Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Токио втрое больше ресторанов, отмеченных в «Гиде Мишлена», чем в Париже.

Еще   [X]

 0 

Знак Сокола (Хван Дмитрий)

Годы, проведенные научно-исследовательской экспедицией, пропавшей в далеком прошлом, шли один за другим. Вопреки всем трудностям люди не пали духом, и построенное ими среди сибирской тайги общество окрепло настолько, что заявило о себе не только на многие сотни километров окрест, но и в Европе и в Азии. Люди Соколова принимают у себя переселенцев с Руси, пытаясь встроить их в свое общество. Ангарские послы посетили Московское царство, Датское королевство и Курляндское герцогство, проникли в Корейское государство. Благодаря развитым технологиям ангарцы теперь могут предложить свою помощь и новым союзникам. На реке Сунгари продолжаются периодические стычки с маньчжурами, нередко перерастающие в сражения. Неспокойно и в забайкальских степях – вассалы Цин проверяют на прочность первые городки ангарцев на Селенге. Пока маньчжуры не воспринимают русских всерьез, принимая воинов князя Сокола за северных варваров. Сама же империя Цин крепко завязла в Китае, впереди битва за Пекин и завоевание Китая. Благодаря этому у ангарцев есть шанс в противостоянии с сильным соседом. Вот только согласны ли маньчжуры предоставить его?

Год издания: 2011

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Знак Сокола» также читают:

Предпросмотр книги «Знак Сокола»

Знак Сокола

   Годы, проведенные научно-исследовательской экспедицией, пропавшей в далеком прошлом, шли один за другим. Вопреки всем трудностям люди не пали духом, и построенное ими среди сибирской тайги общество окрепло настолько, что заявило о себе не только на многие сотни километров окрест, но и в Европе и в Азии. Люди Соколова принимают у себя переселенцев с Руси, пытаясь встроить их в свое общество. Ангарские послы посетили Московское царство, Датское королевство и Курляндское герцогство, проникли в Корейское государство. Благодаря развитым технологиям ангарцы теперь могут предложить свою помощь и новым союзникам. На реке Сунгари продолжаются периодические стычки с маньчжурами, нередко перерастающие в сражения. Неспокойно и в забайкальских степях – вассалы Цин проверяют на прочность первые городки ангарцев на Селенге. Пока маньчжуры не воспринимают русских всерьез, принимая воинов князя Сокола за северных варваров. Сама же империя Цин крепко завязла в Китае, впереди битва за Пекин и завоевание Китая. Благодаря этому у ангарцев есть шанс в противостоянии с сильным соседом. Вот только согласны ли маньчжуры предоставить его?


Дмитрий Хван Знак сокола

Глава 1


   К этому дню готовились давно, его продумывали, планировали, даже отодвигали, но он ожидаемо наступил. Ангарскому обществу, уже явственно ступившему на следующий этап развития, он был нужен для внутренней стабилизации. Сейчас, когда родоначальники ангарской государственности – выходцы из Российской Федерации – составляли меньшинство среди населения Ангарии, стало необходимо закрепить то, что для россиян было сводом неписаных правил и норм поведения, под которые подстраивались переселяемые на берега Ангары и Байкала люди, настало время привычки официально оформить в кодексы, законы. Попутно властной верхушкой ангарского социума было решено несколько важных внешнеполитических и экономических вопросов. Главное, правителя Ангарии объявляли царём, и не просто так, по решению кружка товарищей, а сходом всех представителей Ангаро-Амурской державы.
   Перед этим днём в зале собраний было проведено общее собрание россиян, где присутствовало чуть более сотни людей из всех посёлков на Ангаре.
   – Нам нужно нечто большее, чем княжество, если мы будем претендовать на лавры пресвитера Иоанна. Тут нужен комплекс мер, – говорил тогда Радек.
   – Соответственно, нам нужен царь, на императора нам не потянуть. Княжество сделать унитарным, поделённым на воеводства, где должны управлять наши лучшие люди, – продолжал Смирнов.
   – И никаких автономий в будущем! Опыт СССР в этом смысле печален, у нас все люди одинаковые! – жёстко добавил профессор.
   – Верно! – указал пальцем на Радека Саляев. – Вот только где наши гешефты?
   Соколов несколько удивлённо взглянул на улыбающегося татарина:
   – А какие гешефты тебе нужны, Ринат?
   – Я уже говорил, Вячеслав Андреевич! Хотя бы узаконить моё многожёнство.
   – На него и так закрыли глаза! – воскликнул Смирнов. – Хотя я только за. Ясно же, что чем больше у нас будет потомства – тем лучше.
   – Узаконить мы не можем, а закрыть глаза – легко. Ринат, давай так, как есть, и оставим? – предложил Соколов.
   – С нашим дон Жуаном разобрались! – рассмеялся Радек. – Есть ещё человек, который реально меня волнует с точки зрения нашей общей безопасности.
   – Матусевич? – тут же поднял глаза на профессора Вячеслав.
   – Конечно! Хотя Сазонов отзывается о нём очень благожелательно, но у меня всё же есть сомнения в его лояльности.
   – Конечно, для нас было бы проще всего прирезать его втихаря. Но! – Ринат остановил естественный ропот товарищей. – Мы не можем этого сделать по причинам ясным всем тут присутствующим. Вячеслав Андреевич не так давно предлагал определить Игоря на Приморское воеводство, типа подальше от нас. Так?
   – В целом так, – кивнул Соколов, пытаясь понять, куда клонит Саляев.
   – Так вот, – продолжил Ринат. – Я думаю, это в корне неверно. Так как там океан и возможности удрать на корабле какого-нибудь голландца у Игоря могут появиться, тем более он со своими людьми не расстаётся…
   – Ближе к телу, Ринат! – потребовал Радек.
   – Я настаиваю, что Матусевичу, как профессионалу, можно доверить и воеводство, но не Приморское, конечно, а земли на Сунгари, нашем самом опасном направлении. Там ему будет некогда что-либо затевать, но для его профиля – самое оно.
   – Работа по специальности, – согласился Соколов, записывая что-то в свой гроссбух. – Всё верно, Ринат. Спасибо, но я не считаю Игоря опасным для нас человеком. Что у нас дальше, Василий?
   – По гостям: собраны практически все князьки и старейшины ангарских тунгусов и бурят, забайкальских тоже. В Ангарск прибыли с Амура солоны, вместе с Иваном, князем Даурским. И конечно, все наши старосты, начальники цехов и воеводы. Кроме Сазонова, конечно. У него сейчас дел невпроворот, – доложил Новиков. – Готовится наступление на маньчжурских вассалов.
   Кивнув Василию, полковник объявил, что готовы основные законы государства, и предоставил людям для ознакомления Конституцию – уголовный, земельный, семейный и трудовой кодексы, как он сказал. Позже они будут пополняться по мере появления прецедентов. Также было объявлено о начале строительства кафедрального храма Ангарии – Софийского собора.
   – Кстати, а как отреагирует Михаил Фёдорович на нашу попытку узурпировать царский титул? – спросила вдруг Марина Бельская.
   – Марина, – отвечал ей Радек, – тут в округе сейчас царей навалом, иной и ничего, кроме кибиток со стадами, не имеет, а поди же ты – царь! По крайней мере, ничего страшного в связи с этим не случится. Да и сам термин «царь» будет номинальным, так как сейчас он будет использоваться в основном для пропаганды наших новых подданных на Амуре.
   – То есть мы хотим привести дауров, солонов и прочих, имея в планах верхний Амур, к общему знаменателю. А сделать это под единоначалием близкого к ним царя не так сложно. В нашей истории так и получилось, – поддержал профессора полковник Смирнов. – Все местные князьки, что прибыли сейчас в Ангарск, уже готовы признать Вячеслава хоть императором вселенной, если за нами будет стоять реальная сила, за чем дело не станет.
   – Остаётся лишь от нас создавать эту силу, давать картину её присутствия. Сейчас на Амуре у нас уже четыре канонерские лодки с пушками новейшей конструкции, – взял слово Вячеслав. – На Амур отправлены наши воины, прошедшие отличную подготовку. Ангарские тунгусы не идут ни в какое сравнение с представителями амурских народов. Это небо и земля. Это уже наши люди, и они нам помогут. Сазонов и Матусевич имеют всё необходимое, чтобы убрать маньчжурских вассалов – сейчас это задача номер один. Вторая состоит в том, чтобы успеть перекрыть пути выхода маньчжуров на Амур.
   – А как же наша миссия в этом мире, Вячеслав? – С лавки поднялся недавно прибывший из строящегося Нерчинска геолог Роман Векшин.
   – Друзья, – начал Соколов, – я к вам сейчас обращаюсь как к моим товарищам, с которыми мы вместе взвалили на себя эту миссию. Сначала мы просто хотели выжить, устроиться в этом мире. Устроиться по возможности комфортнее, чтобы не ковыряться в грязи и не подыхать от голода, прячась от туземцев. У нас многое получилось, и мы можем себя защитить. Но есть и проблемы. Те, кто хотел просто отсидеться за стенами крепостей и ворчал по поводу нашего проникновения в Европу и на Амур, должны понять простую истину: если вам не нужно лишнего, это не значит, что другим не нужны вы. Рано или поздно за нами придут, возможно, что придут за вашими детьми или внуками, но это будет обязательно. Что из этого вышло, мы узнали от людей Миронова и Игоря Матусевича. Не будем повторять наших же ошибок.
   – А может, это не просто так? – сказала Дарья. – Наше появление тут, потом предостережение, данное нам людьми из иной России? Кто-то о нас заботится… я не понимаю, сложно это для понимания.
   – Я, наконец, попытаюсь объяснить вам ситуацию с Игорем Матусевичем. Вот вы говорите, нам кто-то помогает. Действительно, такое складывается впечатление, когда мы получаем новую информацию.
   Далее Соколов рассказал своим товарищам о разговоре с майором спецназа КГБ Русии. То, что поначалу приняли за властные амбиции Игоря, было его попыткой заставить руководство мифического в его мире княжества принять более интенсивный путь развития государства. В отличие от общества руководству Русии было известно о некогда бывшем на берегах Ангары княжестве, были известны и имена его руководителей, и причины исчезновения этого социума. Припёртая со всех сторон Московской Русью и её данниками, Ангария постепенно, вынуждаемая своим соседом, отдавала Руси продукты своей промышленности, затем учила присылаемых в княжество мастеров. Так за сотню лет было нивелировано то техническое преимущество, что некогда хранило и защищало княжество. Вскоре некоторые воеводы Ангарии начали откалывать подконтрольные себе области от центра, обвиняя Ангарск в его соглашательстве с Москвой.
   – В итоге мы получили две гражданских войны, с последующим захватом княжества казачьими ватагами и солдатскими полками Русии, – ошарашил всех Соколов. – Я не планировал это рассказывать так скоро, но, может, к лучшему то, что пришлось поведать это сейчас.
   – Скажи о начале конца, Вячеслав, – предложил Радек, задумчиво поигрывая карандашом.
   – Немногие из вас его уже видели – не так давно нас посетил сам Дмитрий Андреевич Строганов, маскировавшийся под приказчика. Так вот, начало сотрудничества с этой знаменитой фамилией предопределило конец нашего общества. Нас в итоге просто использовали, хитростью и нахальством.
   Поднялся гул голосов, люди повскакали с мест, выражая своё отношение к ситуации. Причём самое невинное предложение было гнать этого Строганова взашей.
   – Я в принципе так и сделал, – улыбнулся Вячеслав. – И за это предостережение мы должны благодарить Игоря.
   – Я не привык рассуждать на собраниях, друзья, – вступил в разговор Виталий Петрович, один из мастеров с мурманского судоремонтного завода, уже начавший седеть, – я знаю одно: у нас на глазах разрушилось огромное государство. Конечно, я понимаю, смена идео логии, главного курса и всё такое, но это не повод разрывать огромную державу, собиравшуюся веками, на лоскуты. Разрушилась цивилизация духа, сдерживающая до поры своим существованием цивилизацию денег. А сейчас закладывается программа уничтожения нашего общества. И последующее внедрение на берега Байкала группы из другой России опять-таки говорит о том, что нам помогают, дают подсказку, как нам действовать.
   – Виталий прав! Что, если кто-то изменил события в нашем мире? В том, который мы покинули. И сделал это в нарушение каких-то правил? – проговорил Смирнов, поглядывая на Радека.
   Видимо, они уже не раз обсуждали этот вопрос.
   – Наверное, случится нечто, что приведёт к уничтожению нашей цивилизации, и закладывается оно в этом, семнадцатом веке, – сказал профессор. В ответ на поднявшийся гул среди членов экспедиции по поводу этого предположения о крахе цивилизации он сказал: – Я уверен, что такое уже бывало. Именно так, иначе я не вижу смысла каким-то высшим силам нам помогать или что-либо изменять. Да вы сами знаете, что творилось в мире после краха СССР.
   Естественно, помнили все. И волны насилия, охватившие мир, и повылазивших из всех щелей террористов разных мастей, вскормленных чужими руками. Цепочка войн и конфликтов, взаимных упрёков и претензий. Мир встал на путь эскалации насилия. Появлялись ниоткуда разного рода вирусы, нелепо маскирующиеся под разного рода «вывесками».
   – Я не удивлюсь, если тот мир, из которого мы ушли, в скором времени настигнет коллапс всего живого. Не зря люди снова заговорили о конце света как о скором явлении.
   В зале повисла тяжёлая пауза, прерываемая лишь редким покашливанием.
   – Подведём итоги, друзья! – предложил Соколов, поднявшись с места. – Как бы то ни было, перед нами стоит трудная задача – стать кузницей грамотных людей. Мы должны сделать так, чтобы тот человек, что попал к нам, видел в нас образец для подражания. Мы же, в свою очередь, обязаны сделать всё от нас зависящее, чтобы научить этого человека видеть окружающий мир по-ангарски.

   На следующий день.

   Итак, день Ангарского царства наступил. Зал совещаний – стены и сцена были убраны бордовой материей, на сцене и между проходами горели светильники на металлических стойках. Позади сцены был растянут ангарский стяг, а на трибуне прикреплён щит со знаком Сокола. Обстановка в зале и сама процедура допуска действовали сковывающе на местных автохтонов, всем им до сего момента было нужно переодеться в ангарскую одежду-униформу, что подразумевало как минимум баню и мыло. Не все пошли на это, но и такой результат был важен – был определён круг наиболее лояльных Ангарску аборигенов, таких как даур Иван. Конечно, было бы очень приятно увидеть кого-либо от народа айну, про которых Сазонов уже не раз говорил в радиопереговорах. Однако пока средний Амур не взят под контроль и не вычищен от цинских приспешников, контакта с айнами не наладить.
   Был и ещё один, довольно противоречивый вопрос, обговорённый с отцом Кириллом отдельно. Вопрос о номинальной должности главы Ангарской церкви, которая предполагалась для Соколова. Священнику была разъяснена политика Ангарии по поводу узурпации мифа о царе-священнике и о будущих возможных плюсах этой идеи. Карп с сожалением узнал о том, что пресвитера Иоанна на самом деле не было, разве что его предполагаемые прототипы. Скрепя сердце он пошёл на признание Вячеслава, с укором заметив, что это немецкий обычай и негоже его перенимать.
   – Разве что для людей оное надобно, – качал головой священник. – Будь по-вашему, супротив я не встану.
   Церемония не была какой-то особенной, праздника не было, наоборот, процесс был до предела формализован. Сначала Соколов обратился с речью к согражданам. Такого живого общения, как было вчера, на встрече с членами пропавшей во времени экспедиции, уже не было. Сообщил об успехах Ангарии, её продвижении к океану и планах на ближайшее будущее, в частности посольстве к айнам и в Корейское царство.
   Пингау, старейшина большого, по меркам Сунгари, посёлка – под четыре сотни душ, сидел во втором ряду длинных лавок. Откинувшись на мягкую спинку, он ловил шёпот сидящего рядом князька-эвенка, что переводил ему слова его нового князя. Он старался не пропустить ни слова, князь Сокол говорил об удивительных вещах – желает он весь Амур под себя взять.
   «Значит, как и Бомбогор, будет воевать с маньчжурами», – отметил Пингау.
   Что же, у этого князя, может, и получится – огненного боя у него вдосталь, все воины его с ним ходят, даже последний эвенк. Одеты они в одинаковые одежды, даже самые знатные воины не носят на себе боевых украшений. Наверное, князь им запрещает красоваться в лучших нарядах, потому что сам носит скромные одежды. Но всё равно, пусть его воины выучены и послушны, зато они не проявляют должного почтения к своим начальникам. А это нехорошо – простой воин должен бояться своего старшего больше, чем врага, тогда воин не будет трусом в бою. Хотя с такими кораблями, что есть у князя, бояться нечего – Пингау видел два таковых, что стояли у берега Сунгари близ строящейся крепости. Пушки, которые стояли на этих кораблях и которые с них же выгружали на берег, чтобы установить в крепости, говорили о том, что маньчжурам будет непросто выбить этих большеносых лоча и их вассалов оттуда. Пингау провели на один из таких кораблей, на котором оказалось два дома – с прозрачными гладкими окнами, так что старому солону было видно, что там делают эти странные люди. А потом было путешествие по великой реке, от городка к городку, где лоча брали на свой корабль новых амурцев. «Неплохо они укрепились на реке, – подумал тогда Пингау, – маньчжуры так не цеплялись за Амур, как эти воины князя Сокола». Солон пытался оставаться бесстрастным и сохранять отстранённое выражение лица, но ему удавалось это с трудом – слишком уж непостижимы были эти лоча. Он подспудно понимал, что все они: солоны, дауры, эвенки и прочие – не способны уже заявить о себе как о равной стороне и будут лишь разменной монетой у иных сторон. Русские солону нравились больше – они не требовали, а предлагали, не указывали, а спрашивали и к тому же давали хорошие котлы в подарок! Главное было не ошибиться в выборе стороны, и Пингау теперь понимал, что прибился к нужному берегу. Его посёлок, упрятанный в кольцо леса и припёртый с двух сторон невысокими сопками с поросшими кустарником вершинами, находился недалеко от строящейся крепости. Небольшой отряд лоча уже осматривал это место, и его командир остался доволен. После чего он предложил перейти под руку его князя и принести клятву верности в столичном городе его державы. Пингау не стал раздумывать, и поэтому он сейчас находился в этом огромном зале с высокими окнами, обряженный в подаренные ему одежды. Особенно ему пришлись по нраву мягкие сапоги и красного цвета кафтан – будет чем гордиться перед остальными, когда он вернётся домой. Пингау разошлёт гонцов по соседним посёлкам и расскажет собравшимся старикам и о кораблях, что везут людей по реке сами, без гребцов, изрыгая чёрный дым, и об огромном море, которое Пингау пересёк на пути к стране князя Сокола, и о том, что у князя в вассалах множество амурцев, которые служат ему безо всякого страха, а про место, именуемое банья, он им рассказывать не будет. И тогда они будут просить его, Пингау, чтобы он привёл их к людям князя, а хитрый солон тогда потребует у них подарки. Для старшего сына он потребует у Бабонго его красавицу дочку, для второго он спросит оленей, для третьего…
   – Ая! – зашипел Пингау, почувствовав, что его ущипнули.
   – Чего сидишь, тебя зовут! – яростно зашептал сосед Нэми, эвенкийский князёк.
   – Пингау из Тамбори! – грохотом отдалось в ушах солона.
   На негнущихся ногах Пингау поплёлся к возвышению, где сидел князь Сокол, чувствуя, как на него смотрят все, кто был в этом зале. Взгляды жгли его спину, и он удивлялся, как у него хватило сил вообще подняться с места. Его ожидали двое: у одного из них, эвенка, в руках была маленькая ступа, из которой он вынул резную блестящую деревяшку, круглую на конце, и сунул ему в руку. Пингау с удивлением отметил, что навершие этой штуки выполнено в форме медвежьей головы, священного хозяина леса.
   – Прижимай её сюда, Пингау, тут написано твоё имя! – указал ему эвенк на белый лист хаосана, лежавший на подставке. Второй, молодой улыбающийся лоча, пальцем указывал ему место, куда следовало прижать колотушку. Оттиск получился в форме герба князя Сокола, что был посредине его стяга.
   – Хорошо, Пингау! Теперь служи честно своему князю! – воскликнул эвенк, а русский подарил ему отличный широкий нож в богато украшенных ножнах на перевязи.
   – Такой нож стоит многих оленей, – пробормотал старый Пингау изумлённо и пошёл обратно, не обращая внимания на восхищённые взгляды других амурцев.
   – Нэми из Хонгорси! – раздалось снова.
   – Айя-я! – радостно воскликнул сосед Пингау, с ловкостью дикой кошки выскочивший из прохода.
   Так были выкликнуты все те, кто стал вассалом Сокола. Лишь к даурскому царю Ивану и его жене Моголчак подошёл сам князь Сокол, пожал им руки, выразив тем самым своё расположение к его семье.

   Москва, Варварка, палаты английского двора.
   Май 7150 (1642).

   И снова в обеденном зале собрались те, кто осуществлял политику английской короны в Московии. Объяснялось это тем, что часть английской миссии вскоре уезжала в Лондон отчитываться о московских делах.
   – Что докладывать Карлу, ума не приложу! – воздел руки сэр Томас Тассер.
   – Какое вам дело до Карла, Томас? – возразил ему сэр Ричард Худ, глава московской компании. – После великой ремонстрации сейчас всем заправляет парламент.
   – Я не удивлюсь, если у нас будет республика, как у проклятых голландцев, – хрипло проговорил сэр Нэвилл, терзая свою бородку, схожую с королевской.
   – Патрик, а ты что молчишь? – Сэр Томас обратил внимание на сидевшего у камина Дойла. – Думаешь, твоя неудача с ангарскими послами будет единственная? Будь я проклят, если в следующий раз не будет такой же конфузии.
   – Надо делать так, как сказал мне тот ангарский граф, – прийти и поговорить о наших делах. Как принято у честных людей, – проговорил хмурый Патрик, ковыряя кочергой в еле горящих угольях.
   – Ты хочешь найти в Московии честных людей? – рассмеялся Тассер, прихлёбывая вино. – Если кто и есть тут из достойных людей, то они утонут в море варварства. А ангарцы, говорят, одних с ними веры и языка.
   – Так и есть, сэр Томас, – кивнул Патрик, подходя к столу. – Но они сильно отличаются от московитов. Они скорее похожи на выпускников Оксфорда среди толп грязной деревенщины.
   – Даже так? – изумился сэр Ричард. – У них тоже есть университеты?
   – А почему бы им не быть? – пожал плечами Дойл.
   Покидающий на следующей неделе Москву Томас Тассер обещал обратиться к Карлу с просьбой повлиять на царя Михаила, дабы тот позволил англичанам установить сотрудничество с Ангарским княжеством. Если же Карл не обратит на это внимание, а он не обратит, был уверен сэр Томас, то придётся обращаться к парламенту. Среди прочего им придётся показывать и составленный ангарским послом протокол о правонарушении англичан, написанный несомненно на английском языке, но стиль написания и возможное произношение явно отличались от лондонского говора, на котором говорила элита Англии.
   – Как это объяснить? – восклицал Тассер, когда в очередной раз пытался переписать этот документ на удобоваримый для чтения вариант.

   Ангарск. Поздняя осень 7150 (1642).

   «Гром», тянувший баржу, добрался до Владиангарска к первому снегу, это был последний на этот год рейс. Из Енисейска вместе с частью московского посольства Ангарии были доставлены три с половиной сотни человек, преимущественно молодых мужчин, для поселения на Амуре в районах Зейского и Сунгарийского устьев. Среди них было до сотни литвинских полоняников, захваченных отрядами украинных воевод в мелких стычках на границе. Остальными были охочие людишки – нижегородцы, набранные людьми Кузьмина на берегах Волги. Царь же, помимо литвинов, прислал двадцать шесть семей из Пскова и окрестностей, которые были замешаны в каких-то сношениях с Речью Посполитой. Были среди них и люди знатные, родовитые.
   – Вновь Сибирь становится местом ссылки для политических, – заметил по этому поводу Радек.
   – А нам-то что? – хмыкнул Саляев. – Пусть Михаил избавляется от неугодных, ссылая их к нам, чем гноить их по тюрьмам. Или что там у него, застенки?
   Помимо людей Грауль привёз и заказанных Дарьей мурлык – в ящиках пищало, шипело и мяукало около четырёх десятков пушистых бестий. Были доставлены и пара десятков лохматых псов да двенадцать жеребят. Слово своё Михаил Фёдорович сдержал – ангарский путь, обозначенный на картах, обустраивался выделенными для этого царём людьми, правда, за ангарское жалованье. Ну и пусть, не обеднеет Сокол, зато сократится время, проводимое в пути.
   Ну а самым интригующим моментом этого каравана было прибытие пятнадцати семейных священников. Этих колоритных товарищей немедля, ещё в Енисейске, отделили от сопровождавших их дьяка с командой подьячих и без обиняков оставили в сибирском городке, не пустив на «Гром». На этих попов у Соколова были свои, далеко идущие планы – они были необходимы для того, чтобы нести слово Христово среди амурцев, вовлекая их тем самым в русское культурное пространство. Ведь, насколько помнил Вячеслав, крещённые русскими миссионерами алеуты были вернейшими союзниками русских в освоении Северной Америки и даже несли караульную службу в Елизаветинской крепости на Гавайских островах, когда русский баварец Шеффер осваивал острова. И наоборот, если не уделять этому внимания, как поступили в своё время новгородцы со своими данниками в финских лесах, то пришедшие туда со священниками шведы надолго обосновались там, понастроив лютеранских кирх. Некоторые миссионеры плохо кончили, конечно, но общая цель того стоила. Финские провинции так и остались бы в руках Стокгольма, если бы русские воины не отобрали их у шведской короны.
   По прибытии Грауль и Кабаржицкий несколько дней пропадали у Соколова в кабинете, отчитываясь о поездке на Русь. Здесь их, помимо прочего, ждал приятный сюрприз: бурятский князь Шившей, прибыв на собрание вассалов в Ангарске, привёз князю Соколу несколько тюков скрученных листьев давно испрашиваемого им чая. Тюки эти он обменял в ойратском стойбище на железные изделия и оружие, которое получил у казаков Усольцева, строивших Читинский острожек на месте перехода от реки Хилок до реки Ингоды. Теперь чашки с ароматным напитком только и успевали заносить в княжеский кабинет.
   Обсудили мужчины и международное положение Московской Руси. А оно было аховым, впрочем, положение такое было скорее нормальным состоянием их Родины. Москву окружали сплошь недруги – с северо-востока новгородские и псковские земли подпирало Шведское королевство, с запада на смоленские и черниговские пределы засматривалось Польско-Литовское государство, а на юге в славянские земли вцепился клещом кровавый упырь – Крымское ханство. Сотни и сотни тысяч рабов проходили через Перекопский перешеек, попав в грязные руки кочевников-работорговцев. Итогом этого демографического геноцида стали не только миллионы сломанных судеб, но и миллионы нерождённых людей, чьё отсутствие ослабило Русское государство. Хвала великому царю Ивану, который убрал угрозу с востока – усмирил казанцев и заставил их служить Руси, а не совершать разбойничьи набеги на русские земли. Тем самым грозный для врагов Отечества царь открыл для Руси восточные ворота, и в итоге русская волна докатилась до Тихого океана, где казаки Ивана Москвитина основали Охотский острог.
   – Откуда они дошли до Усть-Зейского городка, – заметил Радек.
   – Михаил Фёдорович обещал, что более такого несчастья не учинится, – ответил Кабаржицкий.
   – Хорошо, коли так. Хотя мы пленными тогда разжились неплохо – они уже расселены по ангарским посёлкам. Благодаря этому удалось высвободить пару десятков человек для амурской операции, – сказал Соколов, выбирая из блюдечка фруктовый сахар, сделанный из патоки.
   – Когда начнём, Вячеслав Андреевич? – придвинув чашку с чаем, спросил Павел.
   – Да Сазонов уже, наверное, начал, – ответил Соколов, запивая горячим чаем сахарный кусочек.

   Верховья реки Зеи. Ноябрь 7150 (1642).

   – Огонь! – отняв потёртый бинокль от глаз, прокричал молодой конопатый сержант и махнул красным флажком.
   Батарея, стоявшая на небольшом холме, рявкнула четырьмя выстрелами, один за другим. Привычные к стрельбе олени, стоявшие небольшим стадом поодаль, лишь лениво повели ушами. Буряты-ездовые пушечного грохота испугались больше, потому как в прежних учениях участия не принимали. Сержант Ян Вольский недовольно цыкнул уголком рта, в бинокль было видно, что только лишь два выстрела из четырёх попали в частокол, повалив часть стены и разорвавшись внутри укреплений. Остальные снаряды пропали в земле насыпанного по периметру посёлка вала.
   – Следующий расчёт! – приказал приступить к прицеливанию второй команде артиллеристов капитан из морпехов. Из тех самых, княжеской ближней гвардии, с которыми Сокол общался как с лучшими друзьями.
   Вольский и сам мечтал стать морпехом, но, как ему объяснили ещё в Удинской военной школе, для того, чтобы стать им, надо служить на морском корабле. Ян же, регулярно показывая лучшие результаты в стрельбе из орудия, при выпуске получил чин сержанта артиллерии, а не ефрейтора, как многие, и был назначен командиром батареи. Теперь его семье начислялось сержантское жалованье, пока небольшое, но на этом звании Ян останавливаться не собирался. Его начальником на время Амурской кампании стал капитан-морпех из Новоземельска, который требовал от Вольского, чтобы его подчинённые показывали результаты, схожие с сержантскими. Пока добиться этого не удавалось, но с каждым залпом показатели расчётов были всё лучше. Если вскоре его батарея свалит ворота и разметает часть стены, то, возможно, погоны старшего сержанта будут не за горами.
   Под первый удар ангарской армии попал верхнезейский князь Толга, родственник маньчжурского вассала Балдачи, зятя самого Хуантайцзи Абахая. На новых канонерских лодках «Орочанин» и «Тунгус» по Зее поднялись две сводные роты стрелков, полусотня лучников, собранная из лучших ангарских охотников, и батарея из четырёх пушек с двойными расчётами. То есть к каждой пушке была прикреплена двойная команда обслуги для получения боевого опыта.
   – Миша! – подозвал капитан-морпех командира лучников. – Постарайтесь поджечь правую башню с этой опушки.
   Тунгус кивнул и направился к своим охотникам. Для стрельбы они использовали разработанные полковником Генри Мак-Гроу насадки на стрелы, снаряжённые химическим составом, включающим в себя белый фосфор и соединения щелочных металлов. Ангарцы с энтузиазмом принялись закидывать ими башенку, прикрываемые стрелками, постреливающими на любое движение. Когда проходило определённое время и прогорала предохранительная ткань, тут же начиналась химическая реакция и насадка стрелы ярко вспыхивала, разливая вязкую горючую смесь. Издали казалось, что утыканная стрелами башенка зажглась, словно новогодняя ёлка. Спустя некоторое время, объятая пламенем, она рухнула в обломки левой башни и ворот, уже разбитых меткими выстрелами пушкарей. Всё, укреплений как таковых у посёлка не осталось. А стрелки, поддерживаемые людьми Матусевича, принялись сжимать кольцо вокруг остатков укреплений родового посёлка князца Толги. Охотники пустили ещё десяток горючих стрел с противоположной стороны посёлка. И тут поступила команда – прекратить огонь!
   Из посёлка вышло несколько мужчин. Отбивая то и дело поклоны, они направились к ангарцам. Кстати, утром, когда воины князя Сокола только показались у посёлка, из него попытались убежать несколько десятков человек, в основном женщины и дети. Их перехватили и, посадив на «Тунгуса», отвезли в Усть-Зейскую крепостицу. Оставшийся «Орочанин» блокировал реку и вскоре парой выстрелов отогнал показавшийся из-за излучины реки спешивший на помощь князцу отряд конных лучников из посёлка, который стоял выше по реке. Он был тут же покинут, едва «Орочанин» поднялся к нему.
   Мужчины, сопровождаемые несколькими стрелками, тем временем приближались к стягу Ангарского княжества, установленному немного позади пушечной батареи, на прибрежном холме, поросшем молодым лесом. У пушек их остановили.
   – Толга? – спросил парламентёров молоденький ангарский ефрейтор из переселенцев по наущению одного из морпехов.
   Один из мужчин, с глазами полными страха, вышел чуть вперёд, его и повели на вернувшийся «Орочанин». Остальных же стрелки прогнали обратно, не обращая внимания на их просьбы остаться со своим князем. Пришлось Олесю, вчерашнему енисейскому конюху, на них прикрикнуть. Штатный переводчик Сазонова – тунгус Пётр привёл Толгу в кубрик флагмана амурской речной флотилии, где князца ждали албазинский воевода Алексей Сазонов и Фёдор Сартинов, командующий флотом Ангарии. Отворилась дверь, и сконфузившийся амурец предстал перед своими победителями.
   – Сколько маньчжуров в посёлке? – тут же задал первый вопрос Сазонов.
   Сартинов, отложив карту, посмотрел на князца – жалкий его вид эмоций у Фёдора Андреевича не вызвал.
   – Два десятка, по весне уйдут в Нингуту, – пролепетал в ответ Толга.
   – Пусть маньчжуры выйдут из посёлка и сдадутся моим воинам, – перевёл слова воеводы тунгус. – Иначе нам придётся сжечь твой посёлок. Женщин и детей можешь сразу выпустить, чтобы они не пострадали.
   – Да, господин! А что делать мне? – упал на колени князёк.
   – Потом с тобой ещё поговорим, проваливай! Исполняй приказ!
   Двое матросов по знаку Сартинова вывели обмякшего амурца на берег.
   Маньчжуры вышли из посёлка спустя полчаса, сопровождаемые копейщиками князца, которые то и дело укалывали поносящих их маньчжуров. Число их сократилось с двух десятков до шестнадцати человек, тут же отметили ангарцы. Как поспешил сообщить сам Толга, поначалу они не хотели выходить из посёлка и даже хотели переодеться в одежды его людей. Но он прогнал воинов, заколов при этом непослушных.
   – Пришлось выгнать их самому, господин, – угодливо объяснил князец и, брезгливо посмотрев на хмурых маньчжуров, добавил со слащавой улыбкой: – Теперь я буду служить вам, а не этим ворам.
   – Ага, послужишь! – подмигнул Матусевич своим людям. – Заменишь Акима в кочегарке!
   Воины, окружавшие пленников, с готовностью рассмеялись. Первый бой был выигран вчистую.
   В бассейне Амура оставалось лишь два более-менее сильных игрока, не считая самих маньчжуров. Это даурский князь Гуйгудар, про которого знающие люди нашёптывали Сазонову, что он-де желает перейти под руку даурского царя Ивана со всеми своими улусными людишками да ждёт только сокрушения князя Балдачи – маньчжурского союзника, зятя самого Абахая. Но чтобы идти на приспешника маньчжуров, нужно было сначала закончить чистку Зеи, а именно – привести к покорности городок Молдикидич, где правил князёк Колпа, подчинявшийся Балдаче. Однако и это поселение выше по Зее было покинуто жителями ещё до подхода «Орочанина».
   Вернувшись в Дирэн, взятый ранее посёлок князца Толги, ни с чем, ангарцы провели народный сход и назначили старостой поселения лучшего кузнеца посёлка. Теперь осталось заняться Балдачи. Этот князь Зейской землицы и окрестностей находился в крепостице ниже по Амуру. Албазинский воевода надеялся, что людская молва разнесёт весть о пленении князца Толги и взятии его родового посёлка быстрее, чем он доберётся до Балдачи. Пускай тот суетится и бегает по округе, пытаясь собрать войско, – чем быстрее это случится, тем лучше, думал Алексей, вспоминая слова великого Суворова. Всяко лучше, чем потом он ударит вместе с маньчжурами. Отправленный на Ангару Ципинь – китайский чиновник маньчжурского государства Цин, говорил, что войска императора Абахая следует ждать весной, после того как просохнет земля. Так что времени, чтобы погонять единственного врага на Амуре, у ангарцев было достаточно. Не терялось время и на Сунгари – будущая крепость была размечена на местности, был готов генеральный план строительства укреплений, определён фронт работ и даже наняты люди для строительства через старост подконтрольных Сазонову посёлков.
   Кстати, амурские дауры и солоны выгодно отличались от тунгусов и бурят Ангары более крепким телосложением, тягой к земледельчеству, осёдлостью и склонностью к работе как таковой. И если среди тунгусов в воины шло небольшое количество молодых людей, то среди амурцев можно было выбирать лучших. По менталитету дауры были ближе к русским, чем остальные народы Приангарья и Приамурья. Как передавал Соколову албазинский воевода, уже в ближайшем будущем, при правильной политике, на них можно было смело делать ставку, как на вернейших союзников. Как жаль, что когда-то намечавшаяся было дружба русских с даурами была разрушена ценою вороха шкурок и похоронена алч ностью казаков! Но теперь всё будет по-другому, пусть маньчжуры немного поиграют на некогда русском поле, находясь во враждебном окружении. Отправленные из строящейся сунгарийской крепости к князю Гуйгудару послы ангарцев были встречены им очень радушно. Он заверил послов о своём желании стать подданным даурского царя. Гуйгудар обещал прибыть в Албазин для переговоров, как только будет поставлена крепость ангарцев на реке, а Балдача ими разгромлен. По словам князя, в его городке на нижней Сунгари располагался маньчжурский отряд числом под две сотни воинов и находилось несколько чиновников, которые остались там до весны после зачистки округи от разрозненных отрядов людей солонского князя Бомбогора. Насчёт Балдачи Гуйгудар говорил уважительно, насчитывая общее количество его воинов под четыре тысячи человек.
   Едва получив эту информацию, Сазонов решил немедленно атаковать маньчжурского союзника. Оставив на Зее присматривать за рекой роту стрелков и даурское ополчение, воевода приказал грузиться на «Орочанина». Канонерка приняла орудия и людей, взяв курс на устье реки, обозначенной на карте как Горная, где была крепостица Балдачи.

   Белореченск. Ноябрь 7150 (1642).

   – Засурский Иван! – Из шумной толпы учеников выросла фигура Олега Сергеевича, преподававшего во второй средней школе физику и механику.
   Учитель успел поймать мальчишку за китель, когда тот попытался пролезть сквозь ограду в турбинный зал недавно отстроенной в Белореченске электрической станции. До сих пор такая была лишь в Железногорске на металлургическом производстве, заменившая собою кустарные речные барабаны.
   – Я поближе хотел посмотреть, Олег Сергеевич! – воскликнул Ивашка.
   – Для этого не нужно спускаться в турбинный зал, молодой человек, – с улыбкой, но твёрдо говорил учитель. – Любознательность – дело хорошее и поощряемое, но голову свою поберечь надо! Иван, ты лучше повтори-ка, что я говорил позавчера о принципах работы турбины?
   Остальные ученики, стоявшие на небольшой огороженной площадке, находившейся выше уровня пола, с готовностью устремили свои взоры на волжанина-переселенца, год назад попавшего в их класс по распределению из Васильева.
   – Паровая турбина работает так: в паровых котлах, кои стоят ниже, образуется пар. Оный пар под давлением поступает на лопатки турбины. Она совершает обороты и вырабатывает механическую энергию, кою использует генератор, – бойко отвечал паренёк.
   Учитель с довольным видом кивал, посматривая на остальных учеников.
   – Иван продолжает делать успехи, это похвально! А ведь ещё год назад он пугал нас чертями, – рассмеялся Олег Сергеевич.
   Мальчишки и девчонки разом поддержали учителя, вспоминая наперебой, как Ивашка испугался, увидев работавший ночью паровик.
   – Так то я совсем тёмный был! – оправдывался сконфуженный Ивашка. – Это сейчас я ангарец настоящий!
   И это было именно так: вчерашний переселенец сегодня был уже не просто ребёнком, живущим в княжестве, но и членом военизированной организации учеников средних школ имени ангарского князя – соколёнком. Такие мальчишки, как он, помимо школьного обучения различным наукам проходили и курсы обращения с оружием, учились работать с радиостанцией и многому другому. По достижении пятнадцати лет каждый ученик, заканчивая школу, получал предписание на дальнейшее профильное образование, сопряжённое с началом обучения и в военной школе Удинска или Иркутска. Пока Ивашка не знал, что его ждёт, да и не мог до сих пор определиться, в каком классе ему больше нравится. Хотя сейчас его занимало более всего электричество, что идёт по блестящим от лака проводам к стеклянной колбе, светящейся маленьким солнышком под потолком. Иван мечтал иметь подобное чудо и в своём доме, но, увы, провода тянулись пока лишь к школе, нескольким цехам да к кузнице. Сказывалась нехватка медного изолированного провода. Как пояснял учитель, сей прискорбный факт был временным, и уверял, что в скором времени в каждом доме загорится электрический свет.
   Игнат Корнеевич, отец Ивана, уже где-то с год работал подмастерьем в карандашном цехе. Старший мастер цеха отмечал упорство и работоспособность Засурского-старшего, регулярно проверяя результаты его работы. Посему в скором времени Игнат может рассчитывать на медную бляху младшего мастера, что означало следующую ступень в иерархии ангарского социума. Мать Ивашки трудилась портнихой на недавно организованной белореченской мануфактуре. Но, конечно, родители его трудились на производстве в свободное от полевых работ время – с конца уборочных работ до начала посевной. Работа в поле занимала большую часть года. Хорошо, выручало растущее поголовье лошадей и, в придачу к ним, конные сеялки да косилки.

Глава 2

   родовой замок семьи Нильсен. Ноябрь 7150 (1642).

   ПЁТР КАРПИНСКИЙ, АНГАРСКИЙ ПОСОЛ.

   Наконец настал день, когда Матс, этот старый капитан королевского флота, заскочил к нам и, словно мальчишка, с восторгом сообщил о том, что сам Ганнибал Сехестед, статхолдер Норвегии, желает принять нас в копенгагенском замке Русенборг. Приятная новость, чёрт возьми! Последний месяц мы жили в поместье семьи Нильсена, куда он меня уговорил переехать из Копенгагена в одну из наших встреч. Небольшая деревушка, отстоявшая на юг от столицы километров на двадцать – двадцать пять, поначалу показалась мне земным раем. Тишина, покой и отдохновение в провинциальной глуши. Матс горделиво называл своё имение замком, но мне это небольшое двухэтажное строение из потемневшего от времени камня с одним флигелем и невысокой башенкой, окружённое низеньким каменным забором, напоминало небольшую церквушку. Не хватало лишь креста на башенке. Хотя, не спорю, построено было на совесть, да и жилище это навевало мысли о благородных предках Нильсена.
   К сожалению, погода нас не баловала. Похоже, она соблюдала своеобразную гармонию – серый камень замка, серая земля вокруг, серые лица крестьян и серое небо вверху. Дожди меня-то замучили, почти не появлявшегося вне замкового двора, вымощенного камнем. А что говорить о нижегородцах, коих наши морпехи решили озаботить физической подготовкой! Каждодневные пробежки до дальнего леса, гимнастика и азы борьбы самбо под аккомпанемент накрапывающего дождя – не каждому такое по плечу. Местные смотрели на это с недоумением, многие осуждающе качали головой и показывали на моих мужиков пальцами, обсуждая причуды чужаков. А священник здешней церквушки и вовсе волком смотрел, но, слава богу, никаких воплей о нечистой силе от него слышно не было. Только деревенские детишки с любопытством и смехом наблюдали за тем, как странные бородачи с утра пораньше бегут из замка Нильсенов по самой грязи к лесу, а потом как умалишённые машут руками и ногами, стараясь делать это в унисон. Они, бывало, и сопровождали ангарцев в их пробежках, покуда не получали пару затрещин, будучи пойманными своими недовольными мамашами.
   Я же почти всё время проводил в изучении датского языка, используя модный метод полного погружения в языковую среду. Я надеялся, что у меня получится. Ведь с английским в своё время я справился после школы довольно легко. Вот только сейчас многое подзабыл, не тренируя память общением. После английского языка, кстати, датский показался мне весьма сложным. Сказалась та англоязычная среда, которую в нашем прежнем мире создали СМИ, поп-культура и Интернет. На слух датский несколько схож с немецким, который я непродолжительное время успел поучить в школе. Вскоре, с подачи родительского комитета, язык Канта и Гёте заменили прогрессивной американской жвачкой. Так что из немецкого я помнил только расхожие фразы из советских кинофильмов о Великой Отечественной.
   Теперь же, по прошествии месяца с небольшим, я немного поднаторел в разговорном датском с помощью Олафа и Харальда – сына Матса Нильсена. И если случалась таковая оказия, пробовал разговаривать с жителями деревни, что частенько бывали в замке, принося молоко, яйца и прочую снедь для кухни. Правда, кресть яне меня по большей части игнорировали. Исключение составляли дети, которые с интересом и улыбками выслушивали мои попытки объясниться с ними. Смеясь, они поправляли меня. Удивительно, как из таких милых конопатых созданий со временем вырастают хмурые и неприветливые люди? Хорошо, что датчане не все такие. Вот Нильсены, например. Харальд, сын Матса, оказался весьма отзывчивым, с готовностью принялся обучать ме ня языку. А у крестьян, вероятно, слишком сложная жизнь, чтобы болтать понапрасну с приставучим чужаком.
   Кстати, на днях я узнал, что жена Матса не так давно скончалась от острых болей в животе, превративших последние дни женщины в настоящий кошмар. Я, с помощью Тимофея, объяснил, что у нас дома такие боли лечатся, помня, что наши медики уже провели несколько операций по удалению воспалившегося отростка слепой кишки. Матс лишь грустно покивал и развёл руки:
   – Так ведь далеко оно, царство ваше…
   Что до Олафа, то этот толстяк, похоже, всерьёз считал себя членом нашей команды, набиваясь мне чуть ли не в денщики. Ещё этот норвежец как-то сказал, что князь Ангарии и я в его лице можем рассчитывать на Олафа и его…
   – Банду грабителей? – ухмыльнулся я, припоминая наше путешествие по Осло-фиорду.
   – На моряков, господин Петер! – ни капельки не смутившись, заявил Олаф. – Пират и моряк суть одно и то же. Я, Олаф Ибсен, например, раньше был неплохим боцманом, разрази меня гром!
   – Хорошо, Олаф, – сказал я ему тогда. – Когда мы придём снова в Кристианию, то заберём твоих ребят. Надеюсь, они добрались до фиорда?
   Олаф только махнул рукой – ничего, мол, с ними не случится. Потом удовлетворённый моим ответом Олаф коротко поклонился и хотел было выйти на двор, как дверь резко отворилась и на пороге появился сияющий Матс Нильсен:
   – Барон Петер! Ганнибал Сехестед, королевский наместник в Норвегии, желает принять гонцов из Ангарского княжества в замке Русенборг! Прошу выезжать немедля, после свадьбы он отъезжает в Норвегию!
   Господи, наконец-то, а то зиму я бы тут не выдержал!
   – Сехестед женится? – улыбнулся я, начиная собирать вещи.
   – Да, причём на красавице Кристине, дочери нашего славного короля Кристиана! – с немалой гордостью отвечал Нильсен.
   Интересно, кем он был ранее, коли так радуется за Сехестеда?
   Через некоторое время мы уже катили в карете Матса по промёрзшей за ночь земле к столице. Не считая Нильсена, нас было трое. Со мной в Копенгаген отправились Белов и Кузьмин. В качестве подарка королевскому чиновнику мы взяли «песец» с небольшим запасом патронов в подарочном футляре и карабин, дабы показать возможности нашего оружия. У Тимофея было три слитка клеймёного золота в качестве образца оплаты. У меня же был особый подарок. А пока приходилось кутаться в кафтаны и пялиться в небольшие зарешечённые оконца кареты.
   Датский пейзаж довольно скучен и однообразен. Убранные поля, казалось, будут тянуться бесконечно на этой ровной, как стол, равнине. Одинаковые, как братья-близнецы, деревеньки то и дело неспешно проплывали мимо нас. Лес, насколько я заметил, был практически сведён, он виднелся островками лишь у дальних невысоких холмов. Неужели местные крестьяне ходят за хворостом в такую даль? На Руси, не говоря об Ангарии, с этим делом проще. А здесь то и дело приходилось видеть сгорб ленных, закутанных в тряпьё старух, тащивших на себе вязанку хвороста, да ребятёнка, что шёл за ней и поднимал выпавшие веточки. Впрочем, крестьяне в Дании выглядят презентабельнее, чем я ожидал увидеть, хотя встречались и сущие оборванцы. Тимофей, заметив, что я уставился на очередную толпу нищих, сошедших с дороги в грязь, чтобы освободить проезд для кареты, проговорил:
   – Пётр Алексеевич, это людишки с южных землиц, видимо. От войны бегут.

   Копенгаген. Ноябрь 7150 (1642).

   При подъезде к Копенгагену я спросил у Матса, можно ли будет нанять в Дании опытных корабелов и моряков. Я помнил наказ наших начальников – расшибиться, но привезти мастеров-кораблестроителей, чтобы мы могли выйти в море не только на поморских корабликах, но и на чём-то серьёзном. Ведь в Корею прибыть на однопарусном кораблике как-то не комильфо получится. А на фрегате с парусной оснасткой и с паровой машиной на борту – совсем другое дело, высший уровень. Да, ещё были нужны толковые каменщики.
   Нильсен ответил не сразу:
   – Сам спросишь дозволения у Сехестеда. Мой совет – найми людей в Курляндии или в Бремене, дешевле выйдет.
   – В Курляндии? – изумился я. – Откуда там корабелы?
   – Герцогство, конечно, невеликое, но корабелы там в почёте. Нынешний герцог Якоб прикладывает много сил к становлению флота и торговли. В Африку курляндцы ходят, в Вест-Индию.
   Тем временем карета, следуя вдоль набережной внутренней гавани, уже приближалась к цели нашего путешествия. Русенборг строился Кристианом как летняя королевская резиденция. Замок, построенный в стиле ренессанс, располагался на окружённом рвом острове. Вокруг него была устроена система укреплений и размещён гарнизон королевских гвардейцев. К ним сейчас и приближалась наша карета.
   – Нас будут досматривать, Питер? – Волнуясь за имеющееся у нас оружие, Белов снова перешёл на американский акцент.
   – Не знаю. Тимофей, спроси у Нильсена, – попросил я Кузьмина.
   Тот, кивая на футляр с карабином, попытался спросить, подбирая слова. Но Матс опередил его, успокоив нас тем, что у него, мол, всё схвачено. Карета остановилась у подъёмного моста, и несколько гвардейцев в железных нагрудниках, сжимая алебарды, направились к нам. Немного странно смотрелись аляповатые перья на их шлемах и красные чулки на ногах вкупе со свирепыми физиономиями. Дверцу открыл офицер, на котором была блестящая кираса поверх парчовой куртки и широкополая шляпа с теми же кричащими перьями, а на ногах огромные сапоги, похожие на те, в которых в конце двадцатого века мужики где-нибудь в низовьях Волги ловили рыбу. Сунув выбритое до синевы лицо внутрь кареты, он внимательно осмотрел нас, держа руки в кожаных перчатках со здоровенными крагами на рукоятях пистолей, торчащих из кобур, укреплённых на широком поясе. После чего офицер принялся разговаривать с Матсом, причём его тон был весьма уважительным по отношению к Нильсену. Кстати, сам капитан на мои попытки разузнать о его статусе обычно отшучивался, или ссылался на непонимание, или отделывался общими фразами о знакомых, занимающих высокое положение при королевском дворе.
   Мы въехали на замковую территорию, где раскинулись великолепные сады Кристиана. Только на ступенях замка я полностью оценил всё великолепие этой постройки. Русенборг был изящен и лёгок, но из-за окружавших его оборонительных линий и присутствия тут гвардейского гарнизона возникало чувство чего-то казарменного. А что, собственно, в этом удивительного? Просто необходимость, ведь это не только королевская резиденция, но в данный момент и место, где женится на королевской дочке едва ли не второе лицо государства.
   Встретившие нас на небольшой площадке перед распахнутыми дверями в замок люди слугами не были, что сразу бросалось в глаза. Внутрь строения нас повёл грузный мужчина средних лет. Находившиеся в замке слуги в ливреях и белых чулках лишь молча склоняли перед ним голову и раскрывали многочисленные высокие двери. Чем дальше мы шли по длинным коридорам и переходам, тем сумрачнее становилось вокруг, хотя впереди постоянно маячили забегавшие слуги и загоравшиеся свечи. Датчанин уверенно печатал шаги, гулко отдававшиеся в полутёмных коридорах. Мы же в своих кожаных сапогах ступали практически неслышно, едва поскрипывая.
   Наш провожатый завёл нас, казалось, чуть ли не в самый дальний конец замка, и когда он наконец остановился, я перевёл дух. Честно сказать, я малость напрягся ходить по пыльным коридорам, где на обитых тканью с библейскими сюжетами стенах висели разнокалиберные картины, с которых на нас смотрели давно уже умершие, наверное, строгого вида датчане. Мужчина толкнул дверь, оказавшуюся перед ним, и пригласил нас войти, оставшись, однако, снаружи. Мы оказались в небольшом кабинете. Хотя я бы скорее назвал это комнатой переговоров – стоявший посредине длинный стол и десяток креслиц, обитых кожей, очень походил на помещение для мозгового штурма в небольших компаниях. Несколько шкафчиков с толстыми книгами, а также ворох исписанных и стопка чистых бумаг на столе вкупе с охапкой гусиных перьев только дополняли эту картину. На стенах всё те же портреты, хотя была и парочка пейзажей на морскую тему. Составные окна неплохо пропускали свет, но пыль витала по кабинету клубами.
   – Хоть не так темно, как в кабинете Нильсена, – пошутил я.
   Мои ребята тоже, смотрю, немного скованны, и эта фраза немного разрядила ситуацию. Едва мы присели на креслица, как отворилась дверь и в комнату вошёл…
   – Ганнибал Сехестед, наместник короля в Норвегии! – прокричал по-русски вошедший первым невысокий человечек.
   В кабинет решительно зашёл высокий мужчина в длиннополом камзоле. Увидев его, я опешил – Сехестед своей внешностью сразу же напомнил мне Петра Великого: такие же расчёсанные на две стороны волнистые волосы, те же усы, волевой подбородок и крупный нос, решительный взгляд, немного навыкате глаза – таким я запомнил Петра по картинам и художественным фильмам. Не хватало лишь громогласной речи.
   Ганнибал негромко поприветствовал и даже приобнял Матса Нильсена, вскочившего со стоящего у двери креслица, и после этого направился к нам. Следом за ним семенил переводчик, а вошедший тихонько писарь занял место в углу стола.
   – Господин мой, Вячеслав Андреевич Соколов, от древнего и славного князя Рюрика род свой ведущий, князь Ангарский, Амурский и Зейский, царь Даурский, царь Солонский, великий князь тунгусских земель и иных землиц государь и обладатель, приветствует тебя, господин Ганнибал Сехестед, да будет Господь благосклонен к Отечеству и народу твоему, и желает долгих лет королю твоему, славному и благородному Кристиану!
   Ганнибал дослушал перевод и, едва улыбнувшись кончиками рта, проговорил:
   – Спасибо за слова твои, посол. Как здоровье князя твоего?
   – Бог милостив, – отвечал я, – и князь мой жив да здоров.
   Уф… На этом церемониальная часть встречи, к счастью, закончилась, и теперь можно было присесть. Сехестед жестом пригласил нас занять креслица у небольшого столика, напоминающего журнальный.
   – Расскажите мне, барон Петер, где именно располагается ваше княжество? – спросил дипломат, закинув ногу на ногу и сложив ладони лодочкой.
   Всё же этот датчанин так явно походил на Петра, а я так на него заглядывался, что он вынужден был спросить:
   – Вас что-то беспокоит, барон Петер?
   – Нет-нет, господин Сехестед!.. Наше государство располагается у восточных пределов Московии, за многими подчинёнными ею царствами. Южные границы приходятся на земли воинственных кочевников, с которыми мы торговлю имеем. Там же и Китайское царство расположено, закрытое для нас до поры Маньчжурским царством, с коими мы во вражде состоим. На море близко к нам царство Японское. Собственно, я бы мог показать вам и карту, но я смогу это сделать только после того, как мы заключим союзнический договор. Именно за этим меня послал в ваше королевство мой князь.
   – Я ценю это желание, оно похвально, – отвечал датчанин. – Но мне известно, что вы прибыли в Копенгаген тайно. Почему так?
   – Верно, господин Сехестед. Мы хотели бы сохранить наш приезд в тайне, если исход переговоров окажется для нас несчастливым. Дело в том, что иные европейские государства в качестве союзника нашим государем пока не рассматриваются, – ответил я.
   – Почему именно Дания, барон? – Ганнибал не отводил от меня взгляда.
   – Господин Сехестед, Датское королевство удобно расположено, и оно дружественно Московии. Кроме того, король Кристиан храбр и умён, и к тому же он действенный противник шведской короне.
   – Думаю, последнее и есть причина вашего появления, – с улыбкой заметил датчанин, после чего взгляд его стал абсолютно серьёзен. – Должен сказать вам, барон, я не доверяю вам. Я понимаю, что вы хотите, но ведь наше посольство ещё в Москве, и вы могли бы обсудить эти вопросы с Вольдемаром. Со Швецией у нас отношения напряжённые до предела, это известно. Вы хотите действовать заодно с нами?
   Меня покоробил его тон, и я приказал Белову достать из кожаного тубуса бумаги.
   – Я не показал вам наши бумаги. То, что мы прибыли тайно, не означает, что мы – проходимцы, господин Сехестед.
   Наши документы я передал Сехестеду, а тот, в свою очередь, поманил жестом своего писаря. Мужчина, приблизившись, принялся рассматривать их, особенно внимательно он изучал грамоту царя Михаила. Вскоре он многозначительно кивнул Ганнибалу, и тот, удовлетворённый, обернулся ко мне.
   – Вы оскорбились искренне, барон, – с той же лёгкой улыбкой проговорил дипломат. – Это хорошо. Вначале я принял россказни моего старого товарища за досужую нелепицу. Сейчас я так не скажу.
   – Барон Петер, я думаю, сейчас самое время дарить подарки! – вдруг подал голос сидевший до этого молча Матс Нильсен.
   Сехестед заинтересованно посмотрел на нашу троицу. Белов аккуратно вынул из кожаной сумы футляр с «песцом», и я поставил его перед дипломатом:
   – Это подарок лично вам.
   Я открыл перед Ганнибалом крышку футляра, показав ему револьвер, сделанный нашими мастерами в, так сказать, эксклюзивном исполнении. Всего таких стволов – с замысловатой гравировкой и резной костяной рукоятью, где располагались герб Ангарии и инициалы Соколова в виде вензеля, у нас с собой было два. Пока Ганнибал вертел револьвер в руках, я пытался объяснить переводчику принцип его работы. Сехестед, казалось, и сам всё понял, даже закивал, озабоченно слушая про переломную конструкцию оружия, о способе выемки стреляных гильз. Стараясь не снижать темпа, я показал Тимофею на карабин. Вытащив его из чехла, я принялся было втолковывать переводчику о конструкции и этого оружия, как Сехестед вдруг, хлопнув ладонями по столу, воскликнул:
   – Довольно, барон! Выйдем к редутам, немедля! Ханс, зовите полковника Ларса Торденшельда! – приказал он писарю, и тот со всех ног бросился к двери.
   Полковником Ларсом оказался тот самый офицер, что разговаривал с Нильсеном у подъёмного моста. С ним пришло и с десяток солдат, недобро на нас посматривающих. Даже невозмутимый прежде Кузьмин обратил моё внимание на манёвры гвардейцев с алебардами. Белов также напрягся, с тревогой посматривая на усачей.
   – Спокойней, ребята. Нам ничего грозить не может, мы же гости, – попытался я успокоить товарищей.
   – Что-то рожи ихнеи о том не кажут нам, – заворчал Тимофей, оправляя пояс на кафтане.
   Сехестед между тем о чём-то оживлённо беседовал с Нильсеном и Торденшельдом. Наконец, Матс приблизился к нам:
   – Ганнибал желает устроить небольшой турнир. Он хочет испытать ваше оружие немедленно.
   Едва я обернулся к своим друзьям, как Нильсен добавил:
   – Олаф мне рассказывал, как вы обстреляли лодки с его людьми в фиорде. Он говорит, что вы достали их на весьма дальнем расстоянии. Это так?
   Я кивнул, после чего Матс увлёк нас за собой, и мы прошли по дорожке, разделявшей сад на симметричные участки, по направлению к валу редута. Там солдаты незамедлительно принялись сооружать некую конструкцию, которая, по всей видимости, должна была стать мишенью. Увенчав свои труды нахлобученной на вершину сооружения шляпой с перьями, гвардейцы разошлись, довольные своей работой. В центре конструкции я заметил не пощажённую врагом и временем кирасу, что приволок один из солдат.
   – Это голландский мушкет полковника, – сообщил Матс, когда Торденшельд приказал гвардейцам снарядить оружие.
   Вскоре Ларс уложил ствол на установленные заранее сошки, прицелился, и вслед за сухим щелчком громыхнул выстрел. Фигура полковника вмиг окуталась дымом.
   – Этот человек, Ларс, – любимчик Ганнибала. Он будет начальником королевского войска в Норвегии. И ополчения тоже, – продолжал информировать меня Нильсен.
   – Похвально, Ларс! – воскликнул Сехестед, когда гвардейцы заканчивали поправлять покосившуюся мишень.
   Оглядевшись, мы с Беловым нашли лишь одно подходящее место для стрельбы из карабина – пригорок, откуда начинались ряды садовых деревьев. Я прикинул расстояние, оттуда до мишени было не более семидесяти метров – сущая безделица для ангарки.
   – Брайан, надо попасть раза три. Справишься?
   – Спрашиваешь! – воскликнул Белов. – Я пошёл.
   Датчане с немалым удивлением наблюдали за удаляющимся ангарцем. Полковник даже недоумённо спросил, куда это он, мол, направился? А вскоре Брайан поднял руку, сигнализируя о готовности к стрельбе, и я, с трудом разогнав наблюдателей с линии огня, дал ему отмашку. Первым выстрелом Белов здорово покачнул конструкцию мишени, залепив пулей в кирасу, отчего та с жалобным звоном отлетела в сторону. Тут же последовал второй выстрел, сбивший шляпу с мишени, дурацкие перья разлетелись в стороны. Третьим выстрелом ангарец повалил мишень на бок, вырвав одну из её стоек. Притихшие поначалу гвардейцы разразились воплями восторга, а полковник нетвёрдой походкой направился к Белову, который уже шёл обратно. Сехестед же потрясённо смотрел на мою ухмыляющуюся физиономию.
   – Ну что, съел? Вот тебе и голландский мушкет, етить-колотить! – негромко проговорил я.
   Матс Нильсен одобряюще похлопал меня по плечу и сказал:
   – Ганнибал отчаянно ругался сквозь зубы. Стало быть, ему жутко понравилось!
   Вскоре к нам подошёл раскрасневшийся Торденшельд, сопровождавший его переводчик обратился ко мне, без нужды понукаемый Ларсом:
   – Господин полковник говорит, что ему необходимо испытать лично тот мушкет, из которого стрелял господин Брайан.
   Кузьмин тем временем показывал Сехестеду, явно увлёкшемуся своим подарком, принципы работы с револьвером на примере своего «песца». Вскоре лужайка вновь окуталась пороховым дымом. Полковник Торденшельд удивительно быстро, интуитивно, понял, как работает ангарский карабин, и уже неплохо стрелял, посылая одну за другой пули в несчастную кирасу. Этот доспех окончательно добил сам Сехестед, испытывая дареный револьвер. После чего дипломат потребовал у Ларса, чтобы тот снял броню у одного из гвардейцев, пообещав после выдать новую кирасу. Стрельба продолжилась, покуда я, заметив непредвиденный расход боеприпаса, аккуратно не предложил заканчивать с испытаниями.
   – А то копенгагенские красавицы будут носик воротить от запаха пороха, что идёт от такого красивого замка, – пояснил я, вызвав улыбки у датчан.
   Но полковнику всё равно пришлось дарить карабин, иначе у Ларса случился бы нервный срыв. Торденшельд не желал выпускать ангарку из рук. Потом мы все вместе собирали гильзы, даже сам Ганнибал с удовольствием помогал нам, выуживая из жухлой травы металлические цилиндры. Попутно я объяснял, что всё же будет удобнее собирать их, просто вытаскивая пальцами из ствольной коробки. Но для этого надо будет затвор тянуть на себя более плавно. Датчане уже знали, что гильзы можно зарядить и использовать ещё раз.
   Был у нас и ещё один револьвер, но он предназначался в подарок королю Кристиану при личной встрече.
   – Эдак мы всё оружие раздарим, а нам отдарки будут? – поинтересовался у меня Тимофей.
   Кстати, да, пора вернуться к разговору с Сехестедом, и я, подозвав местного толмача, обратился к дипломату:
   – Господин Сехестед, мы можем поставить вам пять сотен наших ружей. Я знаю, что вы будете наместником в Норвегии…
   – Я уже наместник, – заметил Ганнибал.
   – Отлично, вашим солдатам пригодится наше оружие в войне со шведами. – Сам себе я напоминал менеджера по продажам.
   – Думаете, скоро будет новая война? – прищурился датчанин. – Откуда вам это известно? Хотя да, вы правы – война будет. Кристиан желает вернуть Швецию под датскую корону, пока правит Кристина.
   – Разве не Оксеншерна у руля страны?
   – Пока да, но сама Кристина не скрывает своей антипатии к этому человеку – у неё сейчас много молодых советников, – проговорил Сехестед, почувствовавший нужный тон беседы. – К тому же Кристина полагает, что она разбирается в политике.
   – Я думаю, Кристиан разбирается в ней гораздо лучше, – добавил я пробную каплю лести.
   – Вы правы, барон, по сравнению с этой самовлюблённой пустышкой Кристиан смотрится куда умнее! – воскликнул Ганнибал, обернувшись на Торденшельда, который шёл к нам, поигрывая гильзами на широкой ладони.
   – Барон, вы говорили, что эти штуки можно снаряжать по новой? – задорно спросил Ларс, показывая своей широкой улыбкой на удивление белые и красивые зубы. – Хотелось бы мне это сделать! Чёрт возьми, я безумно рад, что вы готовы продать нам такое оружие!
   – Кстати, о деле: что вы хотите получить взамен? Серебро или товары? – посмотрел на меня Сехестед. После того как я покачал головой, он нахмурился: – Так чего же вы хотите, барон? Вы же не подарите нам ваши мушкеты? У вас же наверняка есть задание, которое вам поручил ваш князь, – проговорил Сехестед с ноткой нетерпения.
   – Да, конечно! – воскликнул я. – Моя первейшая задача состоит в том, чтобы я добыл для нашей державы клочок земли в Европе для торговой миссии и посольства.
   – И где вы намерены приобрести землю? – удивился Сехестед. – Европа сейчас представляет собой клубок дерущихся змей, помещённых в тесную корзину.
   Это он верно заметил, Тридцатилетняя война ещё грохочет. По всей Центральной Европе полыхает её пожар. Разноплемённые немцы, французы, австрийцы, шведы, испанцы, чехи и прочие – все увлечённо дерутся друг с другом, не забывая пограбить подвернувшегося крестьянина, и хорошо, если только пограбить. Ведь одни немцы в той бойне потеряли несколько миллионов человек, в основном мирных жителей.
   – Вы снова правы, господин Сехестед. Именно поэтому мы не решились соваться в Европу, а прибыли к вам.
   Ганнибал с удивлением посмотрел на меня:
   – У вас есть что-то на примете?
   – Мы знаем, что датская корона в своё время заложила многие острова англичанам. Мы могли бы выкупить некоторые из них. А вы, в свою очередь, передали бы их нам за вознаграждение золотом и поставки нашего оружия. Ведь у нас есть не только великолепные мушкеты.
   Сехестед кисло улыбнулся:
   – Я думал, господин барон, что вы более сведущи в европейских делах. Мне не хотелось сейчас расстраивать наши отношения с мстительными англичанами ради груды скал для вас. Пусть ваши мушкеты и лучшие в мире. Бесспорно, это так, они бьют далеко и быстро, очень быстро, безумно быстро. Но, понимаете, мы уже пробовали проделать это – возвратить острова, и не раз. Чёртовы англичане вцепились в них, словно паук в свою жертву. Их не вернуть, забудьте.
   Первоначальный план рушился. Выходило, что мы упустили из виду, что сами англичане не нуждаются в том золоте, что они уже раз дали за острова – и Шетландские, и тем более Оркнейские, не говоря уж о Гебридских. Что же, попробуем запасной вариант.
   – Что скажете о Фарерах, господин Сехестед? – спросил я, с напряжением ожидая очередного отказа.
   И он не заставил себя ждать.
   – Кристиан никогда не пойдёт на продажу Овечьих островов. Они лежат на полпути к Исландии, это невозможно, господин барон, – ответил Сехестед и, подумав, добавил: – Исландия тоже не продаётся. – Видя моё подавленное состояние, Сехестед задумался и, поправив воротник, предложил идти в замок: – Становится холодно, господин барон. Да и смеркаться скоро будет, пойдёмте к камину, погреем руки.
   Оставалось одно – арендовать у Дании кусочек норвежского побережья, приезжать в Ангарию совсем без результата было бы верхом непрофессионализма. Этого я боялся как огня. Конечно, можно легко оправдаться сложившимися обстоятельствами, но ведь не зря меня послали со столь ответственным заданием, мне доверяли. Соколов послал не кого-нибудь другого, а меня, значит, я должен из кожи вон вылезти, но задачу выполнить!
   – Господин Сехестед, прошу извинить меня за настойчивость, – начал я, ожидая, пока запыхавшийся переводчик начнёт фразу, – но не могли бы мы сговориться на аренде очень небольшого участка норвежского побережья для устройства фактории? Как король Кристиан к этому отнесётся?
   – Ваша настойчивость понятна, господин посол, – отвечал, печатая шаг, Ганнибал. – Я могу предложить вам вариант с островом Эйсюсла. Понимаю, что выбор не из лучших, но иного Кристиан не потерпит.
   – Эйсюсла? – Я не помнил такого острова.
   Я пытался выловить это название в закоулках моей памяти. Всё же я интересовался историей, всегда любил читать и красочные альманахи, и невзрачные издания, но нет, вспомнить его не смог. После тщетных попыток догадаться я всё же решил не переспрашивать Ганнибала, заставляя того снова поучать меня, теперь и в географии. Мало ли там было названий у каждого островка? Пусть сам мне покажет. И с этими мыслями я потянулся к лямке моего рюкзака, где лежали карты. Точнее, копии, умело списанные с атласа офицера старпомом капитана Сартинова. Заодно и проверим нервы господина дипломата. Будет ли он нервничать, ежели незваные гости с самого края Земли покажут ему, старому и опытному политику, эдак походя, точные карты Европы? Ещё на каменных ступенях Русенборга я раскрыл уложенные книгой листы на нужном месте. Там, где была показана Скандинавия и Балтика и где из городов были указаны лишь Рига, Копенгаген, Данциг и Стокгольм. После чего я спросил Ганнибала:
   – Укажите, господин Сехестед, где именно находится этот остров.
   Датчанин, хотевший было пропустить меня первого в открытую лакеем дверь, застыл на месте. Ага, всё-таки задёргался господин норвежский наместник! Однако Сехестед всё же не зря был вторым человеком в королевстве и опытнейшим дипломатом, которому всецело доверял король. Он быстро взял себя в руки и предложил пройти в зал, где бы мы и поговорили.
   – Заодно и перекусим! У меня разыгрался зверский аппетит после нашей пальбы, – сообщил Ганнибал. – И прошу меня простить, я должен отойти к моей любимой жене Кристиане – она, верно, заждалась меня. Ларс, позаботься о наших гостях!
   Полковник, не снимая карабина с плеч, с готовностью кивнул и распорядился насчёт ужина. Стол был великолепен! Сочные, прямо-таки истекающие соком цыплята, зайцы и куропатки, тушёные овощи, копчёная рыба. Мы втроём по-настоящему оторвались, как прежде в Кристиании. Несчастный переводчик едва успевал переводить наши слова, с несчастным видом поглядывая на олений бок, неподалёку лежавший на огромном блюде. Вина мы старались не пить, хотя отказать себе в удовольствии пропустить стаканчик-другой было невозможно. Я лично разбавлял его водой, ожидая продолжения разговора с Сехестедом. Вообще-то перед глазами у меня стояла картина, как Ганнибал сейчас пишет письмо своему королю, а гонец уже дожидается его, чтобы скакать в королевский замок. По логике, он должен сейчас поступить именно так. Что не будет сюрпризом, если завтра с утра к нам заявится сам король Кристиан.
   Насчёт гонца я оказался прав, Сехестед действительно отправил человека к королю с подробнейшим посланием. Правда, немедленно ожидать Кристиана не следовало, но то, что он появится, сомнению не подлежало – так сказал Ганнибал. Я же предложил продолжить наш разговор об острове, который мог быть нам продан. И снова вытащил карты.
   – Ларс, подойди! – потребовал от захмелевшего полковника Сехестед. – Как тебе это нравится?
   Торденшельд хоть и был малость под градусом, но трезвости ума не утратил, посему вид карт его поразил. Он понял, что это копии, но сразу заявил, что ему неизвестны подобные карты, равно как и способ их изготовления.
   – Мастер мне неизвестен, – сказал Ларс.
   – Вот этот остров, – задумчиво ткнул пальцем в эстонский Сааремаа Сехестед. – Это ваши карты из Ангарии? С каких карт вы сделали списки?
   – Имени мастера я не знаю, господин Сехестед, они у нас очень давно, – пресёк я дальнейшие расспросы. – Современные европейские картографы в сём участия не принимали.
   А островок-то с подвохом – мало того что окружён со всех сторон шведами, так ещё и будет ими вскоре захвачен. Хотя что нам надо? Нам нужен документ, который бы легализовал наше княжество в Европе. Русский царь, долгих лет жизни ему, нас принял да, скажем прямо, авторизировал. Теперь черёд датского короля. Если это произойдёт, то у нас на руках будет купчая от реального хозяина земли плюс европейское признание. Ну а как оборониться от шведов – это теперь наша головная боль. Зато рядом то самое герцогство Курляндское, о коем нам говорил Нильсен. Его властелин – герцог Якоб Кетлер, говорят, с симпатией относится к московитам, покровительствует развитию производства в своём герцогстве и увлечён идеями модного меркантилизма. Будет необходимо в дальнейшем нанести визит и в Митаву.
   Наутро король Кристиан конечно же не почтил нас своим визитом. Зато ближе к обеду в Русенборг прибыл королевский гонец с приглашением от Кристиана к ангарским послам прибыть в городок Хилерёд, где стоял замок Фредериксборг. Отдельное послание было предназначено Сехестеду. Спустя час мы уже покинули Русенборг, направляясь к Кристиану. Наконец цель нашей миссии была близка!
   Мимо проплывал серый и мокрый Копенгаген. И ноги горожан, и камни мостовых, на которых то и дело подскакивала карета, утопали в потоках воды. Редкие прохожие, высунувшиеся на улицу, где с самого утра властвовал холодный, усилившийся к вечеру дождь, старались поскорее перебежать заполненную глубокими лужами улицу. Лишь кутающиеся в кожаные накидки и прячущие лицо под широкополой шляпой солдаты и моряки держались степенно.
   Путь до Фредериксборга занял не много времени, ранним утром следующего дня мы уже подъезжали к нему. Замок не был окружён фортификационными сооружениями, подобно Русенборгу, но общий изящный стиль в облике угадывался. Думаю, стоит пригласить в Ангарию местных строителей – такие красивые замки украсят города любой державы. А уж заплатить мастерам за работу мы сможем получше иной европейской страны. Насколько я выяснил, на десяток выделанных шкурок соболя можно было безбедно прожить долгие годы целому семейству. А что для нас эти шкурки? Тем более что идея о зверосовхозах, с коей носился в своё время полковник Смирнов, после его успеха в разведении свиней начала воплощаться в жизнь. По крайней мере, у него в Новоземельске уже было опытное хозяйство. Кто знает, может, к нашему возвращению уже будет целая пушная отрасль? Полковник говорил о том, чтобы устроить на Ольхоне резервацию для выращивания пушистого зверя.
   Эх, когда только мне теперь суждено будет возвратиться домой? Хм, домой… Сказал бы я так ещё десяток лет назад? Вряд ли. Сейчас надо молиться, чтобы Кристиан не взбрыкнул и не стал упираться, а принял вариант Сехестеда. Кстати, этот Ганнибал на удивление вменяемый мужик, второй после Беклемишева. С такими можно и нужно вести дела. Сехестед вместе с Эзелем, конечно, подложил нам и шведскую свинью. Я думаю, шведы чхать будут на смену хозяев острова. Хотя это как подумать. Возможно, есть смысл договориться с Кетлером, герцогом Курляндии, о вассалитете Эзеля. Ведь Курляндия, в свою очередь, вассал Речи Посполитой – на данный момент шведского союзника, тогда они не должны на нас напасть. А что, это мысль! Положимся на Якоба, не думаю, что он будет капризничать, скажем, за десяток-другой килограммов презренного металла.
   Фредериксборг тем временем уже был совсем рядом. Гвардейцев на этот раз было гораздо больше, чем у Русенборга. Значит, король здесь. Вскоре я был безмерно удивлён – на сей раз нас пропустили на замковую территорию даже без малейшего намёка на досмотр. Роль пропуска выполнила сонная физиономия Сехестеда и рык голодного Торденшельда. Уже через некоторое время мы находились в зале приёмов замка – огромном и мрачном, со сводчатым потолком помещении с разожжённым камином в центре его.
   Покуда мы ждали короля, Ганнибал рассказал мне, что сейчас король активно готовит страну к войне со шведами. Он ездит по гарнизонам, верфям и крепостям, посещает корабли военного флота и пограничные городки, проверяя готовность войск и настрой людей.
   – Кристиан вездесущ, он готов быть везде. Ему интересно всё узнать самому, я удивляюсь, спит ли он вообще, – рассказывал Ганнибал. – Он воин, строитель и реформатор.
   – Господин Сехестед, тогда я не сказал вам, что лицом вы напоминаете мне одного нашего государя. Кристиан же напоминает мне его делами, – заметил я, снова вспомнив деяния Великого Петра.
   – Весьма интересно, господин барон. Быть может, как-нибудь позже вы расскажете мне о том достойном муже? – отвечал датчанин. – Уж не сам ли это царь-священник Иоанн?
   Не успел я и рта раскрыть, как появившийся в раскрывшихся высоченных дверях зала лакей, разряженный что ярмарочный шут, возвестил во всё горло:
   – Божьей милостию король Датский и Норвежский Кристиан!
   Быстрым шагом в зал вошёл высокий, по здешним меркам, крепыш с небольшим брюшком. Увидев его, я едва не хмыкнул – такой видный мужик, но эти оранжевые чулки с бантиками и кружевные штанишки до колен!.. Здешняя мода у господ была на редкость вычурна.
   Поклонившись и проговорив заученную наизусть приветственную речь от имени князя Сокола, я вручил подсуетившемуся придворному чиновнику наши грамоты. Кристиан в свою очередь дежурно справился о здоровье нашего князя и пожелал ему долгих лет.
   – Ваше княжество является военным союзником Московии? – задал свой первый вопрос король, едва были закончены все формальности.
   – В целом да. Но пока мы помогаем лишь советами и будем поставлять оружие, – отвечал я с лёгким поклоном.
   – Московия не намерена в ближайшее время воевать со шведами? – продолжал король.
   – Я не могу сказать точно, ваше величество, – опешил я. – Царь Михаил не говорил мне о сём. У него проблемы с поляками, которые постоянно нарушают границы мелкими отрядами и притесняют русское население своих провинций, отчего случаются восстания.
   – Ясно, а то нам бы очень помогли войска московитов, если бы они вторглись в шведскую Ливонию, – озабоченно проговорил Кристиан, пощипывая клинообразную бородку.
   – Я сообщу о том царю Михаилу, ваше величество, – обещал я.
   – Хорошо, барон. А правда, что ваша держава граничит с Китайским царством? – внимательно посмотрел на меня король.
   Теперь он будет выспрашивать меня об Ангарии, обречённо подумал я. Так и произошло, битый час я объяснял Кристиану обстановку на северо-востоке Евразии. В течение этого часа я успел подарить ему второй подарочный «песец» и показать в деле карабин, разнеся в мелкие осколки несколько бутылей с вином, к искренней радости монарха и ужасу лакейской братии, разбежавшейся по углам. Кузьмин, распотрошив свой рюкзак, показал датскому королю небольшой пока товарный ряд Ангарии. Помимо прочего Кристиану жутко понравились наши спички, он счёл это весьма полезным товаром, что логично при его рациональном характере. Однако и золото – и монеты, и слитки ему также весьма понравились, как ни странно.
   – Вы на каждой своей вещице ставите сей знак? – показал Кристиан на гербовый знак Ангарии – пикирующего сокола.
   – Конечно, ваше величество, – склонил я голову.
   – Интересное дело, барон, – проговорил король, вертя грубыми пальцами изящную золотую вилочку, также ему подаренную. – Хорошо, что вы решили явить себя Европе, – продолжал монарх.
   – Значит, вы продаёте нам Эзель? – улыбнулся я, обливаясь потом от нетерпения.
   – Да, как говорил Ганнибал, вы должны будете поставить пять сотен ваших ангарок, – выговорил название карабина Кристиан, – для нашей ютландской армии. Ещё я желал бы увидеть ваших офицеров у полковника Торденшельда. Насколько я понял из слов Ларса, именно ваши советы помогли Московии занять Смоленск и Чернигов у поляков.
   Я гневно посмотрел на Белова и показал ему глазами на полковника. Тот лишь кисло улыбнулся, пожав плечами. А датский монарх тем временем продолжал:
   – Надвигается война, барон, и если Дания снова проиграет, то это поражение станет для нас катастрофой – мы уже не остановим шведов.
   – Они будут откусывать от нас по кусочку, – посмотрев на меня тяжёлым взглядом, проговорил Ганнибал. – Аксель не должен выиграть.

Глава 3


   Раннее утро на Сунгари. Самый конец осени, и на деревьях уже почти не осталось срываемой ветром жёлтой листвы. Снега ещё на удивление мало, на земле зияют огромные проплешины мёрзлой и мёртвой растительности. Река и не думает покрываться льдом, и сквозь тёмную толщу воды можно увидеть стелющуюся по дну шелковистую и гибкую траву, послушную во всём течению. Из-за голых деревьев прибрежной рощицы в утреннем сумраке вдруг показалась крупная тень, направляющаяся к протоке. То был сохатый, хотевший перейти неглубокую для его длинных ног водную преграду, чтобы уйти в лес, к своим кормовым местам. Вот только осталось перейти протоку, чтобы оказаться в темнеющем совсем рядом лесу. Лось ступил в холодную воду. Ишь ты, покачал он головой, да тут полно вкусного! Едва великан сунул морду в воду, чтобы схватить губами пучок-другой речной травы, как его большие, чуткие уши уловили приближающиеся посторонние звуки. Из леса, куда так хотел попасть лесной великан, сначала осторожно показался всадник на коне, а затем на берег протоки вышло несколько оленей.
   – Лось ушёл, – проговорил крайний всадник, поведя карабином в сторону ещё качающихся ветвей ольхи на том берегу. – Тут евонная тропа.
   – Хорошо, что не чёртов маньчжур, – отмахнулся второй. – Трифон, тут оленям по брюхо будет.
   – Угу, на сей раз для пушек плот не нужон. – Трифон поправил шапочку-подшлемник, вязанную из овечьей шерсти, и обернулся к последнему юноше: – Митяй, дуй к нашим, скажи, на протоке чисто, пусть идут редколесьем. А для пушек плоты не надобны. Телегой пройдут.
   – Есть, товарищ сержант! – Раскосый всадник, ногами поворотив оленя, скрылся на звериной тропе, уходившей в лес.
   Единственный взрослый воин, находившийся в авангарде, молча кивнул Трифону и направил коня в воду.

   Час спустя.

   На опушке, скрывшись за нижними лапами высоких елей и присев на одно колено, находилось два человека в серо-зелёной форме. Чуть поодаль, скрытые за стволами деревьев, стояло ещё несколько в таком же обмундировании, посматривая по сторонам и держа винтовки наготове.
   – Ну, что видишь, Ян? – Капитан Павлов терпеливо ожидал ответа Вольского.
   – Обмазанный глиной частокол на валу. Общая высота под три метра, бойницы для лучников. Башенки. Воинов в крепости много. Но сейчас нападения не ждут, вон и ворота раскрыты, да и кони на выгуле. Может, они думают, что мы, как и маньчжуры, по весне подойдём, товарищ капитан? – Сержант артиллерии опустил бинокль и взглянул на наставника.
   – Ну, это они зря так думают – мы не по расписанию воюем, а по необходимости, – наставительным тоном произнёс Павлов, служивший в своё время и мехводом, и командиром на БТР-80. – А этот Балдача согнал окрестных вояк в свою крепостишку и надеется, что отсидится до прихода хозяев.
   – А ежели он сбёг к ним давно? – снова прильнул к окулярам Ян.
   – Тоже верно. Быть может, он сейчас рыдает на приёме у какого-нибудь маньчжурского военачальнишки и просит защиты от северного соседа. Ты видишь, куда надо пушки ставить, сержант? – Фразу Павлов закончил уже деловым тоном.
   – Единственно туда, товарищ капитан. Господствующая над местностью ровная площадка. Городок отстоит примерно на шестьсот – шестьсот пятьдесят метров, – указал Вольский на небольшую площадку на склоне оврага, выходящего в долину притока Сунгари, где и был расположен посёлок.
   – Верно, Ян. Иди, командуй своим выдвигаться на позицию. – Павлов встал с колена и, объяснив задачу командиру отделения разведки и прикрытия, отправил их обследовать подходы к площадке.
   К Могды, селению маньчжурского вассала Балдачи, пришло две сотни ангарского войска при четырёх пушках и двести пятьдесят воинов амурского ополчения под началом даурского князца Лавкая, родственника князя Ивана. Общее руководство осуществлял сунгарийский воевода Игорь Матусевич. Отряд шёл на конях, частью на оленях, они же тянули пушки и повозки с боеприпасом, среди которых были снаряды, начинённые зажигательной смесью Мак-Гроу. Задача у Матусевича была, с одной стороны, проста. Нужно было лишить маньчжуров возможности устроить в этом городке, отстоящем от спешно возводимой ангарцами сунгарийской крепости на два с небольшим десятка километров вверх по реке, свой лагерь при весеннем походе. Казалось бы, возьми да и спали тут всё и прогони жителей, чтобы они не снабжали маньчжуров продовольствием, всего и делов. Но нет, люди нам и самим пригодятся – поэтому придётся повторить действия самих маньчжуров, то есть угнать местных в земли, ангарцами контролируемые. Чтобы маньчжуры не снабжались местными, Матусевичу предстояло ещё несколько таких походов. Овчинка стоила выделки.
   – Обрати внимание, Ян. – Капитан указал артиллеристу на то, что жильё обитателей городка – одинакового вида глинобитные домишки, лепящиеся друг к другу, отстояли от домов знати, которые были в большинстве своём в два этажа, с деревянными ставнями да приукрашенные резными фигурками. – Жечь их в первую очередь после того, как твои разломают ворота. Больше деморализует, чем валить частокол.
   Пока устанавливали пушки на позиции, люди Матусевича изловили нескольких неловких воинов врага, что караулили подходы к городку. Сунгарийский воевода после крепкого расспроса пленных подтвердил недавние опасения Вольского. Балдача, князь окрестных земель, вместе со своей многочисленной семьёй и лучшими воинами ушёл к маньчжурам. В Могды он оставил своего вассала Бугоня и тысячу воинов, которые весной должны были бы влиться в маньчжурский карательный отряд.
   Вскоре пленные были отпущены в городок с тем, чтобы Бугонь немедленно сдался и вышел из ворот один для проведения переговоров. Тем временем полторы сотни ангарцев, разобравшись на десятки, окружили посёлок, блокировав все подходы к нему. Несколько попыток вражеских воинов уйти из городка было сразу же пресечено беглым ружейным огнём, оставив на снегу и мёрзлой земле десятки остывающих тел, осаждённые хлынули обратно за спасительные стены крепостицы. Ангарские же драгуны были готовы встретить противника ещё раз – наученные стрельбе в школе Удинска, они не давали никаких шансов вражеским лучникам. Те не успевали понять, что происходит, пока в их тело не впивался кусочек свинца, вырывая клоки меховой одежды, тут же окрашиваемой горячей кровью.
   Амурцы Лавкая, имевшие в большинстве своём собственное оружие – пики, луки со стрелами да редкие сабли, – собрались по флангам пушечной батареи. Сам Лавкай находился в шатре воеводы, готовый к получению любого приказа. Матусевич приблизил его к себе, потому как даурский князёк оказался головастым мужиком, не чуравшимся сторонних поучений. Специально для него Игорь заказал в следующем караване из Ангарии несколько комплектов доспехов для их пробы в боевых условиях и пистолеты. Лавкай должен был стать первым рейтарским военачальником вассальной кавалерии ангарцев на Амуре и Сунгари.
   – Огонь! – закричал Вольский, махнув рукой, и приложил бинокль к глазам.
   На сей раз к цели ушли зажигательные снаряды. После того как первые два залпа разметали укреплённые изнутри ворота и повалили часть частокола вместе с двумя башенками, настало время поджечь городок в заранее оговоренной его части, ведь стрелять по хижинам было неразумно, дома же знати были отличной целью. Кто-кто, а они сделают всё, чтобы прекратить обстрел. В отсутствие князя – и подавно. Через некоторое время, чадно дымя густым и чёрным дымом, начало заниматься пламя. Тёмные фигурки пытались потушить огонь водой, но безуспешно – смесь Мак-Гроу было не залить. Снова изредка долетало до шатра хлёсткое щёлканье винтовок, опять самые отчаянные из осаждённых пытались добежать до леса, окружавшего Могды.
   Сунгарийский воевода, хмурясь, вышел к пушкам.
   – Что-то долго они думают, – озабоченно проговорил он, обращаясь к Павлову.
   – Сам удивляюсь, – пожал плечами капитан.
   – Товарищ капитан! Вышел один, с конем, вона, – указал Вольский на фигурку всадника, который только что вывел коня из-за завалов ещё дымящихся створок ворот и вскочил на него.
   Не доскакав до пушек пару десятков метров, всадник кулём свалился в лежащий тонким слоем снег и принялся ползти к пушкам на коленях.
   – Всё, они готовы сдаться, – с улыбкой проговорил Матусевич. – С маньчжурами столь лёгкой прогулки не будет. Ладно, пойду пока чайку заварю, аккурат к тому времени он доползёт к нам.
   Небольшой столик с лавочками вынесли к костру, благо погода благоприятствовала. Ветра не было, а солнышко как раз вышло из-за туч. Пока разливали чай по чашкам, двое дауров, сдвинув на затылок меховые шапки, пыхтя, притащили вышедшего из крепостицы человека. Это оказался Бугонь, князёк со средней Сунгари, оставленный в Мокды Балдачи. Теперь он рассыпался в слёзных мольбах о прекращении обстрела городка бомбами с негасимым пламенем. Валяясь в истоптанном снегу, он вытирал мокрое, испачканное сажей лицо и клялся в том, что маньчжуры – не его хозяева, а сам он одно время даже был в войске самого князя Бомбогора.
   – Ну а сейчас ты где? – спокойно отвечал Игорь, прихлёбывая зелёный чай. – Служишь маньчжурам.
   На это Бугонь отвечал, что он не мог ослушаться зятя императора Цин.
   – Убили бы не только мою семью, но и весь мой род! – горестно воздел он кверху запачканные руки.
   – Сядь, оботри руки и попей чаю, – предложил Бугоню Матусевич.
   Солон, немного успокоившись, присел на поставленный перед ним низенький складной стульчик и осторожно принял обеими руками предложенную чашку с чаем.
   – Бугонь, – начал Игорь, – этот городок скоро окажется на пути следования маньчжуров. Они наверняка захотят тут сделать остановку и пополнить свои силы. Нам этого не нужно, понимаешь?
   – Понимаю, – проговорил тот негромко.
   – Так вот, этот городок мне не нужен. А люди, живущие в нём, – нужны. А теперь рассказывай мне о Балдаче и его отношениях с маньчжурами.
   Через некоторое время, когда переводчик из вассальных солонов перевёл последние слова Бугоня, Матусевич встал с лавочки. Его собеседник также поднялся, терзая в руках пустую чашку.
   – Значит, так, Бугонь, – хрипло проговорил Игорь, тяжёлым взглядом буравя солона. – Иди в городок и выводи всех женщин и детей, пусть берут домашнюю утварь, еду и скот и выходят к реке. – Матусевич указал Бугоню направление и продолжил: – Долго я ждать не буду, а просто сожгу всё. Маньчжурам я ничего не оставлю, понял меня?
   – Да, господин! – воскликнул солон и взял под уздцы подведённого ему коня.
   – Как выйдут женщины и дети, я снова буду тебя ждать здесь, Бугонь. – Сунгарийский воевода развернулся и исчез в проёме шатра.
   Примерно через час-полтора колонна из четырёх с небольшим сотен жителей осаждённого городка начала собираться у берега Сунгари.
   – «Солон» с баржами будут тут в течение получаса, товарищ майор, – доложил Игорю связист его отряда, спецназовец Стефан, уроженец Перемышля.
   – Отлично, как раз вовремя!
   Вскоре растерянных и упирающихся людей погрузили на крытые деревом баржи и канонерку. На вторую баржу тянули нескольких отчаянно мычащих коров, овец же загоняли пинками. Заплаканные дети и всхлипывающие женщины испуганно оглядывались по сторонам, но через некоторое время они немного успокоились, а развернувшийся речной караван вскоре скрылся с глаз, устремившись к оплоту ангарцев на Сунгари. Переселяли людей в расширяющиеся Тамбори и Хэми – солонские и эвенкийские посёлки близ строящейся крепости Сунгарийск.
   Бугонь уже ждал Матусевича у шатра.
   – Молодец, а теперь выводи мужей, братьев и детей тех, кто уже покинул городок, – приказал Матусевич.
   Из крепости постепенно выходили мужчины, старики и подростки с баулами, набитыми разного рода пожитками, ведущие быков, коней и прочий, более мелкий скот. Они собрались у берега Сунгари, ведомые людьми Лавкая.
   – С ними будет совсем просто, господин воевода. Они за родичами своими идут, быстро дойдём до нашей крепости, – говорил Матусевичу Лавкай, держа уже за уздцы своего коня.
   – Смотри только, братец Лавкай, не допусти никакого грабежа моих новых людей! Чтобы все дошли, а совсем слабых можешь на коня посадить, – наставлял даура Игорь. – Если всё пройдёт без происшествий и далее будешь столь же хорошим воином, я возвышу тебя.
   – Да, господин воевода, можешь рассчитывать на меня полностью! – Лавкай коротко поклонился, приложив руку к сердцу, и, вскочив на коня и засвистев, увёл сотню к стоявшим у берега людям.
   – Неплохо, ещё несколько сотен рабочих рук, – констатировал Стефан.
   До наступления весны Матусевич основательно зачистил Сунгари в её нижнем течении и земли окрест. Опираясь на информаторов и проводников из местных, ангарцы доходили до селений, расположенных за десяток километров от берегов Сунгари, на её притоках. Их жителей не переселяли, но приводили к присяге новой власти и предупреждали, что ежели те узнают о приближении маньчжурских отрядов, то им следует уходить в лес. Выше по реке амурцы Лавкая распространяли слухи о том, что появился новый князь, сопротивляющийся грабежу маньчжуров посильнее самого Бомбогора. С поселениями, расположенными близко к Сунгари, ангарцы не церемонились. Так, где уговорами, а где и принуждением, Игорю удалось переселить на Амур и Зею население пары дюжин деревенек на полсотни километров вверх по реке от Сунгарийска – от крупных, в нескольких сотен жителей, до совсем мелких, с пяток дворов. Далее подниматься по Сунгари на конях уже не было смысла. Только с наступлением весны «Солон» сможет пойти дальше. Матусевич, ожидая нападения, хотел упредить их появление сожжением редких маньчжурских застав и разгромом лояльных им поселений. На пути единственно возможного следования маньчжуров не должно было быть ничего, чтобы могло бы помочь им в походе, – ни припасов, ни рекрутов.
   Сунгарийская крепость, расположенная на небольшом полуострове, между тем росла, уже второй год поднимаясь над рекой, прикрываемая с берега фортификационными сооружениями. Земляные редуты укреплялись камнем и деревом, также устраивались ловушки и заграждения для маньчжурской конницы, чтобы та не проскочила между укреплениями. До этой зимы в крепости успели устроить казармы, склады, мастерскую под снаряжение патронов.
   А едва с рек сошёл лёд, в Зейск снова ушёл «Солон», в середине мая вернувшийся с пятью миномётами, боеприпасами и небольшим пополнением. Также в Томбори и Хэми были присланы две семьи попов, направленных сюда ангарским князем для скорейшего крещения и окормления местной паствы. Соколов не желал иметь этих товарищей на Ангаре, где с ролью ангарского епископа и так неплохо справлялся лояльный ангарцам отец Кирилл, уже рукоположивший несколько молодых людей в сан. А вот для неспокойных окраин московские священники пришлись в самый раз. Амурцы не противились новой вере, хотя и прежних обычаев не забывали. Зато организованные в крупных посёлках на Амуре и Зее, а теперь и Сунгари школы при возводимых церквушках уже начинали обучать силами ангарцев и тунгусов местную знать и ребятишек русскому языку, закону Божьему да основам геополитики, спрятанным под речами об общем враге и о том, как хорош ангарский князь.

   Ангарск. Январь 7151 (1643).

   Печатный цех в Ангарске заработал в полную силу только в прошлом году. Цех в Новоземельске, до сего момента обеспечивавший княжество печатной продукцией, теперь сосредоточился на печатании сугубо научной литературы, писавшейся двумя профессорами и кандидатами в доктора наук, бывшими в составе обеих пропавших экспедиций. Поначалу, едва начав печатное дело в Ангарии, люди столкнулись с целым ворохом проблем – то капризная и нестойкая краска, то рыхлая и непригодная бумага, сложная ручная работа также изматывала. Но со временем как материалы, так и производственные мощности становились всё лучше. Копирование электронных данных было поставлено на поток, ведь электроника не вечна, кто знает, сколько она ещё протянет? Да и нестабильная работа генераторов заставляла копировщиков судорожно работать в ожидании возможного отказа аппаратуры. Переписывалось и печаталось всё – и технические словари, и специальные справочники, словом, вся литература, что была на электронных носителях. И Соколов и Радек уже на третий год вынужденной зимовки озаботились проблемой сохранения информации для будущего. Сейчас в Ангарске печатались различные учебники для средней школы, азбука для младшей, пособия для специализированных по профессии классов, для военных школ Удинска и Иркутска.
   – Ну что, теперь краска лучше держится? – отжав рычаг, посмотрел на товарища Михаил, бывший инженер научно-исследовательского бюро «Онега».
   – Определённо, Миш. Только красная снова расплывается, зараза! – отвечал ему Юрий, грузчик-шабашник из Мурманска, некогда работавший в частной типографии.
   Когда печатный бизнес прогорел, а хозяева фирмы исчезли, не уплатив Юре и ещё десятку сотрудников заработанных ими денег, он с готовностью ухватился за предложение товарища подработать грузчиком у военных.
   – Правда, на Новой Земле прохладно, но деньги платят огромные. У нас в цехе целая очередь на трёхмесячную вакансию, так что повезло тебе, – усмехался товарищ.
   Да уж, вот повезло, так повезло. Боль утраты родных и близких ему людей уже прошла, а тупая, ноющая печаль о потере целого мира не приходила к Юрию даже по ночам, как прежде. Кем он был там? Человечишкой с дипломом менеджера, одним из многих, кто со скрипом устраивался в быстром беге жизни. Ему, выросшему на всём готовеньком в последние годы советской власти, постоянно не везло. Время шло, и после школы исполненный духом свободы и гласности Юра мужественно откосил от армии и бросился учиться на модную профессию менеджера в свежеоткрытую академию экономики и права на улице Полярной Правды. Окончив оное заведение, он со временем и немалым удивлением узнал, что устроиться с его дипломом всё сложнее и сложнее, а мама намекнула, что лучше бы он пошёл на рабочую специальность. Вначале мотающемуся между разными рабочими местами сынуле помогали родители, нежно любящие своё единственное великовозрастное чадо. Однако Юра, нигде долго не задерживаясь, пытался найти что-то лучшее.
   Его отец, опытный слесарь, сумел найти себя в новой жизни, сначала устроившись в кооперативный автосервис, а затем вернувшись на судоремонтный завод, которому он отдал полжизни. У матери Юры так не получилось. Чертёжник-конструктор с машиностроительного, она имела узкую и уже никому не нужную специализацию – на заводе работу чертёжника с успехом стали выполнять ЭВМ, – поэтому ей приходилось подрабатывать продавцом и даже детской сиделкой. Юрий же в конце концов устроился в типографию, по протекции маминой подруги. Работал рекламным агентом, предлагал услуги, расписывал качество работы. Наконец у него появились неплохие деньги, он даже начал подумывать о женитьбе. Молодой человек обрастал жирком, связями и друзьями.
   С чего начался конец этой налаженной жизни, он так и не понял, ведь предприятие имело неплохой оборот, стабильные заказы и неплохую клиентскую базу. Но тут раз задержали зарплату, потом ещё раз. Учредители ссылались на временные трудности, забирая всю недельную выручку, долг по зарплате копился, люди начали увольняться. Юрий ждал до последнего, надеясь на улучшения, – ведь типография давала хороший оборот. Как оказалось, учредители не поделили бизнес, устроив свои разборки. Так он оказался без работы и без денег. Хотелось что-то сильно изменить в жизни, уехать куда-нибудь. Ну а потом этот звонок школьного друга…
   Юрий не жалел, что оказался в пропавшей экспедиции, сейчас он чувствовал себя нужным обществу человеком. Острая необходимость выживать и товарищи, находящиеся рядом, научили его работать руками. Накопленный некогда жирок исчез, а тело приобрело гордый мужской рельеф уже в первые годы вынужденной робинзонады. Сейчас бывший оболтус Юра был мастером в патронном цехе и два раза в неделю работал в типографии, успевая в единственный выходной помогать Фёдорычу в его ангаре вместе с другими энтузиастами. А ещё Юрий был отцом двух замечательных девчушек, а его двенадцатилетний сын уже подрабатывал подмастерьем в цехе, осматривая патроны на предмет брака и упаковывая их в коробки. Обе его жены, из местных, работали на мануфактуре, где на ткацких станках пряжа превращалась в материю.
   – Дай-ка глянуть. – Михаил расправил лист обеими руками и поднёс к окну. – Ага, точно. Поставлю химиков в известность. Парни, красный меняйте везде на синий!
   – Ясно, Михаил Николаевич, – ответил один из работников печатного цеха, младший мастер Харитон, начальник смены, семнадцати лет от роду. – Вы уже уходите?
   – Да, Харитон, но я ещё вечером подойду.
   Одеваясь, инженер обратился к Юрию:
   – Ты сегодня играешь?
   – Нет, я сейчас в цех, а потом с Лексеичем поработаю ещё, – отвечал тот, наставляя ещё одного юного новичка к работе с более опытным напарником. – Планёр клеим.
   – А я коньки ещё вчера наточил! – улыбаясь, нахлобучил меховую шапку Михаил. – Мечтатель этот твой Лексеич. Пока мотора нормального не будет, что о воздухе мечтать попусту, только дерево изводит. Ну, до завтра! Пока, парни!
   Впустив прохладный воздух, глухо хлопнула дверь в коридор.

   Герцогство Курляндское, Виндава – Голдинген.
   Апрель 7151 (1643).

   ПЁТР КАРПИНСКИЙ, АНГАРСКИЙ ПОСОЛ.

   В Дании мы задержались надолго, на всю зиму. Испытывать судьбу на свинцовых волнах штормящей зимней Балтики мне решительно не хотелось. Зато за это время мы на сэкономленное золото наняли два десятка датских, немецких и даже парочку голландских мастеров-корабелов и две дюжины каменщиков, в основном из немцев. Та лёгкость, с которой немцы согласились переехать на край света, меня поразила. И хотя им честно пытались объяснить, что это не южные моря, а далёкая Сибирь с холодной зимой, решения они не переменили. Отметив это, я предпочёл в дальнейших разговорах холода не упоминать. Благодаря Сехестеду да с дозволения короля Кристиана мы получили исключительное право вербовать немцев.
   Вскоре Сехестед и Торденшельд отправились в Норвегию. За прошедшее время они неплохо подготовились – их люди уже навербовали большую армию, во главе которой были поставлены нанятые иностранные офицеры, усилиями короля и командующего датской армией Андерса Билле был значительно усилен флот. Отплывая на уходившем в курляндский порт Виндава купеческом корабле, я испытывал немалую радость от успешно выполненной задачи, причём по всем её пунктам, включая самые смелые, вроде покупки острова и вербовки корабелов. Теперь на этом корабле в Курляндское герцогство плыл мастеровой люд, среди них лишь считаные единицы были с семьями, и полноценное ангарское посольство с грамотами, подтверждавшими наш статус.
   Добиться встречи с герцогом Якобом Кетлером оказалось проще простого. Едва мы высадились в порту, а корабль наш был досмотрен, прибыл помощник местного бургомистра и сообщил, что к его высочеству уже отправлен гонец с известием о нашем прибытии. Нам же предоставили кареты и повозки, а также эскорт гвардейцев герцога. Якоб Кетлер ждал нас в замке близ городка Голдинген, как нам сообщили в дороге, там нынешний герцог и родился. По словам Сехестеда, когда я спросил его о курляндском герцоге, прежний правитель, Фридрих, был весьма достойным человеком. Якоб же, по имеющейся у Ганнибала информации, желал продолжать разумную политику Фридриха.
   – Это хорошо, нам есть о чём поговорить, – сказал тогда я.
   Он осторожно поинтересовался предметом нашего разговора, на что я ему рассказал о плане отдать Эзель под протекторат Курляндии, с тем чтобы шведы не атаковали наш остров. На это он заметил, что, возможно, шведы и не станут захватывать остров, но тогда вероятны проблемы с поляками. Они непременно заинтересуются увеличением территории своего курляндского вассала, пополнением их лёна.
   – Ваши чудо-мушкеты нужны уже сейчас. Перед нами стоит задача в сохранении Халланда и Готланда под датской короной, – отвечал Сехестед. – Оксеншерна непременно потребует именно эти земли, если война будет неудачной для нас.
   По-моему, так и будет. Дания постепенно стала сдавать Швеции одну провинцию за другой, со временем превратившись из сильной державы в европейского мальчика для битья. Говорить это Ганнибалу будет бессмысленно, ведь тогда придётся объясняться. А я этого сделать не смогу. Возможно, с Кетлером мне будет проще, ведь он представляет не державу, которая отчаянно борется за своё влияние и земли, а небольшое, зависимое от Речи Посполитой государство. Мужик он умный, насколько мне стало известно из слов Рихарда Литке, голдингенского бургомистра, сопровождавшего нас до замка. Учился в университетах Лейпцига и Ростока, много путешествовал по Европе. Осваивал корабельное дело, как и Пётр, у голландцев. Интересная личность. Странно, но доселе я не знал даже о существовании такого государства.
   Проехав городишко, в котором остановились мои спутники, дальше путь держала только наша небольшая компания – Кузьмин, Микулич да Белов. Кстати, Олаф поздней осенью отбыл в Норвегию, взяв с меня обещание не забывать его. Обещать ему я смог только то, что коли мы зайдём в Кристианию ещё раз, то Олафа Ибсена я постараюсь разыскать. На том мы и расстались.
   Голдингенский замок находился недалеко от городка, рядом с небольшой деревушкой и был окружён со всех сторон выпасными лугами, купающимися в солнечном свете. Картина маслом сельской провинции, подумал я, осматривая окрестности. Хотя домишки явно победнее датских, но такие же ухоженные. Люди, кстати, более открыты, чем датчане. Это заметил Белов, который в Дании долго не мог утолить свой мужской голод, в отличие от мужиков. Может, здесь ему повезёт больше?
   Впереди показалась небольшая речушка, протекавшая рядом с замком. Она дала основание кому-то из его прежних хозяев соорудить странно смотревшийся из-за своей тяжеловатости каменный мост, ведущий к воротам.
   Якоб встретил нас в охотничьем зале, где на каменных стенах висели и семейные трофеи Кетлеров, и то, чем они добывались. Это был весьма импозантный мужчина с лихо закрученными кверху тонкими усами. Чем-то вид герцога напоминал мне Сальвадора Дали. Тому экстравагантному человеку тоже были бы к месту этот огромный накрахмаленный ворот с рюшечками, лежащий на плечах, жёлтые чулки с бантом и широкие штаны до колен. Помпезности, присущей нашему приёму у короля Дании, не было и в помине.
   Как я и предполагал, всё прошло довольно просто. Просмотрев собственноручно и с великим любопытством наши грамоты, Якоб фон Кетлер, герцог Курляндии, пригласил нас отобедать, после чего можно будет поговорить и о делах. За столом, однако, нашлось время поговорить о неведомой герцогу Ангарии. Было видно, что Якобу действительно интересно узнать о мире, расспрашивал он и об азиатских странах. Я рассказал ему и о Китае, и о Японии, используя в основном ту информацию, которую я черпал из недр своей памяти. И тут я пожалел, что не захватил с собою альбома с зарисовками ангарской жизни и пейзажами природы, а также миниатюрами с изображениями животного мира наших земель. Хотя вряд ли полковник Смирнов отдал бы свою коллекцию – ведь он собирал её уже почти десять лет, упрашивая увлекавшихся рисованием коллег отдавать ему свои работы.
   – Для истории это нужно. А может, мы музей откроем? – приводил свои доводы Андрей Валентинович.
   Хотя вполне возможно, к моему приезду в Ангарске всё-таки заработает и фотографический цех, ведь работы над аппаратом уже велись, и давно. Да и опыты первые были. Вот в следующий раз, отправляясь в путешествие, возьмём с собою альбом с фотографиями.
   Наконец, отдав должное поварам герцога и похвалив их за старание, чем порадовали больше Якоба, мы были готовы начать наш разговор. Но по пути, почувствовав, что дальнейшее промедление чревато конфузом, я, через отлично говорившего по-немецки Микулича, отпросился в туалет. Служка отвёл меня в небольшое помещение.
   – А в принципе не всё так плохо, – проговорил я, с улыбкой оглядывая местный сортир.
   Стены были покрыты аляповатой плиткой голубого цвета, а прямо передо мной находился ящик. Осторожно, двумя пальцами открыв крышку, я с удовольствием вспомнил дачный участок. И с содроганием – гальюн на «Хуртиге». Слава богу, что тут не надо было, просунув руки в петли, зависнуть над дыркой в полу и стараться, чтобы тебя не смыло вслед за продуктами жизнедеятельности.
   Присев, в небольшое окошко можно было понаблюдать за краем деревни. Это интересней, чем брать с собой газету, скажу я вам. Кстати, о газете… Внезапно открылась дверь, и пожилая женщина с приветливой улыбкой занесла тазик с тёплой водой и полотенце, поставив его рядом со мной. Занятно. После того как я вышел, тот же служка, терпеливо дожидавшийся окончания процедуры у двери, отвёл меня в небольшой зал, где меня ожидал герцог. По-видимому, это было помещение для отдыха. Диванчики, невысокие столики, пейзажи на стенах.
   – Барон Петер, присаживайтесь и давайте поговорим о деле, – перевёл мне слова Якоба его толмач.
   Факт того, что близкий к его владениям остров нами выкуплен у Дании, его не удивил.
   – Кристиан потеряет Эзель при первой же атаке шведов. Это естественно, – сказал он.
   А вот наше предложение взять его под свой протекторат заставило Кетлера подпрыгнуть, выгнув кверху брови.
   – Отчего такое желание, барон? Вы, верно, думаете, что шведы пощадят ваш остров, коли он будет под Курляндией? – воскликнул, всплеснув руками, Кетлер.
   Помолчав с полминуты, он уже совершенно спокойным голосом продолжил:
   – Что же, это вполне вероятно. Ян-Казимир, король польский, и шведский канцлер, насколько я знаю, сейчас в хороших отношениях.
   – Затевают ли они что-нибудь против Московии? – неожиданно вырвалось у меня.
   Герцог внимательно посмотрел на нас и спросил:
   – Нелюбовь обоих к Московии ясна и ребёнку, но я не имею подобной информации. Понимаете, наше государство маленькое и в дела великих держав вмешиваться не может. Иначе нам придёт скорый конец. Нынешнее положение Курляндии меня устраивает.
   – Да, ваше высочество, я вас понимаю, – отвечал я, склонив голову. – Наше предложение о принятии Эзеля под вашу протекцию я предлагаю пополнять пушниной из лесов Сибири. На должном количестве мы можем сговориться.
   Герцог тут же заинтересовался нашим предложением всерьёз, после чего мы перешли на деловой тон и обсудили плату Ангарии за покровительство Якоба фон Кетлера. Все нужные бумаги были оформлены в самые кратчайшие сроки. Белов, ушлый человек, вот что значит настоящий американец, составил такой контракт, по которому герцог не имел права распоряжаться на острове, но формально являлся властителем Эзеля. Сроком на пять лет, именно такой временной промежуток я установил в качестве условия, причём мы могли порвать этот договор в любой момент. Продолжить же срок его действия можно было просто не заявляя протеста, тогда договор автоматически продлевался ещё на пять лет. Якоб фон Кетлер также, в ответ на моё сетование о нехватке людей, обещал вскоре прислать на остров своих чиновников и небольшой отряд солдат, оговорив при этом, что их жалованье целиком на нашем кошельке. Я с радостью согласился, намекнув, что, если герцог сможет нанять для нас, скажем, в Бранденбурге или Саксонии различных мастеров, например каменщиков или корабелов, а также и прочих – вплоть до обувщиков или кузнецов, мы бы щедро заплатили золотом. Кетлер, ухмыльнувшись, согласился. Обсудив дальнейшие весьма возможные экономические связи и довольно общо поговорив о политической составляющей наших отношений, мы распрощались с герцогом, отбыв в Голдинген.
   Вечером в доме, что нам выделил бургомистр, состоялся важный разговор. Нужно было оставить нашего коменданта на острове. Выбора у меня не было – на эту должность ещё в Ангарии был назначен Брайан. Во-первых, он не женат, а во-вторых, его специальность – программное обеспечение в финансово-кредитной системе банковского сектора – не была пока востребована в Ангарии. Собственно, поэтому он и отправился с нами. Ещё на «Хуртиге» я рассказал ему о возможной сделке с островами, имея в виду и Шетланды, тогда Брайан был откровенно недоволен подобным поворотом дел.
   – Это же медвежий угол Европы! – взмолился он. – У чёрта на куличках!
   Теперь, с его точки зрения, дело обстояло гораздо лучше.
   – Люди герцога будут готовы через пять дней. После чего ты вступишь в права управления Эзелем. Вот приказ Кристиана королевскому штатгальтеру острова и твои полномочия от Кетлера, – передал я ему бумаги.
   – Сейчас мне что делать, Пётр? – Белов посмотрел на меня взглядом полным грусти.
   – Брайан, хорош! Ты ещё расплачься! – воскликнул я. – Для начала будешь усиленно учить немецкий – он гораздо проще датского. Знаешь, какая есть шутка про датчан?
   – Что за шутка? – попытался улыбнуться Брайан.
   – Будто когда датчане говорят, их рот набит горячей картошкой, да вдобавок они сильно простужены, – ответил я. – А с немецким языком тебе поможет Иван Микулич.
   – Он останется со мною? – обрадовался Белов.
   – Нет, блин, я тебя одного тут оставлю! – рассмеялся я. – Позже сюда вместе со своими людьми прибудут отец Кузьмина и архангельский купец Ложкин – ты его помнишь? Тесть Тимофея который. Они наладят здесь кое-какие дела насчёт торговли.
   Оставался Олаф Ибсен, которого можно было нанять для организации канала доставки населения из Европы. Планы у меня были грандиозные. Стратегический минимум – установку дипломатических связей и признание Ангарии в Москве, Копенгагене и Митаве – я выполнил. Максимум – покупку территории – также исполнил. Перевыполнение нашего плана тоже становилось реальностью. Теперь, если удастся остановить шведов курляндским флагом, дело сделано. Кстати, оный весьма похож на флаг Монако, только вместо красного цвета там бордовый. Ну, посмотрим – время покажет.
   Через пару дней прибыл человек от герцога, который сообщил, что требуемые ангарским послом мастера будут прибывать в Голдинген, на площадь близ магистрата. Также мне было передано приглашение от Якоба фон Кетлера ещё раз встретиться сегодня. Вместе с Микуличем мы, не мешкая, отбыли в замок. Белову же я приказал лично встречать людей и устраивать их на проживание, обеспечивая питанием и прочим, что потребуется. Для этого в местной меняльной конторе я произвёл небольшой фурор, обменяв ангарские червонцы на кучу серебряных монеток. В этот раз Якоб предложил приобрести корабль, который уже готовый стоял в Виндаве. Заказавший его ревельский купец сгинул в море без следа, оставив лишь задаток за работу.
   – Вам наверняка понадобится корабль, барон, – буквально уговаривал меня Якоб. – Вдруг придётся бежать с острова? На всё воля Божья, в том числе и испытания, кои посылаемы людям.
   Это верно, корабль Белову не повредит, зачем постоянно платить местным товарищам, если есть свой транспорт? Герцог верно мыслит, интересно, какую цену он заломит? Его интерес тут явно виден. Может, какого несговорчивого купца он сам и ухлопал? А теперь его имущество распродаёт. Хотя какая мне сейчас разница, главное – это хорошее расположение к нам этого человека со смешными усами.
   – Да, ваше высочество, ваше предложение весьма кстати. Смогу ли я нанять добрых матросов для этого корабля?
   – О да, барон, в Виндаве полно голодных матросов, мечтающих о заработке! – рассмеялся Кетлер, обнажив маленькие ровные зубы. – Туда же прибудут и мои люди для службы на Эзеле.
   И герцог снова проявил свойственное ему любопытство, захотев ещё раз поговорить с человеком из далёкой, неведомой в Курляндии страны. Мы были приглашены в трапезную. Помимо прочего Якоб удивил и меня, поведав о колониальных устремлениях своего маленького государства. Оказывается, корабли его старшего брата, Фридриха, плавали в Вест-Индию ещё в 1637 году, пытаясь основать поселение на острове Тобаго.
   – К сожалению, попытка оказалась неудачна. Как и следующая, спустя два года, – грустным голосом говорил Якоб. – Сейчас я пытаюсь найти лучшее место для нашей колонии, откуда можно ввозить пряности, сахар или табак.
   – Ваше высочество, обратите свой взор на Африку, – предложил я. – По крайней мере, Африка ближе Вест-Индии. – И кажется, Чёрный континент ещё не разделен между европейцами. – Например, земли, лежащие на берегах Гвинейского залива, – продолжал я. – Они ещё свободны для колонизации. Оттуда можно вывозить и золото, и слоновую кость. Ваше высочество, также мы можем покупать у вас за приличную цену золотом или мехами кое-какие товары. Например, если вы станете возить нам из португальской Бразилии млечный сок гевеи, что растёт в Амазонии.
   – Откуда вам это известно? Ведь ваше государство в далёкой Азии, как вы мне сказали сами! – изумился Кетлер.
   После некоторой паузы я ответил:
   – Ваше высочество, мы очень хорошо осведомлены о земной географии. Если вам будет нужно, мы поделимся с вами нужной информацией. Но только с вами, поймите меня правильно.
   – О, я понимаю вас, барон! – Герцог искренне улыбался. – Конкуренты мне не нужны.
   Поговорив ещё пару часов, Кетлер, наконец, отпустил нас. От общения с Якобом я совершенно не уставал – он оказался интересным собеседником, который искренне желал узнать много нового. Хороший человек.
   Подъезжая к нашему дому, уже в саду, окружающем его, я заметил небольшие группки людей. Первые нанятые мастера? Теперь надо плотно заняться Беловым. Мужик он башковитый, раз Соколов его приметил и в нашу группу включил. Инструкции основных обязанностей коменданта планирующегося кусочка европейской земли были прописаны ещё в Ангарии и хранились среди бумаг посольства. Пока всё было не так сложно – нужно было собирать люд, осматриваться на местности, поддерживая самые доброжелательные отношения с соседями и живущими на нашей территории местными жителями. В случае появления на острове любого иноземца в дело вступал бы курляндский наместник Эзеля и его военный комендант. Внутренние же вопросы решались Беловым.
   – Понятно, Пётр. Стало быть, остальное время курляндцы будут сидеть в местном замке и не отсвечивать? – улыбнулся краешком губ Брайан.
   – Именно так, – кивнул я. – Они за это и будут получать у тебя жалованье. Вот мы тут с Кузьминым прикинули расценки, чтобы не обидеть никого.
   – Ага. – Белов с интересом принялся разглядывать зарплатную ведомость обещанных герцогом курляндцев. – Ты за этим списком утром к Литке ходил?
   – Да. Тебе надо продержаться года полтора, максимум два – после прибудет пополнение, вооружение и, я надеюсь, нормальная радиостанция.
   – Не забудьте картошку, – буркнул Брайан. – Я без неё с ума сойду.

   Четыре дня спустя.

   Когда пришло известие о том, что в порту Виндавы уже готовы к отплытию на Эзель два корабля с курляндцами, Брайану пришло время собираться в дорогу. За эти дни ангарцы, казалось, обсудили всё, что могло стрястись на острове. В том числе и высадку шведов. Тогда, по возможности не встревая в конфликт и тем более в перестрелку, Белову с минимумом нужных людей, оружием и казной предстояло бежать на купленном Карпинским корабле сначала в Виндаву, а потом пробираться… Тут варианта было только два: либо в Митаву, к герцогу, либо в Москву. А там остановиться на уже известном постоялом дворе и ждать своих. С Беловым оставался не только Тимофей Кузьмин и Иван Микулич, но также и три морпеха из четырёх, что были с нами. Каждому был оставлен карабин и револьвер с приличным запасом патронов и часть золота.
   – Ну, теперь, кажется, всё. Осталось напроситься на прощальный визит к герцогу и идти на Русь, – проговорил Пётр, попрощавшись с мужиками.
   Якоб фон Кетлер, однако, уже отбыл в Митаву, столицу герцогства. Ну и ладно, проездные бумаги у нас имелись, а герцогу можно написать письмо. Интересно, как там с заставами на литовской границе?

Глава 4


   «Орочанин», попыхивая трубой, упрямо шёл выше по реке, послушный штурвалу, за которым стоял Фёдор Сартинов. Командир БДК, изголодавшийся за проведённые в тайге годы по любимой работе, теперь наслаждался ею. Разменявший недавно уже пятый десяток мужик с юношеским задором и рвением исполнял свои обязанности.
   Вокруг, куда ни кинь взгляд, царило буйство не тронутой человеком дикой природы. Ярко-зелёные сопки, покрытые густыми зарослями леса, меж которых то и дело выглядывали скальные выступы, вплотную подходили к реке, где канонерка петляла по извилистому руслу, огибая намывные острова с каменистыми берегами. Многочисленные протоки, часто закрытые густыми зарослями ивняка, шумели перекатами. Вода, искрясь на солнце, играла на камнях, создавая своеобразный шумовой фон. На протяжении десятков километров не было встречено ни единого следа присутствия человека, зато частенько попадались косолапые. Например, сегодня утром, после того как мы свернули лагерь и рулевой уже собирался отворачивать от берега, один из дауров указал на противоположный берег. А там тощий молодой медведь точил когти о стволы деревьев, становясь на задние лапы. Довольно веселая картина со стороны, кстати. Но когда Сартинов, ухмыляясь, дал гудок, топтыгин, присев от неожиданности, тут же ломанул в лес, сминая прибрежные кусты.
   Погода стояла ясная, жаркая, иногда даже знойная, люди успели и загореть. Спасали кепи и холодная, чистейшая вода. Ночи стояли ясные, тёплые. Словом – чуть ли не курорт.
   Где-то позади уже остался печально известный остров Даманский – один из сотни одинаковых, словно близнецы, островов, отколотых многочисленными уссурийскими протоками от берега. Некоторые из них были поистине огромны. Сергей Ким сидел на носу канонерки, рассеянно оглядывая берег. Обнимал он уже не свою штатную СВД с оптикой, а стандартную винтовку «Ангара». Его снайперскую винтовку пришлось отдать стрелку из гарнизона Сунгарийска. Там она будет нужнее, и Сергей это понимал, хоть и тоскуя по любимому оружию. Направляясь в Корею, он, к своему удивлению, не испытывал должного волнения. Но хорошо помнил, как у него защемило сердце при встрече с корейцами из гарнизона временной заставы маньчжуров на Сунгари. Двое из них – Минсик и Кангхо – сейчас были на борту, и им предстояло довести группу ангарцев до первого нужного сановника – губернатора провинции Хамгён, на северо-востоке полуострова. Кроме них в путь отправлялись капитан Олег Васин, старший группы, прапорщик Лука Савин, из команды Матусевича, мастер рукопашного боя, и четыре молодых парня из переселенцев. Также с группой уходило шесть дауров и четыре тунгуса, они должны тащить радиостанцию, продовольствие и кое-какое снаряжение, что останется после того, как будут навьючены четыре низенькие даурские лошадки.
   В один из первых июньских дней Сартинов, хмуро повернув рычаг на «стоп машина», проговорил:
   – Всё, баста! Дальше мы не пройдём.
   Капитан кивнул на изгибающуюся змеёй реку. В воде торчали камни, у которых пенилась вода, с шумом бьющаяся о них. Да и глубина реки становилась уже неодолимой для канонерки даже с её малой осадкой. Ким, посмотрев на небо, сказал самому себе: «Ну всё, приплыли».
   Он поискал глазами Васина и увидел, что тот уже что-то объясняет даурам. Вздохнув, Сергей натянул на глаза кепи и пошёл к капитану.
   Спустили сходни, и лошади, измученные долгим плаванием в обитой деревом барже, сошли на берег. А точнее, по колено в воду. Даурские лошадки, нетерпеливо стараясь сойти с ненавистного судна первыми, возбуждённо раздували ноздри и издавали забавное фырканье. Вероятно, они думали, что это снова, одна из многих, остановка в пути и теперь можно немного размять ноги. Но вскоре лошадей навьючили, а ухаживающие за ними люди уводили их от берега. Ким и остальные, уходившие в поход, проверили ещё раз поклажу. Потом крепко обнялись с товарищами и посидели на дорожку. После чего, не оборачиваясь, ушли по речной долине. А через некоторое время колонна ангарцев и амурцев услышала протяжный гудок, которым экипаж прощался с ушедшими.
   Маршрут группы был определён. Высадившись с «Орочанина» на притоке Уссури в районе современного Арсеньева, группе предстояло двигаться к месту расположения будущего Уссурийска, а оттуда спускаться к северо-западному берегу залива Петра Великого – Амурскому заливу. Там уже можно было найти способ добраться до границы Кореи морем.

   Сунгарийск. Июнь 7151 (1643).

   Начинало темнеть, а значит, настала пора зажигать фонари. Нужны они были ещё и потому, что даже ночью не прекращались работы на укреплениях пограничной крепости. Матусевич хотел построить не просто крепкий острог, а надёжную твердыню, где всё было бы устроено с умом и откуда можно было вести дальнейшую экспансию. Поэтому ангарцы укреплялись тут на совесть, даже низкий песчаный берег со стороны южной стены был укреплён брёвнами и камнем.
   Крепость Сунгарийска, представляющая собой четырехугольник с выступающими по углам бастионами, располагалась на оконечности вдающегося в реку полуострова. За крутыми дерево-земляными крепостными валами-куртинами, выполняющими роль стен в противоартиллерийской фортификации, укрывались казармы, радиорубка, склады и прочие хозяйственные постройки. В центре крепости возвышалась кирпичная цитадель прямоугольной формы, которую венчал длинный флагшток с княжеским стягом. Артиллерийские казематы цитадели, обращенные на север и запад и прикрывающие расположенный неподалёку посёлок Тамбори и огромный луг с дорогой, идущей параллельно Сунгари, соответственно, скрывали в себе по четыре орудия. Это были старые знакомые – стодевятимиллиметровые пушки, стволы которых были изготовлены из буровых труб. На восточной стороне крепости, обращённой на реку, высился над стеной ещё один орудийный форт, обложенный кирпичом. В нём находилось четыре литых пушки новейшей конструкции, сработанные в Железногорске из качественной стали. Отлитые стволы покрывали несколькими слоями стальной проволоки с предварительным нагревом оной. Потом, при охлаждении, она предохраняла ствол от разрыва при выстреле. Выигрыш в прочности получался порядка пятнадцати – двадцати процентов, при том же количестве материала. На нижнем ярусе орудийного бастиона располагалась батарея из четырёх «буровых» орудий. Это укрепление, расположенное на самом важном направлении, прочно перекрывало фарватер реки в самом её узком месте – с этой стороны реки в неё вдавался полуостров, а на той веснила сопка.
   К северу от крепости находился солонский посёлок Тамбори, его прикрывали четыре построенных в шахматном порядке редута с линией ретраншементов за ними. На куртинах редутов находились снаряжённые картечью лёгкие сорокамиллиметровые скорострелки.
   Николай, молодой сержант из литвинов, дежуривший в смотровой башенке, пристроенной к оконечности бастиона, увидел, что лодка уходившего порыбачить ещё днём мастера Макара подошла к причалу.
   «Что-то он подзадержался», – отметил сержант.
   Ловивший рыбу вместе с мастером Ванька, стрелок крепостной охраны, пятнадцати лет от роду, уже вылез из лодки и теперь тащил одной рукою два мешка с рыбой, второй неся свои удилища. Ему было очень неудобно, но он не желал, чтобы Макар, возившийся со снастями, ему помогал. «Ну ладно, его дружок пусть поможет», – подумал Николай.
   – Эй, Николка! Хорош плескаться! Подсоби малому, вишь, тяжко ему! – Усатый сержант, нарочито хмурясь, высунулся из незаложенной ещё на ночь ставнями орудийной амбразуры блокгауза и показал купающемуся ефрейтору на паренька, тащившего в одиночку дневной улов.
   Николка, насупившись, выбирался из тёплой, прогретой солнцем на отмели воды.
   – Ого, сколько дядька Макар сегодня наловил! – Прошлёпав по доскам причала и оставив на них мокрый след, Николка взялся за мешок, набитый рыбой.
   – Я тоже в сём участие принимал, – горделиво добавил Ванька, вчерашний курсант Саляева. – Дядьку Макара днём разморило, он на островке спал. Отож, он после смены был. Вона смурной до сих пор.
   – Ага, я видал. Они до ночи паровую машину к лесопилению ладили. Чтобы с Зейска доски на барже не возить, как допрежь. – Николка обернулся на мужика, уже спустившего парус и теперь привязывающего лодку к причальной тумбе. – Ты ночью где сегодня?
   – Сегодня нигде, – шмыгнул конопатым носом Ванька. – Спать буду в казарме.
   – Ну и дурень, – ощерился ефрейтор. – А я в Тамбори пойду, в караул. Я там такую ладную девчонку видал, на крещении. Московский поп на той неделе в реке эвенков крестил, я и приметил.
   – Да ну тебя, мне девчонки наши нравятся, русские. Сетку-то не тяни на себя!
   – Баба, она и есть баба. Захочу, возьму ещё и нашу, – ответил Николка важным тоном.
   Услышав разговор двух мальчишек, шедших вдоль крепостной стены, наверху расхохотались двое взрослых парней, крепивших гнёзда для картечниц.
   – Нет, ты слыхал, Пахом? Во даёт Николка, каков жентельмен!
   – То моё дело, Ярко, – со смехом отвечал старшим товарищам малость сконфуженный Николка.
   Те ничего против не имели, отсмеявшись, однако, на славу.
   С реки потянуло прохладой. Багровое солнце завершало свой путь по небосклону, опускаясь за дальние сопки. Ночные насекомые напоминали о себе всё более громким стрёкотом. Вскоре окончательно стемнело. Зажглись фонари и в кабинете сунгарийского воеводы Матусевича. Игорь ходил по расстеленным на полу даурским коврикам, легко пружиня. Он был возбуждён и теперь старался успокоиться. Ну наконец-то! Появились, родные! А то он уже начинал думать, что маньчжуры и этим летом не заявятся. Буквально двадцать минут назад в крепость прискакали солонские разведчики ангарцев, что регулярно объезжали этот берег реки, достигая дальних селений. Они собирали любую информацию, касающуюся маньчжуров, а также слухи и вести с земель окрест, приплачивая информаторам ножами, котелками и прочей утварью. И вот в селение, отстоящее от Сунгарийска в двух днях пути, прибыли людишки и рассказали об огромной флотилии гребных судов, идущей вниз по реке. Помог слух, пущенный людьми Лавкая о том, что на Амуре появился новый князь, который борется с маньчжурами, продолжая дело погибшего в плену Бомбогора. Солоны что было сил у их лошадей помчались в крепость. Так память о прежнем князе, объединившем часть приамурских племён против врага, теперь помогала и ангарцам. Борьбу за умы местных князьков и знати окрестных поселений пришельцы из Прибайкалья уже начинали выигрывать. Теперь даурам, солонам и прочим амурцам не обязательно было плавать в Нингуту – самую северную маньчжурскую крепостишку – для того, чтобы на шкурки пушного зверя обменять железо, хозяйственную утварь и предметы роскоши. Ведь всё это можно было приобрести гораздо ближе – в Зейском городке. Быстро растущий Зейск, как и Сунгарийск, уже на второй год своего существования стал меновым центром округи. Зная ещё по Умлекану и Албазину, что именно необходимо амурцам, ангарцы наладили доставку оного из княжества. Путь караванов пролегал от устья Селенги, где был построен малый острожек, в коем жило лишь две семьи, по речным долинам Селенги и её притока – реки Хилок до Читинского острога у Арахлейского озера, а оттуда по Ингоде и Шилке до Нерчинского рабочего посёлка. Ну а там уже ангарцы попадали в Шилку и Амур. Теперь, привязывая местную знать товарами и подарками к Сунгарийску, можно будет проверить, насколько сильно они прониклись увещеваниями ангарцев. Будет ли теперь маньчжурам пополнение и провиант?
   В Сунгарийске маньчжуров ждали, к их появлению готовились и в прошлом году, поэтому весть о приближении врага не стала неожиданностью. Матусевич тут же послал за старостами двух близлежащих к крепости посёлков, а своих людей собрал в кабинете. Сначала надо было организовать эвакуацию возросшего населения Тамбори и Хэми в заранее оговорённые посёлки, расположенные в тайге. Эту задачу Матусевич возложил на князца Лавкая, получившего чин капитана и должность командира первого сунгарийского рейтарского дивизиона, а в дополнение к этому – блестящую кирасу с ангарским гербом, шлем с плюмажем из конского волоса, наручи и поножи, отличный палаш и два револьвера. Его лучшие воины, составляющие первую шеренгу при атаке, также облачились в кирасы и шлемы, вооружились капсюльными пистолетами, по две штуки на брата, некоторым достались и ружья. Сабель же было в избытке, они достались всем всадникам. Был у рейтарского дивизиона и собственный стяг – чёрная оскаленная медвежья голова на красном фоне. Медведь являлся тотемным животным подавляющего числа племён Приамурья, а рисунок головы зверя Матусевич нарисовал по памяти с эмблемы футбольного клуба его родного Белостока.
   Игорь до самого утра планировал оборону крепости, он рассчитывал, что маньчжуров будет не менее пяти тысяч. Он отправил на разведку отряд из пяти всадников – чтобы выяснить примерную численность врага и темп их продвижения. В крепости было достаточно продовольствия, за дополнительным боеприпасом в Зейск был отправлен «Солон». Сунгарийский воевода уже давно требовал предоставить ему хотя бы одну канонерку в подчинение, а для грузовых перевозок использовать пароходы, как на Ангаре. Их можно было вооружить если не пушками, то хотя бы несколькими картечницами-скорострелками. Сазонов обещал так и сделать. Но сейчас это аукнулось отсутствием у Матусевича дополнительного козыря – и какого! Мобильная плавучая батарея наделала бы такого шороху среди маньчжурской флотилии!.. Теперь же ангарцы могли лишь наблюдать за приближающимся врагом.
   Разведчики вернулись в крепость на третьи сутки.
   – Враг, общей численностью до двух тысяч человек, движется вниз по реке на гребных судах числом до двадцати с лишним. На последних судах по большей части грузы. Замечены пушки, есть огнестрельное оружие, – докладывал Матусевичу вернувшийся командир группы.
   – Как местные? – сузил глаза Игорь.
   – Присутствуют, идут берегом. Числом в три-четыре сотни. Видимо, с дальних посёлков, потому как окрестные туземцы ушли в леса. Берегом идёт кавалерийский отряд, не больше полусотни.
   – Ясно, – нахмурился воевода. – Когда маньчжуры будут тут?
   – Трое суток, – отчеканил прапорщик и добавил: – Но они вряд ли пойдут нахрапом, товарищ майор. Встанут лагерем за сопочкой, там и берег удобен.
   – До неё четыре с лишним километра, – задумался Матусевич.

   Двое суток спустя.

   Долгий путь до пределов врага Цин подходил к концу. Варвары снова взбунтовались. Опять непорядок на севере империи. Только недавно был разбит враждебный государству Цин туземный вождь Бомбогор и оставлены на две зимы небольшие гарнизоны с чиновниками, чтобы помочь нашим ставленникам из варваров управлять над ближними землями. Этот Балдача должен был сдерживать агрессивные поползновения мелких туземных вождей и вовремя атаковать их, дабы они не устраивали волнений близко к пределам Цин. Но нет, этот неспособный к управлению варвар при первой же угрозе прибежал в Нингуту. Тут он принялся жаловаться местному чашаню[1] на какого-то дахура, который забрал у него пару городков.
   – Он ничего не сделал сам! – сердился заместитель мукденского дутуна[2] чалэ-чжангинь[3] Лифань. – Балдача должен был сам разбить этого выскочку!
   – Значит, он нам более не нужен, – прикрыв глаза, еле слышно проговорил стоящий рядом с Лифанем чиновник, гун первой степени, посланный амбанем[4] Мукдена в этот поход усмирения северных варваров. – Найдётся другой варвар, более умный.
   – Который бы сделал так, чтобы мы не отвлекали силы на никчёмного врага, – добавил второй чиновник.
   Разведчики из числа преданных варваров докладывали, что городок, основанный новым амурским князем на месте временной заставы маньчжуров, находится в одном конном переходе.
   Вскоре, заметив обещанный туземцами широко раскинувшийся на берегу по левую руку луг, Лифань приказал рулевому править к берегу. Флотилия постепенно собиралась у места высадки, корабли скреплялись между собой, настилались мостки.
   – Хорошее место для лагеря, – огляделся военачальник.
   Пока начиналась высадка войска Лифаня, его небольшой, в пятьдесят всадников, кавалерийский отряд был послан в ближнюю разведку. Надо было немедленно показать туземцам присутствие тут маньчжуров, дабы те устрашились. Ведь ещё ни разу варвары не выдерживали силу имперского оружия. Верных туземцев Лифань отправил занять ближний к лагерю лес, отстоящий на добрую пару ли[5] от берега, – нужно было обезопасить место лагеря его войска, а то бесчестные варвары могут напасть в момент, когда воины не готовы к бою.
   Прошло лишь несколько мгновений после того, как кавалеристы Томгуня скрылись за сопкой, как в голове чалэ-чжангиня громом отдались залпы множества аркебуз. Маньчжур сразу понял, что это стреляли не корейцы из его отряда, только взбирающиеся на вершину сопки по пологому склону, неся значок и знамя отряда. Вскоре послышался далёкий лязг железа и гневное ржание коней. Военачальник оторопел: ещё не все воины высадились на берег, а его отряды уже подвергаются атаке врага. Он, конечно, уже знал, что у северных варваров есть аркебузы, но столь частые выстрелы, звучащие за сопкой, заставляли его сердце разъярённо сжиматься.
   – Вперёд, вперёд! Атакуйте врага! – завизжал маньчжур, отправляя в атаку на невидимого врага китайцев, постепенно собирающихся на берегу.
   Наконец, открыли огонь и корейцы, обрушив на неприятеля десятки свинцовых шариков, уж они-то должны уничтожить врага! Лифань перевёл дух. Его кавалеристы и корейские аркебузиры заставят врага понести значительные потери. Сейчас к месту схватки подойдут и китайцы, поэтому можно заняться лагерем для войска.
   Едва наспех собранный китайский отряд начал выдвижение к месту боя, как из-за сопки показались кавалеристы. Пять… десять… пятнадцать. Лишь пятнадцать всадников из полусотни вернулись из боя. Лифань вскочил на коня и, сопровождаемый своей стражей, помчался навстречу остаткам конного отряда.
   – Стойте, трусы! Где Томгунь?! – негодуя, задыхался от злости военный чиновник. – Как такое возможно? Где остальные?
   – Господин! Господин! На нас напали одетые в железо всадники, они пробирались к месту нашей высадки лесом, там же, за деревьями, скрывались до поры и аркебузиры врага. Они подпустили нас ближе и расстреляли! У них были и небольшие пушки на сошках! Томгунь погиб первым, господин, – валялся в ногах его коня один из воинов в окровавленном кожаном доспехе. – Мы вытянулись змеёй, только это не убило нас всех сразу.
   – Наши стрелы отскакивали от их доспехов, господин! Мы смешались, а они атаковали нас. Они рубились, словно демоны! Только аркебузиры и спасли нас, варвары тут же отошли в лес, едва круглошляпники начали стрелять, – вторил ему другой.
   Лифань приказал четырём сотням туземцев и китайскому отряду прочесать лес, а сам между тем организовывал установку своего шатра.
   К вечеру вся его армия высадилась, в том числе и артиллерия: двенадцать пушек малого калибра. Крепость врага уже можно было наблюдать, находясь на сопке. После осмотра оной у Лифаня осталось двойственное чувство – вроде крепость не сильна и не крупна: не видно пушек и нет многочисленного гарнизона, ни единого корабля не стоит у причалов, хотя ему говорили о неких самодвижущихся судах, плюющих в небо чёрным дымом. Значит, это была ложь – трусливые варвары готовы и демонов с кривыми мечами приписать врагу, если он победил. А в крепости чужаков вроде бы ничего удивительного не было. Подумаешь, земляные валы – корейцам не помогли и горные утёсы, а у солонов были такие же в их грязных городках.
   Лагерь готовился к ночёвке, чтобы завтра с утра обложить укрепления неприятеля да расставить пушки. Тем временем вернулись воины, прочёсывавшие лес. Этот рейд дорого им обошёлся: туземцы потеряли семь десятков воинов, никого не найдя среди тайги.
   – Проклятые варвары просто сбежали к врагу! – хлопнул кулаком по колену Лифань.
   – Они всегда готовы нас предать, – заметил один из чиновников, дзаргучей[6]. Этот чиновник должен был сменить на Зее Ципиня, отзываемого обратно в Мукден.
   – Не стоит их пускать в бой одних, варвары сбегут, помня о своём Бомбогоре, – добавил другой.
   – Я знаю об этом! – рявкнул Лифань и вышел из шатра, проворчав: – Проклятые советчики!
   На Сунгари опускался вечерний сумрак, в лагере маньчжуров зажигались костры, воины собирались готовить ужин. Весь день они рубили деревья, чтобы сделать шесты и лестницы для преодоления стен варварской крепости. Теперь им стоило отдохнуть перед завтрашним боем. Словно вторя маньчжурам, и во вражеской крепости зажигались далёкие огоньки. Причём это бы ли фонари, а не открытое пламя костра. Вскоре Лифань снова отправил к крепости несколько групп разведчиков, и тут маньчжуру улыбнулась удача – все они вернулись без потерь. Как оказалось, враг заперся в крепости, которую прикрывала цепь валов. Подойти к ним не было никакой возможности, потому что варвары наставили перед укреп лениями шесты с фонарями, освещающими подходы. Также разведчики заметили неподалёку от крепости, между холмов, ничем не освещённое поселение. Вероятно, враг не желал, чтобы маньчжуры его заметили.
   «Этот амурский князь варварских племён башковитее своего предшественника. У того хватило ума лишь на сражение, в котором у него не было ни единого шанса. Этот же действует из засад и сидит в крепости», – рассуждал ночью Лифань, обдумывая завтрашний день.
   Спору нет, сражение в чистом поле не давало бы ни единого шанса проклятым варварам. Маньчжурское войско легко бы разогнало толпы туземцев. Но эти негодяи заперлись в крепости. Ну что же, следует повторить несколько раз удачно применяемый способ, чтобы заставить сдаться мятежный гарнизон. Нужно поджечь укрепления или постройки внутри укреплений. У воинов Лифаня в достатке имелось огненных стрел.
   Глубокой ночью военачальник составил план сражения, и только он решил прилечь, как звенящую тишину разорвал далёкий вопль и хлопки выстрелов. Взревев, маньчжур выскочил из шатра. Тут же появились и соглядатаи мукденского дзаргучея. Они возбуждённо переговаривались, Лифань услышал о том, что с утра необходимо атаковать неприятеля. Они надеялись на подавляющее большинство маньчжуров: две с лишним тысячи воинов – это огромное войско для туземцев, пусть у них и не много аркебуз.
   Вскоре к военачальнику подскакал один из командиров и, слезши с коня и поклонившись, доложил, что варвары убили троих часовых, но были отогнаны.
   – Отогнаны, но не убиты! – вскричал Лифань, после чего развернулся и, откинув полог шатра, прошёл внутрь, обессиленно рухнув на расстеленные циновки и одеяла. – Это плохо, плохо! – уже бормотал он.
   Однако ему не спалось, он долго ворочался, пытаясь заснуть, но всё зря. Злой и удручённый, он встал и начал ходить по шатру, пока его не посетила мудрая мысль: а ведь можно одновременно атаковать с воды и с земли! Таким способом победа будет добыта ещё быстрее. Нужно установить на корабли деревянные щиты, которые бы защитили его воинов от аркебузиров врага, атаковать крепость со стороны реки и постараться её поджечь… Довольный собой, чалэ-чжангинь позвал к себе начальников отрядов. Он поставил им задачу – к обеду оснастить десять кораблей щитами и, посадив на них лучников и часть стрелков из аркебуз, атаковать крепость. А сам он поведёт остальное войско на приступ крепости по суше.
   С утра маньчжурского военачальника вновь ждали нехорошие вести – за ночь была убита ещё дюжина воинов, причём это случилось в рассветные часы, сразу после того, как воины заступили в караул. Погибли три караульных и спящие неподалёку воины. Их попросту перерезали, как овец. Что за бесчестный противник! Этого солонского князя нужно доставить живым в Мукден, и пусть там разбираются с этим варваром. Что за несчастье воевать в далёком краю с хитрыми и грязными туземцами, когда можно побеждать Мин? Именно там легче всего получить повышение и подарки от императора. А не в этом медвежьем углу, где от тебя не ждут ничего, кроме победы.
   Наконец, настала пора выдвигаться к крепости, чтобы обложить её со всех сторон, в том числе и с реки. Десяток кораблей начал движение, выстраиваясь в колонну. Но всё же в душе Лифаня саднило чувство тревоги, что-то мешало ему. Он понимал чутьём своим, что сил, у него имеющихся, недостаточно, чтобы взять неприятельскую крепость. Но его солдаты были бодры, полны сил и горели желанием наказать подлых туземцев. Лязгая железом, воины приближались к врагу, неся лестницы и шесты, а также верёвки, снабжённые крючьями, чтобы, зацепившись за стену, подняться по ней вверх. На повозках к крепости врага катили и захваченные у китайцев пушки обстреливать оплот неприятеля, вынуждая того спасаться от гнева императора.
   Приближаясь к крепости, Лифань разглядывал незнакомые ему правильные геометрические очертания её укреплений и начал понимать, что это не похоже на привычную варварскую крепость. Их земляные курятники не шли ни в какое сравнение с этим оборонительным сооружением. Сердце Лифаня защемило.
   – Что-то тут не так, – пробормотал он. – Это не могут быть амурцы.
   Он обернулся на чиновников. Те посматривали на крепость с таким же озабоченным видом, что и сам военачальник. Да и чиновники эти – вчерашние воины, не лучшего, правда, качества, иначе служили бы южнее, но всё же и они понимали, что ситуация с этой крепостью не столь проста. Разглядев же крест на стяге, что реял над крепостью, Лифань всё понял. Это проклятые чужаки из-за моря, что помогают Мин лить пушки!
   – Они тут, ну конечно же! – проревел он, делясь своей мыслью с чиновниками из Мукдена. – Эти чужестранцы-христиане.
   – Но у них есть пушки, – осторожно заметил один из них. – Они продают их и нам, и китайцам.
   Побледнев, Лифань уставился на крепость. А корабли тем временем строем подходили к ней, чтобы выпускать рои стрел, снаряжённых огненным зарядом.
   – Если удастся поджечь крепостные постройки, – начал было один из чиновников за спиной, – то…
   Слова его потонули в громовых раскатах выстрелов. Та часть крепости, что возвышалась над рекой, окуталась дымом. У варваров, помимо аркебуз, видимо, была и артиллерия. Лифань почувствовал, как у него противно заныло нутро.

   Сунгарийская крепость, восточная стена.

   – Подпускай, подпускай. – Вольский, не отрываясь, смотрел в бинокль на приближающиеся к полуострову корабли.
   Он понимал, что они, идущие кильватерной колонной, скоро будут готовы обстрелять крепость из пушек, а может, и выпустить огненные стрелы. Именно так маньчжуры прежде брали городки туземцев. Пушкари уже держали корабли на прицеле, сигнализируя о готовности к стрельбе.
   – Целься! С Богом, товарищи. – Ян махнул рукой. – Пли!
   Одна за одной рявкнули четыре пушки. Казематы цитадели, несмотря на раскрытые двери, тут же заволокло дымом.
   – Есть попадание! – воскликнул Вольский. – Передний тонет, второй горит.
   – Столкнулись второй и третий. Заряжай! – Капитан Павлов, находившийся в смотровой башенке цитадели и корректировавший стрельбу, прислал в блокгауз Ваньку, своего посыльного.
   – Огонь по готовности! – приказал Вольский. – Они смешались. Будут выгребать к руслу.
   Один за одним артиллеристы уничтожили четыре корабля из тех десяти, что пытались подойти к крепости. Снаряды проламывали борта маньчжурских кораблей, вырывали обшивку корпуса, а уж взрываясь внутри, производили настоящее опустошение. Уничтожение речной флотилии не заняло много времени.
   Практически одновременно со вторым залпом заговорили винтовки защитников крепости, до сего момента молчавшие. Противник по суше подходил к крепости, будучи уверенным в своей недосягаемости для огня противника. Они даже не догадывались о характеристиках ангарских винтовок, целью которых были плотные боевые порядки приближающихся колоннами врагов. В первую очередь, согласно приказу Матусевича, уничтожались командиры врага, знаменосцы, а также воины, нёсшие лестницы.
   Мирослав Гусак, капитан спецназа и командир первой линии обороны, лёжа на позиции, искал в прицел полученной недавно снайперской винтовки свою цель. Особенную. Тратить драгоценные боеприпасы к СВД на обычных воинов ему было никак нельзя. С этим успешно справлялись и стрелки. Ему нужен был командир этой армии. И вскоре он его нашёл – одетый в богато украшенный вышивкой и рисунками халат маньчжур, будто в кошмарном сне, обозревал поле боя, где умирали его воины. Повернувшись в сторону реки, он с ужасом увидел, что половина кораблей горела, а остальные поспешно поворачивали обратно, гребцы работали изо всех сил. Мирослав понимал, что сейчас, с минуты на минуту, этот человек даст сигнал об отступлении. Пора! Сухой щелчок – и пуля ушла. Ещё один патрон пришлось потратить на такого же разряженного, как и первый, маньчжура, что ехал позади него. Третий, видимо слуга, свалился с коня сам и тут же дал стрекача. Дело сделано, и теперь, убрав СВД в чехол, Гусак зарядил ангарку. Выстрел. И воин с аркебузой споткнулся, словно налетев на невидимую стену. Ещё выстрел – и второй уткнулся в траву лицом, выронив своё оружие.
   После первого же рявканья картечниц, буквально разорвавших начальные ряды атакующих, вражеские солдаты не выдержали. Увидев к тому же, что остались без командиров, так как все они лежали бездыханными или корчились в агонии, маньчжуры, дико крича, бросились назад. Последовал второй залп, заставивший уже всё войско буквально взвыть от ужаса. Многие валились на землю не только потому, что их настигла пуля, но и оттого, что воины попросту толкали их наземь, пытаясь быстрее покинуть это смертоносное место. Китайские пушки и лестницы остались на щедро политом кровью поле. Многие из бегущих впереди продолжали падать замертво, некоторые сами в бессилии опускались на колени – из-за сопки поднимался густой чёрный дым. Раздались вопли отчаяния – враги поняли, что путь к отступлению отрезан.
   Войско Лифаня, потерявшее от плотного огня скорострельных аркебуз и картечных залпов до четверти своего состава, в том числе и всю верхушку, превратилось в толпы загнанных и обречённых беглецов. Кто-то от отчаяния решил броситься вплавь. Вряд ли он достигнет другого берега – Сунгари в этом месте широка. Маньчжурское войско, ретируясь с поля боя, постепенно сбивалось в несколько разновеликих толп: отряд стрелков-корейцев собирался отдельно, туземцы держались друг за друга, китайцы жались к своим, а маньчжуры, самая малая часть армии, хмуро поглядывали на разноплемённых союзников, первыми побежавших спасать свои жалкие шкуры. Теперь эти предатели ждали милости от победителей, о сопротивлении никто даже не помышлял, хотя полторы тысячи воинов – приличная сила, а попытка прорваться вверх по реке была ещё выполнимой, тем более что оттуда ещё доносились звуки далёкого боя.
   Воины устремились к месту стоянки кораблей. Огибая сопку, они столкнулись с перезарядившими оружие рейтарами, полусотней тунгусских стрелков и даурских лучников, которые уже вырубили и перестреляли хозяйственную прислугу маньчжурского войска и экипажи стоявших у берега судов. Некоторые из них успели всё же уйти вверх по реке. Используя местность – склон сопки, заросший густым кустарником и высокой травой, и редколесье, тянущееся параллельно берегу Сунгари, ангарцы и их союзники буквально расстреляли маньчжуров, которые уже начинали собирать паникующих людей в прежнее войско, грозя им самыми страшными карами за неподчинение. Невеликая числом маньчжурская часть войска Лифаня была выкошена. Конечное поражение карательного войска было этим и предрешено. Первыми не выдержали китайцы – побросав оружие, они повалились на колени, моля о пощаде. За ними тут же последовали и туземцы. Пришлось бросить оружие и аркебузирам-корейцам. Хотя и сейчас, бросившись в атаку, они могли достичь локальной победы и добраться до своих кораблей. Но уже некому было заставить воинов атаковать. Тем временем вышедшие в погоню из крепости драгуны постепенно охватывали полукругом уже сдавшихся воинов. Показались и повозки с картечницами – эксперимент Матусевича.
   Сам Игорь теперь находился в затруднительном положении, содержать столько пленных ему было негде. И кормить нечем. А ещё охранять их надо. И что прикажете делать? Матусевич решил отпустить туземцев, от лица князя Сокола, великодушно простив их. Послали за Лавкаем. Донельзя довольный князец вскоре прискакал к воеводе, с радостью доложив об удачном налёте на лагерь маньчжуров. Игорь похвалил верного капитана и объяснил тому своё решение об участи пленных туземцев. Через некоторое время рейтарский капитан, скалясь в хищной улыбке, промчался мимо толп хмурых воинов, и вскоре конь его гарцевал у сбившихся в кучу туземцев, опасливо поглядывающих на знатного воина в богатых доспехах с окровавленным мечом в руке, который обращался к ним:
   – Эй вы, трусы! Убирайтесь отсюда к своим домам и никогда больше не вздумайте воевать против великого князя Сокола! В следующий раз пощады вам не будет! Убирайтесь!
   Долго их уговаривать не пришлось – вскоре туземцы, ещё не веря в своё спасение, улепётывали со всех ног. Потом пришла очередь корейцев, коих было числом под две сотни. Тут пригодились оставленные в Сунгарийске двое пленных, захваченных при налёте на маньчжурскую заставу два года назад. Стрелкам из захваченной маньчжурами Страны утренней свежести объявили, что их прощают, поскольку они подневольны. Двое амурских корейцев призвали своих единокровников уходить обратно, однако, по совету Матусевича, они предложили и остаться тем, кто желал бы служить князю и осесть здесь. Этого пожелала лишь дюжина воинов, остальных проводили на оставшиеся корабли, – корейцы заняли два из них и в спешке ушли вверх по Сунгари.
   Немногие оставшиеся в живых маньчжуры между тем заметно заволновались. Они, по-видимому, отошли от первого шока и теперь были готовы снова взяться за оружие. Остудить их смогли лишь двумя залпами картечниц, которые повалили около трёх десятков воинов, и направленным на них остальным оружием. Что же делать с остальными? Отпустить, расстрелять? Второе предпочтительнее, поскольку маньчжуров опасно держать под охраной – очень уж они склонны к бунту и побегу.
   Вскоре из крепости прискакал радист Стефан, доложивший Матусевичу предложение Сазонова – оставить две сотни наиболее крепких воинов для тяжёлой работы в Ангарии, с остальными он советовал поступить по усмотрению Игоря. Патроны всё же он предлагал поберечь. Матусевич так и поступил – оставшиеся четыре десятка маньчжуров были изрублены даурским ополчением во избежание неприятностей.

   Двое суток спустя.

   – Вот тебе и поспал, значит. – Николка был вне себя от возмущения. – Я там в тайге караулил народ непонятно от кого, а ты лычки младшего сержанта зарабатывал!
   – Зато ты пообщался, верно, со своей девчонкой? – улыбался Ваня, пришивая две лычки на китель.
   – А ну тебя! – махнул рукой Николка.
   – Но-но! Как ты разговариваешь со старшим по званию? – уже смеясь, отвечал парнишка.
   – Вот сейчас как наваляю тебе, старший! – пригрозил ему ефрейтор, покраснев.
   – Да не злись ты, Николка. В следующий раз геройство проявишь, – миролюбиво сказал Ванька. – А пока вона, знай себе охраняй крепко пленных.
   Взятые в плен вражеские воины в большинстве оказались китайцами. Из них нужно было выбрать наиболее крепких и молодых мужчин для работ в Ангарии. Но прежде все они были разделены на четыре группы. Пока одна группа собирала трупы и очищала местность от последствий боя, вторая копала обширные могилы на месте своего недавнего лагеря. Третья группа собирала железо и оружие, годное для раздачи туземцам или шедшее на переплавку. Четвёртая группа, в которую входили раненые, была предоставлена сама себе. Их постепенно выгоняли прочь воины Лавкая, обрекая на смерть в тайге от рук туземцев. Среди них был и свалившийся с коня Лифань, который решил не искушать судьбу после того, как оба мукденских чиновника были чудовищным, непонятным им способом убиты. Едва он пропустил их вперёд, дабы они осмотрели скоро устраиваемую батарею из китайских орудий, как дзаргучей вывалился из седла, обдав Лифаня горячей кровью. Казалось, что голова его лопнула, словно глиняный кувшин. Следующим стал второй чиновник, его затылок буквально вырвало из головы. Лифань понял, что следующим станет он, поэтому быстро сполз с коня, лихорадочно заметавшись под лошадиными ногами. Он принялся срывать с себя свой походный наряд, не отличавшийся такой богатой расцветкой, что была у чиновников. Лифань уже понял, что чиновников убили именно из-за их нарядов. Поэтому военачальник, пачкаясь в чужой крови и собственной рвоте, под свистящими над головой пулями переодевался в одежды убитого китайца, прижавшись к остывающему брюху убитой лошади. Мёртвый китаец покачивал головой, разбитой вражеской пулей, пока Лифань стаскивал с него залитый кровью и продырявленный в нескольких местах длиннополый халат.
   – Без заморских пушек и огромной армии разрушить эту крепость невозможно, – повторял тогда Лифань, стуча зубами от страха, злости и безысходности. – Оружие северных варваров слишком дальнобойно и разрушающе!
   Маньчжур решил притвориться убитым, но вскоре краем глаза увидел, как туземцы добивают раненых, что не могут встать и идти. Лифаню пришлось, намотав на лицо окровавленную тряпку, присоединиться к тем немногим, что брели с поля боя к лагерю сами. На вторые сутки маньчжур, пользуясь дозволением северных варваров, хотел было уйти, как наконец увидел тех, о ком говорили ему прежде верные туземцы. Среди привычных Лифаню солонов и дауров появились совсем другие люди – высокие и крепкие телом большеглазые бородачи. Были среди них и безбородые, но все они явно принадлежали к одному сословию. Маньчжур, не отрываясь, наблюдал за ними. Ходят степенно, не бегают, как туземцы. Разговаривают на непонятном языке, причём проклятые туземцы их понимают и даже разговаривают с ними! Лифань не на шутку разволновался – ведь это очень опасно, когда ближние к Цин варвары начинают действовать заодно с варварами дальними.
   – Очень опасно, – бормотал маньчжур.
   Может быть, именно этим он и привлёк к себе внимание одного из северных варваров. Высокий бородатый воин не спеша подошёл к Лифаню, перешагнув через умершего от ран монгола. Он больно ткнул военачальника длинным ножом, торчащим из аркебузы невиданной прежде конструкции, и проговорил маньчжуру:
   – А ты, я смотрю, ещё жив? Халат-то весь в крови! – Бородач принялся тыкать в дырки на одежде маньчжура.
   Лифань похолодел и покрылся липким, противным потом. Его сейчас раскроют! Маньчжур тут же спохватился и, изображая сильную боль, принялся тащиться подальше от варвара. Тот его, однако, не преследовал, а лишь рассмеялся, привычно положив руку на аркебузу, что висела на его плече. Бородач даже окриком остановил солона, который, вероятно, хотел прирезать Лифаня. А вскоре северные варвары, заставив своих пленников – китайцев и немногочисленных монголов – погрузить всех раненых на корабли, отправили их вверх по реке. Так маньчжурский военачальник счастливо избежал гибели и теперь с трепетом ожидал прибытия в Мукден. Ему много чего надо поведать мукденскому фудутуну[7]. Лишних пленных постепенно уводили к уменьшающимся в числе кораблям, остававшимся ещё у берега. Сунгарийский воевода Матусевич всё же оставил при себе в два раза больше китайцев, чем ему советовал Сазонов.
   – В том же Нерчинске они нужны будут или на ангарских полях – так ведь больше людей на производство можно отрядить, – объяснил он своё решение албазинскому воеводе, старшему на этих землях.
   Алексей согласился с Игорем, заодно сообщив, что он на днях уходит к устью Амура на «Тунгусе», оставляя за себя Петра Бекетова.
   – Ну, удачи тебе с тестем, Алексей Кузьмич! – пожелал ему сунгарийский воевода. – Зимовать уж там тебе придётся.
   А ещё через два дня из Зейска пришли «Солон» и «Даур», с подкреплением и боеприпасами. Теперь Матусевич, используя информацию, полученную от двух командиров, чудом уцелевших на разбитых у крепости кораблях, а также нескольких мелких начальников из пленных, начал планировать рейд возмездия.

   Селенга близ устья реки Хилок. Июнь 7151 (1643).

   Яркое солнце в зените, яркая зелень под ногами лошадей. Небольшой, в дюжину, отряд всадников неспешно идёт берегом реки. Здорово припекает, но, к счастью, то и дело облегчение приносит ветер. Выручает и близость реки – то один, то второй подъезжает к лениво текущей Селенге и, зачерпнув в шапку воды, обливает голову, тормоша волосы. С одной стороны реки – равнина, покрытая ковром высокой травы. Сильный ветер заставляет её с шумным шуршанием сгибаться под своим напором, словно он пускает волны в этом зелёном море. Невысокие сопки с частыми гранитными выступами тянутся вдоль противного берега, то отдаляясь от реки, то подступая к воде вплотную. Там же стоял сплошной хвойный лес. На более пологом берегу, где шёл отряд, преобладал лесостепной ландшафт, с невысоким кустарником и редколесьем. В траве жили своей жизнью многочисленные насекомые, ни на минуту не прекращавшие стрекотать.
   – Жарко! – проговорил передний всадник и вытер кепкой мокрую шею.
   Это был крепко сбитый мужчина, обладатель шикарной бороды, солнцезащитных очков Polaroid и огромного медного креста на мощной груди. Конь, захрустев под копытами мелким камнем, остановился на пригорке, слушаясь хозяина. Тот привычным движением руки отогнал назойливых жужжащих мушек и, сняв очки да приложив ко лбу ладонь, стал осматривать окрестности. Близ каменистого берега метрах в двухстах он приметил небольшую рощицу редко стоящих осин, растянутую вдоль берега.
   – Вона туда и пойдём, роздых себе устроим! – сказал он остальным.
   – Кузьма Фролыч, – позвал его отнявший от глаз бинокль товарищ. – Глянь, там и Хилок в Селенгу вливается.
   – Ну и ладненько, – обнажив ровные крупные зубы, проговорил Усольцев с усмешкой. – Вот меня завсегда удивляло, что для кажной речушки или острожка у вас уже и названьице имеется. Выходит, что и придумывать ничего не мочно?
   – Тебе жёнушка не говорила, откель оные знания? – улыбнулся немолодой радист группы. – Знамо дело, говорила. Кстати, мы пришли, а это значит, что надо место под крепость смотреть.
   – А что тут смотреть? – пустив коня шагом, отвечал казак. – Не по тому берегу мы идём.
   Радист согласно кивнул:
   – Тут мы дали маху – тот берег выше, крепче, да и лес стоит там. Но зато тут я заметил жирные глины в низинах, пригодится. Да и на Хилке глина и песочек тоже есть.
   – Эка вы к камню страсть имеете! – обернулся к собеседнику Усольцев.
   – Строить надо крепко! Чтобы наши остроги не пожгли! Уголь, кстати, на Хилке тоже есть.
   – Нас не выбьешь! – воскликнул Кузьма. – Кому это по силам? Разве что дикие тунгусцы, яко зверь хищный, схватят да убегут, что на тракте было?
   А на тракте случилось то, чего прежде там не бывало. И хотя ранее, бывало, пытались нападать на ангарские караваны желающие разжиться грабежом окрестные тунгусы, их потуги не выходили ангарцам до того раза дорого. Но весной едва не сгорел недостроенный Читинский острог, подвергшись нападению диких тунгусов. Тогда рано утром, в рассветной дымке, крепостица была окружена тремя сотнями или около того воинов местного князька Табуная. Тогда они смогли спалить угловую башенку да сложенный для дальнейшего строительства лес и запасы пакли. Поранили они тогда стрелами до двадцати человек, а двух стрелков-бурят уволокли с собою в тайгу. После того как нападавшие были рассеяны, потеряв перед недостроенными стенами острога чуть менее ста человек убитыми и ранеными, на поиски двух стрелков отправили несколько групп. Но они так и не смогли найти пропавших, лишь позднее в одном из разгромленных кочевий рода Табуная было обнаружено одно из ружей бурят. С тех пор тракт охраняли казаки, а не желающих жить в мире тунгусов они постепенно выдавливали из тех мест совместными со стрелковыми полусотнями рейдами. Одним из факторов снижения напряжённости было открытие меновых центров в острожках, где лояльным туземцам было позволено производить обмен выделанных шкурок, а также скота и птицы на разнообразную утварь и железное оружие.
   Помимо Читинского острога и Нерчинского рабочего посёлка главной базой в Забайкалье должен был стать Селенгинск. Поначалу его хотели ставить ближе к устью крупнейшей впадающей в Байкал реки, но неспокойная ситуация на тракте вынудила ставить посёлок гораздо выше. В итоге выбрали местность в устье Хилка, по которому двигались все караваны, идущие на Амур. Ранее для этого использовали реку Баргузин, но дорога через перевал Баргузинского хребта оказалась гораздо труднее, чем через его Яблоневого собрата. Со временем Байкало-Амурская дорога устроилась, осталось лишь заселить эту линию. Но сказывался острый недостаток переселенцев, поэтому приходилось обходиться казаками Усольцева, уповая на очередной царский караван.
   – Назад пойдём ближе к вечеру, – объявил Усольцев своим товарищам, – когда жара спадёт.
   – Разумно, – согласился Владимир, радист отряда. – Я попробую передать о найденном месте в Усть-Селенгу.
   После того как была съедена каша и допит чай, людей потянуло ко сну. Ласковый ветерок, шум листвы над головой, плеск реки, посвист птиц – после обеда всё это действовало особенно умиротворяюще и убаюкивающе. Оставив двоих караульных, Усольцев и остальные, кроме радиста отряда, возившегося со своим аппаратом на ближайшем пригорке, завалились на траву в рощице, постелив себе кафтаны. Один из караульных, казак Ларион, всё же решил искупаться в Селенге, обойдя рощицу тонких осин и с час понаблюдав за безлюдной лесостепью. Сказав своему коллеге, буряту Баиру, приглядывать в оба, он приставил карабин к огромному камню, лежащему на берегу немного выше лагеря, и лихо скинул исподнее, положив его на тот же тёплый камень. Вскоре он вошёл в прохладную воду, испытав самое настоящее блаженство. Баир же с явным неодобрением косился на казака, плескавшегося в воде, словно неразумный ребёнок.
   «Пойду поговорю с лошадьми», – подумал он и, повесив карабин на плечо, направился к пасущимся у опушки животным.
   Едва Баир погладил свою пегую лошадь по морде, зашептав ей на ухо ласковые слова, как ветер донёс до уха бурята далёкий конский топот. Сглотнув, он побежал к краю осинника, что занимали ангарцы. Так и есть, поднявшись по склону холма, по зелёному полю неспешно двигались всадники. Тогда Баир решил сосчитать их, но, остановившись на двух десятках, он запутался и помчался сообщить атаману о незваных гостях.
   – Эй, Баир! Ты чего забегал? – Почувствовав нечто неладное, Ларион тут же вышел из воды, с шумом расталкивая воду.
   Прихватив карабин, он поднялся по обрывистому берегу и охнул, после чего принялся звать радиста, который неподалёку пытался совладать с помехами.
   – Владимир! Владимир! – пригибаясь и поглядывая на приближающихся конников, звал его казак.
   Но у радиста на голове были наушники, поэтому он не мог его услышать. Тогда Ларион, перекрестившись, рывком достиг радиста и, обхватив его за плечи, потянул на траву. Владимир, завалившись на бок, посмотрел на казака такими широко раскрытыми глазами, полными недоумения и какого-то омерзения, что Ларион смутился. Он вспомнил, что совершенно гол и едва успел высохнуть. Прикрыв срамоту одной рукой, второй он указал радисту на чужаков, положив карабин рядом. Всё, бежать назад было уже поздно. Стащив рацию с пригорка, они залегли на его склоне, надеясь, что их не заметят.
   В осиннике же тем временем заливали костёр, собирали вещи и уводили лошадей за редко стоящие деревья. Усольцев решил пропустить незнакомцев, не вступая с ними в контакт. Он надеялся, что за листвой их могут и не заметить. Вскоре чужаков можно было разглядеть не только в бинокль. Атаман насчитал не менее тридцати всадников. Судя по их виду, они сами были не из этих мест. Хоть и несколько расслабленно, но они всё же поглядывали по сторонам, время от времени громко переговариваясь. Осматривая этих людей, Кузьма отметил отсутствие у них закреплённого на одежде доспеха, разве что у многих на сером или тёмно-синем стёганом халате была войлочная накладка.
   – Куяк поддетый, верно, как и у тунгусцев, – процедил он, всматриваясь в чужаков.
   У небольшого количества конников были и нашитые на войлок железные пластины. У немногих были пики, а вот луки, похоже, были у всех. У некоторых на боку наличествовали сабли и кинжалы. В целом на серьёзных воинов они не тянули, но и расслабляться не стоило. Это были уже не знакомые всем сибирцы, а дети степей – халхасцы. И направлялись они прямо к пологому берегу Селенги – попоить своих коней.
   – Казачки! – прошипел Усольцев своим товарищам, что стояли позади него среди деревьев. – Позаботьтесь, чтобы наши лошади не заржали, почуяв чужих!
   Баир и несколько казаков уже гладили своих животных, остальные, сжимали карабины и ружья, напряжённо смотрели на приближающихся степняков сквозь листву и ветви деревьев. Бинокль атамана скользил по фигурам чужаков, их коням, пока случайно глаз не зацепил светлое пятно в паре десятков метров от крайнего правого всадника.
   – Пресвятая Богородица! – воскликнул Усольцев. – Ларион, еттить твою за ногу! Лихой тя попутал?
   – Нешто этот дурень на берегу заховаться не сподобился! Вона Володимер тако же с ним! Господи, поможи! – заволновались казачки.
   Их сотоварищи находились в опасной близости от нежданных гостей. Причём ползти в сторону берега уже было поздно, да и спрятаться там было негде. Разве что…
   И тут залёгшего за пригорком Лариона ожгло, словно плетью! Одёжу-то свою он так на каменюке той, что на берегу лежит, и оставил, вот сейчас заметят её!
   И тут же высокий гортанный голос заставил сердце его сжаться от тоски.
   «Приметили, бес вас раздери!» – уныло подумал казак.
   Близкий топот конских копыт громом отдавался в его голове – двое степняков, озираясь, подскакали к камню. Один из них пикой подцепил шмотьё Лариона и, ощерившись, что-то крикнул идущим берегом собратьям. Второй, хлестанув коня плёткой, закружился на месте, выискивая, где бы мог скрыться обладатель этой одежды, слишком свежей на вид, чтобы лежать тут долго. Следы на прибрежном песке, ведущие к траве, он приметил сразу. Глубокие следы, а это значит, что кто-то так быстро бежал от страха, заметив воинов Тушету-хана Гомбодорджи, что позабыл свои одеяния. Мгновение спустя кто-то из них заметил и множество следов копыт – лошади ангарцев тоже пили на этом месте. Ситуация поменялась – тут был небольшой отряд врага, а не отдельный человек. По всей видимости, думал старший отряда, это дружина мелкого бурятского князька, с которой они легко справятся. А потом легче будет и взять их становища.
   – Приметят чичас его, Кузьма Фролыч! – На плечо Усольцева легла тяжёлая рука Осипа, бывшего енисейского сотника. – Надо выручать казачка, хоть и дурень он! – прохрипел он на ухо атаману, не отрывая взгляда от пригорка, за которым были его товарищи.
   – У всех ружья заряжены? – оглядел казаков атаман. – Едино выступать надо. Надобно привлечь их к нашей стороне.
   Баир, не раздумывая, хлестанул своего любимого коня со всей силы, да так, что у него на боку рубец кровавый проступил. Заржал его верный конь, да больше от обиды, чем от боли. Зато степняки тут же встрепенулись, а спустя несколько мгновений просвистела пара стрел над головой затаившихся между деревьев опушки казаков. Они уже видели то мелькавшие между тонкими деревцами редкие тени, то поднимающиеся над низким кустарником фигуры. Пущенные халхасцами стрелы большей частью прошли мимо стволов осин, не причинив вреда, некоторые застряли в деревцах, а одна угодила-таки в лошадиный бок. Несчастное животное всхрапнуло от неожиданности да тонко заржало. Тут же слитно, заглушая лошадиное ржание, казачки грохнули десятью выстрелами, кто лёжа, кто с колена, после которых с коней упало несколько человек. Стрелы засвистели чаще, всадники принялись крутить карусель вокруг рощицы, осыпая её стрелами, пытаясь нащупать, где именно сидят их неприятели. Они, уже видавшие джунгарских стрелков из аркебуз, знали, что времени после залпа теперь у них достаточно, чтобы попытаться атаковать врага. Несколько халхасцев уже спешились и, выставив копья и достав сабли, с опаской, но немедля вошли в рощицу. Всадники, гарцуя, пускали стрелу всякий раз, как выискивали опытным взглядом фигуру врага. За тонкой осинкой не спрячешься, а под редкий куст не забьёшься. Вскрикнул один казак, судорожно пытавшийся перезарядить карабин, потом ругнулся второй – вокруг ран расплывались кровавые пятна. Не обращая на ранения внимания, ангарцы перезарядили оружие – и снова залп. Пятеро спешившихся врагов упали в траву, а двое уткнулись в конские гривы, выронив луки. Далее ангарцы стреляли вразнобой, по готовности. Потеряв ещё несколько человек, халхасцы решили поскорей убраться. К несчастью, путь их бегства пролегал аккурат мимо не вступавших до сих пор в бой двоих ангарцев. Большая часть уцелевших степняков и не обратила на затаившихся людей внимания, но уходившая в степь берегом реки четвёрка всадников окружила их. Владимира и Лариона едва не потоптали копытами, и лишь вид голого бородатого казака отсрочил их неминуемую гибель. Радист схватился было за винтовку, но один из всадников резким движением ловко отсёк ему кисть широким и острым лезвием гуань дао, захваченным им в бою с ханьцами. Второй же всадил Владимиру в спину пику, заставив его изогнуться с мучительным стоном. Голова его дёрнулась, а тело напряглось, здоровой рукой он схватил горсть земли. И тут, дико заорав, Ларион резко откатился в сторону, между лошадиных ног, получив всё же сабельный удар по плечу. Обливаясь кровью, он разрядил свой карабин в одного из степняков, выбив его из седла.
   Пока всадники разворачивали коней, громыхнули выстрелы со стороны осинника. Ничего не видящими от боли и шока глазами Владимир уставился в ту сторону, стараясь уползти прочь от конского топота. Десяток ангарцев несся к пригорку, на ходу стараясь зарядить ружья и карабины. С разбитым черепом упал ещё один враг, а двое оставшихся, зарубив Лариона, понеслись прочь. Послышались вопли, полные гнева и ненависти, казаки бессильно остановили свой бег на злосчастном пригорке. Враг ушёл, оставив половину своих воинов лежать в буйной степной траве.
   – Там у осинника раненые валялись, дорежьте иродов, – глухо приказал казакам Усольцев. – А вы положите Лариона на коня.
   – Довезём Володимера ли? – участливо спросил кто-то.
   – Эх, по дурости пропали. От лешшой! – добавил со вздохом другой.
   – Довезём! И Лариона тоже, у острожка и похороним. Лошадей неприятельских ловите – и ходу! – Кузьма поднял уже перевязанного радиста, потерявшего сознание, и ровным шагом направился к лошадям. – А крепость тут будет стоять, – негромко проговорил он и до боли сжал зубы.

   Белореченск. Май 7151 (1643).

   – Засурский! Иди, твой черёд! – выкрикнул улыбающийся Яромир, выйдя из-за двери. – Я в Железногорск на два года, – похвастался мальчишка окружившим его товарищам.
   Сегодня в Белореченской начальной школе распределяли тринадцати-четырнадцатилетних мальчишек и девчонок в средние школы, каждая из которых была с тем уклоном, в котором у того или иного подростка был наибольший прогресс и, самое главное, желание постичь нечто новое. Как уже давно было отмечено, никакой разницы между детьми членов экспедиции и переселенцами в понимании учебной программы не было.
   – Великий Ломоносов вон из простых поморов вышел! А каков стал в итоге! – всегда говорил по этому поводу своим коллегам Радек.
   Большинство способных ребят старались направлять в наиболее востребованные отрасли – металлургию, машино– и станкостроение. Единицы наиболее одарённых ребят посылали в Порхов, к профессору Сергиенко на обучение. Иван мечтал быть мастером-литейщиком и работать в орудийном цехе. Ему даже снилось, как из отлитых им стволов ангарские артиллеристы сокрушают врага. Вот только какого именно? Этого он не знал, а после пробуждения уже и не вспоминал об этом. Надеясь на то, что его так же, как и Яромира, отправят в Железногорск, Иван потянул ручку двери учительской.
   – Иван, – мягко сказал учитель физики и механики, когда он вошёл в кабинет после только покинувшего его Яромира. – Проходи садись.
   Бывший волжанин с замиранием сердца ожидал слов директора, который должен был объявить, куда именно его пошлют.
   – Иван, после того, как мы посмотрели общие результаты твоей учёбы в начальной школе, а также приняли во внимание твой интерес к машинам и механизмам, – проговорил, поглядывая в бумаги, директор, – было принято решение направить тебя помощником машиниста паровоза на железногорскую пристань либо помощником машиниста на пароход «Тайфун», что таскает баржи с углём на ту же пристань. Что тебе интереснее, Ваня?
   – Эка, далёко как всё! – протянул было Иван, но тут спохватился. – Спасибо, Олег Сергеевич! Я хочу на паровоз!
   Эта профессия была редкостью, ведь машинистов можно было сосчитать по пальцам. Вначале на небольших участках рельсы прокладывали для вагонеток внутри цехов, а также на небольшие расстояния от угольной шахты и места забора рудной породы. Тут уже вагонетки тянули на оленьей тяге. Первый паровоз, который тащил длинную вереницу вагонеток, а потом и платформы с грузом, был собран и начал работать у железногорской речной пристани. Второй задымил рядом с посёлком угольщиков.
   – Ну что, Ванька, куда? – обступили его любопытные товарищи, когда Засурский, наконец, покинул учительскую.
   – На железногорскую пристань, паровоз водить, – с гордым видом отвечал тот. – В августе на пароход и туда же, работе машиниста учиться!
   Ребята поздравили друга, похлопали по плечам, а потом проводили в кабинет следующую соискательницу – Маринку Коломейцеву, дочку старшего радиста Ангарска. Про счастливого Ванюшку уже и позабыли, а он, сияя от радости и насвистывая, шёл в столовую. Быстро человек привыкает к новому. Вот сидел сейчас вчерашний крестьянский сын, наворачивал картофельное пюре с куриными котлетами да попивал сладкий чай с молоком и не вспоминал уже ни свою деревеньку, ни любимого пса. Позабыл он уже оставленных на голодную смерть больного деда с бабкой и все свои былые страхи. Нынче этого настырного белобрысого паренька не испугать просто так. Теперь жизнь другая пошла. Сейчас он думал о том, что уходящий завтра утром к Усолью пароход «Гроза» доставит его домой и он похвастается перед всем ангарским посадом своим удачным назначением. Да и его друг – лохматый Буян, верно, уже подрос… Как хочется повозиться с ним вдоволь!

   Ангарск, Кремль. Июнь 7151 (1643).

   Очередное собрание ангарского руководства проходило на садовой веранде. Текущих вопросов накопилось с добрых два десятка. Для начала помощник Дарьи отчитался о мерах, принятых во Владиангарске, этой осенью ожидающем прибытия крупной партии переселенцев. В том числе о новых бараках в карантинной зоне для лиц, чьё состояние здоровья опасно не только для них самих, но и для окружающих. Лишь после проведения необходимой профилактики эти переселенцы смогут получить карту гражданина и предписание к поселению в том или ином населённом пункте. На этот год было также намечено переселение до двух-трёх сотен человек в Приамурье из числа новых переселенцев и уже осевших на Ангаре людей.
   – Пригодные под пашни земли на нижней Зее уже размечены. В том же районе обнаружены планировавшиеся Векшиным выходы угля на поверхность, – отрапортовал прибывший с Амура Васин. Он и возглавит караван, что пойдёт уже до самой Зеи.
   – Конфликта с местными не будет? – спросил Соколов. – Это свободные земли?
   – Так точно, Вячеслав Андреевич, свободные, – пробасил Олег. – Мы со старостами окрестных поселений всё разруливаем, не беспокойтесь.
   – Я хочу решить вопрос о вопиющем для нашего общества случае. Все предыдущие подобные явления гасились заранее, – придвинула к себе листок Дарья. – Я говорю о жестоком обращении с детьми. Дети, как мы все знаем, наше главное богатство!
   – Что случилось? – нахмурился Вячеслав.
   Остальные тоже невесело переглянулись, даже среди своих, членов экспедиции, порой случались и нервные срывы, и драки, и жестокие отношения в семье. До поножовщины, к счастью, дело никогда не доходило, но и тут реакция власти была быстрой и жёсткой. Бузотёров обычно закрывали на былые пятнадцать суток, и за это время они помогали в работе бригаде ассенизаторов, в коей некогда трудился князёк Хатысма. Причём трудился до самой смерти от старости. Всеобщего внимания и смешков хватало для того, чтобы следующие конфликты гасились в зародыше. Да и окрестные князьки о судьбе некогда сильного князца Хатысмы знали отлично – сыновья их, в обязательном порядке учащиеся в посёлках ангарцев, рассказывали об этом. Отцы слушали и мотали на ус.
   – Два случая, которые уже из ряда вон! Один из них – наш соотечественник, что особенно больно, – продолжала жена ангарского князя. – Александр Стрекалов, старший мастер бумажного цеха в Васильеве. Жёны его: Елена – из местных, девятнадцати лет, и переселенка Устинья, двадцати лет, и прежде жаловались на жестокое отношение к ним и детям со стороны мужа…
   – И что? Не провели с этим засранцем беседу? Староста, комендант, что они сделали? – стукнул кулаком по столу полковник Смирнов.
   – Староста его постоянно покрывал, как и комендант, – ответила Дарья. – Всё выяснилось обращением лично ко мне воспитательницы васильевского детского сада. Проходящим из Новоземельска до Удинска пароходом только вчера вечером мне было передано её письмо.
   – Алексей! – Жёстким голосом Соколов позвал начальника ангарской милиции, созданной только в прошлом году. В принципе это была не совсем та организация, что помнили члены экспедиции. Здесь, на Ангаре, в каждом посёлке был военный комендант, у которого под началом находилось от десятка и более мужиков. То есть, по сути, это были отряды народной самообороны. Возглавлял и координировал их работу один из рабочих экспедиции, в прошлом старший лейтенант архангельской милиции Алексей Найдёнов.
   – Да, Вячеслав Андреевич, уже отправляюсь после собрания! – записывая что-то в свой блокнот, отвечал Алексей.
   – К нам этого подонка сначала приведи, на рожу его посмотреть! А также старосту и коменданта, – приказал Смирнов. – Потом уже репрессии к ним принимать будем. А что со вторым случаем, Дарьюшка?
   – С этим товарищ Найдёнов разобрался два дня назад. Там дело было в посёлке угольщиков Алёхино. Один урод систематически избивал всю семью, причём они все держали это в секрете и молчали. Опять же благодаря сторонним людям узнали.
   – Да я сегодня утром прибыл из Алёхина с мужиками, отчёт составил. Вячеслав Андреевич, думаю, надо его выгонять.
   – В смысле – выгонять? – удивился Радек. – Из нашей Ангарии выгонять? А рабочие руки?
   – Нет, Николай Валентинович, Алексей прав, надо выгонять, – проговорил Соколов. – Заодно покажем остальным людям, что нам такие переселенцы не нужны. Юрий!
   – Да, Вячеслав Андреевич! – встрепенулся мурманчанин, возглавляющий печатный цех Ангарска.
   – Я тебе накидаю позже черновик, а ты распишешь в красках. Надо будет расклеить в каждом посёлке на стендах под стеклом – чтобы люди читали. А насчёт рабочих рук… – усмехнулся Вячеслав. – Матусевич нам нашёл их четыре сотни, надо теперь правильно раскидать их по объектам.
   – Ты о маньчжурах? – поднял бровь Радек. – А будут ли они работать?
   – Собственно маньчжуров там нет – в основном китайцы, немного монголов и ещё непонятно кого. Будут работать, никуда не денутся, – отвечал полковник. – Теперь обсудим самое важное направление – Амур и Сунгари. Сначала по вооружению. Новые артиллерийские системы в бою с маньчжурами показали себя прекрасно, благодаря им Матусевич не стал раньше времени раскрывать все карты. Сотня картечных пуль выстрела скорострелки хорошо прореживает строй врага. Но уж больно отдача сильна – наводку сбивает, это единственное замечание Игоря.
   – Можем треножный лафет тяжелее сделать, – оптимистичным голосом сказал Радек. – Ничего не собьёт!
   – Нет. Не пойдёт. И так сто килограммов железа. Необходим противооткатный механизм – скорострельность повысится раза в два! – возразил Смирнов.
   – Ясно, но тогда, Андрей Валентинович, будет использован принцип меньшего количества и лучшего качества, – посмотрел на полковника профессор, записав в свой блокнот его пожелание.
   – Ничего страшного! Дальше: после боя появилось много желающих записаться в рейтары. У местного протеже Игоря, князя Лавкая, уже пятисотенный полк, а отбоя от желающих нет. Матусевич хочет сформировать кавалерийскую бригаду из трех полков – под началом Лавкая и трёх князцов. У Игоря есть на примете трое толковых.
   – Что будет нужно для этого, Андрей? – спросил готовый записывать Соколов.
   – Матусевич требует кирасы со шлемами, сабли и пистолеты на полторы тысячи человек. Карабинов сотни три-четыре.
   – Доспехи и сабли сможем сделать, с огнестрелом не всё так просто. Карабины точно не сможем дать, у нас казачки на тракте[8] не все ещё с ними, а там у нас наклёвываются проблемы с туземцами. Дорога на Амур и прикрытие Нерчинска не менее важно, чем крепость на Сунгари. По капсюльным пистолям – не более трёх сотен.
   – Понятно, пока что можно с успехом отбиться и одной артиллерией. Тем более что две канонерки находятся в прямом управлении сунгарийского воеводы, – отвечал Смирнов.
   – А ещё на днях Сазонов с отрядом уходит к устью Амура. Застолбить место для нашего первого порта на берегу моря. С ним будет и Фёдор Сартинов. Также вторая задача Алексея – установление контакта с народом айнов. По нашей истории мы помним, что айны довольно лояльно относились к русским первопроходцам, а также в культурном плане стояли несколько выше остальных народов Дальнего Востока. Я думаю, он справится. Тем более в его положении, – улыбнулся Соколов.

Глава 5


   После Зейска ландшафт местности поменялся, горы постепенно отдалялись от реки. Теперь на смену высоким и скалистым берегам, теснившим Амур и заставлявшим его ускорять бег своих вод, пришла широкая долина. Низменные и местами заболоченные берега, покрытые сплошным зелёным покрывалом леса, не являли поглядывающим по сторонам ангарцам иных людских поселений. Разве что иногда бывал виден поднимающийся над лесом дым. Ближе к реке Бурея стали попадаться человеческие жилища, становища охотников, а то и небольшие поселения местных амурцев.
   Течение Амура замедлялось по мере того, как «Тунгус» всё дальше уходил вниз по реке. Остановки делали в основном на многочисленных амурских островах, поросших лесом и кустарником. Там же иногда происходили обмены с амурцами – всякого рода стеклянные и железные безделушки, простейшие ножи, топорики, иглы и прочее меняли на свиней, кур да гирлянды копчёной рыбы. Туземцы при этом с изумлением таращились на ангарских тунгусов и дауров, что с ними разговаривали при обменах. А потом ещё долго смотрели, как, наряженные в странные серо-зелёные одежды, они разводили огонь и готовили еду – куриную похлёбку с кашей, а свинину, порезанную на кусочки, нанизывали на железные спицы и клали на железные же коробки на ножках, что эти странные люди снесли с огромной лодки.
   Несколько амурцев, что поначалу не решались подойти к своим соплеменникам, которые были так на них не похожи, всё же сподобились на этот шаг. Сидящий на корточках у костра даур, помешивая бурлящее в котле крупяное варево, слушал подошедших к нему щуплых мужичков.
   – Видели мы таких людей, что ходили по Амуру на дровяных плотах, спустились они с Буреи и ушли вниз.
   – Такие люди, ангарцы? – Даур показал на капитана Сартинова, что дул на ложку с горячей пшёнкой.
   – Такие, – хором согласились туземцы, добавив, что у тех, кого они видали, бороды, однако, были у всех. – Да и одеты по-иному, а люди те же.
   Не здешние и местности не знают, таков был вывод амурцев.
   – Ангарцы знают, куда мы плывём, – пожал плечами даур. – Ладно, стойте тут, я пойду скажу нашему старшему человеку.
   К Сазонову, который долго выбирал шампур с негорелыми и сочными кусочками для Евгении, подошёл зейский даур Александр.
   – Товарищ воевода, они, – показал он на мнущихся у костра туземцев, – говорят, что видели ещё ангарцев. Они спустились по реке, что втекает в Амур, и ушли на плотах ниже.
   Алексей моментально подобрался, нахмурился:
   – Никаких ангарцев они видеть не могли, Саша. Они видели казаков, это люди одной крови с нами.
   – Ангарцы, стало быть? – не понял даур.
   – Нет, русские. Ангарцы – это потому, что мы живём в Ангарии, а так мы такие же русские, как и те казаки, что видели твои люди. Зови их сюда, переводить будешь.
   С собой, к устью Амура, Сазонов взял нескольких дауров, что за два года научились русскому языку, да десяток тунгусов-стрелков, что пришли на Амур недавно, с последним караваном. Остальными членами отряда была молодёжь из переселенцев и десяток морпехов и рабочих. Всего на канонерке и в крытой барже, что была прицеплена к «Тунгусу», было тридцать шесть человек. Чтобы в пути не заниматься порубкой дров для паровой машины, в Зейске на баржу складировали прессованные древесные и угольные брикеты – отходы дегтярно-скипидарного производства.
   Сазонов в принципе был готов увидеть на Амуре казаков. В связи с тем, что условия продвижения их в Сибирь несколько изменились, по-иному пошла и русская колонизация этих земель. Как и прежде, Якутск был центром экспансии в Восточной Сибири. Туда же направлялись царские караваны, а Туруханск, стоящий на Енисее близ устья Нижней Тунгуски, стал динамично развиваться. По Нижней Тунгуске казаки проникали на Лену или Вилюй, её приток, добираясь до Якутска. Раньше прежнего был основан Охотск, открыто Охотское море. Ну а то, что казаки добрались до Зеи и Амура, уже испытали на себе и ангарцы, отбив их атаку на строящийся острог. До сих пор не было ясно, отчего так случилось и кто именно был инициатором этого нападения. Стало быть, они плавают по Амуру в его среднем и нижнем течении. Алексей передал своим людям быть предельно внимательными и осторожными – не хотелось бы получить ещё одно огневое столкновение с казаками.
   – Если видим их, расходимся и радируем в Зейск, – объявил Алексей.
   – А вариант того, что они сами подгребут к нам, не рассматривается? Например, попросить чего пожрать, – уточнил один из рабочих.
   – Поделимся, коли надо будет, – согласился Сазонов. – Мы не жадные. Тогда надо будет их хорошенько расспросить. Кто, откуда, куда дошли и прочее… Ладно, собираемся.
   Албазинский воевода всё же был заинтригован появившейся информацией. Интересно, думал он, а бывшие тут казаки в курсе согласованных с царём в Москве границ?
   Дальше путь проходил по населённым местам. Делая остановки близ посёлков, Сазонов первым делом направлял дауров расспросить местных – видали ли они казаков. И если туземцы не успевали сбежать, то в обмен на нож или стеклянную игрушку они делились информацией. Как оказалось, многие казаков видели, а ушлые бородачи успевали этих людей не просто объясачить, но ещё и привести в подданство к московскому царю. Причём даже те поселения, что находились на принадлежащем ангарцам берегу Амура.
   Сазонов мрачнел день ото дня, стало ясно, что здешние казаки договор не читали. А кабы и читали, исполнять его не собираются. Жаловаться в Москву – бессмысленно, потому как царь, даже если и захочет наказать виновных, вряд ли у него выйдет оное. Потому как воеводы якутские или охотские повздыхают да разведут руками, сетуя на воровских казаков, для коих законов нету.
   Вечером, вдоволь накупавшись в тёплой воде Амура, Сазонов пришёл в свою каюту и, скинув рубаху, рухнул на кровать. Вскоре он примостил мокрую ещё голову на бёдра жены и закрыл глаза. Минут двадцать они молчали, каждый был погружён в собственные мысли. Наконец, первой не выдержала Женя:
   – Мы легко прогоним их с нашего берега. Не переживай так. – Она запустила тонкие пальчики в волосы Алексея и принялась мягкими движениями массировать кожу головы, снимая напряжение и успокаивая мужа.
   – Да я не переживаю, – отвечал он. – Карты у нас в Москве утверждённые, с этим проблем не будет. Я вот что думаю: а что, если твой отец…
   – Ушёл на северный Сахарэн? – вздрогнула Женя. – Возможно. Стычки с сумэренкур были часты, а айнов на Амуре мало.
   – Сумэренкур – это нивхи?
   – Да, нивх на их языке означает человек. У нас то же самое, айну – это тоже человек.
   – Почему у вашего народа нет своего письма? Ведь у вас богатый язык, красивые песни. Почему у вас есть сильные воины, но нет государства, за которое они могут постоять все вместе?
   – Откуда я могу это знать, любимый? – Она аккуратно приподняла голову мужа, лежавшую у неё на бёдрах, и встала с застеленной даурской вышивной тканью кровати. – Спросишь это у моего отца.
   «Если он ещё жив», – вздохнул Алексей. Он знал, как Женя была счастлива после того, как он рассказал ей о том, что они пойдут к амурскому устью. Она так мечтала вернуться домой, увидеть родителей и братьев, у которых её украли дикари. Теперь он надеялся на то, что её мечты сбудутся. С того времени, когда Алексей взял её в жёны, прошло уже шесть лет. За это время девушка превратилась в женщину и мать двоих детей, оставленных в Албазине с воспитателями детсада. У Сазонова было два сына – пятилетний Кузьма и трёхлетний Фёдор. Но на этом он останавливаться не собирался.
   Женя тем временем потушила лампу, погрузив каюту в полную темноту, и открыла окошко, прикрыв его тканью, защищавшей от насекомых. После чего лежащий на кровати мужчина с удовлетворением услышал, как прошуршало спадающее на пол платье, а к его животу прикоснулись горячие губы.
   Наутро «Тунгус» продолжил свой путь до устья великой реки. Мимо неспешно проплывали огромные, насколько хватало взгляда, пространства, покрытые зелёным морем леса. Невысокие, пологие сопки держались дальше от берега, где всё чаще встречались песчаные пляжи. И острова, острова… Казалось, водная дорога бесконечна. А многоголосие птиц по опушкам густых, подступающих к реке лесов! По ночам они не замолкали также, присоединяясь к амурским рыбам, что резвились, булькая и плескаясь, постоянно заставляя Сазонова просыпаться. Он ждал от казаков ночного нападения на канонерку со стороны реки, поэтому в караулы выделил дополнительно ещё двух человек. Однако всё было спокойно, день за днём проходил без происшествий. Пока в один из жарких, солнечных дней прямо по курсу «Тунгуса» не оказались те, кого уже, прямо скажем, заждались!
   Дощаник – небольшой плоскодонный речной кораблик, похожий на большую лодку с парусом, резво пытался отвернуть к правому берегу. Находилось в нём восемь человек, в бинокль было видно, с какими настороженными лицами бородачи поглядывают на приближающегося к ним и пышущего чёрным дымом «Тунгуса». Испуга у казаков не было, как у многих туземцев, но ничего хорошего от встречи они не ждали.
   – Ну что, Алексей Кузьмич, сближаемся? – Сартинов озабоченно посмотрел на Сазонова, стоящего на лестнице, ведущей в рубку.
   – По-хорошему надо бы перекинуться парой слов, – отвечал тот, не отводя бинокля от глаз.
   – Ну, они-то этого явно не желают, – напряжённо улыбнулся капитан. – Сам видишь, как к берегу стремятся уйти.
   – Давай тоже притормаживай и уходи к берегу!
   – Кузьмич, помнишь, ты сам же говорил: встретим, мол, и расходимся, – негромко сказал Фёдор воеводе.
   – Говорил, – согласился Алексей. – Но попробуем с ними языками зацепиться. Людям пока боеготовность объяви, Фёдор Андреевич.
   Дощаник успел пристать к берегу первым, и казаки покинули своё судёнышко, укрывшись в лесу. Искать их было делом не только бессмысленным, но и опасным. Получить пулю в лесной чащобе проще простого, а вот качественного лечения не обеспечить. Подошедшие на лодке к дощанику матросы осмотрели его, держа опушку под прицелом. Ничего особенного – если что тут прежде и было, то казачки всё забрали с собой.
   – Пусто! – привстав, крикнул Матвей – молодой парень из переселенцев, когда лодка уже отчаливала от берега, направляясь обратно к канонерке.
   Из-за деревьев вдруг грянул выстрел, и Матвей, обдав сидевших в лодке товарищей кровью, упал на поперечную скамейку, будто подтолкнутый кем-то невидимым. Остальные тут же принялись стрелять в сторону порохового дыма, висевшего на опушке. Немедля четвёрка ангарцев выскочила из лодки, брызги полетели в стороны. Один из морпехов, бывших в лодке, отбросив карабин, достал из кобуры револьвер и решительным броском преодолел мокрый песок и низенький обрывистый берег, поросший клочкообразной травой. Прячась за деревьями, он с фланга пробирался к месту столкновения.
   Тем временем раздался гудок с канонерки – это «Тунгус» приблизился к месту боя. У бортовых картечниц, надев бронь, стояли стрелки, готовые обрушить на берег свинцовый рой. Но лес молчал, более выстрелов оттуда не последовало. А когда ангарцы прекратили стрельбу, на берегу не было слышно ни звука. Наконец, охватив опушку, с которой был произведён роковой выстрел, они ворвались в примолкший лиственник. На краю леса ангарцы обнаружили привалившийся к дереву труп казака. Этот мужик получил две пули в грудь, а ружьё его, с тлеющим ещё фитилём, валялось рядом. Это и был убийца. Обнаружились и кровавые следы, ведущие в заросли рябины. Там, скорчившись, умер от ранений второй казак. Больше никого найти не смогли, а дальнейшие поиски прекратил Сазонов. Два найденных трупа погрузили в дощаник, туда же кинули и мушкет убийцы. Матвея положили там же, прикрыв плотной тканью. Дощаник прикрепили к барже, взяв его на буксир.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →