норвегии эти факты не были известны германскому военно-морскому командованию.

9

10

11

12

13

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →