Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Помимо отпечатков пальцев, уникален также отпечаток языка каждого человека.

Еще   [X]

 0 

Новый скандал в Богемии (Дуглас Кэрол)

Оперная дива и блестящая авантюристка Ирен Адлер, героиня цикла романов Дуглас, вновь отправляется в Прагу, чтобы раскрыть зловещий заговор.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Новый скандал в Богемии» также читают:

Предпросмотр книги «Новый скандал в Богемии»

Новый скандал в Богемии

   Оперная дива и блестящая авантюристка Ирен Адлер, героиня цикла романов Дуглас, вновь отправляется в Прагу, чтобы раскрыть зловещий заговор.


Кэрол Дуглас Новый скандал в Богемии

   Carole Nelson Douglas
   Another Scandal in Bohemia

   Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

   © 1994 by Carole Nelson Douglas
   © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
* * *
   Посвящается Сэму – ветру под моими крыльями

Глава первая
Новые платья

   – Оно пришло! – воскликнула она с восторгом. – По крайней мере, хотя бы одно из моих заветных желаний сбылось.
   Я наклонила голову, чтобы лучше рассмотреть письмо:
   – Это, конечно, очередное непристойное приглашение от Бернар?
   – Лучше! – возразила моя подруга.
   Такому ответу я не обрадовалась. Наши с Ирен ценности во многом совершенно не совпадали.
   – Но как же я эгоистична, – пожурила она себя, переведя взгляд с конверта на вышивание, которое лежало у меня на коленях. Кот Люцифер уже скинул клубок ниток со стола и принялся катать его по полу. – Сначала мы должны открыть посылку.
   В наш домик в деревеньке Нёйи под Парижем вместе с письмом почтальон доставил большую коробку, обернутую коричневой бумагой. Она стояла на ковре в гостиной. На письме была печать Парижской почтовой службы, а посылка пришла из Лондона. И конечно, учитывая наши недавние лондонские приключения, содержимое коробки интересовало меня куда больше.
   Ирен осторожно положила запечатанный конверт на мраморный столик и взяла мои маленькие ножницы для рукоделия. Она опустилась на пол и яростно растерзала обертку посылки. Прямо как Люцифер, когда нападал на несчастный клубок ниток.
   – Ирен! – запротестовала я. – Ты испортишь мои прекрасные немецкие ножницы!
   Моя подруга посмотрела на изящные изогнутые золотые лезвия и отложила ножницы в сторону, заметив:
   – Ага, теперь ясно, почему от них так мало толку! – Она принялась отрывать длинные куски бумаги руками.
   – Что же там такое, раз тебе так не терпится? – поинтересовалась я.
   – Наши?
   Она быстро взглянула на меня:
   – Конечно наши. Ты ведь не думаешь, что я стала бы покупать подарок себе одной?
   – Но ведь, когда мы были в Лондоне, ты отказалась взять меня с собой в «Либерти». Я отлично это помню. Ты говорила, что я абсолютно не разбираюсь в моде и что даже ходить со мной в магазины невыносимо. Ты собиралась заказать несколько платьев для себя и одно… в подарок Саре Бернар.
   – И еще два я выбрала для тебя. – Ирен сражалась с веревкой на коробке и забавно морщилась, пытаясь развязать ее.
   – Для меня?!
   – Именно так!
   – Не знаю зачем, ведь я совершенно ничего не понимаю в моде.
   – Нелл, не глупи! Я не имела в виду ничего подобного. Мне всего лишь требовалось отговорить тебя идти со мной. Я должна была оказаться в «Либерти» одна, чтобы провернуть кое-какое дело. Тебе о нем не нужно знать.
   – Так, значит, ты меня обманула.
   – Немного преувеличила ради твоего же блага.
   – Обманула, – уточнила я.
   – Слегка погрешила против истины.
   – Обманула.
   – Присочинила.
   – Я могу посмотреть в своих записках, что именно ты тогда сказала.
   – К черту твои записки!
   – Порой ты находишь их весьма полезными, – заметила я.
   Ирен села на колени, не боясь помять пеньюар из плиссированного шелка. Вокруг нее, как огромные листья в тропическом лесу, валялись куски коричневой бумаги. Она была похожа на изящный манекен, забытый среди оберток из-под рыбы с жареным картофелем.
   – Маленькая ложь ради важного дела, – призналась наконец она.
   – Вы с Квентином обманули меня, чтобы получить возможность взглянуть поближе на квартиру того отвратительного детектива. Это и есть твое важное дело?
   – Я так настаивала, что у Квентина просто не осталось выбора. А тебе я солгала только потому, что ты могла меня выдать. Что бы ты ни думала о Шерлоке Холмсе, я не хочу, чтобы он поймал меня на лжи.
   – Я вовсе не уверена, что тебе удалось обмануть его.
   – О чем ты говоришь?
   Я пожала плечами и попыталась отвоевать у Люцифера истерзанный клубок ниток.
   – Мистер Холмс хоть и неприятный тип, но все же достаточно умен. И конечно, он только притворился, что поверил в такую смешную нелепицу. Старенькая мать Квентина – не самая удачная твоя роль.
   – Я моталась в «Либерти», чтобы купить платья для своих подруг, хотя у меня были дела куда важнее, а теперь вместо благодарности получаю осуждение! – искренне возмутилась Ирен.
   Как я ни старалась сохранить суровое выражение, лицо невольно расплылось в улыбке.
   – Только представь, как осуждала бы тебя Божественная Сара, будь она на моем месте!
   Ирен задумалась. Божественная Сара не переносила конкурентов. Наконец моя подруга улыбнулась и сорвала с коробки последние лоскуты бумаги:
   – По крайней мере, здесь нет ядовитых змей, только шелк. Перестань дуться и подойди посмотреть!
   Мне было так любопытно, что я не могла больше сдерживаться, тем более когда из коробки показалось целое буйство ярких красок. Я уселась на ковер рядом с Ирен. Она разбирала платья, подбрасывая их вверх к вящей радости Люцифера. Вдруг наш огромный черный персидский кот бросился к нам, и, словно подстрекая его, попугай Казанова хрипло прокричал в своей клетке: «Avanti! Avanti!»[2]
   Меня огорчало, что птица так свободно владеет итальянским. Очевидно, тому виной было оперное прошлое хозяйки. И я ответила Казанове единственным словом, которое знала по-итальянски: «Basta!»[3]
   По краям коробки струились шелковые платья, переливаясь и мерцая, как причудливая разноцветная река. По одной из таких рек, наверное, плыл в Китай Марко Поло.
   – Вот. Это твое, Нелл. Веджвудский синий и цвет слоновой кости.
   – Но как же ты решилась заказывать одежду для других людей? А размер?
   – В таких платьях без корсета размер совершенно не важен. Они должны сидеть свободно.
   Я расправила перед собой яркую, блестящую ткань и увидела небесно-голубое платье с высокой талией. Редингот был сшит из темно-синего шелка и украшен большими парчовыми манжетами и воротником цвета слоновой кости со сложным узором.
   – Но это же ночной наряд… – пробормотала я, прижимая к себе мягкую ткань. – Его нельзя надевать при посторонних.
   – В том-то все и дело. Чем больше посторонних тебя увидит, тем лучше. Никаких больше жестких корсетов, только свободно спадающая материя. Волосы тоже должны лежать более непринужденно. – Ирен оценивающе посмотрела на меня. – Наверное, их стоит наполовину распустить.
   – Но я не носила распущенные волосы с шестнадцати лет, – возразила я.
   – Хм, – рассеянно кивнула Ирен с неодобрением. Она продолжала сосредоточенно, словно фокусник-иллюзионист, вытягивать из коробки шелќа.
   Я никак не могла понять, как эти едва скрепленные друг с другом, бесформенные полотна без пояса можно надеть вне дома. Однако Ирен мои сомнения совершенно не волновали.
   – Для Сары я выбрала зеленое с красным узором. Оно должно подойти к ее огненным волосам. А для себя – золотистое с розовым и серебристое с черным. Тебе понравилось твое платье?
   – Оно очень изящное. – Я посмотрела на яркие ткани, из которых были сшиты другие платья. – Наверное, мавританский стиль сейчас в моде, но я вряд ли когда-либо надену его.
   – О, восточная экзотика сейчас на пике популярности, – уверила меня Ирен. – В том числе и восточные мужчины. – В ее хищных карих глазах блеснул шаловливый огонек.
   Я сразу поняла, на кого она намекает. Она говорила о Квентине Стенхоупе, и я побледнела от одной мысли о том, что он может увидеть меня в таком необычном наряде, хотя, наверное, это удивило или даже заинтриговало бы его. Похолодев, я судорожно вцепилась в платье.
   – Что там у вас, искательницы приключений? – послышался у входа плавный баритон Годфри. – Вы обнаружили в этой коробке тело? Или от пропавшего человека остались только ярды шелка? Какая-нибудь привыкшая к роскоши мумия, покровы которой ты размотала, Ирен?
   – Дорогой! – вскочила она, чтобы поприветствовать мужа, не выпуская из рук шелка. Годфри прикоснулся губами к ее щеке. – Ты как раз вовремя, – продолжала Ирен. – Налей же себе чего-нибудь, а я открою письмо, которое сегодня пришло!
   Хотя Годфри оставил трость и цилиндр в холле, черный фрак и серые брюки в тонкую полоску все равно выдавали в нем английского джентльмена. Он вошел в наше кисейное логово и направился к графину с вином.
   – Шелковые платья «Либерти», – пояснила я.
   Он небрежно кивнул с таким безразличием к женским безделушкам, на которое способен только мужчина:
   – Очень яркие и… разные. Бренди подойдет? – спросил он Ирен.
   – Все равно, – ответила моя подруга, развешивая свои трофеи на спинке кресла. Затем она бережно взяла со столика конверт с письмом: – Я ждала его несколько месяцев.
   Годфри протянул мне бокал минеральной воды. Я подумала о Квентине и о том, как мы расстались всего несколько недель назад. Тогда я считала, что он погиб, упав в Темзу в смертельной схватке с полковником Мораном. Странно, но мысль о том, что Квентин, возможно, все еще жив, взволновала меня даже больше, чем известие о его смерти.
   Годфри подал Ирен бокал с бренди и аккуратно забрал у нее конверт. Она даже не успела ничего возразить от неожиданности.
   Он вышел в холл и вернулся с позолоченным ножом для писем с ручкой в виде головы дельфина.
   – Если уж ты так долго ждала, – сказал он, разрезая пергамент, – то можешь потерпеть еще немного и открыть его как следует.
   Ирен покорно отпила бренди, передала мужу бокал и забрала письмо. Спокойствие Годфри укротило ее несдержанный нрав, и она вытащила из конверта письмо с бережностью сомелье, который наливает в фужер редкое дорогое вино.
   Я затаила дыхание. Ирен обожала эффектные жесты, но в то же время у нее был дар притягивать все странное, жуткое и загадочное. Возможно, в послании содержится что-нибудь о Квентине, о том, где он сейчас находится. Тайком все выведать и удивить меня – всех нас, – это было бы вполне в духе моей подруги.
   Ирен то отводила взгляд от письма, то снова принималась читать, словно поглощая глазами его содержимое. На ее прекрасном лице показались радость и облегчение.
   – Как я и думала, – произнесла она, – планы, которые я столь бережно лелеяла, осуществились. Дорогие мои, двенадцатого сентября на рю де-ля-Пэ мне назначена встреча с самим маэстро. – Она торжествующе обвела взглядом всех присутствующих, не забыв даже притихших кота и попугая.
   – Маэстро? – Оперный термин смутил меня. Разумеется, Ирен и не думала возвращаться на сцену.
   – Рю де-ля-Пэ? – спросил Годфри. Его красивое лицо сморщилось: он явно представил себе дом на одной из самых фешенебельных улиц, красной ковровой дорожкой спускающейся от площади Оперы через улицу Кастильон к местам королевских прогулок в садах Тюильри.
   – Я должна встретиться с самим Чарльзом Фредериком Вортом, – пояснила Ирен. – Для меня будет шить король кутюрье. Теперь я настоящая парижанка. Я ступила на высшую ступень общества. Меня будет одевать Ворт!
   Мы с Годфри в замешательстве посмотрели друг на друга, словно чувствуя подвох. Но Ирен прижимала к груди письмо, как дебютантка – свой первый букет цветов, и ничего не замечала.
   Во время ужина нам с Годфри пришлось выслушать целую лекцию о Чарльзе Фредерике Ворте.
   – Разве у тебя нет вещей его модного дома? – невинно поинтересовался Годфри.
   Возражения Ирен хлынули в ответ, как вода из открытых шлюзов:
   – Ничего, что смоделировал бы он сам!
   – Но кто он вообще такой? – спросила я.
   – Кто он такой?! – воскликнула Ирен. – Что за вопрос! Всего-навсего лучший в мире создатель нарядов, король тканей, император кроя! Он сотворил целую линию одежды для самой принцессы; для него специально придумали слово «кутюрье», в мужском роде. Он одевает императриц от России до Австрии и всех представительниц высшего общества.
   Годфри разрезал нелепое сооружение из спаржи и каштанов, которое приготовила наша кухарка Натали.
   – Надо полагать, творения самоѓо маэстро невероятно… дороги?
   – Цена не имеет значения! – возмущенно заявила Ирен. – Даже в самом идеальном мире за гениальность нужно платить.
   – И сколько же нарядов гения Ворта хотела бы в идеальном мире иметь, скажем, некая оперная певица? – подхватил Годфри.
   – Не думала об этом. Его вечерние наряды так же восхитительны, как и выходные платья. Не хочу показаться… слишком жадной, но раз уж эта певица решила обновить гардероб, ей стоило бы запастись несколькими шедеврами из последней коллекции Ворта.
   – А раз уж кто-то за нее платит, то не стоило бы ему знать, во сколько могут обойтись все эти шедевры?
   – Сумма получится кругленькая, – засмеялась Ирен. – Но ведь такая возможность дается раз в жизни. Ворт сейчас на пике карьеры. Он не шьет кому придется и редко встречается с клиентами лично. Кроме того, у нас осталось довольно много денег от продажи бриллиантов.
   – Сара Бернар, конечно, замолвила за тебя словечко этому модисту, – вставила я.
   – Надеюсь, нет! Много лет назад, когда Сара еще играла в «Комеди франсез», она нанесла Ворту оскорбление: заказала у него для одного спектакля пять платьев, но надела на сцену только одно. Остальные наряды были других дизайнеров. Как рассказывала Сара, Ворт был вне себя от злости. В своем деле он тиран и не терпит конкурентов. О, нет, я заработала этот подарок судьбы сама, нашептав правильные слова нужным людям.
   Годфри улыбнулся и покачал головой:
   – Это твои деньги, Ирен, и ты можешь тратить их, как захочешь. Но все же мне думается, что мать всех пороков – безделье. Я видел, что после наших последних приключений ты заскучала во французской глуши. Если тебе необходимо развлечься, делай все, что заблагорассудится. Только дай нам с Нелл слово, что это того стоит.
   – Не нужно впутывать меня, – возразила я. – Я не считаю пошив женских платьев достойным для мужчины занятием.
   Ирен скомкала салфетку и бросила ее на покрытый скатертью стол:
   – Твои представления о «приличиях» устарели тридцать лет назад, когда в шестидесятых мистер Ворт начал шить для императрицы Евгении. Теперь она в изгнании, империи пали, а Ворт продолжает править балом. К тому же он родился и вырос в Англии, поэтому, как истинный англичанин, просто не может вести себя недостойно. Твой консерватизм вышел из моды, как старый чепец.
   – Напротив, чепец в моду только входит, – сказал Годфри примиряющим тоном. – Думаю, мы еще увидим его, и не раз.
   – К тому же дом моделей Ворта выпускает перчатки, зонтики от солнца, ботинки и домашние туфли, – радостно перечисляла Ирен. – Ворт одевает женщин с ног до головы. У него можно купить все что угодно.
   – Покуда хватит денег, – пробормотала я, ковыряя спаржу в тарелке.
   – Погоди осуждать, Нелл. Сначала загляни на рю де-ля-Пэ. – предложила Ирен.
   – Я? Но я и не думала ехать туда!
   – Ты просто обязана это сделать, – заявила моя подруга.
   – С какой стати?
   – Наряды Ворта стоят целое состояние. Я вряд ли смогу в одиночку принять решение, какое платье шить. Слишком велика ответственность. А у Годфри нет в таких делах ни малейшего понятия.
   Признание в неуверенности из уст женщины, которая совсем недавно вступила в схватку с опасным преступником, звучало неожиданно. Мы с Годфри посмотрели друг на друга в замешательстве.
   – Ну пожалуйста, Нелл! – умоляла меня Ирен. – Ты же не позволишь мне отправиться в это царство кружева одной. Годфри прав: скука для меня смертельна. Я должна найти новый интерес, пусть даже такой легковесный, как мода. Мне нужна поддержка, сообщник, ангел-хранитель. Ты не сможешь мне отказать, дорогая Нелл!
   Моя подруга была права, как и всегда. Ее влекло на зов воображаемой роскоши и возможного риска. А я не могла отказать себе в удовольствии направлять ее и заботиться о ней.
   Годфри доел свой ужин. Он посмотрел на Ирен, и его глаза странно заблестели.
   – Ты говорила, что англичанин не может вести себя неприлично? – улыбнулся он. – Я буду вынужден подвергнуть это сомнению.
   – Тебе придется сильно постараться, чтобы переубедить меня, – лукаво ответила она.
   – Надеюсь на это, – отозвался он нежно.
   Понять смысл этой словесной игры мне было так же трудно, как отличить спинку своего нового шелкового платья от переда.
   Сославшись на головную боль, я удалилась в свою комнату. Ирен и Годфри, кажется, даже не заметили моего ухода.

Глава вторая
Явление мадам Икс

   В витринных окнах первого этажа были выставлены щегольские ткани и дорогие аксессуары, над двойными дверями красовалась надпись «Ворт» крупными золочеными буквами. В остальном модный дом ничем не отличался от остальных пятиэтажных зданий, которые выстроились вдоль рю де-ля-Пэ. Фасады их снизу доверху разрезали высокие узкие окна в кованых железных решетках. Крышу венчали идущие зигзагом фронтоны, а на самом верху, как мрачный обгорелый лес, виднелись обрубки дымовых труб.
   Наш возница помог Ирен выйти из кареты. В своем розово-золотистом шелковом платье она выглядела неожиданно яркой, как цветная иллюстрация среди потемневших страниц средневекового фолианта. Ее темные волосы были низко собраны в свободный узел. Прохожие оборачивались посмотреть на нее.
   Я бы никогда не осмелилась надеть свой наряд от Либерти на улицу, чтобы все меня разглядывали.
   – Такое необычное платье может вызвать раздражение мистера Ворта, – прошептала я, когда мы входили внутрь.
   – Совершенно верно, – согласилась моя подруга. – Но лучше уж появиться в логове модного льва одетой изысканно и нетрадиционно, чем в чем-нибудь самом обычном.
   – Ну, раз уж я кажусь тебе слишком обычной, то я, пожалуй, подожду снаружи, – съязвила я.
   – Чепуха! Изысканность нужно подчеркнуть, и твоя одежда идеально для этого подходит.
   Затем мы – Ирен впереди, я за ней – проскользнули в богато обставленную гостиную, где сидели и прохаживались нарядные девушки, будто ожившие картинки из журнала «Иллюстрированная мода».
   При виде этого пугающего совершенства даже Ирен замерла. Одна из манекенщиц приблизилась к нам. На ней было похожее на марципан платье из органзы, покрытой сверкающими драгоценными камнями и кружевом.
   – Дамы желают что-то приобрести? – поинтересовалась девушка.
   Ирен вспыхнула. Давно я не видела, чтобы она краснела.
   – Нам назначена встреча с месье Вортом на половину четвертого, – сказала она. – Я мадам Нортон. Это моя подруга мадемуазель Хаксли.
   – Вы рано, мадам Нортон, а месье Ворт немного задерживается. У него очередная мигрень. Вы с мадемуазель Хаксли можете пока присесть или пройтись по залу. Обратите внимание на наши модели. Если какое-то платье вам понравится, его могут сшить специально по вашим меркам.
   Девушка удалилась, прошуршав сверкающим облаком платья. Ирен с любопытством смотрела по сторонам.
   – Давай присядем, – предложила я, – мне нужно привыкнуть к обстановке.
   Ирен не возражала и быстро опустилась на большую, украшенную кистями оттоманку. Она напряженно застыла, держа ридикюль перед собой на коленях. По ее позе я поняла, что она нервничает. Я сама всегда сидела именно так, когда мне было не по себе, – сжимая сумочку и плотно сдвинув ноги.
   Мы несколько минут молчали, а рядом кружили элегантные, изысканно одетые незнакомки, шелестя шлейфами платьев. Воздушные рукава трепетали над их плечами, как крылья бабочек.
   Наконец Ирен с видом настоящей светской сплетницы наклонилась ко мне и прошептала по-английски:
   – Теперь я понимаю, кто есть кто. Некоторые из этих женщин – манекенщицы, которых наняли, чтобы они демонстрировали платья; некоторые продают наряды. А кое-кто – такие же клиенты, как и мы.
   – Говори за себя. Я не клиент. И ты здесь единственная, кто одет в богемном стиле. Месье Ворт наверняка терпеть не может такую оригинальность. И какой англичанин захочет, чтобы его называли «месье»? Уж слишком по-французски.
   – Месье Ворт живет во Франции уже несколько десятков лет, Нелл. Его жена, Мари, француженка. Его сыновей зовут Гастон и Жан Филип.
   – Боже милостивый! Значит, он основательно испорчен, – начала было я, но сразу же замолчала, увидев, что к нам, шелестя юбками, снова приближается тот же ангел, что приветствовал нас при входе в зал.
   – Месье Ворт примет вас в гостиной этажом выше, – любезно сообщила девушка. – Пройдемте за мной.
   Мы последовали за ней. Она напоминала пирожное. Глядя на эту пену из кружев и органзы, я поняла, что в своем дорогом черном шелковом платье, даже несмотря на жеманно подколотую верхнюю юбку и вышитые детали, я похожа здесь на ворону среди райских пташек.
   С другой стороны, я не привлекала к себе лишнего внимания – в отличие от Ирен. Все дамы в зале, сверкая взглядами из-под опущенных ресниц, следили за тем, как скандально свободное платье Ирен удаляется по ступеням в обитель хозяина модного дома.
   Личные покои Ворта были обставлены так же роскошно, как и гостиная на первом этаже. Девушка подвела нас к кушетке, на которой полулежал джентльмен с влажным компрессом на лбу. Рядом с ним сидел большой черный спаниель.
   Увидев Ирен, мужчина резко поднялся, отбросив компресс на бордовую парчу кушетки.
   Месье Ворт уставился на Ирен. Она же смотрела на него в упор с прямотой истинной американки, как умела только она. Меня прославленный модельер, кажется, даже не заметил.
   Ворт оказался мужчиной среднего роста, одетым в неопрятную «поэтическую» блузу, мягкий галстук из шелка в мелкий горошек, респектабельный жилет на пуговицах, несколько бесформенный парчовый жакет с черной бархатной окантовкой и огромный бархатный берет. Не удивительно, что у него болела голова.
   Если не считать причудливой манеры одеваться, кутюрье выглядел довольно невзрачным. Будь я в плохом расположении духа, назвала бы его просто некрасивым. В сравнении с Годфри он явно проигрывал. Я бы даже пожалела его, если бы не одна нелепая деталь: по обеим сторонам маленького подбородка Ворта свисали длинные рыжеватые усы, жесткие, как у моржа.
   Странная внешность кутюрье никоим образом не оттолкнула Ирен. Ворт осмотрел мою подругу с головы до ног, затем поднял свою коротенькую толстую ручку и покрутил пальцем:
   – Повернитесь.
   Ирен вздернула бровь (у нее это ловко получалось) и повернулась, разметав розово-золотистый шелк, который перекликался с украшениями в ее волосах.
   – Ах! – Маэстро захлопал в ладоши на парижский манер. – Это должна увидеть Мари! – воскликнул он по-французски.
   Очевидно, эта фраза предназначалась девушке, которая привела нас к маэстро. Она поспешила к выходу из гостиной, а он тяжело откинулся на кушетку, чуть не угодив в мокрый компресс.
   – Пройдитесь, – попросил он Ирен снова по-английски.
   Моя подруга прошлась взад-вперед несколько раз и остановилась перед императором моды.
   – Будущая супруга князя Монако, принцесса Алиса, хорошо о вас отзывается, мадам Нортон, – сообщил он высоким, немного неестественным голосом. – У меня нет любимых клиентов, однако некоторые мне нравятся больше других. И Алиса одна из самых очаровательных среди всех.
   Ирен молча сделала реверанс в ответ. Подол ее платья разлился по ковру, словно озеро из жидкого розового металла.
   – Лондонский «Либерти», – одобряюще заметил модельер. – Мне очень нравятся эти богемные платья, но большинство женщин боится носить их. Принцесса Алиса уверила меня, что вы не отличаетесь робостью, и теперь я вижу, что она права.
   Ирен бросила на меня победный взгляд из-под длинных ресниц.
   – Какое платье вам нужно? – спросил Ворт.
   – Никаких конкретных пожеланий у меня нет. – В голосе Ирен послышались прелестные хриплые нотки. Этот ее тон завораживал, как трепещущий звук виолончели. Месье Ворт (фамилия – единственное, что оставалось в нем английского) кивнул, словно предвкушая удовольствие. – Я хочу платье вашего личного дизайна, – продолжала моя подруга. – Возможно, вечернее, ведь тут вы особенно хороши. Да и я тоже.
   Послышался шелест юбок: ангелоподобная модель возвращалась с таинственной Мари. Ею оказалась крупная женщина лет шестидесяти. К моей радости, она была почти полностью в черном. Несмотря на возраст, ее волосы оставались такими же темными, как и платье. Они были разделены на пробор и гладко зачесаны, а на затылке уложены в изящный узел. Длинный орлиный нос, наверное, очень подходил для того, чтобы различать букет вина. Глаза и брови были почти черными. Все эти строгие черты украшали безмятежное круглое, как луна, лицо, от которого словно исходило сияние.
   – Моя жена, – объявил маленький повелитель. В его голосе звучало столько любви, что это несколько примирило меня с ним.
   Ирен сделала глубокий, слегка кокетливый реверанс, словно школьница, и проворковала:
   – Весь Париж знает мадам Мари, которая стала самой первой и самой удачливой манекенщицей Ворта.
   Я никогда не слышала ни об этой женщине, ни о том, что она была одной из первых представительниц скандальной профессии.
   – Мы были так бедны тогда, – сказала мадам Ворт, с улыбкой погружаясь в воспоминания, – почти тридцать лет назад. Я осмелилась прийти к жене австрийского посла с эскизами моего мужа. Княгиня фон Меттерних отказывалась встретиться со мной, но камеристка убедила ее взглянуть на его рисунки. Однако должна признать, – взглянула Мари на мужа, – что гораздо больше смелости мне понадобилось, чтобы надеть самые первые творения Чарльза на ипподром Лоншан. Шляпа с огромными полями и шаль – не будь я уважаемой замужней дамой, представляю, что сказали бы о таком неслыханно экзотическом наряде.
   – Ты просто чудо! – воскликнул Ворт. – И среди всех этих знатных семей мы с тобой всегда держались особняком. А мои первые новаторские творения, конечно, просто ничто по сравнению с тем, что я делаю сейчас.
   Мадам Ворт пожала своими широкими плечами, убрала с кушетки забытый компресс, согнала спаниеля и села на его место. Она и в самом деле была полна величия. Я чувствовала, что за троном императора моды, а точнее – за всей этой ярмаркой тщеславия, стоит серый кардинал.
   – Это мадам Нортон, о которой говорила принцесса Алиса, – продолжал Ворт. – Не могли бы вы еще раз пройтись, дорогая, чтобы моя жена могла на вас посмотреть?
   Я заметила, что его приказания звучали в присутствии Мари гораздо мягче.
   Ирен повиновалась. Театральная карьера приучила ее слушаться маэстро, будь он театральным режиссером, талантливым сочинителем вроде Антонина Дворжака или столь же, судя по всему, талантливым сочинителем женских туалетов, каким был Ворт.
   Моя подруга ходила по комнате, а кутюрье качал головой от удивления.
   – Я давно не видел столь прекрасной осанки, – сказал он жене и жестом попросил Ирен остановиться. – Вы ведь американка?
   Ирен кивнула.
   – О, мои американские клиентки! – эмоционально воскликнул Ворт. – Эти женщины – богини свободы. Их главные достоинства – фигура, деньги и верность своему модельеру. С ними да еще с русскими графинями у меня не бывает хлопот!
   – Спасибо, месье, – сказала Ирен. – Но, боюсь, я еще не могу называться вашей клиенткой.
   – Это не смертельно, дорогая, – быстро вставила мадам Ворт. – Мой муж понимает, что все меняется. Мы приближаемся к двадцатому столетию. Мы видели, как рушатся королевские дворы, как исчезают империи и хиреет аристократия. Однако коммерция никуда не делась. Давно прошли те времена, когда я сама могла представлять дерзкие наряды своего мужа. Ему нужна модель.
   – Но как же эти манекенщицы внизу? – Ирен казалась озадаченной. – Я видела там двойников принцессы Алисы и русской императрицы Марии Федоровны. Вы так ловко подобрали и наняли на работу дублерш своих самых известных клиенток, месье! Но я не похожа ни на одну из них.
   – Вот именно! – снова захлопал в ладоши Ворт, и его нелепый берет затрясся, как бланманже. Надо сказать, выглядел модельер весьма глупо. Он взглянул на свою массивную супругу: – Полагаю, мы нашли свою мадам Икс, модель для городских показов.
   Та кивнула. Услышав столь загадочное заявление, Ирен, казалось, немного опешила.
   – Но сначала мне нужно получше вас разглядеть, – заявил Ворт. – Вы должны спуститься вниз и нарядиться во что-нибудь более подходящее. Богемное платье – это просто прекрасно, если нужно произвести впечатление. Но большинство моих клиенток желает продемонстрировать свою тонкую талию. Уверен, здесь вам нет равных, мадам.
   – Наш строгий учитель мистер Корсет как следует постарался, чтобы сделать из каждой песочные часы, – невозмутимо ответила Ирен.
   – Это верно! – засмеялась Мари Ворт и огладила свою талию. – Одно из главных преимуществ преклонных лет – это… удобство.
   – Я выполню вашу просьбу. – Ирен повернулась, чтобы уйти; я последовала за ней.
   – Подождите! – остановил нас Ворт.
   Мы обернулись. Одиозный кутюрье, прищурившись, смотрел на меня:
   – Другая леди тоже собирается переодеться?
   Я застыла на месте, буквально онемев.
   – Мисс Хаксли слишком трезво мыслит, чтобы следить за фривольностями моды, – быстро ответила за меня Ирен. – Она уроженка Шропшира.
   – Ясно, – понимающе кивнул месье Ворт, отчего берет чуть не свалился с его головы. – Сам я был когда-то парнишкой из Линкольншира, пока не переехал в двенадцать лет в Лондон, чтобы зарабатывать на жизнь. – Он хмуро посмотрел на меня. – Но это и к лучшему. Даже мне не удалось бы сделать из нее ничего путного, – сказал он и махнул нам пухлой рукой.
   Так я беспрепятственно избежала дальнейшего общения с ним.

Глава третья
Скандал

   – Как жаль, что такие прекрасные деревянные панели испорчены, – посетовала я, когда девушка вышла.
   – Забудь об этом! – Голос Ирен звучал приглушенно, будто мы были в церкви. – Ты представляешь, какой счастливый случай мне может выпасть? Модный дом Ворта ищет модель для показа самых новых и прогрессивных нарядов. «Модель для городских показов». Наверное, я получу куда больше платьев, чем могла бы купить даже со скидкой!
   – Думаю, месье Ворт будет тебе платить за работу.
   – Ты не понимаешь, какая это честь! Его жена была ключевой фигурой в начале его карьеры. Очевидно, он ищет кого-то ей на замену. И я кандидат на эту роль!
   – Понятие о чести, как и о красоте, у всех разное, – скромно заметила я.
   Ирен глубоко вздохнула. Ее лицо пылало, а в глазах появился лихорадочный блеск.
   – Это сказочная удача, Нелл! Месье Ворт ищет не просто манекенщицу для своего модного дома, но своего ангела, посланницу, которая выйдет в свет, чтобы привлечь внимание к его нарядам.
   – Я думаю, он уже привлек к себе достаточно внимания.
   – Такой гений, как Ворт, всегда создает что-то новое, в этом и заключается его талант.
   – Он заработал кучу денег на глупых и тщеславных женщинах, – строго ответила я. – Вот это поистине гениально. И ты станешь не лучше их, если позволишь себе пропагандировать модные тряпки.
   – Сначала как следует посмотри на его платья. Они произведут впечатление даже на суровых шропширских дев, – засмеялась Ирен.
   В этот момент в дверь тихо постучали, и в гардеробную вошла наша манекенщица. В руках она держала платье фиолетового бархата, покрытое блестящими узорами, как небосвод ночью. Ткань была расшита серебряным, голубым и зеленым бисером. Наряд напоминал театральный занавес.
   Ирен испустила протяжный вздох. Она была в полном восторге.
   Манекенщица улыбнулась и повесила платье на позолоченную вешалку.
   – Я попрошу горничную мадам Ворт помочь вам, – сказала она и направилась к выходу.
   Я озадаченно смотрела на платье, и тут Ирен, снимая с головы шляпку, ответила девушке озорным тоном:
   – Мисс Хаксли сочтет за честь помочь мне надеть одно из платьев Ворта.
   Я открыла было рот от возмущения, но было уже поздно: модель откланялась и покинула гардеробную вместе со всеми своими юбками.
   – Ирен! Я не твоя служанка! – напустилась я на подругу. – Как ты могла ляпнуть такое? Что теперь о нас подумают?
   – Но ведь ты иногда помогаешь мне затянуть корсет, а я помогаю тебе.
   – Да, но…
   Ирен не обращала внимания на мое негодование, она кружила вокруг платья, как охотник, подбирающийся к редкому и опасному зверю. Она не подходила слишком близко, словно хотела растянуть удовольствие.
   Я покачала головой, взяла у нее из рук шляпку, положила на маленький столик и принялась разглядывать платье.
   – Шелковый бархат. Вероятно, французский. – Когда-то я провела некоторое время за прилавком отдела тканей универмага Уитли.
   – Это лионский шелк, – мечтательно промурлыкала Ирен. – Лионские ткацкие мастерские и их мануфактура снова вошли в моду именно благодаря Ворту.
   – Очень странный покрой, – продолжала я, исследуя платье и не замечая, как моя подруга затаила дыхание. – Юбка состоит из множества клиньев, но лиф сделан из одного куска.
   – Он выкроен по косой, – восторженно объяснила Ирен, как будто рассуждая о предмете искусства. – Ворт знаменит этим.
   – Чтобы сэкономить ткань, конечно.
   – Он славится любовью к асимметрии. Ему не нравятся предсказуемые фасоны, – все больше воодушевлялась Ирен. – Женщина в платье от Ворта – это ожившая статуя, она удивляет, с какой стороны на нее ни взгляни.
   – Да неужели, Ирен! Может быть, ты наконец перестанешь воспевать этот наряд? Он уж слишком перегружен деталями! Давай я помогу тебе раздеться.
   Ирен была в таком восхищении от платья, что застыла на месте, не в силах оторвать от него взгляд. И мне действительно пришлось сыграть роль служанки и одеть ее, как одевают сонных детей с утра.
   К счастью, ее свободное шелковое платье легко расстегивалось, и совсем скоро я повесила его на крючок и принялась изучать чудовище, в которое мне нужно было облачить Ирен. Из-за огромного размера и блестящего орнамента оно напоминало хитроумную военную амуницию. И надевать его было гораздо сложнее, чем шелк от «Либерти».
   Ирен продолжала стоять в оцепенении, мечтательно рассматривая фиолетовый наряд. Она выглядела просто прелестно в светлых шелковых чулках и в сорочке с кружевными оборками на плечах и подоле.
   – Ты не надела нижнюю юбку! – удивилась я.
   Моя подруга ответила, не отводя глаз от платья:
   – В этом и состоит идея богемного стиля: освободиться от лишних объемов и тяжестей. Шелк должен беспрепятственно струиться вниз.
   – Я никогда не выхожу из дому без нижней юбки, – чопорно заметила я. – А иногда надеваю даже несколько, пусть и под самое простое дневное платье.
   Ирен поморщилась, будто услышала фальшивую ноту. Она замахала рукой, чтобы я замолчала. И я узнала властный жест месье Ворта, хотя у моей подруги он получился не высокомерным, а скорее рассеянным.
   – Тс-с-с, – вдруг прошептала она. – Кажется, я что-то слышала.
   Разумеется, она что-то слышала, ведь женщины в одной из соседних гардеробных кудахтали, как курицы. Поначалу мы просто не замечали их, но теперь Ирен вытянула шею, чтобы лучше различить голоса.
   Я последовала ее примеру, хотя терпеть не могу подслушивать. Первые же слова, которые я смогла разобрать, потрясли меня.
   – Само собой, он божественно красив, – произнес по-французски томный, похожий на скрипку женский голос со странным акцентом. – Если бы я хотела завести любовника его социального положения, я бы сначала убедилась, что его внешние данные компенсируют отсутствие связей.
   – Но выходить замуж за такого человека, Серафина! – послышался другой голос, веселый, как напев флейты. – За простого адвоката! И лишить себя возможности найти достойного мужа, или хотя бы любовника!
   – А вы видели ее украшения? – пропел более глубокий и резкий голос, напоминающий фагот. – Разумеется, нет. Потому что на ней их не было, разве что пара жалких побрякушек.
   – Однако среди ее друзей много влиятельных особ. – Флейта явно была настроена более благосклонно.
   – Кто? Бернар? – усмехнулся фагот. – Эта выскочка? Она такая тощая – ни дать ни взять ведьма. Не удивлюсь, если в один прекрасный день Божественная Сара улетит из Парижа на метле. А другая ее покровительница, Алиса Гейне, всего лишь американка, выехавшая на связях с немецкими банкирами. А вы же знаете, какие они: пошлые парвеню, денежные мешки. Как Ротшильды.
   – Но она красивая, – сделала свой ход флейта. – И, говорят, поет, как ангел. Я слышала, что ей удалось замять скандал, в котором была замешана Алиса Гейне, и благодаря этому та вот-вот выйдет замуж за князя Монако. Ходят слухи, что эта Нортон чертовски умна.
   – Не так уж она умна, – возразил фагот, кашляя, будто от табачного дыма. – Действительно умная женщина давно перестала бы совать свой нос в чужие дела и занялась бы собой. И ей не пришлось бы кривляться на сцене, чтобы заработать себе на хлеб. Со своей внешностью она легко заполучила бы графа или даже принца, а то и короля, если бы правильно разыграла карты. Она могла собрать столько драгоценностей, что даже спаниели месье Ворта стали бы ей служить. Умная? Нет, дорогие мои. Она полная дура, и при этом ей хватает самомнения, чтобы заявиться сюда. Не представляю, что нашло на месье Ворта, раз он позволил ей прийти.
   Я прижала ладонь ко рту, другой рукой схватилась за сердце, словно пытаясь удержать его в груди. Вне себя от ужаса я повернулась к Ирен. Она шла к выходу с белым, как полотно, лицом. Я бросилась к ней и встала перед дверью:
   – Ирен! Не надо, ради бога!
   Моя подруга потянулась к дверной ручке, но я по-прежнему преграждала ей дорогу:
   – Нет, Ирен! Разговор с этими женщинами ничего не изменит. Ты только устроишь сцену, чем еще больше их порадуешь. Не надо!
   – Отойди, пожалуйста!
   Никогда раньше я не слышала у Ирен такого ледяного тона. Ее глаза потемнели; побледневшие губы были крепко сжаты.
   – Ирен! – Я отвернулась, чтобы не видеть этого взгляда.
   Ирен тут же схватила дверную ручку.
   – Нет, ты не можешь так поступить! – повторила я шепотом.
   – Почему не могу, Нелл? – спокойно и холодно возразила она и открыла дверь.
   Я застыла в оцепенении и сумела выдавить последний аргумент лишь в тот момент, когда она уже выходила из гардеробной.
   – Ирен! Ты ведь не одета!
   Она обернулась. Маленькие голубые бантики на лямках лифа дрожали, как крылышки ангела.
   – Я в негодовании, Нелл, и одета вполне адекватно для гардеробной комнаты, – отчеканила она и пошла через холл к той двери, откуда доносился смех.
   Еще никогда моя доля не была так тяжела: я должна была идти за своей дорогой подругой, стать свидетелем ее катастрофы, а потом собирать обломки.
   Ирен была похожа на манекенщицу, рекламирующую нижнее белье. Она на секунду остановилась перед дверью и без стука распахнула ее. Смех резко прекратился.
   Я поспешила забежать внутрь, чтобы не остаться в коридоре. Ирен повернулась и аккуратно закрыла дверь.
   В гардеробной оказалось пять или шесть женщин – я была так взвинчена, что не могла сосчитать точно. Часть из них сидела на парчовых диванах в углу комнаты. Я с облегчением заметила, что две из них, как и Ирен, не одеты.
   Одна дама стояла напротив зеркала, примеряя зеленую амазонку. Ее рыжевато-каштановые волосы были убраны в сетку, голову венчал дерзкий котелок для верховой езды.
   – Прошу прощения за вторжение, – по тону Ирен было ясно, что извиняться она вовсе не собирается, – но я никак не могу удержаться, чтобы не поучаствовать в обсуждении сплетен, тем более, когда сама являюсь их объектом.
   – Вы ошибаетесь, мадам… – заговорила взволнованная женщина со светло-каштановыми волосами. По голосу я признала в ней флейту.
   – …Нортон, – закончила фразу женщина в зеленом. Это был фагот. Она осмотрела Ирен с ног до головы еще более пристально, чем недавно месье Ворт. Здесь ей нечем было поживиться: Ирен всегда носила самое изысканное белье. Нужно признать, что ее исподнее не уступало верхним платьям большинства женщин. Она никогда не позволила бы своей одежде поставить ее в неловкое положение.
   – Вы оскорбили меня, – заявила Ирен женщине, стоящей перед зеркалом. – Только, пожалуйста, не называйте своих имен, чтобы мне было легче забыть про вас. Однако я должна исправить некоторые ваши ошибки относительно моей особы.
   Женщина в амазонке повернулась, чтобы посмотреть на нас.
   – Нам от вас ничего не нужно, в том числе исправлений ошибок, – бросила она. – Убирайтесь вон.
   – Думаю, мы пока останемся, – спокойно ответила Ирен. В камерном ансамбле, что здесь собрался, ее богатый, глубокий и сильный голос звучал как виолончель.
   Она принялась ходить взад-вперед, зловеще улыбаясь, словно волк, переодевшийся в бабушкино платье с рюшами. Я молча съежилась посреди комнаты.
   – У вас есть определенные заблуждения на мой счет, – сказала моя подруга. – Я не против ваших нападок на мои умственные способности. Ум имеет самую большую силу в том случае, когда его недооценивают. Я ничего не имею против и ваших споров о моем таланте и моих внешних данных, они часто становятся предметом обсуждений. И лично я уже заметила все ваши недостатки, когда всех вас увидела.
   Послышался вздох возмущения. Одна из дам, пухлая, как куропатка, с иссиня-черными волосами и бледной кожей, поднялась с дивана.
   – Зачем мы слушаем эти оскорбления! – воскликнула она.
   Остальные женщины заволновались, зашевелились, даже те, кто был не одет. Похоже, готовился массовый побег.
   – Я кардинально отличаюсь от вас, – изрекла Ирен. – Вы должны признать это. Я настаиваю.
   – И кто же нас заставит это признать? – поинтересовалась женщина, которая стояла перед зеркалом. В своей строгой амазонке она казалась очень грозной. Я отступила и спряталась за Ирен, когда женщина приблизилась к нам.
   Около двери стоял маленький хрупкий столик в стиле Людовика Пятнадцатого. Ирен схватила с него какой-то предмет – сначала мне показалось, что это зонтик, – и крепко сжала в руке.
   Дамы стали подниматься с дивана.
   – Сядьте! – приказала им Ирен, направив длинный предмет в их сторону.
   Теперь я видела, что это хлыст для верховой езды, украшенный клетчатой зеленой лентой, – как будто шею бульдога обвязали тонким кисейным бантом.
   Пять женщин послушно попятились назад, зашелестев платьями. Но та, что стояла напротив зеркала, сделала шаг в нашу сторону.
   Раздался громкий щелчок. Хлыст молнией рассек накаленную атмосферу маленькой гардеробной. Он изогнулся, как гибкий змеиный хвост, и рыжеволосая дама отпрянула назад, к зеркалу.
   – Вернитесь туда, где были. Там и можете стоять, – разрешила Ирен. – Но двигаться я вам не позволяю.
   – Мадам, это просто невыносимо! – послышался возмущенный голос флейты с дивана.
   – Не сомневаюсь, однако для меня это истинное удовольствие, уверяю вас, – сказала моя подруга, прохаживаясь по комнате и похлопывая хлыстом по ладони.
   Одна из сидящих женщин захныкала – этих дамочек оказалось несложно напугать. Ирен же чувствовала себя как рыба в воде: она обожала публику. Она готова была выступать перед кем угодно, даже – или в особенности – перед теми, кто не желал видеть ее спектакль.
   – Я должна признать, что мои голос, ум и внешность – легкая мишень, – подвела она итог. – Что еще остается делать праздным людям? Только вести пересуды о других, – язвительно пояснила она. – Но вы нанесли оскорбление моей семье, моему честнейшему мужу, простому английскому адвокату, пусть и привлекательной наружности. Как же сильно вы ошибаетесь!
   – Неужели? – желчно поинтересовалась дама у зеркала. – Месье Нортон уже заслужил парик судьи?
   Ирен остановилась и мило улыбнулась:
   – Вы ошибаетесь в том, что считаете его недостойной партией. Вы, дамы, страдаете близорукостью. Я же смотрю далеко вперед. У меня действительно мало украшений, только те, на которые я заработала сама или которые мне подарили люди, благодарные за работу моего слабого, по вашим словам, ума. Это дает мне бесценное преимущество. Конечно, вы с вашей одержимостью иметь все и сразу, вряд ли разглядите его. Возможно, мои жалкие побрякушки скромны и их немного. Но ни один из моих сапфиров не замаран воспоминаниями о глупостях и унижениях, которые пришлось пережить, чтобы заполучить его. И мне не приходилось в скуке изучать потолок, чтобы получить один за одним бриллианты на ожерелье. Ни для одного из моих рубинов не была ценой потеря самоуважения и чести.
   Женщины, потупясь, молча слушали монолог Ирен.
   – А что касается моего скромного брака, – продолжала она, – то меня необыкновенно утешает вид мужей и любовников таких дам, как вы. Их внешние данные не идут ни в какое сравнение с моим мужем, как вы сами изволили заметить. Мне никогда не придется обнимать самовлюбленного графа, толстого, как будуарный пуфик, или пресмыкаться перед промышленным магнатом ради нескольких дорогих побрякушек. Мне никогда не придется пялиться в потолок. По правде говоря, я выбрала лучшую участь, потому и стала предметом столь яркого интереса в вашем кружке сплетниц. Я ни на что не претендую. Именно это вас и оскорбляет. И вы совершенно правы. Для вас я опасная женщина.
   Ответом ей по-прежнему было молчание.
   – А теперь, – Ирен торжественно подвела свою речь к концу, взмахнув хлыстом, как скипетром или волшебной палочкой, – вы можете возобновить свои ничтожные пересуды. Забавно было бы послушать, о чем вы станете говорить, когда я уйду. Я даже попрошу мисс Хаксли описать всю эту сцену. Возможно, я уделю вам главу в своих мемуарах.
   Все женщины разом уставились на меня, сдвинув брови. Я еле дышала. Если бы не Ирен и ее хлыст, думаю, они разорвали бы меня на куски. Свидетелей никто не любит.
   Когда мы вернулись в свою гардеробную, до нас доносились только шепот и шелест платьев.
   Ирен сидела на краешке дивана в своей сорочке с оборками. Она выглядела, как наказанная школьница, которая готовится выслушать нравоучения. И совсем не была похожа на человека, который минуту назад сжимал в руках хлыст.
   Я вся дрожала от нервного потрясения, а теперь еще и от праведного гнева.
   – Ты устроила сцену! – выдавила я хриплым шепотом.
   Моя подруга кивнула.
   – Ты вышла к ним в нижнем белье!
   Она ничего не ответила.
   – Ты лишила себя возможности стать моделью для показов месье Ворта.
   Ирен смиренно посмотрела на меня огромными янтарно-карими глазами и вздохнула:
   – Наверное.
   – И это все твоя вина, – продолжала наступать я.
   – Знаю.
   – Такие сплетни не стоят того, чтобы на них отвечали.
   – Это правда.
   – Ты ничего не приобрела, только потеряла.
   – Я не спорю с тобой, Нелл.
   – И что же?
   – Ты о чем?
   – Что ты собираешься теперь делать?
   Ирен медленно поднялась с дивана. Вид у нее был подавленный. Она огляделась в поисках своего шелкового платья.
   – Очень мудро! – воскликнула я. – Лучшее, что можно сделать, – это поехать домой и забыть обо всем, что произошло.
   Однако Ирен направилась к вешалке с фиолетовым нарядом.
   – Что ты задумала, Ирен?
   Она сняла платье с крючка и бросила его на диван:
   – Так ты поможешь мне надеть его, Нелл? Или мне позвать горничную?
   – Неужели ты намерена продолжать все это безумие?
   – Ну, раз уж я устроила сцену, то вполне могу устроить еще одну, только на этот раз оденусь получше. – Моя подруга скорчила гримасу. – Было бы невежливым уйти, не показав Вортам то, что они хотели. Думаю, тебе придется покрепче затянуть мой корсет, Нелл. С платьем «Либерти» я ношу его довольно свободно.
   Я не стала тратить силы на спор, а просто подошла к Ирен и затянула ленты на корсете как можно туже.
   Через пару минут я уже несла шлейф фиолетового платья, глядя, как длинный разукрашенный подол струится передо мной, будто яркий хвост ящерицы.
   Когда Ирен появилась в гостиной, голоса мигом стихли. Все взгляды были направлены на нее. Но на этот раз дамы смотрели не украдкой, а открыто, с неприязнью и жадным любопытством. У самой лестницы, которая вела в покои Ворта, к нам подошла манекенщица. Я внутренне была готова к тому, что нам публично откажут в приеме.
   Ирен остановилась с легкой улыбкой. Точно так же она улыбалась, когда король Богемии показал свою низменную сущность.
   В платье Ворта моя подруга выглядела настоящей королевой. Целая дюжина женщин в салоне, вместе взятых, не могли бы сравниться с ней, будь то покупательницы, модели или двойники самых известных красавиц мира.
   Манекенщица отошла в сторону, не сказав ни слова, и тяжелая юбка Ирен, покачиваясь, поплыла вверх по лестнице. Я шла позади. Уже почти поднявшись, мы услышали, как внизу защебетали голоса и зазвучал смех. Во всяком случае, это услышала я; Ирен не подавала виду, что замечает что-либо.
   У дверей салона нас встретил спаниель. Мистер и миссис Ворт все еще сидели на кушетке с мрачными лицами. Ирен прошлась перед ними и, эффектно развернувшись под конец, остановилась.
   – Конечно, на мне нет никаких аксессуаров, – начала она без предисловий, – ни перчаток, ни…
   – Никаких драгоценностей, – резко перебил ее месье Ворт.
   Они обо всем знали. Конечно знали. Человек, который обслуживает высшие круги аристократии, должен был чувствовать любое подводное течение в своей среде. Публичная сцена в гардеробной могла захлестнуть волной его модный дом.
   Я вся вспыхнула, но Ирен осталась невозмутимой, хотя в воздухе витало лишь одно слово: «скандал».
   Месье Ворт посмотрел на свою жену. Серьезное выражение лица сделало и без того строгие черты Мари совсем каменными.
   – Немного драгоценностей, – скромно поправила Ирен.
   – Что ты думаешь? – спросил жену месье Ворт.
   Перед нами словно выросла стена неодобрения.
   – Никаких драгоценностей, – медленно отчеканила мадам Ворт, будто зачитывая приговор.
   Ирен говорила дамам в гардеробной, что драгоценности и богатые мужчины не важны. Однако они имели колоссальное значение в искусственном мирке рю де-ля-Пэ, Парижа, Франции и Общества с большой буквы. И теперь Ирен снова откроет для себя всю силу этой чудовищной правды, как тогда, в Пражском замке, больше года назад.
   Ирен по-прежнему стояла без движения, словно статуя. Я сжала руки и прикусила губу, не в силах смягчить удар.
   Мадам Ворт взглянула на меня, заметив мой жест. По ее суровому лицу пробежало удивление.
   – Ты права, – сказал ее супруг. – Я не желаю, чтобы хоть что-то постороннее отвлекало от моих творений. Я сам создам украшения. Водопад из драгоценных камней. И наверное, изумрудные сатиновые перчатки. Неожиданный штрих. – Он посмотрел на Ирен, словно вдруг вспомнив, что она живая: – Это платье я сшил для королевы Италии, но я сделаю для вас копию, и еще один наряд разработаю уже лично для вас.
   – Но я хотела для начала только одно платье… – пролепетала Ирен.
   – Два, – властно поднял палец Ворт. Он прищурил глаза, отчего они стали еще более некрасивыми: – Я вижу перья, много перьев.
   – Как на твоих платьях павлиньего цвета, – подхватила мадам Ворт.
   – Павлиньи перья! – мечтательно произнесла Ирен с тем же выражением, с каким она разглядывала фиолетовое платье, пока оно еще висело на вешалке. – Обожаю этот цвет!
   Ворт кивнул:
   – Я создавал такие платья два раза. Одно давным-давно, когда юбки еще были с кринолином, и на них можно было творить, как на холсте. Это был наряд, целиком расшитый павлиньими перьями. А другое – недавно, для леди Керзон. Его сплошь покрывал узор, имитирующий перья.
   – А вместо ярких «глазков» он использовал переливающиеся зеленые крылышки жуков, – добавила его жена.
   – Неужели? – восторженно воскликнула Ирен и захлопала в ладоши, как наивная девушка в театре, впервые увидевшая своего кумира. – Восхитительно!
   – Нет, это не для вас, – вдруг решительно заявил месье Ворт.
   Ну вот, теперь свершится наказание. Мы пропали. Это конец.
   – Для вас это слишком броско, – продолжал маэстро. – Вам нужно что-то другое. Приходите в среду и сами все увидите.
   – В среду? Так скоро? – удивилась Ирен. Меня поразило, что она не стала настаивать на павлиньих перьях.
   – Я не трачу время даром. А теперь придется поговорить на менее приятную тему. Мы должны обсудить ваше поведение в гардеробной.
   – Я думала, вы откажетесь работать со мной, – призналась Ирен.
   – Следовало бы, но вы же все равно поднялись сюда.
   Моя подруга пожала плечами с очарованием субретки:
   – Жаль было бы не примерить такое прекрасное платье!
   Месье Ворт поднялся с кушетки. По правде сказать, стоя он выглядел таким же жалким, как и когда сидел.
   – Я англичанин, – произнес он. – Однако я стал французом, и мои клиенты, моя семья, моя слава находятся здесь. Я пустил корни в Париже. Вы американка, и корни у вас совсем другие. Я гений. Вот уже тридцать лет, как я диктую миру моду, и теперь уже сами императрицы повинуются моим желаниям, а все потому, что в одежде я всегда прав. Вы же в моем деле исполнитель, хотя, как я слышал, тоже своего рода гений в разрешении всяческих тайн и преступлений. Не важно, что обо мне говорят в мире, я прежде всего деловой человек и никогда не был и не буду наравне со своими покупательницами. Я их подчиненный и их начальник одновременно. И отлично осознаю такое свое положение.
   Хотя различить эмоции на лице кутюрье мешали громадные усы, я заметила, что он улыбнулся. (Слава богу, что Годфри и Квентин Стенхоуп никогда не носили усов!)
   – Я уже говорил, что не всегда люблю своих клиенток, – продолжал он, – хотя некоторые из них мне очень нравятся. Вам повезло, мадам Нортон, что рассердили вы тех, к кому я не особенно расположен. При этом одну из тех заказчиц, кто мне… – он взглянул на жену, – кто нам особенно по душе, вы заинтересовали. Когда вы переоденетесь, я попрошу вас вернуться в мои покои. Там вы встретитесь с одной дамой, которая желает познакомиться с вами лично. Речь идет о королеве Богемии.

Глава четвертая
Признание королевы

   – Всего-то парочку, – весело возразила Ирен. – Подумать только: сразу два платья Ворта, а теперь еще и встреча с королевой! – Она повернулась ко мне. Ее лицо буквально светилось от осознания триумфа. – Ты помнишь ее, Нелл?
   – Ты так говоришь, будто мы с ней встречались. Я помню, что видела как-то ее портрет в газете. Довольно посредственный притом.
   Ирен заходила по комнате, и с каждым шагом расстегнутое платье спадало ниже и ниже с ее плеч.
   – Клотильда Лотман фон Саксен-Менинген. – Длинное иностранное имя Ирен пропела, словно арию о заклятом враге. – Дочь короля Скандинавии. Его королевское величество Вильгельм Сигизмунд фон Ормштейн был вынужден жениться на ней, чтобы стать полноправным королем Богемии.
   – Он получил этот титул после смерти своего отца. И ты доказала, что бедняга умер не своей смертью, – напомнила я ей.
   – Убийство не предали огласке, – заметила Ирен. – Преступление раскрыли в спальне покойного старого короля. Никто не знает о том, что произошло, кроме семьи и нас с тобой, да еще той бедной сбитой с толку горничной, которая стала орудием мятежников. Интересно, что с ней теперь?
   Ирен не останавливаясь ходила по комнате, но мне удалось поймать ее и продолжить расстегивать крючки на платье. Иногда с ней нужно было обращаться построже.
   – Ты постоянно меняешь тему разговора. Я за тобой не успеваю, – проворчала я. – Ты, разумеется, не станешь встречаться с этой скандинавской рыбиной?
   – Если ты имеешь в виду королеву Богемии, то как же я могу не повиноваться монаршему приказу? – с явным удовольствием возразила она.
   – Очень просто: ты можешь сказать «нет».
   Моя подруга глубоко вздохнула, и ткань на корсете натянулась.
   – Я не могу разочаровать месье Ворта дважды за один день. Мне придется пройти через все это.
   – Но ведь ты… ненавидишь эту женщину, Ирен! Из-за нее король отверг тебя. Это ты должна была стать королевой. Даже он признавал это, а мы с Шерлоком Холмсом и доктором Уотсоном были тому свидетелями.
   – Такими вот «должен» и «должна» вымощена дорога в ад, Нелл. – Она повела плечами, и лиф упал вниз. Затем она подняла руки, и я помогла ей снять юбки через голову.
   Ирен повесила платье на вешалку. Огладив бархат, словно прощаясь с ним, она повернулась к своему шелковому платью «Либерти».
   Его она могла надеть самостоятельно. Через минуту Ирен снова была самой собой: полностью одетая респектабельная дама. Никогда не думала, что богемное платье покажется мне возвращением к здравому смыслу и стабильности, но сейчас я воспринимала его именно так.
   Ирен снова заходила кругами по комнате:
   – Наверное, не стоит курить в покоях месье Ворта. Я в растерянности. Но в любом случае вопрос не в том, какие чувства я испытываю к этой женщине, хоть она и присвоила себе чужое. В конце концов, виновата не она, а Вилли. Ведь это он не сказал мне, что обязан жениться на принцессе и вступить в династический брак. Вопрос в том, что этой женщине от меня надо?
   Я покачала головой:
   – Даже не представляю себе.
   – Значит, я должна ее увидеть.
   – Вряд ли встреча доставит тебе большое удовольствие, – заявила я. – Судя по портрету, у нее длинный нос и кожа бледная, как молоко.
   – Да! – радостно промолвила Ирен, вспоминая королеву. – И только подумай, художники ведь всегда приукрашивают людей на портретах. – Она повернулась к зеркалу, внимательно осмотрела себя с головы до ног и довольно улыбнулась: – Пойдем и засвидетельствуем свое непочтение еще одной королевской особе, моя дорогая Нелл. Это удается нам все лучше и лучше.
   В гостиной на втором этаже мы застали только мадам Ворт. Она провела нас по коридору. Ковер с толстым ворсом скрадывал звуки шагов. Наконец мы остановились у дверей из красного дерева.
   – Ее королевское величество пожелала, чтобы вы были одни, – предупредила мадам Ворт, одарив меня благосклонным взглядом.
   – Мисс Хаксли незаметна, как церковная мышь, – быстро ответила Ирен. – Уверена, что королева не станет возражать, когда узнает, какую важную роль мисс Хаксли играет в моей… в моих делах.
   Мадам Ворт с сомнением покачала головой, но все же открыла нам дверь. Очевидно, слуг не поставили в известность о визите королевы. «Плохой знак», – подумала я.
   Стены кабинета были в английском стиле обтянуты зеленым флоком и украшены полированными деревянными панелями.
   Между двумя одинаковыми черными, как смоль, диванами поблескивал чайный столик. На дальнем диване сидела дама в легком платье стального цвета. По подолу юбки шли светлые страусовые перья. На полях серой фетровой шляпки жеманно покачивалось еще несколько перьев, а сбоку на волосы и щеку спускались цветы из розового бархата.
   «Сочетание столь блеклых оттенков совершенно не подходит женщине с такой бледной кожей», – подумала я без тени жалости. Королеве Богемии, или, точнее, Клотильде Лотман фон Саксен-Менинген, пришлось бы сильно постараться, чтобы я забыла о том, как она разрушила все надежды моей подруги и чуть не разбила ей сердце.
   Не успели мы войти в комнату, как королева сделала движение, словно собиралась встать, и заговорила. Чтобы соблюсти правила приличия, Ирен быстро сделала реверанс. Я тоже неуклюже присела. Однако королеве, кажется, не было дела до этикета.
   – Мадам Нортон, – обратилась она к Ирен, сразу определив, кто из нас кто, – пожалуйста, садитесь. Но ваша спутница, боюсь…
   – Мисс Хаксли совершенно безопасна, – перебила Ирен, подходя к дивану. – Я никогда не хожу на встречи без нее. Она воплощение благоразумия. Кроме того, кто же будет наливать нам чай, когда мы с вами перейдем к делу? Я не могу думать и управляться с чайником одновременно.
   – Ах, я тоже! – воскликнула королева с облегчением. Она говорила, слегка растягивая слова на скандинавский манер, и напряженно разглядывала меня. – Мисс… Хасси может остаться, если она поклянется, что никому не расскажет о предмете нашего разговора.
   Услышав, как королева исковеркала мое имя, Ирен хмыкнула:
   – О, она будет нема как могила, наша мисс Хасси. Вы можете полностью на нее положиться. Однако мне придется попросить ее иногда кое-что записывать. Просто предупредите, если мы станем касаться особенно деликатных вопросов, и моя помощница уберет блокнот.
   Королева мрачно посмотрела на меня:
   – Боюсь, мисс Хасси слишком хорошо знакомо такое положение дел.
   Кивком она пригласила меня присоединиться к ним. Я подошла к дивану, где расположилась Ирен, и присела напротив столика с серебряным чайником, которым мне предстояло распоряжаться.
   Обе дамы оценивающе смотрели друг на друга и не обращали на меня никакого внимания. Я воспользовалась ситуацией и стала разглядывать королеву. Когда мы с Ирен после помолвки Клотильды с королем Богемии изучали ее портрет в газете – скорее даже препарировали ее, как диковинную зверюшку, – мы пришли к весьма нелестным для дочери скандинавского короля выводам.
   Сейчас, когда я видела ее вживую, мое мнение не изменилось. Королева Клотильда оказалась скучной бледной блондинкой. Она напомнила мне маргаритку, с которой при малейшем дуновении ветра облетают лепестки. Ее светлые волосы так ярко блестели, что на их фоне ресницы и брови казались еле заметными. Большие прозрачные глаза были грустными и выпуклыми, их уголки опускались книзу, как у спаниеля.
   Расстояние между длинным некрасивым носом и верхней губой было слишком большим. Рот, маленький и изогнутый, напоминал бутон розы, но выглядел слишком бледным. Очевидно, бедняжка не умела скрывать свои недостатки. Я люблю естественную красоту, но в этом случае женские уловки были необходимы. Ее веки казались чуть красноватыми, но не от слез, а от природы, как у всех альбиносов. Ей бы следовало подкрасить губы и нарумянить щеки, чтобы придать им хоть немного живости. Мне казалось, что даже спрятанные под волосами уши лишены изящества.
   Я разливала чай и украдкой рассматривала королеву. Занимаясь домашними хлопотами, очень удобно подслушивать или подсматривать за кем-то. Тихонько звякая носиком чайника о край чашки и ложечкой о блюдце, я гадала: интересно, знает ли королева о прошлой связи Ирен и своего мужа? Я передала Клотильде чашку чая, и она тут же забыла обо мне, тревожно взглянув на Ирен. Что же ей известно?
   Разговор никак не клеился, и Ирен решила взять дело в свои руки.
   – Так чем я могу быть вам полезна, ваше величество? – прямо спросила она. – Месье и мадам Ворт сообщили, что вы хотели проконсультироваться со мной.
   – Проконсультироваться, – повторила ее слова королева. – Вы так говорите, словно это ваша работа. Хотя, возможно, так и есть. Я невольно услышала, как вы… увещевали дам в гардеробной.
   – Ах, это все издержки театральной выучки, – отмахнулась Ирен. – Говорят, у меня громкий, хорошо поставленный голос.
   – Голос у вас превосходный, мадам. Однако их голоса звучали не менее громко, пока вы не вошли к ним. Мне очень любопытно, о каких загадочных делах, в которых вы принимали участие, они судачили? Эти женщины намекали на то, что вы помогли будущей княгине Монако избежать скандала перед свадьбой.
   – Да, это верно. – Ирен потянулась за чашкой мейсенского фарфора, тонкой, как крыло бабочки. – Я не могу, разумеется, рассказать вам, в чем заключалась суть той истории.
   – Конечно, не нужно! – Королева, казалось, готова зажать уши ладонями, чтобы не слышать. – Но ведь эта проблема была личного и деликатного свойства?
   – Более личного и деликатного не сыскать, – сказала Ирен с самодовольной улыбкой, потягивая чай с корицей.
   – Ясно. Но я не понимаю, почему вы беретесь за такие дела?
   – Я делаю это для друзей, – ответила Ирен. – И за вознаграждение. В юности я работала частным детективом для Национального агентства Пинкертона в Америке и для отдельных клиентов за границей. Некоторые из них были американцами, как, например, Чарльз Льюис Тиффани, другие – англичанами, как Оскар Уайльд.
   – О, мадам, вы помогали действительно известным людям! И я сомневаюсь, что о вашей юности стоит говорить в прошедшем времени. – Королева Клотильда улыбнулась и вздохнула. Перья на ее груди и шее затрепетали.
   Сама она выглядела совсем еще девочкой, ей нельзя было дать больше двадцати лет. Королева походила на призрак, на бледное привидение, которое пугает даже самое себя. Она только раз отпила чай, и теперь он медленно остывал. А Клотильда сидела перед нами, не решаясь продолжить разговор.
   – Как я могу помочь вам? – осторожно спросила Ирен, словно побуждая ее к откровенности.
   Я удивилась мягкому тону подруги. Сейчас она играла свою любимую роль наперсницы. Она была готова броситься в огонь и в воду, куда бы ни пришлось, несмотря на свои чувства. Точнее, она могла скрыть свои чувства ради цели. Внезапно я прониклась жалостью к королеве Клотильде. Кроме имени, в ней не было ничего царственного. Она совершенно очевидно не могла противостоять любым кризисам и даже незначительным общественным проблемам. Такую бледную овечку сотрут в порошок при дворе в любой стране, особенно в Богемии, в семье фон Ормштейнов.
   А вот Ирен с ними справилась бы – да и справлялась. Как же несправедлива жизнь! Что сделала бы королева Ирен? Как сказал однажды в один из редких чувствительных моментов король Богемии, она сыграла бы свою роль идеально, ни разу не изменив себе, своему характеру. Но король выбрал себе жену из списка принцесс. И теперь это несчастное создание обратилось за помощью к Ирен. Но в чем ей нужно помочь? О чем может беспокоиться избалованная королева?
   От долгого молчания ее бледные губы пересохли и потрескались. И из-за этого бедняжка стала выглядеть еще более тускло и неопрятно, несмотря на свой дорогой наряд, весь покрытый, как пылью, мягкими серыми перьями.
   Клотильда облизнула губы. Она была в смятении. Маленький белый дрожащий кролик с нервными розовыми глазами – вот о чем, наверное, думает король каждый день своей жизни, когда вспоминает полную энергии женщину, которую предал. Пусть в ее жилах не течет голубая королевская кровь, но во всем остальном она истинная королева.
   – Не уверена, что кто-то может помочь мне, – призналась королева. Хоть я не могла разглядеть ее брови, мне показалось, что она нахмурилась. – Мне очень неловко говорить о своем несчастье. Возможно, стоит начать с моей личной истории.
   Я заметила, что Ирен чуть не зевнула, но умудрилась сдержаться. Судя по всему, королева была человеком основательным и скучным, несмотря на юный возраст.
   – Я второй ребенок у своего отца, – начала она.
   Мы с Ирен обменялись унылыми взглядами: мы уже знали о Клотильде все, что хотели, из газет.
   – С самого начала предполагалось, что я выйду замуж за будущего короля Богемии.
   – Вот как? – В голосе Ирен прозвучал сарказм. Король Вилли никогда не признавал этого.
   Королева улыбнулась и погрузилась в воспоминания:
   – Первый раз я встретила его, когда мне было четырнадцать. Он был наследником престола. Вильгельм невероятно высок, почти как русский царь Александр. Они оба под два метра ростом. Они дальние родственники, такое часто бывает в королевских семьях. Вильгельм очень крупный мужчина, с прекрасными светлыми бакенбардами и усами. Он показался мне очень красивым, настоящим викингом. Я была не против замужества, хотя мне пришлось бы покинуть Швецию и выучить немецкий – для молодой девушки это не так легко.
   – И чешский, – вставила Ирен.
   – Что?
   – Вам пришлось бы выучить чешский язык.
   – Почему это?
   – Потому что на этом языке говорят в Богемии.
   – Но в семье фон Ормштейнов говорят по-немецки, а Богемия входит в состав Австро-Венгерской империи, и при дворе в Вене тоже говорят по-немецки. С детства я изучала английский, французский, итальянский и немецкий, чтобы иметь возможность выйти замуж за представителя любого королевского дома. Но в первую очередь рассматривалась именно Богемия.
   – И все-таки вы решили, что чешский вам уж точно ни к чему, – тихо пробормотала Ирен.
   Королева не заметила ее ироничного замечания. Она мысленно перенеслась в настоящий момент, и ее лицо помрачнело.
   – Мы поженились прошлой весной, у нас была чудесная свадебная церемония в Праге, – продолжала она свой рассказ. – Это очень красивый город, но в тамошнем дворце, который называется Пражский замок, пусто и мрачно. Он очень несовременный, мне в нем некомфортно. Но я должна была выйти за одного из самых красивых и желанных королей Европы, и я собиралась исполнить свой долг.
   – И в чем же он состоит? – поинтересовалась Ирен.
   Королева Клотильда сначала удивилась, а потом поджала губы. Она сцепила пальцы и уставилась на них:
   – Главный мой долг – продолжить королевский род.
   Ирен нетерпеливо прервала ее.
   Только я понимала, сколь опрометчиво решение королевы посвятить Ирен в свои домашние неурядицы. Ирен придумала эти прозвища врачам королевской семьи Богемии вместо их труднопроизносимых фамилий еще в то время, когда мы жили в Праге. Я заметила, что Клотильда вот-вот упадет в обморок, и закусила губу.
   – Я бы обратилась к врачу, мадам Нортон, – пролепетала она, – но моя проблема не связана со здоровьем. Как я могу принести наследника, если у нас с мужем нет… близости.
   До меня не сразу дошло значение этой деликатной фразы. Ирен тоже сначала была в недоумении. Она откинулась на черные пуховые подушки дивана, и на их фоне ее яркое шелковое платье засияло, как закатное солнце в вечернем сумраке.
   – Вы хотите сказать, что… – Ирен не могла подобрать нужных слов.
   – Я хочу сказать, что мой муж не исполняет свой супружеский долг, – потупилась Клотильда.
   Ирен явно хотелось услышать из уст своей соперницы прямое признание. И она не собиралась щадить бедняжку, подбирая выражения помягче. Обычно Ирен не была такой жестокой.
   В комнате воцарилась тишина.
   – Не исполняет свой супружеский долг, – с сомнением повторила я. – Думаю, в общем и целом я понимаю значение этой фразы.
   – Мисс Хаксли права, – сказала Ирен, кашлянув. – Нам нужно совершенно четко знать, что вы имеете в виду. Речь идет о том, что король не приходит к вам в спальню?
   – О нет, он приходит. И со стороны кажется, что в нашем браке все в порядке. Но во время его визитов ничего не случается.
   – Вы в этом уверены? – резко спросила Ирен.
   Румянец вспыхнул на бледном лице королевы, как утреннее солнце, когда оно только встает над тусклым горизонтом.
   – Думаю, да. Наверное, иначе я поняла бы, – пробормотала она. – Мне мало рассказывали о семейной жизни, только то, что я должна слушаться мужа и выполнять свои обязанности. И конечно, под ними не подразумевалось, что я буду проводить все ночи в одиночестве. Но между нами ничего не было, кроме взаимных любезностей на публике. Поначалу я не горела желанием разгадать эту загадку и скрывала свое разочарование даже от собственных горничных. Но теперь я хочу, чтобы кто-нибудь помог мне разгадать ее. Я по-прежнему ничего не понимаю в этом вопросе и нахожусь в полном недоумении.
   – Возможно, вам уготован лучший жребий? – сухо предположила я.
   – Если я не смогу родить наследника, то вряд ли. – Первый раз за все время бесцветное лицо Клотильды оживили эмоции. – Это мое призвание, моя обязанность. И, кроме того, король весьма приятен в общении и манерах. Но наверное, я просто не нравлюсь ему. Возможно, его сердит, что он был вынужден жениться на мне только потому, что я королевских кровей. Я чувствую, что меня презирают во дворце, а ведь я должна считать его своим домом. Как будто слуги – и даже стены – знают обо всем и смеются надо мной.
   Ирен сидела в растерянности. Она задумчиво трогала ямочку над верхней губой, которая у нее, в отличие от Клотильды, была не слишком короткой и не слишком длинной – в самый раз для королевы.
   – Так вы говорите, ваше величество, что Вильгельм фон Ормштейн ни разу не исполнил супружеский долг? – еще раз переспросила она.
   Королева Клотильда нервно сглотнула и кивнула в ответ.
   – Вильгельм фон Ормштейн? – Ирен как будто не могла поверить.
   Королева и не предполагала, насколько глубоко моя подруга осведомлена по части темперамента Вилли. Она помотала головой.
   – Может быть, он болен? – предположила Ирен.
   – По всей видимости, он в полном здравии.
   – А если он попросту бережет вас? Ждет, пока вы сами решите, что настало время исполнять свои обязанности?
   – Возможно. Но еще до того, как мы поженились, он дал мне право думать, что видит в нашем союзе нечто большее, нежели простую формальность. Конечно, нельзя сказать, что он уделял мне много внимания: часто Вильгельм обходился со мной невежливо, и казалось, что он слишком увлечен своими делами. Но иногда он словно вспоминал обо мне и был весьма галантен. Он говорил, что смерть отца напомнила ему о том, что он тоже смертен. И что он и так слишком долго откладывал женитьбу, а теперь хочет детей.
   Ирен вздохнула:
   – Звучит так, будто он вполне готов к ответственности и намерен зачать наследника, как велит божественное провидение, чтобы продолжить европейский королевский род.
   – Так думала и я! – воскликнула Клотильда. – Признаюсь, я очень волновалась по поводу того, что придется столкнуться с подобными обязанностями. Но теперь я беспокоюсь еще больше из-за их отсутствия. Что я сделала не так?
   – Король Богемии женится, но дальше этого не идет, – размышляла Ирен. – Не похоже на того короля, которого я знаю.
   Я заметила, как во взгляде моей подруги блеснул довольный огонек. Кажется, я догадывалась, в каком направлении двигаются ее мысли.
   – Вы знаете короля? – недоверчиво спросила королева.
   – Что? Ах, только то, что о нем говорят. Газеты так много пишут о королевских особах, что у читателей складывается ощущение, будто они с ними лично знакомы. И король прослыл красивым, здоровым, сильным мужчиной. Можно ожидать, что он исполнял бы супружеский долг с удовольствием.
   Королева Клотильда покрылась красными пятнами:
   – Значит, дело во мне. Я так некрасива, так глупа, так невежественна, что он не переносит меня!
   Я могла только догадываться, как приятно слышать эти слова той, кому пришлось уступить Клотильде свое место на троне и считаться лишь тайной любовницей. Мне казалось, что Ирен будет внимать им с наслаждением. Но она вдруг выпрямилась, и в ее темных глазах молнией промелькнул гнев.
   – Вы вовсе не такая, – заявила она тем тоном, которым так часто побуждала меня идти против моих правил и привычек. – Совершенно очевидно, что с вами все в порядке. А значит, что-то неладно у короля.
   – Но что, мадам? Вы согласитесь это выяснить? Вы можете все исправить?
   Королева так отчаянно, чуть не плача, умоляла о помощи, что даже Ирен Адлер Нортон пришла в замешательство:
   – Я не знаю. Мне нужно хорошенько подумать. Как долго вы планируете оставаться в Париже? Может быть, мы встретимся еще раз?
   Королева, опустив глаза, машинально гладила персидскую муфту из серой шерсти, которая лежала рядом с ней. Когда прозвучало предложение Ирен, она встрепенулась:
   – Вот моя карточка, мадам. Я уезжаю через две недели. Король настоял на том, чтобы я отправилась в Париж обновить свой гардероб. Большинство женщин были бы в восторге, а я почувствовала, что меня прогнали, избавились от меня. – Она горько прикусила губу. – Вы смелая женщина, мадам, и вы американка. И вы, конечно, никогда не сталкивались с такими проблемами. Что вы можете знать о королевских обязанностях! Наверное, они кажутся вам бездушными. Я завидую вашей уверенности и вашей свободе. Но я знаю лишь ту судьбу, к которой меня готовили с детства. Если я останусь женой короля Богемии только на бумаге, моя жизнь кончена. Я не осмеливаюсь рассказать о своей проблеме никому из нашего круга. Это повлекло бы за собой скандал на высшем уровне, потрясло бы престолы нескольких стран – и не потому, что я такая важная персона, а лишь по той причине, что это поставило бы под угрозу гордость королевских семей. Богемия маленькая страна, игрушка за пазухой у Австро-Венгрии. Только продолжение рода сохранит моей новой родине независимость, и только так она не превратится в лакомый кусок для больших государств-завоевателей, чьи названия я опасаюсь произнести. Если я не произведу на свет потомство, сына и наследника, меня отправят домой с позором. Мое имя войдет в историю как Клотильда Нелюбимая, Клотильда Некрасивая. И кто знает, как сложится судьба Богемии и всей Европы. Если бы вы могли хоть как-то облегчить мою участь! Я полагаюсь на вашу милость. Прошу вас, помогите мне!
   Королева нащупала вуаль, и темные складки упали на ее лицо, как тень нависшей гильотины. Она была похожа на хорошо одетый безжизненный манекен.
   Ирен поднялась с дивана вслед за ней:
   – Я ничего не могу обещать.
   – Не обещайте, – послышался приглушенный голос. – Но попробуйте что-нибудь сделать, если получится. Я заплачу, сколько вы пожелаете.
   Мы молча, не двигаясь, смотрели, как Клотильда уходит.
   Наконец Ирен взяла свой ридикюль и посмотрела на меня.
   – Можно было ничего не записывать, – заметила она. – Однако, думаю, твоя записная книжка еще сегодня пригодится.
   Наш кучер Андре помог нам подняться в карету, бормоча что-то себе под нос. Очевидно, мы слишком долго пробыли в доме Ворта.
   Ирен всегда старалась привести Андре в хорошее расположение духа, но сейчас она не обратила на его дурное настроение никакого внимания. Не успел он занести хлыст над гнедыми спинами лошадей, как она уже съежилась в углу кареты и достала из сумочки перламутровый портсигар. В темноте кареты вспыхнул и замерцал маленький огонек, и фигуру Ирен окутало сизое облачко.
   Я сидела, откинувшись на спинку сиденья. Табачный дым раздражал меня, но я не говорила ни слова, понимая, сколько потрясений Ирен пережила за этот день.
   – Что ж, значит, в среду, – промолвила она наконец. – Интересно, какие чудеса нам покажет месье Ворт? А королева! Что ты об этом думаешь?
   – Не вижу особенных сложностей в ее проблеме, – отозвалась я. – Вряд ли большинство женщин так беспокоилось бы из-за отсутствия внимания супруга, тем более те, кто вышел замуж по уговору родителей.
   Ирен почти потерялась в клубах дыма, но я почувствовала, что она улыбается.
   – Разумеется, ты не видишь здесь сложностей, Нелл. Но Клотильда Лотман фон Саксен-Менинген фон Ормштейн не относится к большинству женщин. Она все же человек, хоть и своего рода символ королевской власти. И обращаются с ней самым неподобающим образом.
   – Ты как будто защищаешь Клотильду.
   – Защищаю?
   – Тебе разве не приходило в голову, Ирен, что король брезгует своей женой – пусть такое поведение неприятно и даже недостойно, – потому, что не до конца оправился после расставания с тобой?
   – Хм… – пробормотала Ирен и поерзала на кожаном сиденье кареты. – Признаюсь, это первое, что пришло мне в голову. Такая мысль – как бальзам на израненную душу: Вилли, который даже приблизиться не может к своей благородной женушке, которого преследуют воспоминания обо мне, который жалеет о потере и мучается от запоздалого раскаяния! Разумеется, я хотела бы думать, что все так и есть. Однако подобные приятные объяснения часто оказываются самообманом.
   – Не хочу этого говорить, Ирен, потому что ты уже достаточно потешила свое самолюбие, но когда король покидал Серпентайн-авеню, узнав, что ты сбежала с Годфри, он был раздавлен.
   Ирен резко наклонилась вперед и с силой впечатала тлеющую сигарету каблуком в деревянный пол кареты.
   – Мужчины быстро приходят в себя. Тем более избалованные королевские особы с высоким самомнением, – бросила она. – И я вовсе не сбежала с Годфри. Мы поженились в спешке и быстро покинули Англию. Что касается Годфри, лучше не рассказывай ему о том, что сегодня произошло.
   – Но я не могу лгать!
   – Вряд ли он будет задавать провокационные вопросы. Просто не сболтни ничего лишнего.
   – Я никогда не болтаю лишнего, грубиянка! – возмутилась я.
   – То, что я с тобой сделаю, если ты вдруг расскажешь Годфри о разговоре с королевой, будет куда грубее, – пообещала Ирен.
   – Звучит как угроза.
   – Не угроза, а всего лишь предупреждение, дорогая Нелл. Мужчины слишком чувствительны. Они не умеют справляться с такими ситуациями.
   – Как и бывшие ухажеры их жен? – съязвила я.
   – Именно так, – не моргнув глазом, ответила подруга. – В особенности короли, и тем более, если они демонстрируют нежелание сближаться со своими женами.
   – Она не красавица, – заметила я после паузы.
   – Но и не настолько ужасна, – возразила Ирен. – Над ней просто надо поработать. Кроме того, тот Вилли, которого я знала, не отличался разборчивостью в подобных вопросах. Любая более-менее симпатичная женщина могла привлечь его внимание.
   – Но тогда он еще не был избалован такими женщинами, как ты.
   – Ты слишком мне предана, Нелл, – засмеялась довольная Ирен. – Конечно, у меня есть определенные достоинства, но ни одно из них не может равняться с королевским происхождением и большим приданым. К своему сожалению, этот урок я твердо выучила в Богемии. Женщины в салоне Ворта тоже правы, сколько бы я с ними ни спорила. Я играю с миром не по правилам. И страдаю из-за этого. Но Клотильда Лотман ведет честную игру. И мне совсем не нравится, что Вилли так плохо обращается с ней.
   – Это значит, что ты собираешься помогать королеве? Ирен, как ты можешь!
   – Я пока не знаю, что собираюсь делать. В любом случае, дело ожидается интересное.
   Меня пронзило дурное предчувствие. У нас с Ирен были совершенно разные представления о том, что такое интересное дело.

Глава пятая
Сияющая красота

   Какое-то время я еще лежала в тревожной полудреме. Как часто бывает, когда хранишь чужие секреты, тайное знание оказывало сильное влияние на мое мировосприятие.
   У меня перед глазами стояло вчерашнее послеобеденное веселье Ирен. Как всегда, она расцветала на публике. А Годфри, как всегда, был очень вежлив и внимателен к нам обеим. И из-за этого я чувствовала себя предателем. После обеда в гостиной Ирен комично изображала наш визит к великому Ворту, и Годфри постоянно спрашивал о моих впечатлениях.
   – Как ты думаешь, во что же этот парижский модист оденет Ирен, если павлиньи перья для нее недостаточно роскошны? – поддразнивал он супругу.
   – Во что-нибудь еще более смелое, без сомнения! – поддержала я шутку. Годфри всегда подстрекал меня на легкий бунт против Ирен. – Возможно, в мешковину… – продолжила я, несмотря на возмущение моей подруги, – отделанную бриллиантами!
   – Золушка в бриллиантах! – Годфри посмеялся над нарисованной мной картиной. – Вот бы увидеть и услышать, как Ирен исполняет эту роль, одетая в ту перевязь от Тиффани, Бриллиантовый пояс!
   Ирен откинулась в кресле, отбросив на время свою театральность:
   – Вы уже видели заметку в газете со мной в этой роли и в этих бриллиантах.
   – Заметки недостаточно, – возразил Годфри. – В жизни ты всегда впечатляешь куда больше, – добавил он с лукавым огоньком во взгляде.
   – Как и бриллианты, – парировала Ирен. – Интересно, где же теперь этот шедевр Тиффани? – задумчиво спросила она. – Ты же не видела его, Нелл?
   – Конечно нет. Я не была в Ла Скала на том спектакле. Тебе, наверное, было тяжело носить такую впечатляющую гирлянду от плеча до самого бедра?
   – Ничуть. Не тяжелее, чем связку безе. Какой изумительный дизайн – как кружевной пояс, с которым любой наряд становится красивее! Мне говорили, что он сиял на сцене, будто комета.
   – Нонсенс! – Годфри зажег длинную сигару и протянул ноги в домашних туфлях к огню: ночи были уже не такими теплыми, и мы разожгли камин. – Кометой сияла ты, дорогая, бриллианты лишь отражали твое великолепие.
   – Вот видишь, – смеясь, обратилась ко мне Ирен. – Годфри – мой самый преданный поклонник. Стоит только вспомнить о моем выступлении, и он покорен!
   Мы с Годфри промолчали: каждый из нас вдруг понял, что Ирен сможет петь лишь изредка и только для частной аудитории. Ей пришлось оставить сцену, когда король Богемии своевольно прервал ее карьеру в Праге, а затем рискованное знакомство с Шерлоком Холмсом обеспечило ей преждевременную отставку.
   Лежа в кровати той ночью, я думала о таланте Ирен, который так внезапно и случайно умолк. Она никогда не говорила о своей потере, а я не осмеливалась напоминать ей. Наверняка разлука с музыкой мучила ее, хотя она никогда бы этого не показала. Поэтому я не была удивлена, когда услышала звуки фортепиано в те бессонные часы. Конечно, события, которые произошли накануне днем, перенесли Ирен назад в Богемию, туда, где перед ней еще лежало блистательное будущее, в котором не было ни меня, ни Годфри.
   Но Ирен не стала королевой сцены или дворца в Праге, она стала женой английского адвоката в Париже. И, без сомнения, тот пояс, в котором Ирен выступала в Милане, теперь надевала другая женщина. Другая женщина носила корону из богемских бриллиантов, которую король Вилли собственноручно водрузил на голову Ирен, чтобы сфотографироваться. Годфри не видел той злосчастной фотографии. Ирен сказала ему, что их с королем отношения уже в прошлом, и снимок лишь причинит ему страдания. Сейчас я стала задумываться, не боялась ли она, что еще б́ольшие страдания ему причинит вид бриллиантов, от которых Ирен отказалась.
   Музыка Дворжака продолжала разворачиваться, будто мелодия из музыкальной шкатулки. Я села на кровати, надела домашние туфли и набросила на плечи шаль.
   Через секунду я на ощупь спускалась в темноте вниз по лестнице. Мне не хотелось зажигать свечу, чтобы не разбудить Годфри. На половине пути на ступеньках появилась моя собственная тень – благодаря свету лампы, которую Ирен зажгла в гостиной. Лучи проникали в проход, окружая меня расплывчатым сиянием.
   Снова послышались звуки фортепиано. Они то струились отдельными нотами, которые соединялись в общий водопад мелодии, то сплетались в напряженные аккорды. Ирен играла тихо, и некоторые ноты были еле слышны. Она не хотела нас будить, но музыка Дворжака, невыразимо печальная и протяжная, неумолимым потоком просочилась в наши сны.
   Я села на кожаный пуф. Люцифер запрыгнул ко мне на колени, потоптался, едва не расцарапав меня когтями, и уютно свернулся калачиком.
   – Прости, что разбудила тебя, – сказала Ирен, не поворачивая головы и продолжая играть.
   Ее слова прозвучали в такт музыке, как речитатив. Я хотела прокрасться в комнату незаметно, и расстроилась, что подруга меня увидела.
   – Ты меня не разбудила, – поспешно заверила я Ирен. – Я еще не ложилась спать.
   Ирен доиграла песню до конца и взяла последний аккорд, не отрывая пальцев от клавиш, пока звук не угас. Было что-то роковое в том, как она заставила инструмент замолчать. Она повернула ко мне лицо. В свете лампы оно было бледным, как камея.
   – Не волнуйся, Нелл! Признание королевы – это всего лишь небольшая загадка. Да, не стану скрывать, я заинтригована, но не настолько, чтобы нырнуть в ее проблемы с головой.
   – Хотела бы я не волноваться, – проворчала я, как будто собиралась обвинить Ирен в своих тревогах.
   – Понимаю тебя. Я умираю от любопытства, но я не в том положении и не могу даже пальцем пошевелить, чтобы помочь Клотильде. Да и устала я всем помогать. Я не могу поехать в Прагу.
   – Ну разумеется, не можешь! – обрадовалась я мудрому решению подруги. – Когда ты шпионила за Шерлоком Холмсом в Лондоне прошлым летом, Годфри был в смятении. Только представь, что он подумал бы, займись ты своими глупыми расследованиями рядом с королем Богемии!
   – Я говорю не о Годфри, – сказала Ирен. – К тому же, он одобрил мою поездку в Лондон, когда я убедила его, что о моем визите никто не узнает. И сейчас я могла бы поехать в Прагу инкогнито.
   – Вопрос не в том, что ты можешь, а в том, что должна делать.
   – Хорошо. И что же я должна делать, милая Нелл?
   – Ничего! Ничего такого, что может разжечь старые раны, которые ты получила – и нанесла сама – в Праге.
   – Ты спутала метафоры, моя дорогая! – усмехнулась Ирен. – Разжечь можно только любовь, но не раны.
   – Ты понимаешь, что я имею в виду! Ты сама признаешь, что короля не так-то легко забыть. Когда он предложил тебе быть его любовницей, ты сбежала. А потом ты ускользнула от тех, кого он нанял, чтобы найти тебя в Европе, да еще перехитрила Шерлока Холмса, которого Вили попросил вернуть фотографию. После всего этого король наверняка считает тебя своим заклятым врагом. А визит расстроенной молодой супруги – возможно, лишь способ заманить тебя в Богемию, в его когти.
   – Какая жалкая уловка! И как Вилли мог подумать, будто я сразу же помчусь в Богемию, услышав, что он не исполняет супружеский долг? С какой стати?
   – Из любопытства, – ответила я. – Это твой главный грех.
   – Конечно, я любопытна, но не безумна. Я не поеду в Богемию. И не стану копаться в интимных делах несчастной Клотильды. Но я могу сколько угодно размышлять об этой загадке здесь, дома, в безопасности. Я считаю, так будет правильно.
   – Но ты ведь замужем! – решилась я на отчаянный аргумент.
   – Да, но при чем здесь мое семейное положение?
   – Ты не должна думать о других мужчинах ни при каких обстоятельствах.
   – Ох, Нелл! – Моя подруга взмахнула руками, как будто собиралась взять оглушительный аккорд на фортепиано, и уронила их на колени. – Мне не положено думать, потому что я замужем? Боюсь, даже Годфри не согласился бы с этим.
   – Однако ты не хочешь ставить его в известность, что королева попросила тебя помочь ей.
   – Я не хочу ставить его в известность и о болтовне в гардеробной. И то, и другое – сплетни, праздные пересуды. От них не может быть ничего хорошего.
   – От того, что ты станешь разгадывать головоломки, связанные с королем, тоже не может быть ничего хорошего.
   Ирен примирительно улыбнулась:
   – Я ничего не разгадываю. Я просто размышляю. И развлекаюсь. – Она повернулась и закрыла крышку рояля. – Можешь не беспокоиться: никакие силы не заставят меня вернуться в Богемию. А теперь пора спать.
   Ирен встала, взяла лампу, взяла меня под руку, и мы пошли вверх по лестнице. Когда мы поднялись, она коснулась моего локтя:
   – Не тревожься, Нелл! Сегодняшние события – это лишь мелкие песчинки в океане жизни. Что меня волнует по-настоящему, так это платье, которое задумал сшить для меня месье Ворт.
   – Да, – согласилась я. – Вот об этом действительно стоит волноваться.

   Среда наступила неожиданно и быстро. Во всяком случае, так показалось мне. Кучер Андре забрал нас из нашего пригородного жилища и отвез к модному дому Ворта в центр Парижа. Выглядел наш возница очень сердитым.
   Улица уже была уставлена каретами гораздо наряднее нашей. Наверное, поэтому Андре и было не по себе: французы не любят выглядеть хуже других, и лакеи здесь не исключение.
   Паж и управляющая салоном поприветствовали нас, как старых знакомых. Ирен смело прошла в парадную залу, но там никого не было. К ее разочарованию, женщин, которые обсуждали ее в понедельник, мы не встретили.
   Я вздохнула с облегчением. Мы вошли в гардеробную комнату. На светлом фоне дальней стены зловеще блестело черное платье из тафты и тюля.
   Даже Ирен была поражена тем, как величественно и строго оно выглядело. Она с удивлением повернулась к проводившей нас манекенщице. Девушка подошла к дьявольскому наряду, прошелестев своим светло-фиолетовым платьем.
   – Его нужно надевать очень аккуратно, мадам, – предупредила она. – Если вы позволите мне помочь…
   Благодаря театральному прошлому Ирен сама была хозяйкой своей внешности. Она презирала горничных и парикмахеров, предпочитая все делать самостоятельно. Даже очень разбогатев, она, думаю, не стала бы смирно терпеть, пока ее одевают и причесывают. Но платье устрашающе надвигалось на нее со стены черной лавиной, и Ирен покорно согласилась.
   Я помогла ей раздеться и обнаружила, что в этот раз она надела весь положенный комплект нижнего белья: бледно-желтая сорочка, шелковая комбинация, панталоны в оборках, короткая розовая шелковая нижняя юбка, розовый парчовый корсет, шелковый жилет и белый лиф, покрытый кружевом.
   Вскоре все это убранство исчезло под черным шуршащим потоком ткани. Мне казалось, что на мою несчастную подругу опустилась целая стая ворон, и я была очень рада, когда наконец ее каштановые волосы показались из выреза платья.
   Манекенщица затянула корсет и, когда Ирен полностью облачилась в свой новый наряд, отошла в сторону.
   Темное платье так переливалось и блестело, что напоминало панцирь какого-то невиданного жука-скарабея.
   – Вот это да! – выдохнула Ирен, разглядывая себя в зеркало.
   Лиф с глубоким декольте был целиком расшит петушиными перьями. Они складывались в блестящий черный узор с изумрудными, бирюзовыми и бордовыми всполохами, как на перьях павлина.
   На пышных рукавах из воздушного черного тюля кое-где мерцали крохотные иссиня-черные перышки и темные опалы. Черным тюлем была отделана и юбка.
   Манекенщица достала пару длинных бархатных перчаток изумрудного цвета, украшенных бисером. Глядя на них, я вспомнила браслеты Божественной Сары в виде змей.
   – Грандиозно! – произнесла Ирен, поворачиваясь в шуршащем платье и натягивая перчатки.
   – Месье Ворт захочет на вас посмотреть, – сказала манекенщица, направляясь к двери. – Но сначала он желает, чтобы вы взглянули на платье в правильном освещении, под газовыми лампами.
   Пройдя через главный зал, мы повернули налево в анфиладу покоев, декорированных роскошными тканями разных цветов. Мне сразу вспомнился ряд комнат в «Маске Красной смерти» Эдгара По. Неверный свет ламп окутывал дорогую редкую материю.
   Последняя, пятая комната снова вызывала в памяти рассказ По: вечная ночь, подсвеченная газовыми канделябрами и люстрой. В этом искусственном свете платье Ирен мерцало, словно богато украшенная кожа чудовищного змея – возможно, того самого, который лишил Адама и Еву рая.
   – Чудесно! – воскликнула Ирен, кружась перед зеркалами, чтобы лучше разглядеть, как переливается черной радугой платье. – Это гораздо лучше, чем обычные павлиньи перья. Более утонченно и изысканно.
   – Месье Ворт превзошел самого себя, – согласилась манекенщица. – Теперь он должен увидеть свой шедевр.
   И снова мы поднимались по парадной лестнице в салон на втором этаже. Шлейф платья тянулся за Ирен, как наполовину расправленный павлиний хвост.
   В этот раз нас встретил один месье Ворт. Он был одет в красновато-бурый халат, под которым виднелись рубашка и свободно повязанный галстук. С дивана спрыгнул спаниель, вперевалку подошел к Ирен и понюхал подол ее платья.
   – En promenade![5] – властно скомандовал месье Ворт по-французски. Этот язык лучше подходит для приказаний. Не удивительно, что Наполеон родился именно во Франции.
   Ирен подчинилась с несвойственной ей покорностью. Я даже начинала к этому привыкать. Очевидно, ей казалось, что она получила в дар всю вселенную. И конечно, именно властительницей вселенной она и выглядела в своем экстравагантном платье.
   Моя подруга на минуту остановилась, экспрессивно обмахивая лицо руками в зеленых перчатках:
   – Какие аксессуары мне следует надеть, месье? А украшения? Может быть, простое бриллиантовое ожерелье?
   – Только то, что сделал Ворт, – горделиво ответил кутюрье и кивнул своей помощнице. – До последней булавки.
   Девушка склонилась над большой плоской коробкой. Когда она повернулась, мы увидели, что она бережно, словно живое существо, держит в руках великолепное ожерелье из бисера. Она надела его на Ирен. Теперь украшение высоким воротником обнимало ее шею и спускалось в декольте мягким водопадом черных бусинок. Оно переливалось, как фейерверк. На фоне роскошного пышного платья бриллианты были бы явно неуместны.
   Ирен потрогала ожерелье, не снимая перчаток. В следующий момент манекенщица поднесла ей на вытянутых руках, словно божественный дар, ридикюль, расшитый таким же черным бисером.
   – У меня нет слов, месье Ворт! – Ирен явно была поражена. – Платье, да и весь ансамбль просто восхитительны!
   – Ничего не говорите, просто носите их, – ответил он. – На женщину в таком наряде нужно смотреть, а слушать ее вовсе не обязательно.
   – Боюсь, это слишком серьезное требование, – улыбнулась Ирен. – Так или иначе, я просто обязана возносить вам хвалу, когда появлюсь на публике в таком туалете.
   Кутюрье слегка наклонил голову, и на его усталом лице появилась типичная для французов гримаса притворного смущения. Не успел он ответить, как где-то в глубине здания хлопнула дверь.
   Ворт нахмурился. Вероятно, он не любил суеты в доме. Он прижал руку ко лбу и пробормотал:
   – О, ради бога! Моя мигрень…
   В комнату стремительно вошла его жена, мадам Мари, – единственный человек, которого не коснулся бы его гнев.
   – Шарль! – вскричала она, мягко произнося его имя на французский манер.
   – Что случилось, дорогая? – спросил он ее по-французски. Его голос звучал обеспокоенно.
   К счастью, мне удавалось понять короткие фразы на этом неприятном языке, хотя никто во всем мире не говорит быстрее французов. Телеграфисты и те стучат медленнее.
   – Произошло нечто ужасное! – Мадам Ворт нащупала рукой диван, тяжело опустилась на него и только тогда заметила нас с Ирен. – Magnifique[6], мадам Нортон, – пробормотала она и снова обратилась к мужу: – Прости, что я вот так врываюсь, но… одна из плетельщиц украшений умерла. – Она рассеянно смотрела на Ирен. – Та самая девушка, которая вчера сделала ожерелье для мадам Нортон. Она так хорошо работала!
   – Печальные известия, моя дорогая, – ответил Ворт. – Но вряд ли это так важно, что не может подождать.
   – Может, и нет. Вот только… – Мадам Ворт беспомощно всплеснула пухлыми руками: – Она не просто умерла, мой дорогой, ее убили.
   – Убили? – переспросил он, опешив.
   – Убили? – В тоне Ирен послышались нотки любопытства.
   Ворт и его жена уставились друг на друга, словно их вдруг озарила одна и та же мысль.
   Мадам Мари умоляюще сжала руки:
   – О, мадам Нортон! Вы же много знаете о таких делах. Не могли бы вы помочь нам разобраться?
   Месье Ворт энергично кивнул, так что кончики его усов задрожали:
   – Придется звать жандармов, если, конечно, окажется, что девушка действительно умерла не своей смертью. Или, может быть, мадам Нортон поможет нам все выяснить?
   – Я буду рада оказать любое содействие. – Ирен постаралась не показать своего удовольствия и произнесла эти слова приглушенным обеспокоенным тоном.
   Однако даже я, да поможет мне Бог, почувствовала воодушевление. Эта мрачная история развлекла бы Ирен, и не было бы больше разговоров о Богемии и о том, что король Вилли плохо справляется с супружеским долгом.
   Месье Ворт рухнул на диван и принялся шарить вокруг рукой, пытаясь нащупать то ли спаниеля, то ли компресс для головы. Мадам Мари ловко подсунула ему пузырек с нюхательной солью и встала:
   – Идемте за мной, мадам. – Она быстро кивнула мне: – И вы, мадемуазель.
   Мы поспешили вниз по черной лестнице вслед за величественной госпожой дома Ворта.
   Мы пробирались через мастерские, битком набитые швеями. Это были худенькие девочки-беспризорницы с печальными и кроткими, как у ланей, глазами. Когда стемнеет, часто можно видеть, как они торопятся на ночлег, отработав двенадцать часов в магазинах или на фабриках. Глядя на роскошный фасад здания модного дома, выходивший на рю де-ля-Пэ, трудно было предположить, что за ним скрываются нищета и тяжкий труд.
   Обычно эти работящие создания щебечут без умолку с тем особым возбуждением, которое свойственно французскому народу. Но сейчас они с молчаливой серьезностью наблюдали, как мы проходим мимо них. Никто даже не заметил неземного наряда Ирен.
   Наконец мастерские, столы для кройки и белошвейки остались позади, и мы оказались перед пустой комнатой. У входа толпились девушки, бледные, как привидения.
   В комнате на столе лежала, будто заснув, молодая женщина. Вся поверхность стола была усыпана бисером и драгоценными камнями, сияя, как хвост кометы. Рядом с поникшей головой плетельщицы стояла маленькая, в половину роста ребенка, нарядно одетая кукла. Казалось, будто девушка безмолвно склонилась перед ней, как перед своим идолом.
   – Сначала надзиратель ничего не заподозрил. – Мадам Ворт говорила приглушенным голосом, словно чувствуя присутствие смерти. – Очень многие из них засыпают прямо на рабочем месте.
   Ирен подошла к неподвижному телу. Я последовала за ней. В кармане моей юбки лежали маленькая записная книжка в перламутровой обложке и карандаш, который подарила мне Ирен, когда мы только переехали в Париж. Я шепнула Ирен, что доставать их в такой ужасной ситуации неуместно и что когда мы выйдем отсюда, я кратко набросаю то, что успею запомнить.
   – Au contraire![7] – возразила она по-французски. – Все, что связано со смертью, больше всего требует формальностей. Вспомни, как проходят похороны!
   Но я не хотела думать о таких мрачных церемониях и вместо этого принялась рассматривать тело плетельщицы украшений. Деталей оказалось немного: лиф и юбка из дешевой шерсти; кончики пальцев все еще красные от работы с тонкой иглой; пепельно-каштановые волосы убраны в узел, кожа бледная.
   У всех девушек в мастерской был очень тусклый цвет лица, даже у самых молодых. У француженок есть к этому склонность от природы, хотя, вероятно, я сужу слишком пристрастно.
   – Может быть, она просто упала в обморок? – предположила я.
   Вместо ответа Ирен отошла в сторону. Передо мной словно разверзлись темные, богато украшенные занавеси, скрывавшие живую картину – «tableau vivant», как называют ее французы. Но на этой картине была изображена смерть.
   Вот оно, орудие убийства! Сзади из коричневой шерстяной ткани лифа торчали круглые ручки ножниц, а вокруг них расплылось темное влажное пятно.
   – Вечный обморок, – пробормотала Ирен, наклоняясь, чтобы лучше разглядеть матовые и прозрачные бусины, которые выпали из распростертой руки девушки, словно она хотела покормить птиц. Кукла на столе, этот маленький идол, смотрела широко распахнутыми глазами на лежащую перед ней человеческую жертву.
   Ирен кивком показала на юбку куклы, щедро расшитую драгоценными камнями:
   – Похоже, она как раз работала над этим манекеном, когда ее убили.
   – Манекеном? – Я удивленно уставилась на маленькую фигурку, которая сначала показалась мне какой-нибудь злой волшебницей, руководящей сценой смерти.
   – Манекеном, – нетерпеливо повторила Ирен. – Лучшие французские кутюрье посылают образцы своих последних моделей первым дамам разных стран: в Санкт-Петербург и Сент-Джеймс, в Вену, Мадрид и Рим.
   Я вгляделась в бледное фарфоровое личико со слегка розоватыми щеками и острым подбородком, стеклянными темными глазами и нарисованными бровями и ресницами. Зловещая кукла продолжала безжалостно улыбаться, будто радуясь, что охраняет бездыханное тело девушки. Тонкая желтоватая рука работницы тянулась в сторону роскошного синего сатинового платья, в которое был наряжен манекен. Истерзанные иглой пальцы девушки все еще алели, хотя кисть уже окоченела.
   Крохотные пальчики куклы были цвета слоновой кости, и на каждом виднелся аккуратно вырезанный ноготок. На одном из пальчиков даже красовалось золотое колечко с топазом.
   – На ней нет кольца, – произнесла Ирен, бесстрастно составляя описание тела, как будто речь шла о кукле. – Она не обручена, но это вовсе не значит, что среди подруг по мастерской у нее не было врагов. Такие раны обычно наносят в приступе ярости. Кроме того, злодею подвернулась отличная возможность: орудие убийства находилось под рукой. – Она посмотрела на мадам Мари: – Конечно, есть свидетели?
   Та пожала плечами:
   – У них очень напряженная работа, вряд ли у кого-то найдется время поднять голову от шитья. Когда я пришла, девушки рассказали мне, что услышали тяжелый вздох, как будто кто-то задыхался. Они подошли посмотреть, что случилось, и увидели, как Берта тяжело упала на стол. Как и вы, они сначала подумали, что бедняжка заснула. Одна из них даже потрясла Берту за плечо, и только тогда заметила ножницы у нее в спине.
   – Я хочу поговорить с той девушкой, – сказала Ирен.
   Мадам Ворт оглянулась на дверь, за которой виднелись тревожные лица:
   – У нас работает полторы тысячи таких девушек. Я не знаю их имен…
   – Полторы тысячи? – Ирен с трудом справилась с удивлением. – Позовите ту, которая первой подошла к жертве.
   Сначала девушки только опускали глаза и топтались на месте. Затем в стороне послышался шепот. Несколько девушек застыли поодаль и следили за нами взглядами, словно греческий хор.
   Наконец одна из них выступила вперед. Она хромала, и тело ее было обезображено горбом. Было ясно, почему она целыми днями корпит за столом, нанизывая на нить драгоценные камни: другую работу ей вряд ли удалось бы найти. Она неохотно подошла к нам и еще более неохотно назвала свое имя мадам Ворт.
   – Женевьева Паскаль, – повторила мадам Ворт, поворачиваясь к Ирен.
   Но моя подруга уже услышала имя.
   – Мадемуазель Паскаль, – учтиво начала она, – прежде всего, расскажите мне, кем была убитая.
   Женевьева подняла на Ирен тусклые карие глаза, задержавшись взглядом на ее платье. Эти бедные портнихи редко видят результат своего труда, а уж тем более женщин, которые их носят, подумала я.
   – Берта Браскаса, – прошептала Женевьева.
   – Есть ли у нее семья? Кого нужно оповестить?
   Девушка пожала плечами. Одно было выше другого.
   – Кто знает, – буркнула она. – Берта приходила каждый день с восходом солнца и бралась за иголку, а уходила на закате вместе со всеми.
   Ирен провела рукой по ожерелью:
   – Насколько мне известно, это замечательное украшение сделала она?
   – Только центральную часть. Подвески выполнены другими девушками.
   – А эта кукла? Она работала над ее платьем?
   – Берте доверяли самую сложную работу. У нее было превосходное зрение, и никто, кроме нее, не умел так управляться с иглой. Она могла закрепить бусину одним стежком.
   Мадам Ворт тяжело кивнула:
   – Наша лучшая работница по бисеру. Я заметила, что ей поручали работу, которая требует самого высокого мастерства.
   Ирен взглянула на манекен:
   – Это фарфоровое лицо мне почему-то знакомо.
   Мадам Мари печально улыбнулась:
   – Модель платья предназначалась Марии Федоровне, русской императрице.
   – Кукла – это двойник! – выпалила я, хотя совсем недавно клялась, что никогда не болтаю лишнего. – Кукла-двойник!
   – Именно так, мисс Хаксли, – подтвердила мадам Мари. – У нас много таких.
   – Берта работала с другими манекенами? – спросила Ирен.
   – Ну конечно. Она была лучшей в своей работе. Она расшила бисером множество нарядов для кукол и сотни ярдов юбок самих клиенток. Как, например, на вашем платье.
   – Моем? – с горькой иронией повторила Ирен, положив руки в перчатках на сложный узор юбки. – Скорее уж это ее платье, – кивнула она на хрупкую фигуру, которая безмолвно покоилась среди рассыпанных драгоценных камней. Думаю, Ирен только сейчас осознала, что столь милая ее сердцу роскошь появляется на свет в результате каторжного труда, который лишает работниц зрения и сил. – Как жаль! – прошептала она.
   – Да, ее смерть – это страшная потеря для модного дома, – призналась мадам Ворт.
   Я понимала, что Ирен говорит не о смерти бедной девушки, а о ее жизни, в которой не было ничего, кроме тяжелой работы. Казалось, Ирен вот-вот скажет об этом мадам Мари, но моя подруга опустила глаза и прикусила язык.
   – Нужно позвать жандармов, – произнесла она. – Вы должны посмотреть записи или спросить других портних, чтобы разузнать о родственниках Берты и оповестить их. А я… мне пора переодеться, – резко заявила она, повернулась и направилась, шурша юбками, к двери, за которой все еще толпились девушки.
   Они расступились, освобождая проход, будто Красное море перед Моисеем. А я, как доверчивый израильтянин, покорно пошла за подругой.
   Когда мы вернулись в гардеробную, Ирен не проронила ни слова. Она позволила помощнице переодеть себя, после чего мы сели в карету, загромоздив сиденье напротив коробкой с платьем, и с грохотом отправились домой в деревенскую глушь. Только тогда Ирен наконец заговорила.
   – Полторы тысячи, Нелл, – произнесла она с содроганием. – Полторы тысячи молодых женщин работают без передышки, пока из пальцев не потечет кровь, а глаза не перестанут видеть. Это безнадежно. Убийца мог пройти между ними с алым знаменем в руках, и они бы его не заметили.
   – Возможно, причина убийства – зависть? – предположила я.
   – Ты имеешь в виду, что эта бедняжка лучше всех вышивала?
   – Работниц так много, а получают они так мало. Малейшего превосходства достаточно, чтобы вселить зависть.
   Ирен устало кивнула. Она откинулась назад, на черную кожаную спинку сиденья. Перья на ее шляпке дрожали в такт металлическому стуку колес о булыжники городских мостовых и камни деревенской дороги.
   – Полторы тысячи. Интересно, хорошо ли им платят? Вряд ли, – ответила Ирен сама себе. – И все же… – Она выпрямилась. – Когда расследуешь убийство, нельзя ограничиваться лишь определенным кругом подозреваемых. И нужно обращать внимание на то, что само бросается в глаза.
   – Ты станешь заниматься убийством девушки?
   – Очевидно, это все, чем я сейчас могу заниматься. К тому же я обязана бедняжке, ведь всего несколько часов назад она работала над моим новым платьем. – Ирен почти что с ненавистью посмотрела на огромную коробку, которая лежала напротив нас.
   – Как ты думаешь, месье Ворт заплатит тебе за расследование?
   – Посмотрим, – ответила Ирен рассеянно. – Сейчас мне необходимо как следует занять себя, – добавила она с ожесточением.
   Я понимала, что на самом деле Ирен не хочется заниматься ни убийством в модном доме Ворта, ни откровениями королевы. Эти события только напомнили ей о том, что жизнь в любой момент может показать свое уродливое лицо любому, кто не готов к испытаниям, и что многие из нас совершенно беспомощны перед лицом судьбы и случая.
   А моей подруге, Ирен Адлер Нортон, вовсе не нравилось чувствовать себя беспомощной.

Глава шестая
Странное предложение

   Годфри сидел в глубоком кресле возле камина с бокалом бренди в руке. На его задумчивом лице застыло напряженное выражение. Не будь он настолько хорош собой, я бы подумала, что он похож на мистера Рочестера из романа «Джейн Эйр».
   – Однажды меня не окажется рядом с вами, – сказала я, едва переступив порог, – и все развалится. Чем, скажите на милость, мы будем ужинать?
   – Киш и сам по себе отвратителен, а уж холодный… – Никаких слов не хватало, чтобы выразить мое возмущение. – Тут даже француз взбунтуется.
   Я подошла к клетке с Казановой. Хоть меня и раздражали его разглагольствования, но я никогда не заставляла его замолчать раньше десяти часов вечера.
   Годфри вяло поднял руку:
   – Оставь клетку накрытой. Птичий бред мешает мне думать.
   Я была потрясена. Значит, это Годфри накрыл клетку? До сих пор я сохраняла за собой право следить за птицей и ревностно оберегала его.
   – Люцифер дерется во дворе с Месси, – сухо заметила я, – нужно их разнять, пока они не поранили друг друга.
   Как правило, Годфри всегда сам занимался домашними делами во дворе. По правде говоря, раньше он грудью бросался на нашу защиту, если на улице что-нибудь шло не так. Но в этот раз он даже не пошевелился:
   – Кот хотел примоститься у меня на коленях, но я решил, что ему лучше подойдет более подвижная добыча.
   Я взглянула на Ирен. Она сняла шляпку и тихо, как кошка, подошла к Годфри. Я услышала, как Андре поставил коробку с платьем на пол в холле. Но Ирен забыла о шедевре Ворта.
   Она присела рядом с Годфри и положила руку на круглую спинку его кресла:
   – Что случилось, дорогой?
   Он взглянул на нее, как бы возвращаясь к реальности:
   – Сегодня мне сделали одно совершенно неприличное предложение. И будь я проклят, если представляю, что с этим делать.
   – Вот как? Предложение связано с танцовщицами канкана из «Мулен Руж»?
   – Ах, если бы! – с чувством ответил Годфри. Он поднял взгляд и увидел, что я собираюсь выйти из комнаты. – Останься, Нелл. Это дело касается и тебя.
   – Меня? Уверена, что не имею к нему никакого отношения.
   Мой ответ, как обычно, позабавил его.
   – Ты всегда так уверена во всем, – улыбнулся он. – И чаще всего именно в тех случаях, когда почти ничего не знаешь о ситуации. Как ты можешь что-либо утверждать, если даже не представляешь себе, о чем идет речь?
   – Потому что все и так ясно. Ты сам не свой. Даже Ирен ошеломлена. А я не хочу, чтобы меня втягивали в какую бы то ни было путаницу, которая, очевидно, относится лично к тебе, точнее, к вам двоим.
   Он снова улыбнулся:
   – Ошеломлена? Это ты про Ирен? Ну-ка, милая женушка, подойди ближе к свету, чтобы я смог разглядеть столь невиданное явление, – попросил он ее.
   Моя подруга обрадовалась, что муж обратил на нее внимание. Она подошла к камину и даже кокетливо покрутилась, словно хотела лучше продемонстрировать свои эмоции.
   Я была готова топать ногами от возмущения:
   – Ох, вы оба отлично знаете, что я имею в виду! Что-то произошло, и, боюсь, меня это не касается!
   – Касается, Нелл. – Годфри встал и жестом попросил меня сесть. Затем он повернулся к Ирен: – Хорошо ли прошел твой визит к портному?
   Она засмеялась:
   – Только представь лицо месье Ворта, Нелл, если бы он услышал, что Годфри назвал его портным! Нет, дорогой, визит к портному прошел плохо. Для меня сшили божественно красивое платье, за которое, мне, возможно, даже не придется платить. А потом мы занимались расследованием убийства швеи, одной из полутора тысяч, которые работают на модный дом Ворта.
   Теперь ошеломленным выглядел Годфри:
   – Ты, конечно, шутишь?
   Ирен печально покачала головой:
   – К сожалению, нет. После этого я уже не могла радоваться платью. Но что же приключилось с тобой? Явно стряслось что-то неладное.
   – Откуда ты знаешь, что у меня проблемы?
   – Годфри, ты один из самых уравновешенных людей во всем мире. И вот ты выгоняешь кота на улицу, накрываешь клетку с попугаем, чтобы он замолчал, отпускаешь горничную, хотя на кухне остался только холодный пирог, и пьешь бренди – значит, у тебя серьезные трудности. Я бы предположила, что тебя шантажирует какая-то нахалка, но я все-таки твоя жена и не могу быть объективна в таких делах.
   Хотя она говорила несерьезно, Годфри нахмурился.
   – Я был очень невнимателен к тебе, – признал он.
   Я выпрямилась, испугавшись, что стану свидетелем маленького домашнего скандала. Однако ничего подобного не произошло. Годфри подошел к хрустальному графину.
   – Бренди? – спросил он Ирен. – Новые платья и убийство – должно быть, это все очень утомительно. Нелл, налить тебе бокал?
   – Это то самое бренди, которое ты купил, когда закончился суд по делу о Бриллиантовом поясе королевы Марии-Антуанетты?
   Он кивнул.
   – Слишком французское, – сказала я, понюхав бренди. – Спасибо, не надо.
   Годфри вернулся в свое кресло и снова погрузился в мысли, рассматривая янтарную жидкость в бокале. Ирен уселась на ручку кресла и убрала со лба мужа очаровательный темный локон, который все время отбивался от остальных.
   Некоторые вещи должны происходить без свидетелей, и я решила, что мне пора удалиться. Меня остановил голос Годфри. Он произнес, глядя на огонь в камине, словно вспоминая далекое прошлое:
   – Мне сделали очень странное предложение.
   – Это связано с твоей работой? – спросила я.
   Годфри быстро взглянул на меня.
   – Да, – вздохнул он. – Как вы знаете, я брался за любые дела, в основном связанные со знанием английского закона. Оплачивается такая работа скромно, и к тому же она чертовски скучна.
   Ирен сочувственно кивнула. Мне не нравилось, когда Годфри ругается, но я вынуждена была признать, что с тех пор, как мы уехали из Англии, наша нестабильная жизнь действительно оставляла желать лучшего. Порой нам было совершенно нечем заняться и мы проводили дни в безделье, а иногда ввязывались в сомнительные рискованные дела, связанные с преступлениями и их последствиями. А доход от дела о бриллиантах Марии-Антуанетты между тем неумолимо таял.
   Мой покойный отец был викарием. С самого раннего детства я привыкла помогать ему по дому и в церковном приходе. Мне нравилось заниматься спокойными бытовыми хлопотами. Но Годфри и Ирен были куда более светскими и публичными людьми. Они стремились к новым открытиям, они хотели блистать в суде и на сцене. Однако судьба лишила их обоих той жизни, которой они заслуживали. Здесь, в Париже, они чувствовали себя будто в ссылке, как Квентин Стенхоуп в Афганистане. Я подумала о Квентине и о том, что он, возможно, жив, и сжала руки от волнения. Годфри заметил мой жест, но неправильно истолковал причину моей тревоги:
   – Пожалуйста, не беспокойся, Нелл. Многие решили бы, что у меня здесь открываются отличные возможности и что мне неожиданно подвернулся сногсшибательный счастливый случай, но я просто растерялся и не знаю, что делать.
   – Так, значит, вести хорошие?! – воскликнула Ирен. – Годфри, у тебя был такой опечаленный вид, и я уже подумала, что…
   Годфри поднял руку, останавливая ее:
   – Дело кажется многообещающим. И даже слишком. Но есть и другая сторона медали.
   Ирен всплеснула руками:
   – Ох, ради бога, Годфри! Мы же не можем гадать вечно! В чем, наконец, дело? – воскликнула она.
   Прежде чем ответить, Годфри медленно отхлебнул бренди из бокала. Иногда мне кажется, что все, чем занимаются в мужских клубах, – это тренируются держать друг друга в неведении.
   – Вы что-нибудь знаете о Ферьере? – спросил он.
   Отвечать вопросом на вопрос – как это похоже на адвоката! Сейчас я уже была готова сорвать платок с клетки Казановы и накинуть его Годфри прямо на лицо.
   – Ферьер? – переспросила Ирен. Она гордилась тем, что знала всех высокопоставленных людей в Париже. – Никогда не слышала о таком, – удрученно призналась она.
   – Ферьер – это не человек, мой дорогой оракул. Это место.
   – Случайно, не тюрьма? – вмешалась я в разговор.
   – Не совсем. – На лице Годфри промелькнуло разочарование. – Так называется загородное имение Ротшильдов. И меня, то есть нас, пригласили туда на встречу.
   Ирен чуть не упала с подлокотника кресла. Ей повезло, что Годфри обнимал ее за талию.
   – Ротшильдов?! Тебя, то есть нас, пригласили в имение Ротшильдов? – В ее голосе послышалось сомнение: – Осень в Париже только наступила. Сезон охоты начинается в ноябре. С какой стати Ротшильды принимают гостей в загородном доме в это время года?
   – С такой, что эти гости являются потенциальными деловыми партнерами, и хозяева хотели бы, чтобы их сотрудничество было тайным.
   – Деловыми партнерами? – Ирен нахмурилась, но потом захлопала в ладоши. Интуиция и дедуктивные способности всегда были ее сильной стороной. – Ротшильды хотят, чтобы ты занимался их делами? Это просто превосходно! Они же одни из самых состоятельных банкиров в Европе. Судьба многих королевских домов и стран давно находится в их руках, и, думаю, такое положение дел сохранится и дальше. У них есть банки в Лондоне, Вене, Мадриде… Дорогой, они сами как целая страна, к тому же богаты, как царь Крез. Они наверняка будут очень щедры, и работать с ними уж точно будет не скучно.
   Ирен говорила с таким воодушевлением, что настроение Годфри явно улучшилось. Он улыбался и кивал; в какой-то момент мне даже показалось, что он начнет аплодировать.
   – Так в чем же тогда дело? – спросила моя подруга.
   Годфри вздохнул и отпил из бокала. Потом снова вздохнул и сделал еще глоток. Мужчины так неторопливы!
   – Посланник барона Альфонса особенно настаивал на некоторых моментах.
   Мы с Ирен, как ищейки, почуяли, что Годфри наконец дошел до сути проблемы.
   – На каких моментах? – спросили мы хором.
   – Вам тоже нужно присутствовать на этой встрече, так что сами все узнаете, – пояснил Годфри.
   Его слова успокоили меня.
   – Само собой разумеется, что твоя жена должна присутствовать во время обсуждения столь важных дел, – согласилась я. – Барон выказывает тебе большое уважение, приглашая на встречу Ирен.
   Годфри самодовольно посмотрел на меня:
   – Барон был очень мил и настоял на том, чтобы присутствовала и ты тоже.
   – Я? – вырвалось у меня. – Разумеется, я не пойду. Да и с какой стати барону Альфонсу де Ротшильду вообще знать о моем существовании?
   – Ты говоришь так, словно тебя оскорбили, Нелл, – сказала Ирен с улыбкой. – Думаю, барон осведомлен о тебе, потому что его семья руководит самой лучшей организацией шпионов в Европе.
   – Шпионов?
   – Ну да, тех, кто собирает информацию, и тех, кто ее потом распространяет, – уточнила Ирен. – Любые успешные дельцы зависят от таких помощников, и банкиры в первую очередь.
   – Мне не нравится, что какой-то «шпион» знает о моем существовании, – заявила я.
   – По крайней мере, мы можем быть уверены, что помощники Ротшильдов работают основательно. – Ирен повернулась к Годфри: – А Казанова, Люцифер и Мессалина тоже включены в список гостей?
   – Нет… но Ротшильд и о них осведомлен.
   Ирен была под впечатлением:
   – Так в чем же причины твоих сомнений?
   – Ты сама назвала их. Ротшильды богаты и влиятельны. У таких людей много завистников и врагов. К тому же они иудейской веры. А евреи всегда в центре полемики, тем более в наше время. Сотрудничество с ними может оказаться опасным.
   – Но это же прекрасно! – воскликнула Ирен, погрузившись в мечты. – Ты же сам сказал, что дела, которыми ты занимаешься в Париже, неинтересны и скучны.
   – Меня беспокоит и то, что они настаивают на вашем с Нелл присутствии на встрече. Не знаю, что у них на уме.
   – Конечно не знаешь, – сказала Ирен. – Это и делает жизнь интересной. Не будь таким занудой, Годфри. Ротшильды просто разузнали о том, что ты первоклассный адвокат. Это очевидно. И если они обратили внимание на твою свиту – нас, скромных женщин, – то пусть так и будет. Мы проявим вежливость и отправимся туда вместе с тобой, а там уж и выясним, что они замышляют.
   – Любопытство, – изрекла я таким тоном, словно выносила подруге приговор.
   – Что? – спросила она.
   – В тебе говорит извечное любопытство, – пояснила я. – Только подумай, сколько неприятностей оно принесло тебе в прошлом.
   – Верно! – с радостью согласилась Ирен.
   Она, пританцовывая, подбежала к клетке с Казановой и сдернула с нее ситцевый платок.
   – Аррх! – закричал попугай.
   После унижения, которое ему пришлось пережить, он явно был в негодовании. Он прошелся по жердочке, горделиво задрав свою яркую головку, и впервые в жизни согласился со мной.
   – Любопытство! – крикнул он, вытянув голову так далеко вперед, что перья на шее стали топорщиться. – Любопытство убило канарейку!
   – Ты все неправильно понял! – возразила Ирен, близко наклонившись к нему.
   Казанова раскрыл желтый клюв, но моя подруга успела отдернуть голову, прежде чем он клюнул ее в нос.
   – Разве неправильно? – поинтересовалась я.
   Я взглянула на Годфри. Он с обожанием и пониманием смотрел на Ирен.
   Меня терзали смутные подозрения, что Ротшильды расправятся с нами, как ястребы с канарейками. Но я не сказала больше ни слова.

Глава седьмая
В охотничьем логове

   Надо сказать, у меня не было ни малейшей причины любить Средиземноморье и все, что с ним связано: остров Крит сыграл злую роль в одном из приключений Ирен прошлой весной.
   Поместье Ротшильдов Ферьер напомнило мне здание Королевского суда, которое недавно построили на Флит-стрит. Это был замок из белого камня с башенками, увенчанными шпилями.
   У нас было достаточно времени рассмотреть массивный фасад, пока две украшенные плюмажем лошади неторопливо следовали по дорожке, ведущей к парадному подъезду. До этого мы долго ехали на поезде из Парижа в крохотное местечко Озуар-ла-Ферьер, а потом тряслись в экипаже, который прислали за нами на станцию Ротшильды. Я так устала от поездки, что в том, какое впечатление произвело на меня поместье, не было ничего удивительного.
   Наконец мы втроем стояли на твердой земле и разглядывали дом Ротшильдов. Он походил на гигантский комод, опрокинутый вверх ногами.
   Годфри искоса глянул в сторону лестницы. К нам очень величественно спускался какой-то джентльмен. Ирен еще раз окинула взглядом фасад здания, словно видела его впервые, и с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть.
   Джентльмен поприветствовал нас и провел внутрь. Даже по сравнению с помпезным внешним видом поместья его интерьер был просто пугающе роскошен. Парадный зал был декорирован в стиле Наполеона III. К несчастью, сей воинственный господин не только перекроил территорию Европы, но и повлиял на моду. И еще долгие десятилетия после долгожданного поражения тирана многие дома и сады Европы оформляли в его вкусе.
   Вокруг было столько признаков богатства, что если бы я попробовала составить список всего, что вижу, мой скромный английский карандаш не выдержал бы и сломался. Массивные колонны, картины, позолота и бронза, резная мебель с бархатной обивкой ярко-розового и зеленого цветов, – зал напоминал музей.
   В центре стояла мраморная колонна, снизу ее огибал изогнутый диван. А на самом верху колонну украшали часы с крупной мужской фигурой. Я решила, что это Атлас, несущий весь мир на усталых плечах. Хотя, возможно, скульптура изображала несчастного архитектора усадьбы в тот момент, когда он узнал, что ему предстоит соорудить такое чудовище.
   Джентльмен подвел нас к скромно одетой женщине, и мы пошли вслед за ней вверх по массивной лестнице. Мне хотелось обернуться и посмотреть еще раз на парадный зал, но я боялась, что свалюсь со ступеней или превращусь в соляной столп, как жена Лота. Мое внимание привлекли картины, в полный рост изображавшие античных богов и богинь, преследующих животных и полуголых людей.
   – Поразительно! – пробормотала я.
   – Это Рубенс, – сказала Ирен благоговейным шепотом. – А вот Снайдерс и Депорт.
   Годфри молча смотрел по сторонам.
   Нас проводили в отведенные нам гостевые спальни.
   Моя комната оказалась очень просторной, но там была кровать с балдахином. Я не люблю балдахины: на них всегда собираются пыль и насекомые. Стены были обтянуты яркой тканью с попугаями на жердочках. Неужели от этих крикливых птиц никуда не спрятаться?
   Дама, которая нас провожала, незаметно удалилась. Мы мигом распахнули двери в коридор, и принялись по очереди исследовать и критиковать комнаты.
   – Настоящий сказочный дворец! – воскликнула Ирен, входя в свои покои. Она провела нас с Годфри через спальню и туалетную комнату в ванную, где горел камин. – Кажется, что повсюду снуют невидимые слуги. Смотрите! Огонь в камине уже зажгли, и все наши вещи уже здесь!
   – Месье барон очень тепло принимает нас, – похвалила я. Мне хотелось, чтобы наш вынужденный визит в эти хоромы прошел как можно лучше.
   Ирен рассмеялась моей наивности:
   – Это же не барон, глупышка! Всем занимается дворецкий. Управляющий сказал, что в девять будет ужин. Вот там нас и примет барон.
   – Не стоит так далеко загадывать, – сказал Годфри. Он сел на край ванны, открыл и закрыл кран. – Возможно, мы и вовсе не увидим барона. Ко мне приходил не он сам, а его доверенные лица.
   – Я уверена, что нас заставили проделать весь этот путь сюда – причем еще до начала сезона охоты – не ради встречи с помощниками Ротшильда, – возразила Ирен.
   – Как ловко здесь все устроено. – Годфри продолжал изучать водопровод. – Особенно если учесть, что этот замок построили больше тридцати лет назад.
   – Да уж, – согласилась я, – работает почти так же хорошо, как в Англии. Во всяком случае, здесь я смогу принять ванну как следует. – В Нёйи у нас была крохотная ванная комната, в которой с трудом удавалось развернуться.
   Здесь, во дворце, Ирен предпочитала не замечать намеков по поводу неудобств ее любимого домика в Нёйи. Она продолжала щебетать:
   – Тут в каждой комнате корзины с фруктами, на случай, если мы проголодаемся! – Она повернулась ко мне: – Дорогая Нелл, сбылась мечта любой приличной англичанки за границей: горячая вода без ограничения. А у меня на ужин будет живой Ротшильд. Или я подниму такой шум, что у них весь Рубенс со стен попадает.
   – Звучит весьма кровожадно… – начала было я, но тихий стук в дверь не дал мне договорить.
   Ирен открыла дверь, за которой обнаружилась горничная в белом чепчике. Оказалось, что у покоев нас ожидают слуги, чтобы помочь нам распаковать вещи.
   Я услышала даже, что упоминались отдельные люди, которые помогут нам принять ванну и одеться к ужину, но решила, что неправильно поняла, ведь разговор велся по-французски.
   Не стану описывать все испытания, через которые мне пришлось пройти в поместье Ферьер. Горничная так и не сообразила, почему я не хочу раздеваться при ней, и настояла на том, чтобы наполнить мне ванну.
   Признаюсь, что поддалась соблазну. Я погрузилась в теплую ароматную ванну и растворилась в удовольствии, наблюдая, как отблески огня в камине играют на позолоченных трубах. Я провела в ванной столько времени, что, выйдя оттуда, едва успела одеться – сама, разумеется, – и съесть яблоко, как в дверь постучали и пригласили меня спускаться вниз.
   Годфри выбрал белый галстук и фрак. В таком облачении он всегда казался выше и еще красивее. Ирен не стала надевать свой новый наряд от Ворта; на ней было темно-синее бархатное платье с отделкой из жемчуга, расшитое серебряными нитями. Я решила всех удивить и вместо привычного черного платья с розовыми отворотами на юбке надела творение Либерти. Под переливающимся шелком цвета слоновой кости просвечивала бледно-розовая тафта, и платье напоминало морскую раковину.
   – Нелл, ты вся светишься, – галантно сказал Годфри, предлагая мне взять его под руку.
   – Она одна из немногих счастливиц, кто может носить розовый и не выглядеть при этом глупо, – заметила Ирен. – Когда я надеваю розовый, то превращаюсь в малышку Бо Пип из детского стишка – ту, что растеряла всех своих овечек.
   – Зато в темно-синем ты похожа на пастыря, за которым любой пойдет на край света, – пошутил Годфри, нескромно заглядывая в глубокое декольте жены.
   – Надеюсь, я правильно оделась для встречи с Ротшильдом. Меня не проведешь парой льстивых фраз, – ответила она серьезно.
   – Ирен, держи свое любопытство в узде, – предостерегла я подругу.
   – Пойдемте, пора начаться этому загадочному ужину! – Ирен не обратила на мои слова никакого внимания.
   Мы спустились вниз по длинной широкой лестнице, как три мушкетера, готовые к поединку с д’Артаньяном, и очутились в парадном зале. Там нас встретил дворецкий и проводил в белую гостиную. Ирен быстро и уверенно вошла внутрь. На бледном фоне комнаты она напоминала вдовствующую королеву. Я не осмеливалась даже присесть, боясь что-нибудь испачкать или помять подушки дивана.
   Дворецкий, налив нам шерри в бокалы из тончайшего стекла, удалился.
   Ирен села в белое парчовое кресло-бержер и стала похожа на черно-синюю птицу на снегу. Она бережно держала в руках бокал с ароматной жидкостью.
   – Ну что ж, пока нам и втроем неплохо, – заметила моя подруга.
   – Подождем, – кивнул Годфри, откинув фалды фрака и усаживаясь на стул.
   Я стояла возле дверей, надеясь услышать звук шагов.
   – Все это зашло уже слишком далеко, – сказала наконец Ирен, решительно поднимаясь. Она беззвучно прошла по светлому обюссонскому ковру к закрытой двери и распахнула ее.
   За ней стояли двое бледных мужчин во фраках.
   Годфри вскочил:
   – Дюрфо, Марбо!
   – Это те джентльмены, что приезжали к тебе? – поинтересовалась Ирен с наигранной наивностью в голосе.
   Годфри медленно кивнул.
   – А теперь они подслушивают нас, – громко продолжила Ирен. – Кажется, ты познакомился с настоящими прохвостами, Годфри.
   Один из мужчин поспешно вошел в гостиную:
   – Вы ошибаетесь, мадам. Мы как раз собирались объявить о том, что барон Альфонс только что прибыл из Парижа.
   Ирен наклонила голову и недоверчиво подняла брови:
   – Мы никого не видели у парадного входа. Неужели барон подъехал к задней двери?
   – Барон прибыл сюда тайно, – ответил ей второй мужчина.
   – В собственный дом?
   – Иногда, мадам, приходится соблюдать крайнюю осторожность.
   Послышался стук каблуков по мраморному полу и вскоре затих. Ирен отошла от двери и встала рядом со мной и с Годфри. Мы и вправду походили на трех мушкетеров, только на этот раз нас ждала встреча с самим кардиналом Ришелье финансового мира.
   В гостиную вошел мужчина невысокого роста, но очень элегантный и привлекательный. У него были заостренный нос и подбородок, проницательный насмешливый взгляд и выразительные брови. Позже я рассмотрела портреты, которые висели во дворце, и поняла, что фамильные черты он унаследовал от покойного отца – барона Джеймса. Все Ротшильды были похожи внешне, по крайней мере те, что принадлежали к французской ветви семьи. Лоб мужчины разрезали глубокие складки. Видимо, он часто поднимал брови от любопытства или удивления. Морщинки в углах глаз говорили о веселом нраве. Плотное телосложение выдавало в нем любителя вкусно поесть и выпить. Барон Альфонс выглядел невероятно уверенным в себе человеком, и он явно хотел быть уверенным в других.
   – Надеюсь, вы простите мне всю эту таинственность, – начал он. – Боюсь, дело, которое мне нужно обсудить с вами троими, слишком личного характера.
   Со всеми троими! Мое сердце учащенно забилось, хоть я и давала себе обещание оставаться спокойной перед столь высокопоставленным господином.
   – Наверное, лучше начать с дела, а к обеду перейти позже? – произнес Ротшильд, выходя из белой гостиной и предлагая нам следовать за ним. Двое его помощников шли позади нас. Может быть, они следили за тем, чтобы мы не сбежали?
   Миновав парадный зал, барон свернул в часть здания, интерьеры которой не отличались ни пышностью, ни величием. Только представьте себе мое удивление, когда, пройдя по коридору, а потом по узкой лестнице, мы в конце концов очутились в подвале.
   Барон подошел к лестнице и остановился:
   – Заранее прошу прощения у дам. Хоть в подвале и есть несколько приличных комнат, большинство помещений выглядит довольно непрезентабельно. Но для меня очень важно, чтобы наш разговор прошел в полной безопасности.
   Закончив объяснения, он начал спускаться вниз. Годфри пошел вслед за ним, потом осторожно стали нащупывать ступени мы с Ирен. Позади нас шли двое… кто были эти люди? Доверенные лица? Шпионы? Охранники?
   Подвальные помещения особняка Ротшильдов оказались полной противоположностью той роскоши, что мы видели наверху, словно дворец представлял собой не что иное, как шкатулку с секретом. Мы прошли через целую паутину коридоров. Повсюду на стенах виднелись трубы водопровода и неприметные двери. Я старалась представить, что находится за ними: кладовые, каморки слуг, кухни, винные погреба, а может быть, склепы, тюремные камеры или комнаты пыток?
   В темноте мы с трудом понимали, куда идти, хотя кое-где на стенах висели газовые фонари, смутно освещая нам дорогу. Барон шел, не сбавляя темп, и наконец остановился перед темной дубовой дверью.
   – Обычно женщины сюда не допускаются: здесь отдыхают мужчины, возвращаясь с охоты. Но сегодня комната нужна мне для дела. Я прошу прощения за запах табака.
   – Не стоит извиняться, барон, – махнула рукой Ирен. – Мы даже можем внести свежую ноту в ваш старый табачный букет.
   – Вы курите, мадам?
   – Случается, я даже хожу на охоту, барон.
   Казалось, Ротшильд был в тупике и не знал, что ответить. Он кивнул своим людям, и они распахнули перед нами двойные двери.
   Мы вошли в огромную комнату. Газовые лампы мерцали, словно свечи в католической церкви во время службы; по периметру стояли обитые кожей диваны. Повсюду на стенах висели головы зверей – медведей, оленей, кабанов. Свет отражался в их коричневых стеклянных глазах.
   Здесь присутствовало несколько поколений безвинно погибших несчастных животных. Они тяжело падали на землю, сраженные пулей охотника, а потом возрождались в виде страшных украшений для стен этого кабинета.
   Это место мне совершенно не понравилось. Ирен и Годфри не проронили ни слова – верный знак того, что они тоже не в восторге.
   – Ферьер – настоящий рай для охотников, – сказал барон, приняв наше молчание за немое восхищение. – Мы выезжаем только по воскресеньям, но зато как! Сотни куропаток, фазанов и зайцев, и все это за один-единственный день.
   – В воскресенье Господь отдыхал! – выпалила я. – Может быть, созданные им существа тоже заслуживают отдыха в этот день?
   Барон посмотрел на меня:
   – Как я понимаю, вы верующая, мисс Хаксли, истинная христианка. Мы, евреи, не соблюдаем воскресенье.
   – Сотворение мира описано в Ветхом Завете, – парировала я.
   Барон широко улыбнулся:
   – Вы совершенно правы. А еще там сказано, что человеку дано владычество над всякими тварями земными.
   – Владычество, но не право убивать в таком количестве!
   – Люди тоже умирают. Множество народу погибает в забытых Богом уголках земли, иногда совсем недалеко от нас.
   – И среди них женщины и дети, – вставила Ирен.
   Барон кивнул:
   – Вы затронули тему, которая связана с вашим визитом ко мне.
   – Смерть? – быстро спросил Годфри.
   – Возможная смерть. Вероятная смерть. Пожалуйста, присядьте.
   Мы огляделись: в этом бестиарии было трудно выбрать себе место. Годфри пожал плечами и опустился на стул из оленьих рогов, обтянутый красным бархатом. Он очень странно смотрелся здесь в своем строгом черно-белом костюме. Ирен устроилась в кресле, покрытом шкурой монгольского козла с длинным светлым ворсом. Бледный фон прекрасно оттенял ее темное платье. Я села на кожаный пуфик, решив не рассматривать его детально.
   Барон подошел к массивному письменному столу из сучковатой древесины какого-то экзотического дерева.
   – Я привык вести дела с мужчинами, – сказал он, обращаясь к Годфри.
   – Как и все остальные, – саркастически заметила Ирен. – Потому-то мужчины и владеют миром.
   Барон примирительно поднял руку. Его жест был настолько изящным, что я бы не удивилась, если бы из рукава показался кружевной манжет.
   – Я знаю, что мадам испытывает отвращение к подобным традициям, – продолжил он, – и в вашем случае я это только приветствую. Однако американцы, вероятно, не понимают порядков Старого Света. Дом Ротшильдов основал один мужчина и пятеро его сыновей. И я горжусь тем, что Амшель Майер был моим дедом.
   – У них с женой были дочери? – поинтересовалась Ирен.
   Барон кивнул:
   – Пятеро.
   – Столько же, сколько и сыновей? А что произошло с дочерьми, когда пятеро сыновей стали управлять делами финансовой империи Ротшильдов?
   – Они вышли замуж и родили детей.
   – И только?
   – Они хранили домашний очаг и растили сыновей. А те основали предприятия в Англии и во Франции, далеко за пределами того гетто во Франкфурте, где все началось. Они растили дочерей, чтобы те вышли замуж за сыновей Ротшильдов.
   – Но ведь это слишком близкое родство для брака! – ляпнула я, не подумав.
   – Двоюродные братья женились на двоюродных сестрах, – согласился барон. – Но потом в наш род влилась и другая кровь. Так или иначе, все Ротшильды доказали, что они отменные дельцы.
   С этим я поспорить не могла. Ротшильды были королями европейского финансового мира. С ними могли тягаться лишь американские финансисты вроде Джея Гулда, слухи о котором достигали и Европы.
   – Полагаю, вы пригласили нас сюда не для того, чтобы обсуждать родословную Ротшильдов, – заметил Годфри.
   Лицо барона повеселело, и он громко рассмеялся:
   – Нашу семью во всем мире считают могущественной и даже довольно страшной. Но, признаюсь, разговаривая с вами, я чувствую себя простаком. С американским пылом мадам Нортон, с английской прямотой и честностью мисс Хаксли и с вашим хладнокровием, месье, вы легко можете посрамить меня.
   – Я адвокат, не банкир. Мне приходится быть хладнокровным, – ответил Годфри.
   – Возможно, мы могли бы придать нашему разговору более веселый тон, – предложил барон, подмигнув. Он кивнул в сторону двери, и к нам подошел мужчина. Он выглядел так изысканно, что я и подумать не могла, будто перед нами простой лакей. В руках у него был серебряный поднос с тремя коробками различных табачных изделий. Он предложил их сначала Годфри, потом Ирен.
   Годфри зажал между пальцами длинную тонкую сигару и решительно откинулся на спинку стула с довольным лицом. Лакей наклонился, чтобы зажечь сигару, а затем повернулся к Ирен, открыв серебряную шкатулку, украшенную эмалью. Ирен выбрала маленькую темную сигарету и достала из ридикюля свой перламутровый мундштук.
   Лакей поднес к сигарете огонь, моя подруга затянулась и мастерски выпустила в воздух тонкую струйку дыма. Ротшильд недоверчиво поднял брови.
   Слуга удалился, и я было забыла о нем, но он тут же появился снова все с тем же серебряным подносом, только в этот раз на нем стояла хрустальная ваза с конфетами.
   Никогда раньше меня не обслуживали столь изящно и с такой заботой. Я взяла одну конфету в золотой обертке с розовым рисунком, развернула ее и с наслаждением положила в рот. И только тогда поняла, что теперь мне придется молчать. Конфету, в отличие от сигары, нельзя вынуть изо рта и вальяжно держать в руке во время беседы.
   У начинки был медово-клубничный вкус.
   Барон устроился в кресле с сигарой. Она была такой же длины, как сигара Годфри, но в два раза толще. Лакей поднес нам бокалы – как я предположила, с шампанским. Но когда я пригубила из своего бокала, то поняла, что в нем минеральная вода.
   Осведомленность барона была поразительной. Казалось, что за учтивостью и внимательностью скрывается сам дьявол. И мне на секунду почудилось, что, когда он с улыбкой затягивается сигарой, дым клубами поднимается у него прямо из ушей.
   – Что ж, вы отлично подготовились, барон, – сказала Ирен. Она рассматривала золотую змейку на мундштуке, а струйка дыма от ее сигареты, извиваясь, поднималась вверх, словно продолжение змеиного хвоста. – Вы многое узнали о нас, даже изучили наши привычки.
   – Почему бы и нет? У Ротшильдов лучшие шпионы в Европе.
   – Тут не поспоришь, – согласился Годфри. – И у ваших осведомителей явно есть дела поважнее, чем выяснять, что мисс Хаксли не курит и не пьет.
   Барон поднялся, прошелся немного по комнате и сел на край письменного стола, положив ногу на ногу. В такой позе даже сам Оскар Уайльд казался бы Шалтаем-Болтаем. Однако барон явно чувствовал себя вполне комфортно.
   – Сначала я собирался говорить только с вами, месье Нортон. Но потом из разных источников я узнал, что мадам Нортон не простит, если о ней забудут. – Барон поклонился Ирен. – И по правде говоря, она подходит для наших целей даже больше, чем вы, месье. Затем меня убедили в том, что необходимо и участие мадемуазель Хаксли. Хоть вы и не член семьи, но неотъемлемая часть всей троицы. И я пришел к выводу, что втроем вы гораздо сильнее, чем кто-либо из вас по отдельности.
   – И в чем же наша сила? – язвительно спросила я, проглотив наконец остатки конфеты. – В том, чтобы шпионить за кем-то?
   Барон поднял палец:
   – Совершенно верно, мадемуазель Хаксли. Такими проницательными могут быть только англичане! Потому-то мой дядя Натан из Лондона преуспел лучше всех нас. Понимаете, мы разъехались кто куда, и в каждой из ветвей семьи Ротшильдов сформировались свои черты, свой характер. Мне, как французским деликатесам, свойственны мягкость и утонченность. Но вы сразу добрались до сути дела. Нас бы очень устроило, если бы вы втроем стали нашими глазами и ушами. Вы вращаетесь в определенных социальных кругах и превосходно подходите для этой роли. Месье Нортон в курсе юридических международных дел, мадам Нортон обладает особым талантом очаровывать аристократов и творческих личностей, а ваш, мадемуазель Хаксли, дар проникать всюду незамеченной просто невозможно недооценить. С такими качествами вы представляете собой поистине уникальный союз. Вы можете добывать крайне важную информацию не только для Ротшильдов, но для многих людей в Европе.
   – Что, в общем-то, одно и то же, – с негодованием сказала я, чувствуя, как последний кусочек конфеты медленно двигается вниз по пищеводу. Я икнула и судорожно отпила воды из бокала, едва не поперхнувшись.
   – Но почему вы выбрали для этой миссии именно нас? – резко спросила Ирен.
   Барон задумчиво смотрел на сигару.
   – На меня произвело впечатление ваше участие в делах Алисы Гейне, герцогини Ришелье. Благодаря вашим стараниям она стала будущей княгиней Монако.
   – Понятно. – Ирен откинулась на спинку кресла и затянулась сигаретой. Серебряные нити на ее темном платье были похожи на кольца дыма. – Алиса – родственница ваших конкурентов, семьи банкиров Гейне.
   – Основателем их дела был Соломон Гейне из Гамбурга, – добавил Годфри.
   – Начав с шестнадцати монет, Соломон Гейне стал одним из самых богатых банкиров Германии. Майер Амшель Ротшильд не имел и того, но ему повезло, у него было больше потомков, которые продолжили его дело, – пояснил барон.
   – Но почему вы решили, что мы станем следить за кем-то? – поинтересовалась я, когда смогла наконец свободно дышать. Я постаралась сформулировать вопрос так, чтобы барон понял, что сама идея шпионить для кого бы то ни было кажется мне безнравственной.
   – Ну, хотя бы потому, что мы вас попросили об этом. Я понимаю, что для вас этой причины недостаточно, мадемуазель Хаксли. Тогда я расскажу вам о том, что наши так называемые шпионы не раз помогали европейским столицам выстоять среди беспорядков и неразберихи. Ротшильды частенько открывали свои сундуки с золотом, чтобы спасти честь короны или помочь парламенту. Деньги любят мирное время. Однако после самоуправства Наполеона Европа переживала трудные времена.
   – Политика европейских государств действительно была долгое время в печальном состоянии. Только вряд ли это может служить причиной того, чтобы нанимать нас на работу, – с сомнением сказал Годфри.
   – Нет, причиной стали определенные государственные сложности, неловкая ситуация в одной королевской семье, и даже хуже того… здесь замешаны личные проблемы, такие, о которых я не осмелился бы рассказать почти никому. Возможно, даже вам.
   – О чем вы? – живо спросила Ирен. Барон ловко закинул наживку, и она тут же клюнула на нее.
   Барон развел руки в стороны, и в воздухе повисла струйка сигарного дыма.
   – Вы знаете, откуда мы родом. Из Франкфуртского гетто. Двенадцать футов площади служили нам домом, убежищем, тюрьмой. Но там было достаточно места, чтобы появиться на свет и умереть – или быть убитым. Вы ведь слышали о кровавых жертвах?
   Мы молчали.
   – Вы знаете о еврейских погромах?
   Ирен и Годфри кивнули.
   – Я не знаю, – сказала я.
   Барон начал рассказывать, пристально глядя мне в глаза, и я почувствовала беспокойство и неловкость. Он говорил коротко и резко. И то, о чем он поведал, было поистине чудовищно.
   – Я упомянул лишь массовые погромы, – добавил он под конец. – Гонения меньшего масштаба, так или иначе, коснулись всех евреев. Нас оскорбляли, сгоняли в стада, вынуждали покинуть те места, где мы обитали. Можно сказать, что в гетто мы находились даже в большей безопасности. Однако в дни христианских праздников разъяренные толпы нападали и на гетто, принося в жертву многих евреев. И мы умирали. Мужчины, женщины, дети… Христиане удовлетворяли свою жажду крови до следующего раза.
   – И ваша семья смогла преодолеть такое! – воскликнула я. Кажется, я впервые осознала, как тяжело жилось предкам хозяина замка.
   – На том и стоим. Чтобы получить титул баронов во Франции и лордов в Англии, нам сначала нужно было стать богатыми и влиятельными людьми. Возможно, тридцать сребреников – это цена измены. Но тридцати миллионов хватит, чтобы купить уважение, титулы, известность.
   – Вы точно как мистер Ворт! – изумилась я.
   Барон посмотрел на меня с недоумением.
   – Люди вас уважают за ваш талант, но с трудом мирятся с вашим происхождением, – пояснила я.
   Он улыбнулся:
   – Думаю, с Ротшильдами давно смирились, во всяком случае во Франции и в Англии. Австрия – это другой разговор. Даже когда мы открыли в Вене банк, нам не удалось стать гражданами Австрии или купить там дом, поскольку мы евреи.
   Ирен пошевелилась, словно очнувшись от тяжелых дум:
   – История, которую вы рассказали, ничего не меняет. Если уж сами Ротшильды не смогли защитить евреев в гетто, то что же можем сделать мы?
   – Мы стараемся заботиться о наших братьях, – произнес барон с горечью, – хотя в последнее время уже привыкли к собственной безопасности, стали слишком самодовольными и небрежно относимся к своей вере. Только мой брат Эдмон вкладывает деньги в безумную и обреченную на провал мечту возродить на территории Палестины нашу родину: он намерен отобрать у палестинцев кусок земли и назвать его Израилем. Нет, в целом мы, Ротшильды, не стремимся менять мир, чтобы оградить его от распада. Мы не в силах оказать сопротивление еврейским погромам в России, но мы помогаем тем, кому удалось спастись. Мы не можем уничтожить все гетто, но мы сумели оттуда выбраться и теперь помогаем другим жить за их пределами. На многое мы не в силах повлиять. Мы лишь смотрим и удивляемся. К примеру, слышали ли вы о Големе?
   Голем, Голем…
   – Я ведь что-то слышала! – Я озадаченно посмотрела на Ирен: – Это какое-то чудовище, верно?
   Она пожала плечами:
   – Для кого-то он чудовище, а для кого-то мессия. – Ее голос звучал мягко и завораживающе, как у сказочника. – Голема сделали из глины. В Средние века раввин по имени Лёв с помощью каббалы вдохнул жизнь в огромную статую. Говорят, Голем был немым, но обладал огромной силой. Он защищал жителей гетто от ярости христиан. У этого глиняного гиганта была душа. Он полюбил дочь раввина, и его уничтожили. Некоторые считают, что Мэри Шелли написала своего «Франкенштейна» под влиянием этой легенды. В мифе о Големе поднимаются вопросы творения и ответственности, там показано, насколько тонка грань, отделяющая любовь от ненависти. Из этой легенды получилась бы прекрасная опера с трагическим сюжетом. Помню, я говорила об этом Антонину Дворжаку. Интересно, кому досталась бы главная роль?
   – Но сегодня, разумеется, в эту историю никто не верит, – сказала я.
   Барон молчал. Его сигара догорала в хрустальной пепельнице.
   Я вдруг поняла, что в комнате стало совсем тихо.
   – Мне известно из достоверных источников, – промолвил наконец барон, – что за последние три месяца Голема дважды видели на малолюдных улицах в гетто. Ростом он выше цокольного этажа здания. Лицо его не похоже на человеческое. Он почти слепой и издает лишь грубые бессмысленные звуки. Однако он двигается, он снова живой, восстал из мертвых.
   – И где же видели это чудовище? – спросила я, по-прежнему сомневаясь, как Фома неверующий, но тут же вспомнила рассказ Ирен и резко повернулась к ней. Подруга торжествующе смотрела на меня.
   – В Праге, – ответил мне барон. – Разумеется, в Праге. В этом городе всегда существовало множество легенд о Големе. Пришло в упадок королевство… и его политика, и его люди. И вот впервые за три сотни лет снова появился Голем. Я бы хотел, чтобы вы втроем отправились в Прагу и выяснили, что там происходит.
   – В Прагу? – прошептала я с тревогой.

Глава восьмая
Ротшильды в замешательстве

   Годфри говорил очень вежливо, но в его голосе слышалось полное безразличие. Он пристально смотрел на пепел на конце сигары, как будто вопрос, когда же он упадет в пепельницу, волновал его куда больше, чем странная просьба барона.
   Глаза Ротшильда возбужденно заблестели. Такой же блеск я замечала во взгляде Ирен, когда она расследовала очередное таинственное дело.
   – Как я понимаю, вы хотели бы все подробно обсудить. Но время не на нашей стороне, поэтому я вынужден изъясняться прямо. Вы, конечно, намекали сейчас на притязания короля Богемии по отношению к вашей жене?
   Годфри, не моргая, смотрел на сигару, храня молчание. Но я не удержалась и воскликнула:
   – Вам известно об этом?
   – Ну конечно, мадемуазель Хаксли. Две дамочки пытаются сбежать из Праги, и король Богемии посылает секретных агентов преследовать их – поверьте, подобное происшествие не может пройти незамеченным. Сейчас в Праге творится нечто странное. Вы можете полностью доверять моей информации. В Европе только-только воцарился покой, и не хотелось бы, чтобы всякие таинственные события нарушили его.
   – В Европе не знают покоя со времен Бонапарта, – возразила Ирен.
   – Тем важнее следить за каждым колебанием земли и за каждым движением ее обитателей, будь то во Франции или в Богемии. Нации и их правительства связаны друг с другом. И мы, Ротшильды, знаем это, как никто другой, ведь мы пустили корни в разных частях континента. Даже волос не упадет ни с чьей головы, чтобы мы об этом не узнали. И если по Праге снова расхаживает Голем, для нас это свидетельство политических проблем, а не просто мистический знак свыше.
   – Посылать мою жену в Прагу, зная о том, что король питает к ней враждебные чувства, – это верх самонадеянности, – заявил Годфри. – А без Ирен мы с мисс Хаксли потеряемся в богемском лесу, как маленькие беспомощные дети.
   – Не стоит недооценивать себя и свою помощницу, – упрекнул Годфри барон. – К счастью, я не согласен с вами. – Он улыбнулся и повернулся к Ирен: – И я уверен, что мадам Нортон сможет найти подходящий способ вернуться в этот город, инкогнито или открыто. Разве я не прав? – поклонился он моей подруге.
   – Конечно правы, барон, – согласилась Ирен. – Но и мой муж тоже прав. Я не знаю, как король отреагирует, если я появлюсь в Праге. Может быть, он захочет убить меня или похитить. Вероятность такого развития событий нужно учитывать.
   – Да-да, я осознаю, что вы подвергаетесь риску, мадам. Однако недавно вы ездили на родину куда более грозного противника, чем Вильгельм фон Ормштейн, и никакой риск вас не остановил.
   Ирен уставилась на барона с недоумением. Но я заметила, что она напряженно сжала пальцами рукоятку мундштука.
   – Вы имеете в виду, барон…
   – Вашу поездку в Лондон. В этом городе вам находиться гораздо опаснее, чем в Праге. К тому же там вы имели дело с полковником Мораном. Я не встречал человека страшнее. И, думаю, он все еще держит на вас зло.
   – Так, значит, он жив? – спросила Ирен.
   – Больше я ничего не могу вам сказать.
   – А Квентин Стенхоуп? – дрожащим голосом произнесла я.
   Барон загадочно улыбнулся:
   – Об этом я тоже не могу говорить, мадемуазель Хаксли. Полагаю, вы достаточно проницательны, раз уже перестали носить траур по нему.
   – Вы так много знаете о наших делах, – покачал головой Годфри. – Ваши шпионы явно опытнее нас. Зачем же вам нужны мы?
   – Наши шпионы просто делают свою работу, однако в Богемии требуется особый подход. У меня есть доверенные люди среди слуг, но найти тех, с кем высшие слои общества держатся на равных, очень сложно.
   – Вы и вправду напоминаете месье Ворта! – с восхищением воскликнула Ирен и понимающе посмотрела на меня.
   Я боялась, что барон с презрением отнесется к такому сравнению. Но он, похоже, просто не понимал, в чем дело.
   – Месье Ворт, – принялась объяснять Ирен, – хотел, чтобы я выходила в свет в самых изысканных его нарядах и заманивала к нему таким образом богатых клиентов. Они видели бы мои платья и хотели бы купить такие же.
   Барон хлопнул в ладоши от удовольствия:
   – Великолепно! У вас дар, мадам. Вам помогают если и не настоящие короли, как Вильгельм фон Ормштейн, то короли торговли вроде Ворта или Тиффани. Ваша новая роль в мире моды идеально подходит для осуществления моих планов.
   – Но вы имеете дело не с обычными своими агентами, барон, – возразил Годфри. – Шпионы беспрекословно исполняют все ваши приказы, однако не могу обещать, что мы будем так же послушны.
   – Это верно, – озорным тоном подхватила Ирен. – Мы готовы выполнять ваши просьбы, только если будем уверены, что действуем ради благого дела.
   – И что же такое благо, мадам? Насколько я понимаю, вы предупреждаете меня, что у нас с вами могут возникнуть противоречия.
   – Мы предупреждаем вас, что главное здесь – вопросы чести. Ей мы служим в первую очередь. Все остальное для нас второстепенно.
   Барон снова поднял вверх палец:
   – А как же ваши собственные интересы?
   – Интересы? – Годфри посмотрел на нас с Ирен, словно советуясь. – Если обстоятельства того требуют, мы готовы пожертвовать своими интересами.
   – Превосходно! Агенты со столь высокими нравственными принципами – именно это мне и нужно. Как я уже говорил, цель нашей семьи – обеспечить мир в Европе, где многие страны так часто враждуют. Войны уносят жизни людей, разрушают землю, дома, экономику. Ротшильды всегда боролись с разорением и упадком. Мы слишком хорошо помним, что это такое.
   – Как бы то ни было, вы и о себе никогда не забывали, – заметила Ирен.
   – Ни о себе, ни о тех, кто нам служит, – сказал барон, слегка поклонившись нам. – В связи с этим я хотел бы вручить вам небольшие подарки как символ нашего тайного союза. Разумеется, мы заплатим вам, хорошо заплатим, если ваша миссия увенчается успехом. Но сначала… – Он повернулся к двум мужчинам, которые в течение всего разговора молча и неподвижно находились возле двери, как сторожевые псы. – Будьте любезны принести то, о чем я вам говорил, из подвала.
   При слове «подвал» Ирен подняла брови, словно предвкушая что-то приятное. Годфри насторожился, а у меня перед глазами встали влажные каменные своды и огромные крысы с красными глазами. Мы и так уже сидели в подвальном помещении, и хотя французы считают, что в их роскошных дворцах грызуны водиться не могут, у них, как в любой стране, возникает много проблем с ними.
   Ирен получила подарок первой. Один из мужчин молча остановился перед ней, держа в руках шкатулку из черного дерева с инкрустацией. Шкатулка была такой большой, что подошла бы для домашнего серебра.
   Ирен выпрямилась и вытянула шею, как ребенок, который пытается подсмотреть, что за кушанье стоит на плите. Лицо ее было безмятежным, но я понимала, что она с трудом сдерживает нетерпение.
   Бедный барон! Ему не поздоровится, если содержимое не оправдает ожиданий Ирен!
   Барон кивнул мужчине, и тот резко откинул крышку шкатулки, как створку морской раковины. Внутри на черном бархате что-то ослепительно сверкало, будто Млечный Путь в ночном небе.
   Ирен заглянула в шкатулку, и ее лицо осветилось таинственным, холодным бело-голубым блеском. Мы с Годфри залюбовались ею.
   – Должен добавить, что ваш старый знакомый мистер Тиффани был бы благодарен за информацию и об остальных пропавших королевских драгоценностях, – сказал барон. – Подарить вам эту безделушку в качестве прелюдии было его идеей. И конечно, он с радостью сделает любое украшение по вашему заказу, если вы пожелаете.
   К нашему с Годфри удивлению, Ирен молчала.
   Наконец она прижала руки к груди, как всегда делала на сцене перед особенно эффектной и прекрасной арией.
   – Бриллиантовый пояс, который был на мне, когда я пела на премьере «Золушки» в миланском Ла Скала! Как это мило со стороны мистера Тиффани и с вашей, барон! – просто сказала она, как будто не осознавая всей ценности подобного подарка. – Насколько я понимаю, эта безделушка моя, если, конечно, мы согласимся выполнить ваше поручение в Праге?
   Ротшильд поклонился:
   – И другие задания, если они появятся.
   – Весьма умный ход! – похвалила Ирен. – С вашим подарком я стану вхожа в высшие круги аристократии. Меня будут принимать в любых домах, мне будут завидовать.
   – А я буду беспокоиться, – вставил Годфри. – Подумай о том, что драгоценности могут украсть.
   – Ты совершенно прав. – Глаза Ирен сверкали, как два бриллианта. – Было бы занятно найти способ перехитрить будущих грабителей. – Она посмотрела на барона: – Можно? Они никогда еще не видели…
   – Моя дорогая, пояс ваш!
   Она вынула с черного дна шкатулки сверкающие, как огонь, бриллианты. Они выглядели горячими, словно раскаленные добела угли, и мне казалось, что она обожжется.
   Ирен приложила украшение к себе, закрепив его на плече и на бедре застежками в виде красивых мерцающих розочек. Третья розочка поместилась в ложбинке ее груди. Прозрачное кружево перевязи было все расшито бриллиантами.
   – Видите? Его можно носить и как обычное ожерелье, хоть оно и слегка великовато. Даже месье Ворт одобрил бы. К тому же оно асимметричное. Великолепно! – проворковала она сама себе. – Просто великолепно!
   О чем она говорила? О щедро усыпанном бриллиантами украшении мистера Тиффани, или об асимметричных платьях мистера Ворта, или, может быть, о соблазнительном подарке барона, или о собственной красоте? Сказать трудно.
   – Слишком крупное, – бросил Годфри сухим тоном адвоката.
   Барон заметил сдержанность в голосе Годфри. Он кивнул второму помощнику, и тот удалился.
   Ирен вздохнула и аккуратно положила бриллианты обратно на их мягкое бархатное ложе:
   – К ним нужно правильно подбирать наряд. Такую красоту необходимо подчеркнуть.
   – А носить как можно аккуратнее, – добавила я.
   Ирен улыбнулась. Не успела она ничего ответить, как в дверях показался мужчина с другой коробкой в руках.
   Она села, откинувшись на спинку кресла, и принялась наблюдать за происходящим, словно в театре.
   Ящичек, который поднесли Годфри, был почти такого же размера, как шкатулка с бриллиантами. Он был покрыт искусно выделанной марокканской кожей со вставками из серебра. Интересно, что придумает барон, чтобы заманить на свою сторону скептичного юриста? Я надеялась, что он оценит Годфри по достоинству.
   И снова по велению барона крышка шкатулки откинулась, и мы опять увидели бархатную обивку, на этот раз красную, как кровь.
   Годфри растерянно рассматривал содержимое шкатулки. Блеснули полированное дерево и металл, и он достал нечто длинное и элегантное.
   – Дуэльные пистолеты, – протянул Годфри тоном, в котором слышались разочарование и удивление. Затем он рассмеялся: – Весьма кстати, барон Альфонс! После того подарка, что вы преподнесли моей жене, они мне несомненно понадобятся.
   – Французская работа середины века. Мне сказали, что они очень точно стреляют.
   – Какая удача! – сказал Годфри, нацеливая один из длинных блестящих стволов на голову оленя на стене. – Ведь я стреляю плохо. – Он взглянул на барона. – Меня воспитывали не как джентльмена.
   – Годфри имеет в виду, что его не обучали драться на дуэли, – быстро пояснила Ирен. – Как джентльмену ему нет равных!
   – Мой дорогой Нортон, – добродушно сказал барон, – наверняка ваших предков воспитывали не менее сурово, чем моих. – Он подошел к Годфри и взял из шкатулки второй пистолет. – Это оружие в нашей семье уже сорок лет. И вы окажете мне большую честь, если примете его и если согласитесь встретиться с моим личным наставником по боевому мастерству. Он обучил меня этому опасному, но все же необходимому искусству. Говорят, он лучший дуэлянт в Париже.
   – И кто же это? – спросила Ирен.
   – Кокар, – невозмутимо ответил барон.
   – А! Он мастер драться и на шпагах, и на пистолетах, – удовлетворенно произнесла Ирен. – Хорошо. Значит, мы с Годфри сможем вместе поупражняться в фехтовании. Боюсь, я теряю сноровку.
   – Насколько я понимаю, мне просто необходимо овладеть этим навыком, – усмехнулся Годфри. – Вспоминаю, как ты говорила о какой-то дуэли в Монте-Карло. – Он прищурил серые глаза, словно нацеливаясь на Ирен: – У мужчины должен быть способ улаживать ссоры с женой.
   – Но мы никогда не ссоримся, – беспечно сказала Ирен.
   – В каждом из правил есть печальные исключения. – Годфри аккуратно, почти с благоговением положил пистолет обратно в бархатную шкатулку.
   Я заметила, что оружие манит его своей опасностью столь же сильно, как Ирен привлекают бриллианты или расследования тайн. В пистолетах он видел особую силу, как будто они открывали ему невиданные возможности. Этот умный барон умудрился расположить к себе Годфри. Что же он подготовил для меня?
   Скоро мое терпение было вознаграждено. Первый помощник поставил на стол шкатулку с бриллиантовой перевязью и вышел за подарком для меня. В комнате витали запахи дыма и бренди, и отовсюду на меня таращились стеклянные глаза животных.
   Я сидела выпрямившись. Меня не соблазнишь бриллиантами или возможностью лишить кого-то жизни. Скорее уж подойдет что-нибудь красивое и оформленное со вкусом – возможно, сапфиры, такие темные и сдержанные. Или часы, которые будут уместны на официальных приемах. Или позолоченные ножницы, достаточно практичные в рукоделии, но острые, как раз для будущего шпиона.
   Барон смотрел на меня с плохо скрываемым волнением. Он напоминал маленького мальчика, который собирается вручить своей гувернантке нечто такое, что кажется ему идеальным подарком: жабу, от вида которой я бы завизжала, или игрушечный кораблик, с которым можно плескаться в ванной, – в общем, что-нибудь совершенно не подходящее. Мне даже было жаль его. Я бы не хотела разочаровать нашего нанимателя. Моих друзей оказалось легко поразить, и я опасалась испортить впечатление. Ага, мне тоже поднесли массивную коробку. Она была выполнена из красного дерева с бронзовой отделкой по краям и большими петлями на задней стенке.
   Я вытянула шею и постаралась сдержать возбуждение. И снова крышка шкатулки распахнулась. Внутренняя часть была обита темно-золотым бархатом. Ткань выглядела очень старой, цвет ее был неровным, где-то темнее, где-то светлее. В шкатулке находилась… книга. Большой толстый фолиант в гобеленовом переплете, с золотым корешком и позолоченным обрезом. Библия!
   Я онемела от изумления и вскочила с места.
   – Шестнадцатый век, – произнес барон. – Я осмелился вложить в книгу пергамент с вашей родословной вплоть до нынешнего времени.
   – Моими предками? С шестнадцатого века?
   – Именно так. Вы происходите из знатного английского рода, мадемуазель Хаксли. – Он перевернул тяжелую обложку, и я увидела документ, на котором витиеватым почерком были написаны имена моих покойных отца и матери, а за ними множество других имен, с датами рождения и смерти.
   – Я подумал, что будет благоразумным не упоминать вора, которого повесили в Тайберне[10], – мягко добавил барон. Он говорил тихо, и слышать его могла только я. – Но все прочие родственники здесь есть. И разумеется, это ранняя протестантская Библия.
   – Ну конечно, – пробормотала я. – Тайберн.
   – Тайберн? – живо переспросила Ирен.
   – Очевидно, это девичья фамилия кого-то из моих родственников, – быстро ответила я и заметила, как барон подмигнул мне. Он закрыл книгу, и под обложкой скрылась моя ничем не примечательная родословная. Теперь я понимала, что это только к лучшему.

Глава девятая
Домашние неурядицы

   Когда мы устроились в тихой и уютной гостиной нашего домика в Нёйи, часы пробили три ночи.
   Мы расселись вокруг стола, как дети, которых оставили без присмотра на утро после Рождества, а перед нами лежали наши трофеи, точнее, взятки, которыми барон надеялся склонить нас на свою сторону. Клетку с Казановой мы не накрыли, и он бормотал что-то свое. Но мы не обращали на него никакого внимания.
   – Какой умный ход, – сказала Ирен, радостно изучая новенький несессер, куда переложили сокровище. Он был замаскирован под походную косметичку: розовая муаровая обивка, прикрепленная заклепками слоновой кости, хрустальные и серебряные бутылочки с косметикой и духами и прочая мишура. Все это богатство производило сильное впечатление и без бриллиантов, которые прятались под двойной крышкой.
   – Вы считаете, что мистер Тиффани так и не нашел богача, который купил бы перевязь? – внезапно спросила Ирен. – Дареному коню в зубы не смотрят, но ведь ювелир мог что-то и заработать.
   Годфри сидел с открытым ящичком на коленях, изучая элегантное оружие.
   – Здесь на стволе есть отметка мастера, который создал эти пистолеты, – сказал он с уважением. – Интересно, жив ли он еще.
   – Скорее ты повстречаешь нашего собственного Создателя, – заметила я, – если вдруг решишь использовать эти игрушки. Они красивы, но смертельно опасны.
   – А ты, Нелл, конечно, встретишь своих создателей в этой Библии, – вставила Ирен. – Как это внимательно со стороны барона изучить твое прошлое! Индивидуальный подход.
   – Даже слишком внимательно, – холодно сказала я. – Лучше бы он сосредоточился на твоем прошлом.
   – Вряд ли оно настолько интересно, – отмахнулась Ирен. – Уверена, что родословная Годфри оказалась бы самой занимательной. Вот бы барон Альфонс подарил нам всем по Библии и по фамильному древу!
   – Моя генеалогия ничем не примечательна, а Годфри своей не интересуется, ведь он отрекся от отца-тирана еще в раннем возрасте. Из нас всех любопытно лишь твое происхождение.
   – Что может быть скучнее, чем интересоваться своими корнями, – возразила Ирен. – Личная история – это уже достаточная ноша. Она тянется за человеком, как шлейф от платья, куда бы он ни пошел. Мне не нужны подробности жизни людей, которых я никогда не знала и которые никогда не узнают меня.
   Попугай непристойно засвистел, пародируя наши слова.
   – Когда же эта птица наконец замолчит? – Мое настроение начинало портиться. – Мне и так пришлось давиться всеми этими французскими кулинарными излишествами, а потом еще и трястись в карете два часа до дома.
   Годфри уже положил пистолеты на стол и поднялся, чтобы набросить на попугая платок. Ворчание внутри клетки медленно стихло.
   Годфри решил не возвращаться в кресло и к своему подарку, а начал медленно прохаживаться по комнате.
   – Я говорил совершенно серьезно, Ирен, – наконец произнес он. – Эти бриллианты – не просто дар, это большая ответственность.
   – Зачем нужны редкие и красивые вещи, если носить их слишком опасно? И смотрите-ка, в выемку для бутылочки одеколона вполне поместится маленький, отделанный перламутром пистолет.
   – Маленький пистолет не сможет остановить безрассудного вора, Ирен, – нахмурился Годфри. – А дуэльные пистолеты барона предназначены для более формальных случаев.
   Я сдержала дрожь:
   – Надеюсь, тебе не выпадет случай ими воспользоваться, Годфри.
   – О, они менее опасны, чем драгоценный пояс Тиффани, Нелл, – ответил он с улыбкой.
   – Но подумай только, как великолепны бриллианты! – воскликнула Ирен. – Я так рада, что они достались не крепким американским домохозяйкам или капризным богачкам. Они сразу же идеально мне подошли, даже мистер Тиффани признал, что они будто созданы специально для меня.
   Она отстегнула скрытую в крышке пружинку, и блеск пояса ослепил нас, как столкновение льда и пламени, как молния.
   – Большая ответственность, – повторил Годфри. – И не меньшее безрассудство, чем возвращение в Прагу.
   – Я съездила в Лондон без каких-либо неприятных последствий, – возразила Ирен. – Очевидно, шпионы барона не так уж хороши, раз они не смогли разоблачить участия Шерлока Холмса в деле полковника Морана. Или, возможно, мистер Холмс просто нарочно держит свет своих знаний под спудом. – Она бросила на меня лукавый взгляд: – Мне кажется, что в твоей Священной Книге есть какая-то проповедь, где это обличается. И, кстати, у тебя имеется привычка поступать точно так же.
   – Ты говоришь про отрывок из Нового Завета. Евангелие от Матфея, – сказала я. – «Зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме». Но у меня с мистером Шерлоком Холмсом нет ничего общего.
   – Не будь так уверена, – сказала моя подруга тоном, не терпящим возражений.
   Годфри остановился напротив Ирен. Она оторвала взгляд от бриллиантов, которые сияли в открытой шкатулке у нее на коленях, и заметила стальной блеск мужниных глаз.
   – Ирен, ты не слушаешь меня, – строго сказал Годфри. – Твои планы вернуться в Прагу для меня неприемлемы.
   – Неприемлемы? – Ирен неизменно удивляло, когда кто-нибудь из близких не желал бросаться с головой в ее авантюры. Интересно, возражал ли ей Годфри прежде? При мне уж точно такого не случалось. – Но ведь это прекрасная возможность для всех нас. Она откроет новые перспективы… для путешествий, для знакомств, знаний. Это принесет нам деньги…
   – И добавит нашей жизни опасности из-за старых врагов. Неужели ты думаешь, что барон посылает нас в Богемию для развлечения, чтобы ты могла развеяться и подзаработать? Если он говорит, что сейчас в этой стране шаткая политическая ситуация, значит, она гораздо хуже, чем была раньше, когда убили старого короля. А ты должна хорошо помнить, что тогда случилось, ведь именно ты помогла раскрыть то убийство. Разве ты забыла, как две женщины, совершенно одни, посреди ночи, ускользнули из замка в Праге? Тебе даже пришлось переодеться в мужчину. И как на железнодорожных станциях в Дрездене, Нюрнберге, Франкфурте, Кёльне, Брюсселе вы убегали от агентов короля Вильгельма, которые вас преследовали. Даже в лондонском Сент-Джеймс-Вуде вы не были в безопасности. Почему же ты думаешь, что можешь рискнуть появиться на улицах Праги теперь, ведь прошло всего немногим больше года с тех пор, как ты сбежала оттуда?
   – Я знаю этот город. Я сумею остаться там незамеченной, если захочу. Я разбираюсь в политической ситуации. Своенравные чехи находятся под пятой у Австрии. – Она сделала паузу и сразу же продолжила убеждать Годфри: – К тому же я знаю короля. У меня отлично получится разобраться, что за беспорядки затеваются в стране.
   – А у него отлично получится схватить тебя, как он всегда мечтал.
   – Годфри, ты что… ревнуешь?
   – Нет, я лишь беспокоюсь, и не понимаю, почему не беспокоишься ты. Но… может быть, мне стоит ревновать, Ирен? Такое беспечное желание вернуться в Богемию! Это не похоже на тебя.
   Моя подруга положила тяжелую шкатулку на диван рядом с собой и встала:
   – Мое желание имеет смысл, Годфри. Тебе только нужно прислушаться к своей безупречной логике, а не к туманным предчувствиям. Здесь, во Франции, мы все остались без дела, которое было бы нам по душе. Нам тут не место. Пока еще есть деньги от продажи бриллиантов Марии-Антуанетты, голод нам не грозит. Но ведь у нас нет работы. Ты говорил, что приближаться к Лондону рискованно для меня из-за Шерлока Холмса. Теперь ты утверждаешь, что мне нельзя ехать в Прагу из-за короля Богемии. Я не могу выступать, я не могу путешествовать. Так что же мне разрешено? Ходить в церковь? Как же мне удастся заработать денег, если мы все прикованы к Парижу? Это очень красивый и изысканный город, но никаких волнений здесь не происходит.
   – Я думала, тебе хватило волнений в Лондоне, когда пропал Стенхоуп, – скептически возразила я.
   Ирен побледнела. Помню, как я сама содрогнулась, когда Годфри рассказал о том, какая ужасная судьба постигла Квентина. Но ведь сегодня вечером барон намекнул… а прошлым летом мне пришла эта странная коробка с медалью Квентина.
   Ирен упрямо сжала кулаки.
   – Ты не видишь тех возможностей в предложении барона, которые вижу я, – произнесла она тихим низким голосом.
   – О, нет, я их вижу. И я не меньше тебя хочу заполучить выгодную и интересную работу. Но почему именно в Праге, Ирен?
   – Потому что эта работа там! Потому что именно туда попросил нас поехать барон. Немногие хотя бы слышали про легенду о Големе. А я знаю о нем массу интересного. Я даже предлагала Дворжаку написать на этот сюжет оперу. К тому же… у меня есть в Праге незаконченные дела.
   – Этого я и боялся, – мрачно сказал Годфри.
   Ирен подняла голову. Ее глаза взволнованно блестели.
   – Эти дела не касаются короля! – горячо воскликнула моя подруга. – Они связаны с другими вещами! Этот город стал мне родным. Я узнала и полюбила Прагу и ее жителей.
   – Когда-то ты думала, что станешь там королевой, – тихо произнес Годфри. – И положение обязывает вас спасти страну, ваше королевское величество?
   Его злой тон напомнил мне о тех унижениях, через которые пришлось пройти Ирен в последние дни в Праге. Ее раздавленная гордость и гнев, который она так долго сдерживала внутри, вырвались наружу. Только сейчас перед ней стоял Годфри, а не Вильгельм фон Ормштейн.
   – Нет, – сказала она решительно, и на ее щеках проступил румянец. – Но когда я бежала из Праги, я полагала, что спасаюсь и от мужчины, который лишает меня свободы. – Теперь ее лицо пылало. – И я никогда не думала, что другой мужчина поступит со мной точно так же.
   Она повернулась, зашелестев платьем, и бросилась прочь из комнаты, как темно-синее грозовое облако. Годфри поспешил за ней.
   – Ирен! Свобода тут совершенно ни при чем! – кричал он вслед ее затихающим шагам. Где-то наверху хлопнула дверь, словно поставив точку в этом разговоре.
   Было слышно, как Годфри начал подниматься по лестнице и почти сразу остановился. Воцарилась полная тишина. Потом снова раздались его шаги. Он спускался обратно. Заскрипели половицы в гостиной. Я увидела, как его темная фигура промелькнула в плохо освещенном холле, и услышала, как хлопнула входная дверь.
   Я сидела тихо, как Казанова в накрытой клетке. Пальцы помимо воли вцепились в Библию. Видимо, мне инстинктивно хотелось найти что-то стабильное и надежное, потому что в доме вдруг воцарились хаос и отчуждение. Часы пробили половину четвертого. Я все еще сидела в гостиной.
   Спустя какое-то время я услышала, как открылась и закрылась входная дверь, и виновато вскочила с дивана, как будто что-то натворила. Передо мной появился Годфри. Он стоял с опущенной головой, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня исподлобья.
   – Боюсь, мы поставили тебя в неловкое положение, Нелл, – сказал он.
   Я сама не понимала, расстраиваться мне или радоваться тому, что он наконец вспомнил обо мне.
   – Я видела эмоциональные всплески Ирен и раньше, – поспешила я успокоить его.
   – Но ты не видела моих. – Он медленно вошел в гостиную. – Она была когда-либо до этого так импульсивна?
   – Случалось. Но на моей памяти она раньше не была такой несдержанной. Думаю, всему виной сцена: это в театре она приучилась временами переигрывать. Уверена, Ирен вовсе не так расстроена, как кажется.
   Он подошел к лестнице и посмотрел наверх. Я видела его тонкий профиль. Хоть свет был тусклый, я заметила по лицу Годфри, что он очень напряжен.
   Он быстро поднялся вверх по лестнице, и его шаги стучали, как сердце загнанной лошади. У меня тоже сердце колотилось в груди. Внезапно шаги Годфри смолкли, и я осталась в полнейшей тишине. Кроме шума в ушах, до меня не доносилось ни звука.
   «Не будь такой трусихой! – попыталась я мысленно успокоить себя. – Это обычная размолвка». Однако никогда раньше я не видела, чтобы Ирен и Годфри серьезно ссорились. И мысль об этом смущала и пугала меня.
   Не в силах больше выносить полную тишину, я прокралась в холл. Годфри сидел на деревянных ступенях, положив руки на колени. Лампа отбрасывала на его лицо дьявольские тени. Я подошла к лестнице, и он посмотрел на меня.
   – Почему ты здесь сидишь? – спросила я. – Тут неудобно, и ступеньки ночью становятся очень холодными.
   – Если я поднимусь наверх, то обязательно узнаю, заперла ли она дверь в спальню.
   – Ну и пусть. И что с того, если заперла?
   Он сжал губы:
   – Лучше мне этого не видеть. Так что я пока побуду здесь немного. – Несмотря на скудное освещение, я заметила, что черты его лица смягчились. – Иди спать, Нелл. Уже поздно. И не стоит переживать из-за наших глупостей.
   – Но я переживаю! Возможно, я не должна, ведь меня это не касается, но…
   – Я никак не могу понять, почему Ирен так настаивает на возвращении в Прагу. Ведь там она получила столько душевных ран, лишилась главной роли в разгар репетиций и даже была вынуждена бежать оттуда!
   Я поднялась на ступеньку выше:
   – Иногда Ирен совсем как ребенок, которого лишили праздника. Ей хочется чего-то невозможного, опасного, и только потому, что ей это запрещают. – Я замолчала. Как я могла рассказать Годфри о признании королевы Клотильды? Как я могла объяснить, что неутолимое любопытство Ирен распалила история о человеке, в котором она ошиблась, который заставил ее наступить на собственную гордость? – История с Вильгельмом, – произнесла я наконец, – произошла еще до вашего знакомства. – Мне казалось, эти слова должны утешить Годфри.
   – Вот именно! – Он набросился на мои жалкие доводы, как адвокат на подзащитного. – Но что же такого случилось в Богемии, о чем я не должен знать? И с кем?
   – Ничего ни с кем не случилось, – пробормотала я, поднимаясь еще на одну ступеньку выше.
   – Ты в этом уверена? – спросил он тихо.
   – Если бы Ирен опозорила тебя, то и себя тоже, а своей честью она дорожит, – попыталась я успокоить Годфри.
   – Значит, у нее нет от меня никаких тайн?
   Я молчала. Ирен уже не раз «избавляла» нас с Годфри от мелких деталей своих приключений. Моя подруга владела даром умело расправляться с жизненными ситуациями. Как хороший режиссер, она распределяла роли и тонко руководила ходом событий. И всегда любила приберечь самое интересное под конец. И конечно, она не говорила Годфри о просьбе королевы Клотильды. А я не могла даже заикнуться о той встрече, ведь Ирен запретила мне. Что оставалось делать богобоязненной женщине? Наверное, Годфри заметил мои мучения. Он похлопал ладонью по ступеньке, на которой сидел:
   – Присядь, Нелл, а не то упадешь в обморок. Все не так плохо, как кажется. Пусть я едва не вышел из себя, как самый обычный мужлан, а Ирен, как ты утверждаешь, свойственны столь бурные реакции, ведь она артистка, – но тебе нечего бояться. Поверь, я не кусаюсь. Садись и составь мне компанию, иначе мне будет совсем грустно. Мне говорили, что у моего покойного отца был суровый нрав, но я не стану уподобляться ему.
   Я приняла его приглашение и устроилась рядом, натянув юбку на колени. Мы сидели на лестнице, как двое нашкодивших детей, которых отправили в темный угол: притихшие, встревоженные, но благодарные и тому, что принимают наказание не в одиночку.
   – Мы с Ирен слишком неуравновешенная пара. Ты раньше времени угодишь в могилу, если будешь так серьезно воспринимать наши неприятности. – Годфри явно старался загладить недавнее происшествие.
   Мне показалось, что забота обо мне отвлекает его от тяжелых мыслей. И он уже не злился на Ирен, не пытался ничего понять. Может быть, мне и не хватает богатого воображения или эффектности, но иногда и я могу быть полезной.
   – Черт возьми, Ирен все-таки права, – признал Годфри. – Работа на Ротшильдов улучшит наше положение. И мне сотрудничество с ними принесет больше всех выгоды, ведь если я буду заниматься их юридическими и дипломатическими делами, я смогу много заработать. Ирен действительно пора заняться чем-нибудь интересным. С этим не поспоришь. Да и ты, Нелл, давно тоскуешь, сидя без дела. Бриллианты Марии-Антуанетты были большой удачей. Но мы слишком долго живем за их счет. – Он хлопнул себя по коленям. – Но почему же все-таки Богемия? Я согласен поехать куда угодно, кроме Праги.
   – И кроме Лондона, в особенности окрестностей Бейкер-стрит, – съязвила я.
   – Да, ни Лондон, ни Бейкер-стрит мне не нужны, – кивнул он.
   – И Монте-Карло тоже. Ведь там Ирен дралась на шпагах с этим ужасным виконтом.
   – Да уж, я был не в восторге от ее проделок, – покачал головой Годфри.
   – А Париж? Здесь мы встретились с полковником Мораном. Он жил тут под глупым вымышленным именем. Жаль, что тогда мы не знали, кто он такой.
   – О, Нелл, ты слишком хитра для простого юриста, тем более, когда его сознание затуманено эмоциями. – Он улыбнулся и взял меня за руку: – Все те события, что ты сейчас упомянула, лишь подчеркнули одну простую истину: враги прячутся повсюду в поисках слабых духом людей. Я доверяю Ирен. Я восхищаюсь ей. Я люблю ее. Но иногда… – Он вздохнул и выпустил мою ладонь.
   – Я очень испугалась, когда вы так сильно повздорили, – призналась вдруг я.
   Годфри помолчал немного.
   – Понимаю. Меня тоже встревожила наша горячность. Раньше нам удавалось держать себя в руках. Однако я не могу уступить Ирен лишь потому, что она уверена в своей правоте. Если я буду во всем с ней соглашаться, она потеряет ко мне уважение.
   – Значит, ты считаешь, что ссора даже полезна? – удивилась я.
   – Помогает разрядить атмосферу, дорогая Нелл.
   Я вздохнула:
   – Отношения между мужчиной и женщиной – это очень запутанное дело.
   – Это непросто, только и всего.
   – Годфри, вот ты мужчина… – нерешительно начала я.
   – Надеюсь, что так.
   – Я имею в виду, что раз ты мужчина, то понимаешь, что может думать или чувствовать другой мужчина?
   – Это зависит от того, похожи ли мы с ним.
   – Я говорю о Квентине Стенхоупе.
   – Ага!
   Я насупилась:
   – Так всегда говорит Ирен, когда уверена, что знает суть дела лучше других.
   – Я просто сказал «ага». Не нужно как-то трактовать мое восклицание. Когда пытаешься придумать верный ответ, это очень удобный способ потянуть время и не выглядеть при этом глупо. Все адвокаты так делают.
   – Ага! – невольно вырвалось у меня.
   – Вот видишь, ты сделала точно так же и ничего при этом не имела в виду, – засмеялся Годфри.
   – Да, наверное, – признала я.
   – Так что ты хотела узнать про Квентина?
   – Возможно ли, чтобы мужчина… чтобы джентльмен такого прекрасного воспитания, которого постигло невообразимое несчастье в чужой стране… возможно ли, чтобы его заинтересовала женщина, столь недостойная его, как, скажем, я… и почему подобное могло бы произойти?
   – Во-первых, ты достойна любого человека. И Квентин Стенхоуп знает это лучше, чем кто-либо.
   – Я в этом мире никто, – понуро возразила я.
   Годфри недовольно фыркнул:
   – И я никто в этом мире. И Шерлок Холмс никто. И Ротшильды до недавнего времени были никем. То же самое можно сказать о Чарльзе Тиффани и о Чарльзе Фредерике Ворте, и об Алисе Гейне, и о Саре Бернар. И даже Ирен никто, причем она же первая подтвердит это.
   – Но ведь мы ничего не знаем о ее прошлом, не правда ли? Возможно, у нее знатные предки. Может быть, она королевских кровей и даже не подозревает об этом. И Вилли напрасно отверг ее. Вот была бы насмешка судьбы!
   – Не напоминай мне о нем, Нелл! Я моментально начинаю сердиться. Тебе нужно отвлечь меня от мыслей о Богемии, а не наоборот, помнишь? – пожурил меня Годфри с напускной серьезностью.
   Я улыбнулась:
   – Я всего лишь хочу сказать, что ты не прав в отношении Ирен. Она никогда не согласилась бы оставаться никем. Скорее уж она сказала бы, что все мы являемся кем-то.
   – Не вижу разницы, только звучит более самоуверенно. Что касается Стенхоупа, Нелл, то ты должна понимать: он отверг общество, где ты его впервые встретила. Последнее время он жил как изгнанник, в диких краях, среди чужих людей. Он вынес такое, что нам с тобой и не представить.
   – Женщины, – осуждающе заметила я. – Экзотические женщины. Я слышала о них. Но зачем такому человеку делать вид, будто я ему понравилась? Ведь я скучная домоседка. Или он хотел посмеяться надо мной?
   – Нет-нет! Он наверняка не хотел обидеть тебя, Нелл. Если бы он узнал, что ты подозреваешь его в желании посмеяться, он пришел бы в ужас. Но это вовсе не значит, что он не мог обидеть тебя случайно, против воли. – Годфри задумался.
   – Но зачем он вообще обратил на меня внимание?! – воскликнула я. – Зачем было давать мне повод думать, что я имею право обижаться на него? Я не понимаю этого. Так же, как ты не понимаешь, зачем Ирен нужно вступать в поединок со своим прошлым. Не может быть, чтобы я действительно нравилась Квентину Стенхоупу.
   – Но ты ему нравишься, Нелл! Ты нравишься всем нам. Неужели ты сомневаешься в этом?
   – В вас с Ирен – нет. Но если бы я могла позволить себе думать, что Квентин любит меня, как мужчина может любить женщину, то… Нет, такого не может быть.
   Годфри снова улыбнулся:
   – Ты не в силах заставить мужчину полюбить тебя. Но если уж кто-то в тебя влюбится, с этим ничего не поделаешь.
   – И ты думаешь, что Квентин… влюбился?
   – Я не знаю, Нелл. Мы виделись лишь несколько раз. А о том, что произошло между вами, знаешь только ты. Но я отвечу на твой первый вопрос. Да, Нелл, человек, ведущий такую странную, чуждую условностей жизнь, вполне может восхищаться женщиной, которая олицетворяет надежность и стабильность, ведь именно их он лишен.
   – Ты имеешь в виду невежественную и глупую девицу? Но почему, Годфри, почему?
   Он приподнял мой подбородок и проникновенно посмотрел мне в глаза:
   – Потому что в ней есть то, чего он не сможет найти нигде в этом мире. И он знает об этом.
   Его ответ смутил меня. Но не успела я задать очередной вопрос, как услышала, что дверь наверху скрипнула.
   Мы оба вздрогнули и повернулись на звук.
   В темном дверном проеме фигура Ирен светилась, будто призрак. На ней был светлый шелковый пеньюар с кружевом. Темные спутанные локоны рассыпались по плечам.
   – Вот ты где! – сказала она, как ни в чем не бывало. – Мне нужно помочь причесаться на ночь.
   Несмотря на подчеркнуто беззаботный тон, в ее голосе сквозила неуверенность.
   Мы с Годфри переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «К кому из нас она обращается?»
   Он встал и прислонился к стене:
   – Мне кажется, у нас есть заботы и поважнее.
   – Да, – ответила она недовольно. – Но раньше ты любил расчесывать мне волосы.
   Годфри застыл в нерешительности. А Ирен ждала. Я сидела сгорбившись, как мойщица посуды, стараясь стать как можно более незаметной.
   – Ступени холодные, – поежилась Ирен. – Идем спать, дорогой.
   Годфри стал подниматься наверх. Я была уверена, что он последует совету жены. Прежде чем дверь в их спальню закрылась, я услышала голос Ирен:
   – Нелл, и ты не задерживайся, не то совсем закоченеешь.
   Я со вздохом встала и сняла лампу со стойки перил, после чего отправилась в свою комнату. Там меня ждал нагретый кирпич, который принесла заботливая Софи, и я смогла отогреть продрогшие ноги.

Глава десятая
Пустячные условия

   Я оделась и поспешила спуститься вниз, по дороге наткнувшись на Софи, которая прибирала в холле. Я вошла в столовую. Ирен толстым слоем намазывала паштет из гусиной печени на кусок хрустящего багета и делала это с таким размахом, будто дирижировала невидимым оркестром.
   Я полюбовалась энергичными движениями ее кружевных рукавов и перевела взгляд на лицо. Кроме слегка припухших глаз, последствий вчерашней сцены я не заметила.
   Я решила действовать напрямик.
   – Где Годфри? – поинтересовалась я, усаживаясь и расправляя льняную салфетку.
   – Там, где он всегда бывает в это время, – ответила Ирен, зевнув. – Он уехал.
   – Уехал? Куда?
   – В город, разумеется.
   – Ну разумеется.
   – Ему нужно уладить какие-то дела.
   – Естественно, – сказала я. – А что за дела?
   – Дела… Просто дела.
   В центре стола стояли блюдо с багетом и рогаликами, масло и разные джемы. Я принялась завтракать.
   Ирен снова зевнула. Благодаря оперному прошлому у нее это очень мелодично получалось.
   – Барон Ротшильд, – заметила я, – не слишком внимателен к гостям, которые живут далеко.
   – Если бы в Ферьер уже начался сезон охоты, мы бы остались там на ночь, – ответила Ирен. – К тому же нас очень щедро наградили за то, что пришлось вернуться домой так поздно. – Она вспомнила о поясе Тиффани, и ее карие глаза заблестели, словно бриллианты, когда они отражаются в бронзовом зеркале.
   – Какая досада, что нам придется вернуть все эти прекрасные вещи, – сухо заметила я. Молоко и чай смешивались в моей большой чашке причудливыми узорами.
   – Ничего подобного мы делать не будем.
   – Но как мы можем оставить подарки, – я чуть было не сказала «взятки», – если не едем в Богемию?
   Ирен взяла свою чашку и вдохнула аромат кофе. Она улыбнулась:
   – Потому что мы едем туда, Нелл. Если что-нибудь и надо вернуть, так это нас самих в ту прекрасную страну.
   – Мы едем? В Богемию?! – Я опустила чашку так резко, что мутновато-желтая жидкость выплеснулась на стол. – Но как же так? Годфри этого не допустит.
   – Что ж, может быть, для тебя его запрет и помеха, но для меня – нет. Я никогда никому не подчинялась и не привыкла соблюдать запреты.
   – Я не стану принимать участие ни в каких планах, которые идут вразрез с пожеланиями и указаниями твоего мужа, – твердо заявила я.
   – Только с пожеланиями, Нелл. Указания могут раздавать лишь проповедники или правители. Ни тех, ни других я не признаю.
   – Совершенно очевидно, что твоему мужу здесь было нечего добавить.
   – О, у него нашлось что сказать. Как, впрочем, и у меня.
   – И?
   Ирен самодовольно – иначе не скажешь – ухмыльнулась:
   – Мы едем в Богемию.
   – Мы? Все втроем?
   Она беспечно скосила глаза в сторону:
   – Годфри поставил несколько условий.
   – Ага!
   – Совершенно пустячных.
   – Так всегда поначалу кажется, когда разговариваешь с адвокатом.
   – Посмотрим, как все получится в итоге, – ответила моя подруга с довольной улыбкой. – Годфри сейчас в Париже, совершает необходимые приготовления.
   – Как быстро тебе удалось обратить его в свою веру!
   – Мое влияние на Годфри гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить. И не сводится только к изменению его точки зрения. Но ты вряд ли поймешь тонкости таких разговоров. Скажем, я убедила его, что выгода от поездки перевесит все отрицательные стороны.
   – Сомневаюсь, что ты была честна и открыла ему всю правду, – скептически заметила я.
   – А вот и ошибаешься! К тому же Годфри сам признал, что сотрудничество с Ротшильдами имеет массу преимуществ. Он говорил тебе об этом, – напомнила Ирен.
   – И все же я думаю, что ты не была полностью откровенна. Вряд ли ты рассказала ему о несчастье королевы Клотильды и о ее просьбе.
   – И ты еще жалуешься на отсутствие дедуктивных способностей, Нелл! – шутливо упрекнула меня Ирен. – Мы обе поклялись, что сохраним трудности королевы в тайне, моя дорогая. Неужели ты нарушила бы обещание? Ведь королева доверилась нам.
   – Но Годфри твой муж…
   – И ему вовсе не обязательно знать обо всем, – подхватила моя подруга. – Подожди, когда сама выйдешь замуж, тогда и будешь судить об откровенности.
   Я почувствовала, что краснею.
   – Мне уже нечего ждать, – огрызнулась я. – А раз ты не признаешь ничьей власти, то почему же ты ставишь интересы королевы выше желаний собственного мужа?
   – Нелл! – всплеснула руками Ирен. – Клянусь, всему виной отвратительная смесь чая с молоком, которую ты пьешь. Она такая мутная, что затуманила твое сознание! Когда ты больше узнаешь о мире, ты лучше станешь понимать такие вещи. Люди должны оставаться верными своим идеалам. Все то, что произошло в Богемии, касается только нас с тобой. В то время мы с Годфри были еле знакомы, и я не ожидала, что увижу его снова, и уж тем более не предполагала, что выйду за него замуж. Да, я решила разгадать абсолютно все тайны Богемии, будь то отказ от исполнения супружеского долга или расхаживающий по улицам двухметровый глиняный человек. И если бы Годфри знал все причины, по которым я хочу поехать в Прагу, он бы меня понял.
   – Так расскажи ему о них!
   – Я сказала, что он бы понял, но это не означает, что он был бы рад.
   – Я теперь как между двух огней. И все из-за тебя! – обвинила я подругу.
   Она спокойно посмотрела на меня:
   – Я тут ни при чем, ты сама поставила себя в такое положение. Должно быть, тебе нелегко сейчас. Но страдания делают человека сильнее. Уверена, что где-то читала об этом.
   – Я дала обещание не рассказывать Годфри о просьбе королевы. Значит, у меня связаны руки, – пожаловалась я.
   – Да, ты дала обещание. И не пожалеешь об этом, дорогая Нелл. Но если мы упустим такую возможность поправить наши финансы, не поедем в Прагу и не разгадаем тайны, с которыми прежде не доводилось иметь дело, вот об этом стоит переживать.
   – Наверняка я пожалею, и о многом, – предрекла я, отпивая остывший чай. – Какие условия поставил бедный, наивный, обманутый Годфри?
   – Бедный, наивный, обманутый Годфри решил, что я должна изменить свою внешность и появиться в Праге инкогнито.
   – Это очень мудрая мысль. В конце концов, тебя в Богемии слишком хорошо знают.
   – Судя по всему, меня слишком хорошо знают везде. По правде говоря, Годфри объявил, что поручение барона будет осуществлять главным образом он сам. Еще он придумал хороший предлог появиться в Праге. Сейчас он находится в конторе барона в Париже, чтобы обговорить все детали и привести план в действие. Годфри открыто поедет в Богемию представлять некие юридические интересы Ротшильдов, а позже я отправлюсь вслед за ним… в своем новом образе.
   Я сдержала улыбку:
   – Таким образом, Годфри играет ведущую роль, а ты его сопровождаешь. Умнее не придумать. Он не потерял здравого смысла. Мне очень нравится такая стратегия.
   Ирен снова зевнула:
   – Замечательно, что она тебе по нраву, потому что ты будешь сопровождать его в качестве секретаря. – В ее глазах вспыхнули лукавые огоньки. – Как же я завидую тебе, Нелл! Хоть у тебя и скромная роль, не стоит ее недооценивать. Ты первой увидишь новую Богемию. Ты будешь подсматривать – вместе с Годфри, разумеется, – за махинациями при дворе и в городе. Ты снова поглядишь на его королевское величество, Вильгельма Готтсрейха Сигизмунда фон Ормштейна. У тебя, конечно, будет возможность обсудить с Клотильдой ее деликатную проблему. Уверена, что она сразу же узнает тебя и примет за моего посланника, разглядит в тебе свою тайную конфидентку. Ах, как же я тебе завидую! – Шутливые нотки в ее голосе исчезли, и она заговорила более серьезно: – Но о нашей предыдущей встрече с ее величеством тебе придется держать рот на замке, даже если Годфри начнет что-то подозревать и спросит тебя напрямую.
   – Да, – уныло согласилась я, понимая, что наша с Годфри веселая поездка не только не избавит меня от нравственных терзаний, но и усугубит их. – Сделаю все, что в моих силах.
   Ирен улыбнулась и развернула парижскую газету, а потом не без сочувствия глянула на меня поверх страницы:
   – Ты всегда делаешь все, что в твоих силах. Раньше этого вполне хватало, и уверена, так будет и теперь.

   Ирен готова была броситься в Богемию, едва услышав о загадочной проблеме в королевской семье. Но Годфри готовился к нашей миссии медленно и обстоятельно.
   Моя подруга вся кипела от нетерпения, однако не осмеливалась поторопить мужа.
   Годфри теперь дни напролет проводил в Париже. Обсуждает он детали поездки с бароном или проводит тайные свидания – точно сказать было нельзя. Его переполняла новая энергия, но вечерами в разговорах он был очень уклончив. Могло показаться, что Годфри намеренно скрывает, где он пропадает и чем занят целыми днями, но мне хватало ума так не думать. Он утверждал, что старается быть осторожным и что ему необходимо как следует изучить политическую и юридическую ситуацию, с которой придется столкнуться в Праге.
   Ирен в отместку почти каждый день сбегала в модный дом Ворта на примерки. Меня она с собой не брала, посылая вместо этого в библиотеку читать сложные для понимания тексты о Големе, и каждый вечер требовала новых подробностей нелепой сказки о глиняном чудовище.
   Возможно, сказка – не совсем верное слово, но эта легенда весьма напоминала страшные истории, которые сочиняли какие-нибудь братья Гримм и которые не предназначались для детей.
   Признаюсь, что иностранный фольклор меня не особенно привлекает: я не люблю французов, ирландцы мне тоже не симпатичны, не нравится мне и Восток – ни тамошний народ, ни его обычаи и легенды. Что касается евреев, то меня с детства приучили считать их темными, невежественными людьми, настолько глупыми, что, когда пришел их Спаситель, они не узнали его. Такую точку зрения привил мне отец, и я больше не задумывалась о евреях до тех пор, пока не проштудировала один за другим тяжелые тома в Парижской библиотеке.
   Я позволила себе также покопаться в истории семьи Ротшильдов и всех ее ветвей. Любые аристократы по природе своей люди ненадежные, а тем, кто возвысился только благодаря своим деньгам, в особенности не стоит доверять.
   Когда я вышла из библиотеки, в глазах стоял туман, а на переносице горела красная полоса от пенсне. Прочитанное так взволновало меня, что всю дорогу домой меня мучили сомнения. Я вспомнила, как мы с Ирен ходили в Йозефов квартал в Праге, чтобы найти гадалку (конечно, мне эта идея не нравилась).
   Я обнаружила – хотя никому бы не осмелилась признаться в этом, чтобы меня не посчитали сумасшедшей, – что упоминаний о Големе действительно великое множество. И что если Господь существует и если Он справедлив – а в это я верила безоговорочно, – то Голем вполне может расхаживать по окрестностям Праги как знак того, что в Богемии и во всем мире слишком долго царила несправедливость. Впервые я подумала, что король Вильгельм фон Ормштейн, бывший ухажер Ирен Адлер, не единственное чудовище в Праге. И что главным демоном этого города служит совсем другое существо.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →