Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Имя верблюда, изображенного на пачке сигарет "Camel" - Старый Джо.

Еще   [X]

 0 

Железная леди (Дуглас Кэрол)

Ирен Адлер, примадонна с железным характером, вновь переходит дорогу прославленному детективу с Бейкер-стрит.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Железная леди» также читают:

Предпросмотр книги «Железная леди»

Железная леди

   Ирен Адлер, примадонна с железным характером, вновь переходит дорогу прославленному детективу с Бейкер-стрит.


Кэрол Дуглас Железная леди

   Carole Nelson Douglas
   Soul of Steel

   Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

   © 1992 by Carole Nelson Douglas
   © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.
   ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
* * *
   Посвящается Ричарду Эдкоку, хорошему другу, который знает все о компьютерах и писателях и умеет заставить работать и тех, и других

Предисловие

   Мои предыдущие работы объединяли дневники Пенелопы Хаксли, дочери приходского священника, написанные в девятнадцатом веке, и недавно обнаруженные отрывки из предположительно беллетризованных записок Джона Х. Уотсона, доктора медицины, касающихся деятельности Шерлока Холмса, первого в мире детектива-консультанта. Читатели этих изданий должны понимать, что подобное насильственное вторжение в исторический материал несколько противоречит существующей научной традиции.
   В предыдущих книгах я ограничилась скромным послесловием. Там я лишь затронула очевидные несоответствия между уже публиковавшимися рассказами о Шерлоке Холмсе, принадлежащими перу Уотсона, и новыми откровениями из дневников Хаксли о единственной женщине, сумевшей провести Шерлока Холмса, – Ирен Адлер.
   Читателям также нужно знать, что я с самого начала считала Шерлока Холмса не выдуманным образом, а историческим персонажем. Кроме того, я утверждала, что дневники Хаксли с подробностями о жизни Ирен Адлер как до, так и после ее якобы вымышленной встречи с Холмсом в рассказе под названием «Скандал в Богемии» подтверждают мою теорию: Холмс существовал на самом деле, и Ирен Адлер существовала на самом деле. Действительно, на мой взгляд, единственный сомнительный персонаж в классических произведениях о Холмсе – это Уотсон. Возможно, его имя послужило подходящим псевдонимом для настоящего биографа, который в течение века успешно скрывался за «авторством» сэра Артура Конан Дойла.
   Теперь я намерена обнародовать свидетельство еще более поразительного свойства: рассказ о «приключении» Шерлока Холмса (хотя на самом деле это неизвестное широкой публике приключение Ирен Адлер), которое настолько тесно переплетено с документально зафиксированными историческими событиями, что, я уверена, ни один разумный человек, прочтя его, не сможет не признать, что Холмс отнюдь не является плодом чьего-либо воображения. Помимо того, новый материал проливает свет на персонажа, который позже станет ключевой фигурой холмсианы.
   Упомянутое свидетельство связано с известными историческими событиями в неспокойном регионе, который получил название Афганистан только в прошлом веке, вследствие чего я посчитала обязательным добавить современное предисловие к дневникам Хаксли и отрывкам из записок Уотсона, чтобы обеспечить необходимую последовательность в изложении событий. Могу вас заверить, что в данном случае научные принципы подхода к тексту не пострадали. Чтобы убедительно передать аутентичную манеру изложения, я пригласила независимую журналистку – автора исторических романов и мою бывшую одноклассницу из Форт-Уорта, которая с головой погрузилась в соответствующие научные дисциплины, чтобы изобразить атмосферу того времени и сами события. Даже биограф Холмса (которым мог быть или не быть сэр Артур) иногда использовал всезнающий голос третьего лица, чтобы описать сцены, свидетелем которых не был ни один из основных персонажей.
   Итак, я следую намеченным путем, но тем не менее прошу у читателей снисхождения и терпения. Хронология имеет первостепенное значение для повествования, которое сейчас развернется перед вами и затронет как современный конфликт в Афганистане, так и события сумеречного девятнадцатого века.
Фиона Уизерспун,
5 ноября 1991 года доктор философии, ОДИА[1]
   О боги! Избавьте нас от яда кобры, зубов тигра и мести афганца.
Индийская поговорка

Глава первая
Если двое сильных лицом к лицу…
[2]

Окрестности Сангбура, Афганистан.
25 июля 1880 года
   В самом подбрюшье Азии лежит земля столь лютая и заброшенная – но не беззащитная, – что если бы демоны всех верований договорились и создали ад, который равно повергал бы в общий ужас христиан, иудеев и мусульман, его имя было бы… Афганистан.
   Тянущийся горизонтально через узкую часть Индийского субконтинента, как петля поперек шеи висельника, Афганистан является мостом в Персию на западе и в Тибет и Китай на востоке, в Британскую Индию на юге, а на севере – в громадный вытянутый медвежий коготь России.
   Этот забытый богом ландшафт, иссушенный летом и промерзший зимой, зажат изгибами-ятаганами двух великих горных цепей: Гималаями и Каракорумом на востоке, а на западе – шестьюстами милями хребтов Гиндукуша.
   Отважные мужчины, любители приключений и боевых искусств, неизменно говорят о Гиндукуше с благоговением. А робкой душе, привязанной к дому, достаточно знать, что название переводится как «мертвый индус».
   Неудивительно, что ни Индия, ни Россия не сумели расширить свои границы, чтобы встретиться на этих ужасных пустошах. Как неудивительно и то, что в заключительные десятилетия девятнадцатого века две великие нации, Россия и Британия, нервно застыли на грани вооруженного конфликта, как две собаки, дерущиеся за одну отвратительную кость. Лишь обладание выгодным положением служило призом в том, что называли «большой игрой» двух могучих империй. Сама кость ничего не стоила, что особенно горько.
   Перед нами Тартария, древняя дорога купцов и завоевателей, ничья земля, разделяющая северные границы Индии – Кашмир и Куш – и южные окраины России – Ташкент и легендарный Самарканд. Для глаз невнимательного наблюдателя это безлюдные пустоши, но на засушливых просторах Афганистана проживают десятки воюющих племен, которых объединяют только мечта о свободе от иностранного вмешательства и стремление сеять хаос среди незваных гостей. Если на свое горе кто-то из путешественников настолько глуп, что едет в эти суровые места без сопровождения, он ни на минуту не остается в одиночестве, как ему хочется думать – или как ему позволяют думать до поры.
   Так кружащий в небе стервятник, заметив человеческое тело, растянувшееся в расщелине мрачной скалы, не сразу устремляется вниз на разведку, разве что он слишком голоден. Подобные кулинарные трофеи – обычное дело после неизменных бандитских набегов. Всякий одинокий путник может не сомневаться: рано или поздно его ждет финальная ужасная встреча.
   Но одинокий путник, которого именно в тот летний день мог видеть лишь парящий в воздухе стервятник, не заблудился, не сошел с ума и не был брошен товарищами. Он находился там с определенной целью, поэтому прижимал к глазу телескопическую подзорную трубу, латунь которой была старательно зачернена, чтобы нечаянный блик не привлек рыскающих мародеров.
   Даже через подзорную трубу с трудом можно было различить зубчатые силуэты размытых из-за расстояния горных кряжей и крошечный караван верблюдов, стекающий тонким ручейком по крутому склону, будто разорванная нить янтарных бус. Как люди, так и суровые двугорбые животные, рожденные для жизни в этих неприветливых степях, казалось, мимикрировали под иссушенные оттенки пустынной земли, которую не слишком оживляли более темные пятна колючих кустарников и другой приземистой растительности, перемежающие застывшие волны песка и камней.
   Караван был столь неизмеримо далек, что не встревожил наблюдателя, но он резко перевернулся, заметив неясную тень стервятника, и обратил темное лицо к пронзительно синему небу. Лето раскинуло над Афганистаном свой жгучий желтовато-бурый шатер; жара была ужасающей даже под защитой просторного бурнуса.
   Наконец мужчина опустил подзорную трубу и засунул ее в кожаный чехол, закрепленный на поясе под ниспадающими одеждами. Он достал из мешка некий предмет, блеснувший в углублении ладони, – это были карманные часы, с которыми он сверился. Потом он резко захлопнул крышку с гравировкой и сразу убрал часы.
   Тень стервятника внезапно увеличилась. Мужчина стремительно припал к земле и протянул руку за своей винтовкой «Энфилд», которая лежала рядом с ним, но было уже слишком поздно для мер предосторожности: чуть ниже по склону горного хребта неподвижно стоял другой мужчина в таком же одеянии; винтовка Снайдера висела у него на плече достаточно свободно, чтобы он мог мгновенно ею воспользоваться.
   – Ты опоздал, – сказал первый мужчина по-английски – на языке, который странно звучал среди этой выжженной пустоши.
   – Забыл захватить с собой в Афганистан часы из «Берлингтонской аркады»[3], – саркастически произнес второй, подходя ближе. – Когда-нибудь все твои знания местных диалектов не помогут тебе выпутаться из очередной передряги, Кобра.
   – Как и твоя легендарная способность неслышно подкрадываться сзади не всегда будет спасать твою шкуру, Тигр, – заметил первый мужчина с невеселой усмешкой, которая обнажила безнадежно почерневшие зубы.
   Тигр сел на камень; просторные турецкие штаны опали складками вокруг коленей. Он откинул капюшон своего бурнуса, открыв тюрбан. Под типичным для местных головным убором обнаружились широкий, умный лоб и сильные воинственные черты. На лице выделялись свирепые челюсти, действительно напоминающие тигриные, а также немигающие глаза яркого сине-лазоревого цвета.
   – Мне необходимы навыки охотника и следопыта, – заявил Тигр с суровой гордостью. – Ведь я не владею твоим умением пробираться через поселения бандитов-горцев, прикидываясь одним из них. Но моя скрытность служит мне не хуже, чем тебе твоя наглость. Мы оба еще живы.
   Кобра хмыкнул. В отличие от другого мужчины, кожа у него загорела до орехово-коричневого цвета, как у местного, а глаза, хотя и были светло-карими, казались почти черными на смуглом лице. Однако все эти черты не могли скрыть его собственной натуры: сквозь них проглядывал молодой английский джентльмен, пусть и ведущий опасную игру, прикидываясь человеком из местного племени.
   – Будет сражение, – сменил тему Кобра, устав от их вечного соперничества. Тигр ему не нравился, он не доверял этому человеку, хотя тот был его давним помощником из Индии; Кобра сам не знал, в чем причина его подозрительности.
   Собеседник в тюрбане кивнул:
   – Сражение, кровь и пыль. Через день или два нас ждет славная заварушка. Командование, как обычно, недооценивает силы эмира. Барроуз дурак.
   – Он повидал не слишком много активных действий, – заметил Кобра с неловкостью молодого офицера, вынужденного обсуждать шаги командования. – А у Аюба отличная артиллерия: две тяжелые батареи на слоновьей тяге, двадцать две артиллерийские на лошадях и восемнадцать горных на мулах, не говоря уже о семи полевых батареях на волах.
   – Глядите-ка, парень умеет считать! – произнес старший мужчина тоном, который должен был сойти за юмор сослуживца. – Ты скоро отправляешься за линию фронта, чтобы доложить все это?
   Кобра кивнул:
   – Хотя командование не слишком меня слушает.
   – Те, кто носит саблю на перевязи, никогда не будут слушать парней из Лондона вроде тебя, которых не отличишь от местных. Сидел бы лучше в полку да полировал оружие.
   – После войны на первые роли выйдут гражданские, – заметил Кобра. – А на твои донесения обращают больше внимания, чем на мои? Свою разведывательную миссию ты выполнил?
   – О да, я забрался на все хребты и спустился во все ущелья, а стервятникам уже тошно от моего вида.
   – Лучше пусть за тобой следят стервятники, чем фанатики-гази[4] или кто-нибудь из афганских племен.
   – Или женщины! – Тигр притворно поежился. – Пусть гази во имя Аллаха убивают всех, кто движется, но я скорее предпочту встретиться с одним из них. Что бы ни случилось, постарайся, чтобы тебя не ранили и чтобы женщины из деревни до тебя не добрались, мальчик. Они знают толк в пытках даже больше мужчин. Уж лучше застрелиться.
   – Фронтовые байки.
   Тигр улыбнулся. У него были крепкие желтые зубы, как у большой кошки, при виде которых больше не оставалось вопросов, как он заслужил свой nom de guerre[5].
   – Фронтовые байки обычно оказываются фронтовой правдой, – возразил он. – Запомни мои слова и запомни, кто тебе их сказал.
   – Но ты не разведал никаких сюрпризов для наших войск? – спросил Кобра.
   – Нет, никаких укромных местечек, где спрятана артиллерия на слоновьей тяге. За две недели я облазал всю эту проклятую пыльную жаровню, и я бы знал.
   – Странно. – Кобра достал свою подзорную трубу и навел на опаленный солнцем пейзаж внизу. – Гиена говорит, что видел тебя недавно на севере, в Балхе, около русской границы.
   – Вот как, Гиена говорит? Как и любой из его породы, он обычно шныряет по окрестностям, когда опасность уже миновала, – много говорит, да мало делает. Однако он прав, хотя это было немного раньше, чем он утверждает. – Тигр наклонился вперед; его голос звучал так убедительно, что Кобра опустил подзорную трубу, чтобы встретиться взглядом с ярко-голубыми глазами, выражающими полную уверенность. – Именно об этом я и хотел тебе сообщить сегодня. Ближайшая территория чиста, как зуб верблюда, но неспроста русский агент отплясывал вокруг мазурку. Его кодовое имя «Соболь» – эти злобные зверьки так и действуют исподтишка. Это все, что я выяснил, если не считать еще одного факта: один из офицеров нашего командования под подозрением.
   – Офицер? Собирается нас предать? Но почему?
   Тигр пожал плечами:
   – Возможно, ради золота или рубинов с дальних афганских холмов: рубиновые копи – это такая взятка, которая любое сердце заставит замереть! Или в Симле есть женщина, чьи глаза ярче алмаза Кохинор, но она жена другого офицера, и дело в шантаже. Да, мой бедный друг, мир прогнил насквозь, и лакомый кусочек, принадлежащий одному, всегда манит другого. Ты еще невинное дитя в шпионаже.
   Кобра напрягся от гнева, что, без сомнения, еще больше позабавило Тигра.
   – Однако именно мне предстоит передать донесение, – напомнил Кобра. – Какое значение имеет наше территориальное преимущество, если один из офицеров может переметнуться? Ты знаешь имя?
   – Имя… – Казалось, Тигр впервые засомневался.
   – Ну? – После того как его профессионализму бросили вызов, Кобра сделал ответный мстительный выпад: – Что толку заранее знать о предательстве, если не назвать того, кто его совершит? Если ты прав, а я полагаю, что так и есть, то через день или два мы столкнемся с афганцами. Или ты хочешь сказать, что сумел нарыть в окрестностях только пустые слухи?
   Усы Тигра встопорщились, как у дикого зверя:
   – Я просто колебался, называть ли имя человека, когда речь идет о таком бесчестье. Но это… Маклейн.
   – Маклейн из Королевской конной артиллерии? Против эмира нам потребуются все пушки, которые есть в нашем распоряжении. – Кобра заторопился, пряча свою подзорную трубу: – Лучше поскорее отправлюсь в долину. Ужасная новость.
   – Подожди! – Тигр набросил капюшон бурнуса на голову, пряча предательски голубые глаза в глубокой тени. – Позволь старому хитрому охотнику разведать дорогу, прежде чем ты пустишься в обратный путь. Тот стервятник все еще кружит. Возможно, он ищет только падаль, но…
   Кобра кивнул. На всей территории Индии нельзя было найти лучшего следопыта, чем Тигр. Старший мужчина, словно скорпион, быстро вскарабкался по камням, держа винтовку в руке, как нацеленное жало, пока не скрылся из виду.
   Сумка Тигра осталась лежать на камнях. Кобра помедлил, как будто опасался, что его укусят, а потом развязал тесемки и изучил содержимое: таблетки хинина, компас, фляжка с водой наподобие его собственной, патроны и расческа для усов – скорее поймаешь афганца с карманными часами, чем с такой расческой! Кобра нахмурился. Он сам не знал, что ищет, но не мог избавиться от недоверия к своему напарнику.
   И вдруг он почувствовал уплотнение под кожей сумки. Его загорелые пальцы быстро прощупали подкладку, раскрыв секретный карман. Теперь в руках у него лежал свернутый документ, написанный на плотной мягкой бумаге, чтобы не потрескался. Странные слова. Афганские. И русские. Какой-то рисунок вроде криптограммы.
   Кобре потребовалось всего мгновение, чтобы сунуть документ в чехол от телескопа и положить сумку Тигра на прежнее место под палящим солнцем, как будто ее никто не трогал. Кобра был не таким уж зеленым и неопытным, как полагал Тигр. Что-то в манере соперника раздуло сегодня угли обычной неприязни Кобры до четкого подозрения. На кону были вооруженные силы Британии и судьба Индии. Если он ошибается, он готов принять последствия. Однако, прав он или нет, он должен вывести Тигра на чистую воду.
   Он так и не услышал возвращения напарника, лишь опять растущая тень, будто стервятник, неожиданно спикировала и приземлилась рядом с ним.
   – Все чисто, – сказал Тигр, улыбаясь… улыбаясь, как большой сытый бенгальский кот.
Кушк-ай-Накуд. Вечер, 26 июля 1880 года
   Иногда окружающие Кандагар сады наполняли ночь ароматами, которые проникали даже в узкие грязные улицы города. Однако здесь, в британском лагере посреди пустыни, которая протянулась между Кандагаром и рекой Гелмонд, единственный явный аромат исходил от изобильного помета вьючных животных, которые были необходимы для транспортировки багажа и снаряжения двух с половиной тысяч сражающихся мужчин.
   Кобра, теперь уже одетый в форму, проскользнул среди солдат, незамеченный в едкой темноте. Лошади ржали в ответ на строптивые крики верблюдов, похожие на звуки волынки. Все животные, как местные, так и привезенные, вели суровую борьбу за выживание в этих местах, и часто их век был короток.
   В приглушенном свете фонарей армии, которой вскоре предстояло столкнуться лицом к лицу с силами Аюб-хана, Кобра пробирался между доходившими ему до плеча деревянными колесами повозок батареи Е бригады Б Королевской конной артиллерии. Командиром двух из этих больших орудий был лейтенант Гектор Маклейн.
   Наконец Кобра нашел нужного ему человека – тот сидел, прислонившись к каменному ограждению, окружающему лагерь, и пристально вглядывался в непроницаемое небо. Наверху блестели, как яркие латунные пуговицы, звезды, но не было заметно ни единого отражения горячих пучков света от костров вражеского лагеря. С тем же успехом эти двое могли бы находиться одни в угольной шахте, чей потолок усеян «золотом дураков»[6], если бы не слабые шорохи неспокойных людей и животных.
   – Стен! – с удивлением приветствовал подошедшего Маклейн. – Я сомневался, что ты вернешься до того, как мы свернем лагерь.
   – Надо передать донесение, – кратко сообщил Кобра.
   – Ходят слухи, что этой ночью мы пакуем вещи и навьючиваем лошадей, чтобы поприветствовать Аюб-хана?
   – Возможно. Я только докладываю Сент-Джону. Он передает новости Слейду и бригадному генералу. Тогда новости и превращаются в слухи.
   – Глупо, что разведчик с передовой никогда не докладывает генералу напрямую. Проклятая нелепая система.
   – Пожалуй. – Несколько мгновений Кобра хранил молчание, как будто, привыкнув к тайным встречам второпях, разучился разговаривать иначе, чем в телеграфном стиле. – У меня неприятные новости, Маклейн, однако похоже, что командование не станет слушать.
   – Командование существует для того, чтобы приказывать слушать другим, а не вдумываться в слова собственных разведчиков. – Даже в темноте по голосу лейтенанта Маклейна было заметно, что он улыбается.
   – Чего я и боюсь! – воскликнул Кобра. – Они ничего не хотят слушать: ни о превосходстве Аюб-хана в артиллерии, ни о Тигре… ни о чем.
   – В чем дело, старина? Слишком много времени провел в одиночестве в кипящих песках?
   – Барроузу поступают фальшивые шпионские сведения, и я это знаю. Я снова ухожу, чтобы разведать ситуацию около Майванда. Предыдущее донесение выглядит слишком идеальным: длинное ущелье для подготовки атаки и никаких подвохов на местности.
   – Что-то не похоже на Афганистан, где мы стерли все подошвы сапог, – согласился Маклейн.
   – Я тоже так думаю. Я облазал всю округу и нашел на востоке второе ущелье, о котором никто не докладывал. Если завтра мы увидим активные действия в Майванде, Королевская конная артиллерия будет в авангарде. Держи глаза открытыми, а уши настороже, я говорю серьезно, – предупредил его Кобра. – Тебя ничто… не беспокоит?
   – Ничто, кроме пыли и жары, кроме таблеток хинина, которые колом стоят в горле, и запаха конского навоза, забившего ноздри. Разве я когда-нибудь выглядел слабаком?
   – Нет, никогда, – честно признал Кобра. – Это меня и беспокоит. Один человек, не подозревающий о нашем знакомстве, утверждает, что у тебя совесть нечиста.
   – У меня? – Маклейн вскочил на ноги. – Кто этот лжец? Я брошу ему вызов посреди битвы, даже если нас будут окружать несколько десятков фанатиков-гази.
   – Это серьезная шпионская игра, – заметил Кобра. – Оставь ее мне. Но, ради бога, Мак, с этого момента будь очень внимателен.
   – Больше ничего не скажешь?
   – Ничего, пока сам не разберусь. Храни тебя бог сегодня ночью.
   – И тебя, Стен, – произнес лейтенант Маклейн. – Полагаю, следующий раз мы встретимся на поле битвы… или на небесах.
   – Главное, чтобы не в аду, которого мы явно не заслужили, – ответил Кобра и бесшумно скрылся в темноте.
   После его ухода лейтенант Маклейн, как нетерпеливый конь, ударил о землю каблуком сапога. Офицеры Королевской конной артиллерии были привычны к хаосу, опасности, пыли и пороху. Но интриги и закулисная возня, как и погружение в местную культуру, где так преуспел Кобра, были для них еще более чужеродной территорией, чем сам Афганистан.
   – Странный парень, – пробормотал Маклейн, обращаясь к безлюдной и безучастной ночи.
   К тому моменту Кобра уже ушел; он скользил в темноте, словно по безмолвному, неподвижному морю. Он пробрался мимо деревянного колеса и флегматичных фигур отдыхающих лошадей, через потрепанные палатки и оказался на открытом пространстве пустыни.
   За пределами лагеря у последнего одинокого камня Кобра нагнулся, чтобы откопать спрятанный там наряд местного жителя; в мыслях у него роился запутанный клубок странностей, не последней из которых была роль его друга Маклейна в предстоящих событиях.
   Он не услышал ни единого звука. Но вдруг ему на голову со страшным грохотом обрушился непроницаемый эбонитовый купол ночи. Теплый красный бархат заливал глаза, стекая в удивленно открытый рот, и Кобра почувствовал, что череп раскололся пополам, и трещину наполнила непоправимая тьма, которая была даже чернее афганской ночи.

Глава вторая
…Восток сходится с Западом
[7]

Битва при Майванде. 27 июля 1880 года
   Жаркая дымка и пыль исполняют вдали танец крутящихся дервишей. А на расстоянии в нескольких тысячах ярдов[8] клубится невидимая масса движущихся людей и лошадей: силы Аюб-хана выдвигаются на позиции.
   Сейчас рано, всего девять пятнадцать утра. Между двумя армиями лежит плоская, беспощадная афганская равнина, которая уже дрожит от жара как из доменной печи, будто отражение в изогнутом зеркале. Впереди возвышаются горбатые руины пары деревень. Единственное другое укрытие на безжалостной пустоши – ущелье, обследованное ранее: пятнадцать на двадцать пять футов[9] в глубину и пятьдесят на сто футов в ширину, как рана на поверхности земли, тянущаяся в сторону северо-востока.
   Бригадный генерал Барроуз выезжает вперед вместе с генералом от кавалерии Наттоллом.
   – Блэквуд! – отдает он приказ. – Выведи части Фаувелла и Маклейна вперед через ущелье в сопровождении взвода Третьей легкой кавалерии. – Он наблюдает, как войска со скрежетом движутся вперед по пыльной ничейной земле между позициями британцев возле расщелины и пока невидимыми, но ожидаемыми афганскими ордами, которые выстроены в дугу в форме ятагана в двадцати пяти ярдах от них.
   Так что для британцев сражение начинается с запоздалых решений. В десять тридцать утра два орудия Фаувелла открывают огонь с позиции в пятистах ярдах к северо-западу от расщелины. Пока два генерала наблюдают с некоторым удовлетворением, что, как и ожидалось, их приказы выполняются, передовую линию Аюба прорывает неожиданная вспышка, взбивающая внезапный гейзер пыли.
   – Что?.. – начинает Барроуз, уверенный в том, что афганская артиллерия еще не доставлена на позицию.
   – Должно быть… Маклейн! – Наттолл приподнимается в стременах. – Проклятый дурак, он скачет со своими орудиями прямо на позиции афганцев, как в открытые ворота. Что за черт?..
   – Он ослушался приказа, – рычит Барроуз. – Вот что.
   Оба генерала неожиданно замолкают, каждый подсчитывает преимущества и недостатки того, что артиллерийская часть находится на милю впереди регулярных войск. Вскоре на позиции уже скачет в пыли конный посыльный с приказом для Маклейна отвезти орудия назад. Блэквуд также посылает сообщения, в которых говорится, что артиллерийская часть Фаувелла должна быть выдвинута вперед, где у них есть возможность поразить вражеские позиции.
   Через некоторое время в результате перестановок подразделение Маклейна сдвинуто назад, а Фаувелла – вперед на две тысячи ярдов за ущельем. Они образуют единую линию при поддержке саперно-минерной полуроты и пехоты, с Шестьдесят шестым Беркширским на крайне левом фланге.
   В течение получаса только британская артиллерия бьет по опаленной афганской земле. Затем начинают стрелять орудия Аюба, забрасывая линию англичан тяжелыми снарядами из пушек с казенной загрузкой.
   – У Аюба больше орудий, чем у боевого корабля! – кричит Наттолл среди пыльного грохота, видя, как наносятся многочисленные удары по артиллерийским частям и его кавалерии.
   – Об этом говорилось в донесении Кобры, – ворчит бригадный генерал. – Почему Шестьдесят шестой Беркширский так плохо держит строй?
   В этот момент разведчик объясняет причины:
   – Перпендикулярно к этому ущелью примыкает другое, сэр, помельче! По нему вооруженные афганцы быстро обходят наши тыловые части и обозы. Люди и лошади разбегаются в панике, а Шестьдесят шестому приходится изогнуть линию, чтобы защищаться.
   – Другое ущелье? Никто из разведчиков не докладывал об этом! Значит, нам грозит окружение, а у Аюба от десяти до пятнадцати тысяч человек против наших тысячи девятисот солдат! – Бригадный генерал неожиданно замолкает. Только теперь до него доходит, что, возможно, лучи солнца не осветят победу Британии.
   – Пушки! – орет другой офицер, подъезжая к ним. – Во втором ущелье. Два артиллерийских орудия бьют по Шестьдесят шестому.
   После этого бригадного генерала Барроуза поражает страшная новость: левый фланг, состоящий из потрепанного Шестьдесят шестого полка, несет катастрофические потери; батарее Е бригады Б Королевской конной артиллерии приказывают дать еще по одному залпу, но, находясь впереди пехоты, она уже почти окружена. Маклейну в авангарде не удается отвести свои орудия, они достаются врагу, а он отступает под залпами, которые бьют с расстояния всего в пятнадцать – двадцать ярдов.
   – Нужно вернуть эти пушки! – рявкает бригадный генерал Барроуз.
   – Позвольте дать приказ Наттоллу провести кавалерийскую атаку на захваченные орудия, – предлагает Лич.
   Через несколько мгновений генерал наблюдает, как кавалеристы пробиваются сквозь завесу пыли в сторону окруженных афганцами орудий, но скоро атака захлебывается, и они отступают.
   Подъезжает Наттолл; его лицо сплошь в песке.
   – Атакуйте снова, – приказывает ему генерал.
   – Невозможно, сэр, – отвечает Наттолл.
   Генерал смотрит на облако пыли, заслоняющее поле боя:
   – Если новая атака невозможна, то и победа тоже.
   Наттолл встречается с ним взглядом, но ничего не говорит.
   К половине второго дня у гладкоствольных батарей заканчиваются снаряды и их отводят в главное ущелье для пополнения боеприпасов. Серьезно раненный Блэквуд тоже отходит в тыл, а с ним и тяжело раненный Фаувелл. Вражеские солдаты треплют бока доблестного Шестьдесят шестого.
   Через полтора часа бой закончен; широкая колонна британских солдат и сипаев, национальных отрядов индусов, устремляется на юг в сторону Кандагара, сопровождаемая конными афганцами, которые атакуют фланги.
   Поле боя усеяно телами – тысячи воинов Аюб-хана в национальной одежде, сотни британцев в форме. Тяжело раненные попадают к врагам-афганцам и умирают, прежде чем их успевают спасти. Отступление не только позорно, но и мучительно, поскольку отовсюду грозят пули афганских снайперов и ножи местных крестьян. Хаос перемешивает людей и животных.
   Среди них бредет ошеломленный и потрясенный лейтенант Гектор Маклейн. Этот человек провел много часов в сражении без отдыха, еды и питья. В сумерках Маклейн решается зайти в деревню в поисках самого главного – воды. Жители нападают на него и пятерых индийских солдат, взяв их в плен. Никто не замечает их пропажи.
   Среди несчастных бегущих людей находится и разведчик, известный как Кобра. Отступление кавалерии, которое захлестнуло лагерь, привело его в чувства после мощного удара по голове. Шатаясь, он направляется в ту же сторону, куда двигаются британские войска: на юг к Кандагару, шестьдесят миль через холмы и по горным перевалам.
   Кобра сомневается, что в своем нынешнем состоянии осилит такой маршрут, но он должен. Должен рассказать командованию о предательстве Тигра. Должен добраться до Кандагара. Должен сделать шаг одной ногой, потом другой, и еще раз…
   Он падает, чувствуя знакомую пыль на лице. Теперь он уже вдыхает песок, а не воздух, и может ощутить жаркое дрожание почвы от бегущих по земле раздора людей и животных-тяжеловозов. Сквозь семь покрывал пыли, собирающейся в алый шлейф закатного солнца, Кобра видит фигуру из лихорадочного сна, которая направляется к нему: это мужчина в форме, несущий кожаную сумку.
   Уже слишком поздно, хочет сказать Кобра, но его сухие, запекшиеся от жары губы почти не шевелятся. Человек с сумкой все ближе.

Глава третья
Вспоминая Афганистан

Лондон. Июнь 1889 года
   – Простите, Холмс?..
   – Надеюсь, мне не нужно извиняться за свою наблюдательность?
   – Пожалуй, следовало бы, раз вы способны без спросу проникать в мысли другого человека.
   – Значит, вы признаете?
   – Что признаю?
   – Афганистан, конечно.
   – Не то чтобы я представил, что вновь оказался на той неприветливой земле, но мои мысли, вероятно, устремились в том направлении. Не сомневаюсь, что вы скоро расскажете мне, как сумели их прочесть.
   Холмс откинулся в бархатном кресле с довольным видом:
   – А может, вы будете так любезны и сами объясните мне?
   – Не вижу смысла, ведь вы наверняка выбьете почву из-под моих скромных умозаключений, как обычно и поступаете, – проворчал я.
   – Что вы, Уотсон, не стоит недооценивать собственные способности. Подумайте, дружище! Ведь предполагается, что я прочел именно ваши мысли. Или опровергните мои умозаключения, или объясните их.
   Я оглядел слишком знакомую гостиную на Бейкер-стрит, стараясь восстановить ход мыслей, которые праздно блуждали у меня в голове, пока я смотрел через выступающее окно эркера на моросящий дождь пасмурного летнего дня.
   – Полагаю, – начал я, – я остановил взгляд на каком-то предмете, который меня и выдал.
   Однако на стенах гостиной не было ни одного сувенира, напоминавшего о днях, что я провел в качестве военного хирурга в Афганистане. Наберись я наглости, я бы сказал, что Холмс сентиментален. И уж во всяком случае он походил на запасливого хомяка, потому что его домашнюю обстановку заполняли вещи, ясно говорящие о профессии детектива-консультанта, и не последним среди них был пунктирный рисунок из дырок от пуль, которые изрешетили дальнюю стену в виде восхитительного вензеля «V. R.»[10].
   – В этих комнатах можно найти много предметов-улик, – с улыбкой произнес Холмс, наблюдая за мной. – К счастью, большинство из них уличают других, а не нас. Продолжайте.
   – Гм. – Куда точно я смотрел, когда Холмс прервал мои мечтания? В окно? Не совсем. Ага. – Фотография генерала Гордона привела вас к мысли об Афганистане, верно, Холмс?
   – Да неужели? Гордон вел кампанию в Китае и умер в Египте; и то и другое достаточно далеко от Афганистана, чтобы иметь очевидную связь.
   – Но все же я смутно припоминаю, что рассматривал расшитую золотом форму старика. Он, по крайней мере, представляет ту часть глобуса, где находится и Афганистан.
   – Очень хорошо, Уотсон, очень хорошо! Признаю, вы действительно любовались покойным генералом, а он является симпатичным объектом для наблюдения с этой его феской и орденскими звездами, украшающими восточный мундир. Но вы сами в первую очередь подсказали мне направление ваших мыслей.
   – Я ничего не говорил.
   – Нет, но вы рассеянно массировали левое плечо в том месте, где получили ранение при Майванде, что и стало причиной увольнения из армии. Эта сырость вас беспокоит?
   – Не столько сырость, сколько сухость ваших умозаключений, – пробормотал я, ерзая на стуле и только теперь понимая, что плечо действительно ноет, как и нога.
   Холмс быстро проследил за моим взглядом на ногу:
   – Вторая рана, Уотсон?
   Я неловко пошевелился, уязвленный назойливостью, которую редко ощущал в общении с Холмсом при всей его бесконечной и поразительной проницательности.
   – Всего лишь несчастливое сочетание сырого дня и определенного возраста, – сказал я, – обычное для обитателей нашего чудесного, но слишком туманного города. Тело затекло от сидения.
   – Вот как, – прокомментировал Холмс с вежливым скептицизмом терапевта, который слышит перечисление симптомов самим больным. – Без сомнения. Однако я и раньше видел, что вы бережете ногу.
   – Я был ранен в плечо, Холмс. Вы это знаете! И хирург, лечивший меня в Афганистане, тоже знает! Эта чепуха по поводу ноги – полная профанация, которую вы состряпали, чтобы потешить свою дедукцию. Я знаю, о чем думаю, и мне не требуется перевод находящегося рядом наблюдателя, даже самого блестящего.
   – Разумеется нет, дорогой друг, – покаянно пробормотал детектив. – Мне просто было любопытно, почему вы снова начали думать об Афганистане в последнее время. Очевидно, – натянуто закончил он, – я ошибся.
   Я не произнес больше ни слова. Дружба с Холмсом нечасто доводила меня до приступов раздражения, но сегодня был один из тех редких случаев. Нелепо было предполагать, что мне нравится вспоминать об Афганистане после серьезного ранения и долгого утомительного лечения – всего того, что мне пришлось перенести в тех несчастных местах.
   Раздробившая плечевую кость и разорвавшая подключичную артерию вражеская пуля должна была стать смертельной, если бы мой ординарец, Мюррей, не взвалил меня на вьючную лошадь и не домчал до британских позиций. Когда я уже поправлялся в индийском Пешаваре, меня свалил брюшной тиф. Несколько месяцев я балансировал на грани жизни и смерти. В 1881 году, когда от меня осталась только тень, я добрался домой в Англию на военном корабле «Оронт». Тот человек-тень и познакомился с Шерлоком Холмсом. Когда мы решили снять квартиру на двоих, я вряд ли догадывался, что меня ожидают непредвиденные изменения в жизни и что я стану свидетелем поразительных дедуктивных способностей своего нового друга. Но меня вовсе не радовало, когда его острый и неутомимый ум принимался за чтение моих мыслей.
   Однако, что касается Афганистана, на этот раз мой друг-детектив пошел по ложному следу. Я фактически забыл Афганистан. И даже если бы я не хотел его забыть, месяцы болезни с изматывающей лихорадкой стерли из памяти б́ольшую часть подробностей ранения и лечения столь тщательно, что даже обманули мистера Шерлока Холмса с его хваленой способностью к чтению мыслей.

Глава четвертая
Жемчуга и попугаи

   – Возможно, ты способен подражать безупречному французскому, – сурово произнесла я, – но считать не умеешь ни на одном языке. Здесь всего пять предметов.
   Отсвет рубинов, алмазов и жемчуга разжег аппетит в глазах-бусинках Казановы. К счастью, он сидел в клетке, иначе, как я подозревала, он тут же стащил бы одно из моих сокровищ.
   Попугай принялся топтаться по своей шершавой жердочке, тихо фыркая, а я вернулась к своим обязанностям, которые сама себе определила: перебирать фамильные драгоценности.
   Моя американская подруга Ирен Адлер Нортон обладала несколькими ценными украшениями, которые соответствовали ее несравненно прекрасной эпохе. В миланской опере она продемонстрировала публике эффектную перевязь от плеч до бедра от Тиффани, украшенную бриллиантами, а во время собственной свадьбы надела утерянный когда-то Бриллиантовый пояс королевы Марии-Антуанетты (скромно спрятанный под верхней юбкой), но не сохранила эти сказочные сокровища – то ли в силу бедности, то ли из-за безразличного отношения.
   В ее обтянутой гобеленом шкатулке для драгоценностей сияла довольно скромная россыпь ювелирных изделий, но каждая вещь имела свою историю. В дождливые дни я развлекалась, наводя лоск на собственные воспоминания и на украшения Ирен, потому что сама она никогда не заботилась о своем имуществе, даже о самом редком и ценном.
   Итак, передо мной блестели как обычные безделушки, так и настоящие сокровища. Среди них был и один выдающийся экземпляр – бриллиант двадцати пяти карат, единственный, который Ирен сохранила из утраченного и затем найденного ею драгоценного пояса французской королевы длиной до пола. Следующим по ценности предметом было, без сомнения, разложенное на бархате бриллиантовое колье. Оно являлось проявлением благодарности Чарльза Льюиса Тиффани, известного во всем мире американского ювелира, которому Ирен продала Бриллиантовый пояс королевы, после того как увела его из-под весьма выдающегося носа консультирующего детектива Шерлока Холмса с Бейкер-стрит.
   А сейчас передо мной сияла, словно гигантская капля росы, весьма ценная вещица, купленная у Тиффани; пусть она была скромной по цене и исполнению, но являлась первым подарком моей подруге от ее будущего мужа, адвоката Годфри Нортона, который проявил точность законника, когда под воздействием романтических чувств выбрал идеальный символ для Ирен: усыпанный бриллиантами ключ, который пересекался со столь же сияющим скрипичным ключом на манер скрещенных шпаг.
   «Загадки и музыка. – Я до сих пор слышала, как Годфри произносит эти слова с легкой серьезностью, которая ему так шла. – Вот лейтмотив твоей жизни, моя дорогая Ирен».
   Боюсь, музыка отошла на задний план, когда примадонне пришлось покинуть Пражскую национальную оперу и жить инкогнито в Париже после истории с фотографией короля Богемии, не забывая о возможном преследовании со стороны Шерлока Холмса. Загадки тоже оказались весьма недолговечной забавой.
   Я поместила двойной ключ на болотно-зеленый бархат в шкатулку для драгоценностей и принялась за другой предмет. Здесь, как в Музее восковых фигур, наиболее ужасные экспонаты вызывали самое сильное восхищение. Я взяла яркую, кроваво-красную рубиновую брошь в форме пятиконечной звезды. Она лежала у меня на ладони, словно стигмата, – знак принадлежности, единственный дар, который Ирен приняла от Вильгельма Готтсрейха Сигизмунда фон Ормштейна, короля Богемии. Он предполагал, что брошь станет утешительным призом для Ирен, когда из потенциальной королевской невесты она неизбежно превратится в королевскую любовницу после его восшествия на престол, последовавшего за смертью отца Вилли. Ирен отказывалась от всех драгоценностей во время их отношений, но приняла этот последний ядовитый символ предательства короля и бежала со мной на другой край Европы.
   Желая получить фотографию, на которой они были сняты вместе и которую Ирен забрала с собой как гарант безопасности, король Вилли проследил ее до Лондона. Когда его головорезам не удалось преодолеть броню ее холодного ума, он нанял Шерлока Холмса, чтобы достать фотографию, но даже это ему не помогло. Свежеотполированная ветошью рубиновая брошь блестела, как капельки крови, и я бросила ее на бархатную подложку с неожиданным отвращением.
   На декоративном шарфе из валенсийского кружева моего внимания ожидал другой предмет, который был противен не по ассоциациям, а по исполнению. Это была работа сына Чарльза Тиффани, Луи, представляющая собой причудливое морское чудище неизвестного происхождения, усыпанное жемчугом. Ирен настаивала, что брошь уникальна и однажды будет стоить целое состояние, но ей всегда и во всех ситуациях был присущ оптимизм. Я же испытывала страшное искушение «утратить» уродливую вещицу во время одной из регулярных чисток. Уверена, мир немногое потерял бы без этой мерзкой эмалевой побрякушки.
   Вероятно, наибольшее содрогание среди сувениров Ирен вызывало у меня простое обручальное кольцо из золота, имевшее отношение к тому дню, когда мы с ней впервые встретились в 1881 году. Она получила его из рук человека, которого я никогда не забуду: Джефферсона Хоупа, американца, везшего нас в кэбе в нашу первую совместную поездку. После серьезного сердечного приступа по дороге к убогому жилью Ирен в Сефрен-Хилл бедняга открылся нам, поведав историю вероломства, произошедшую в соляной пустыне на просторах Америки. Речь в ней шла о женщине, которую предали, и о мести, на которую потребовалось почти два десятилетия. Тот человек был убийцей, но его жертвами стали настоящие злодеи, а Ирен он подарил кольцо своей трагически погибшей возлюбленной Люси.
   Через несколько дней после той драматической встречи мы прочли о его поимке в квартире мистера Шерлока Холмса, детектива-любителя. Мы больше не видели мистера Джефферсона Хоупа. Вскоре после ареста полицией он умер. Мистер Шерлок Холмс действительно показал себя в том деле.
   И все-таки Ирен удалось разрушить планы бесподобного детектива и короля Богемии в деле с фотографией и – о чем они и не догадывались – с Бриллиантовым поясом. Она обручилась и бежала во Францию с куда более достойным, чем король, мужчиной, своим мужем Годфри, а также с поясом и фотографией – и, что еще важнее, с незапятнанными достоинством и честью.
   Теперь французская деревушка Нёйи близ Парижа стала домом для молодоженов. И я, Пенелопа Хаксли, бывшая компаньонка Ирен и машинистка Годфри, присоединилась к ним. Конечно, здесь Годфри потребовался секретарь, чтобы вести его корреспонденцию по международному праву. Приехав во Францию прошлым летом, я усовершенствовала свой письменный французский, но все еще ошибалась в произношении при разговоре.
   Меня, осиротевшую незамужнюю дочь приходского священника слегка за тридцать, должен был бы устраивать такой образ жизни: блаженствовать, оттачивая пунктуацию Годфри и полируя драгоценности Ирен. Человеку моего социального положения не следует ожидать особенно шикарного времяпровождения, хотя моя дружба сначала с Ирен, а теперь с обоими супругами Нортон, к сожалению, вовлекала меня время от времени в таинственные дела или запутанные ситуации. На самом деле, если бы не мои благоразумные советы во многих случаях, мои добрые друзья могли бы и не находиться теперь здесь, наслаждаясь беззаботной жизнью после продажи королевских бриллиантов. Однако они и за границей оставались весьма импульсивной парочкой, даже обычно спокойный Годфри, особенно если рядом маячила какая-нибудь загадка.
   К счастью, после дела Монпансье – которое началось с утопленника на столе в доме Брэма Стокера[11] в лондонском Челси несколько лет назад, а закончилось предательством и потерянным сокровищем в Монако, – все было тихо. Впрочем, то дело было раскрыто прошлой осенью, а 1889 год уже наполовину прошел, и, к счастью, на горизонте не наблюдалось никаких признаков нового запутанного расследования. И нынче я, словно праздный матрос, полирующий латунь, наводила лоск на реликвии, оставшиеся от предыдущих приключений, и в тайне надеялась, что они станут последними в своем роде. Для уважаемой супружеской пары существуют более приличные занятия, чем вмешиваться в чужие дела, особенно если таковые касаются краж, убийств, незаконных отношений и других еще более отвратительных вопросов.
   Тихо клокоча в горле согласными и гласными за моей спиной, Казанова покивал красно-зеленой головкой в знак согласия и обратил жадный взор на осьминога от Тиффани, щелкая большим желтым клювом. Раньше я не задумывалась о подобной возможности и, перестав полировать, принялась смаковать восхитительную перспективу – конечно, сугубо теоретическую, – убить, так сказать, двух зайцев одним камнем, скормив отвратительную брошь столь же мерзкой птице.

Глава пятая
Чужой в раю

   Ирен сразу замерла, отщипнула кусочек и протянула его пичуге, положив на ладонь, как на тарелку. Птичка схватила угощение и перелетела на булыжную мостовую, чтобы насладиться лакомством.
   – Да уж, Ирен, – сказал Годфри, смеясь, – я знаю, что ты слишком долго ничем не занималась, поэтому применяешь свои чары, выманивая птиц из зарослей каштана. Тебе требуется более увлекательная игра.
   В отличие от птицы, Ирен не столь легко поддавалась на приманки – она лишь улыбнулась и смахнула крошки пирожного с юбки.
   Хотя Париж стоял покрытый пеленой не по сезону серого неба, Ирен цвела, как голландский тюльпан, в своем костюме из новой ткани «буффало ред» – эффектный темный цвет щедро оттенял высокий ворот, баску, пояс и переднюю часть юбки с завитушками в стиле рококо из черного шнура и бисера. Фетровая шляпа того же красного цвета со страусовыми перьями и черной бархатной лентой возвышалась на каштановых с рыжим отливом волосах и придавала подруге сходство с корольком, чье дерзкое любопытство сочеталось с трогательной надеждой, если не с откровенной жадностью.
   – Ты же не хочешь сказать, Годфри, – спросила она с затаенным нетерпением, – что среди своих чрезвычайно скучных деловых документов нашел какую-нибудь загадку, которую я могла бы разгадать?
   – Боюсь, мой шкаф пуст, – произнес адвокат, поспешно отпивая черный кофе, к которому пристрастился после знакомства с Ирен.
   Годфри тоже выглядел весьма debonair[12], как говорят французы: на нем был блестящий цилиндр и костюм для прогулок, в руке – трость из ротанга. Окружающие не всегда замечали, насколько Годфри привлекателен, потому что красота и стиль Ирен по-королевски поглощали все внимание публики. Ее неизменно окружал ореол оперной дивы, которой она когда-то и являлась, а ее уверенность в себе и интеллект были поразительными чертами для женщины.
   Неудивительно, что все взгляды посетителей небольшого уличного кафе в могучей тени собора Парижской Богоматери были прикованы к очаровательной пантомиме – кормлению маленького коричневого королька, который снова пристроился за ее плечом, чтобы попросить добавки.
   Говоря о маленьких коричневых корольках, пожалуй, мне следует упомянуть о собственном статусе и наряде в конце июня 1889 года. Тогда моя привычка все записывать в дневник меня не подвела, и к вечеру стало ясно, что тот день оказался просто удивительным, если не сказать большего. Утром, однако, я совершенно не подозревала о грядущих событиях и была одета в коричневый костюм для прогулок из шотландки, отделанный замшевыми манжетами и воротничком. Шляпку из бархатистого фетра украшал плюмаж из страусовых хохолков в оттенках от светлого до темно-коричневого, как плохой кофе, разбавленный разным количеством сливок. Шляпа была куплена в Париже по указанию Ирен, несмотря на мои опасения по поводу излишней фривольности фасона. Впрочем, не стоило беспокоиться: я могла бы напялить алые атласные шаровары и рубаху из дерюги, и на меня никто не обратил бы внимания в компании Ирен.
   К счастью, я никогда не страдала от такой женской слабости, как жажда внимания к собственной персоне, а красота Ирен была столь очевидна, что конкуренция не имела смысла, поэтому мы составляли идеальную пару. Я уже давно привыкла к такому положению вещей и даже испытывала облегчение, что окружающие меня не замечают на фоне моей потрясающей спутницы.
   Ирен требовался не просто слуга, который стоит в сторонке и ожидает указаний, но компаньон, который сидит рядом и все подробно записывает, – таковой и была моя вынужденная роль в наших предыдущих авантюрах, например, в побеге от короля Богемии, неприятном инциденте с утонувшим моряком, приключениях наследницы с татуировкой и в других навязчивых загадках, которые слетались к Ирен, будто… будто корольки Парижа.
   – Ты задумчива, моя дорогая Нелл. – Годфри наклонился в мою сторону, прищурив серо-стальные, как сегодняшнее небо Парижа, глаза. – Без сомнения, тебя тревожит вероятность, что Ирен найдет новое таинственное дело для расследования. Впрочем, здесь от подобных скандалов тебя хранит святая тень собора Парижской Богоматери.
   – Действительно, святая, – признала я, – но излишне вычурная на мой протестантский вкус. – Я посмотрела на гаргульи, ухмыляющиеся с выступающих парапетов, что венчали громадину собора на другой стороне улицы. Вне всяких сомнений, эти древние каменные стражи куда успешнее отгоняли демонов, чем я охраняла Ирен от искушения тайной.
   Мой взгляд опустился на землю и на половину населения Парижа, вышедшую на воскресную прогулку в своих лучших нарядах, а потом остановился на убогой фигуре – смуглом мужчине с бородой в балахоне и синем тюрбане, который, вероятно, материализовался сам собой, как Мефистофель в истории про Фауста. Не в моих привычках глазеть на менее удачливых или, возможно, весьма опасных особей, но было ясно, что это… существо смотрит на нашу троицу.
   – Годфри…
   – Да? – Взгляд адвоката оторвался от Ирен и жадной маленькой птички.
   – Там человек…
   – На улицах Парижа они встречаются, причем в довольно большом количестве.
   – Он за нами наблюдает.
   Годфри печально улыбнулся:
   – Используя множественное число, ты великодушна, Нелл, но не точна. Наверняка он наблюдает за Ирен. Большинство мужчин именно так и поступает.
   – Ты относишься к подобным вещам чрезвычайно разумно, Годфри. Без сомнения, хладнокровие необходимо в зале суда. Но этот субъект – правда, я смотрела на него недолго, не желая, чтобы у него возникли иллюзии насчет причины моего интереса, – выглядит очень свирепо. Он совсем не похож на джентльмена-христианина!
   Годфри огляделся с той восхитительной сдержанностью, которой Ирен обычно ожидает от меня, хоть и безуспешно.
   – Ага, вижу, – кивнул он. – Восточный мужчина с бородой, то ли нищий, то ли разбойник, но, без сомнения, в твоих глазах он безбожник. Однако Париж – это перекресток Европы, и люди всех рас свободно устремляются сюда.
   – Но не для того, чтобы глазеть на нас! Пусть даже на одного из нас. Меня это очень беспокоит.
   – Он наверняка сейчас уйдет. И мы тоже можем отправляться. – Годфри взял трость и наклонился к супруге, которая слишком увлеклась кормлением необычно ручного королька. – Думаю, нам уже пора, – тихо предложил он.
   Ирен встала, потом начала надевать свои стильные, но слишком уж эффектные черные перчатки, подходящие разве что для траура:
   – Я была невнимательна к тебе, дорогой? Ужасно сожалею. У меня возник вопрос: понравится ли Казанове этот малыш в качестве соседа… хотя, боюсь, Люциферу он точно понравится!
   Люцифером звали черного персидского кота, которого Ирен преподнесла мне в подарок, когда я приехала в Париж в прошлом августе. Он был большим и ленивым, и, несмотря на мою неприязнь к кошкам, частенько лежал поперек моего дневника, когда я писала, или устраивался у меня на коленях, когда я пыталась заниматься какими-нибудь домашними делами, например вязанием, которое безжалостно рвали его зловредные когти.
   – Нам в самом деле лучше уйти, – произнесла я, беря сумку. – Вот в чем проблема так называемых «романтичных» уличных кафе в Париже: они представляют собой аквариум для акул, которые рыскают по улицам в поисках добычи. Годфри, тот негодяй не двигается с места. Между прочим, теперь он направляется к нам. Поторопитесь!
   – Что? – Ирен вышла из своей задумчивости и начала оглядываться так, как всегда советует делать мне: ничего не упуская и все подмечая.
   – Скорее, Ирен! Ты опять привлекла внимание какого-то отталкивающего субъекта. Не хочу, чтобы воскресенье было испорчено непристойным происшествием. Я так и знала, что приезд в Париж был ошибкой.
   Ирен мгновенно выделила из толпы того человека, чье поведение так меня взволновало:
   – Да это просто какой-то бедный бродяга-иностранец, Нелл.
   – Какой-то иностранный жулик, который, без сомнения, планирует сделать беднее нас самих. Я тебя прошу, Ирен! Неужели нельзя хоть раз не втягивать нас в публичный скандал? Достаточно сделать всего шаг в сторону Левого берега, и нас подберет экипаж – тогда есть надежда, что прогулка завершится вполне приятно и ничто не омрачит этот день.
   – Ладно, как скажешь. – Ирен взяла Годфри под руку, глядя на меня со снисходительной улыбкой, но она двигалась слишком медленно, и я боялась, что наблюдающему за нами дикарю хватит времени добраться до нас и совершить то, что, очевидно, было у него на уме: воззвать к нашему милосердию, потребовать денег или оскорбить нас какой-нибудь безумной выходкой.
   Годфри предложил мне другую руку, я уцепилась за нее, и мы устремились к тротуару, лавируя между столиками. Большинство прохожих выглядели вполне прилично с точки зрения следования моде. Рядом с синим тюрбаном, который я не выпускала из виду, проплывали нарядные цилиндры; затем мимо нашего соглядатая, не подозревая о его отвратительной натуре, проскользнула высокая блондинка в золотистых соболиных мехах, украшающих подол и плечи ее наряда. Воистину Париж принимает всех и каждого. Мы повернули направо, чтобы укрыться от шпионящих глаз, начали переходить улицу и вынуждены были остановиться, потому что торговец фруктами тащил перед нами свою благоухающую тележку.
   Никаких шагов у нас за спиной я не слышала, но ощущала настолько настоятельную необходимость поторопиться, что впилась пальцами в руку Годфри.
   – Ну же, Нелл, – произнес он, успокаивая меня улыбкой, – ты действительно разволновалась.
   – Еще бы. Пожалуйста, давай поскорее уведем Ирен, прежде чем…
   Лопатками я чуяла присутствие неведомой силы позади нас. Мелькнул золотисто-рыжий мех соболя, пахн́уло дурманящими иностранными духами – странно, такая модно одетая леди и без спутника… и тут же за моей спиной выросла другая фигура – на нас чуть не налетел загадочный незнакомец! Наша троица развернулась одновременно, хотя по разным причинам: Ирен почуяла нечто новое; Годфри был намерен защитить своих спутниц от назойливого субъекта; я же ясно понимала, что судьба в столь нелепом обличье вот-вот поймает Ирен – а заодно и нас с Годфри – в свои сети и втянет в новую опасную загадку.
   Перед нами стоял именно тот человек, который заставил меня так сильно нервничать. У возмутителя спокойствия были коричневато-ореховая кожа и худощавое лицо; стройная фигура скрывалась под одеждами, которые представляли собой смешение европейских и восточных лохмотьев.
   Вот видите! Я чуть не прокричала это вслух с уверенностью в своей правоте всем воскресным прохожим. Видите? Опять начинается: тайны и всяческие непристойности привлекают Ирен с той же неизбежностью, как магнит притягивает металл.
   Подойдя поближе, человек уставился на нас, не веря своим глазам, которые – как ни странно – были на оттенок светлее его чужеземного смуглого лица. Он нетвердо стоял на ногах, сузив светло-карие глаза и с дурацким выражением глядя на меня, а потом произнес на чистейшем английском обитателя лондонского Челси:
   – Это и впрямь мисс Хаксли. – И тут же рухнул на булыжники мостовой, как мешок с картошкой.
   Ирен воззрилась на меня вопросительно и даже осуждающе.
   – Я тут ни при чем! – Глядя на лежащего без сознания мужчину, я могла только повторять и без того очевидную истину. – Не могу вообразить, откуда ему известно мое имя, но я совершенно точно не знаю этого человека, никогда не знала и никогда не видела…
   – Он тебя видел, – прервала меня подруга. – Он тебя видел, и ему не верилось, что он тебя узнал.
   – Это чувство взаимно, – пробормотала я, замечая, что вокруг нас собираются зеваки. – Говорю же, я никогда раньше не видела этого мужчину и, надеюсь, больше не увижу.
   Годфри склонился, чтобы осмотреть субъекта, а тем временем к нам бежал официант из кафе со стаканом красного вина. Вера французов в исцеляющую силу алкоголя соперничает только с их убежденностью в собственном культурном превосходстве. Б́ольшая часть мерзкой алой жидкости попала на рубаху с грубой вышивкой, а не в рот мужчины, но такое кровавое крещение привело его в чувство: веки у него задрожали.
   – Мисс Хаксли, – пробормотал он, будто во сне.
   Я в изумлении сделала шаг назад, закрыв ладонями моментально пересохший рот:
   – Я никогда не встречала этого человека, клянусь.
   Одно мгновение Ирен смотрела на лежащего мужчину со смесью некоторого уважения и крайней подозрительности; она могла быть нежнейшей из женщин, когда ее что-то трогало за душу, но фальшивой слабостью ее было не обмануть. Затем подруга обратилась сухим тоном ко мне:
   – Хотя ты гордишься строгим соблюдением Священного Писания, Нелл, не обязательно следовать примеру из Нового Завета и трижды отрекаться от своего знакомого. Что бы ни хранила твоя память о ваших отношениях, этот… э… джентльмен явно знает тебя и твое имя. А поскольку он не в себе…
   – Это притворство! – перебила я; щеки у меня горели от возмущения тем вниманием, которое наглый бродяга привлек к моей невинной персоне.
   – Притворство вполне может оказаться настоящей болезнью. – Ирен повернулась к Годфри, ожидая отчета о состоянии незнакомца.
   – Я не специалист в медицине, – сказал адвокат, взглянув на нас снизу вверх с серьезным выражением на лице, – но мне кажется, ему действительно плохо.
   Ирен энергично кивнула; страусовые перья на шляпке всколыхнулись при этом движении.
   – Значит, мы возьмем его с собой в Нёйи. Он поместится в нашем экипаже, если ты сядешь рядом с нашим кучером Андре, – объявила она Годфри. Затем ехидно улыбнулась в мою сторону: – Или, возможно, Нелл предпочитает ехать с возницей, а не с нашим таинственным подопечным?
   Я почувствовала, что горло будто забито ватой, но мне удалось заговорить.
   – Если ты желаешь играть в доброго самаритянина с этим господином, который совершенно мне не знаком, – подчеркнула я, – то я ни в коем случае не стану вмешиваться. Но никогда не соглашусь на такую недопустимую вольность, как поездка рядом с кучером.
   – Вот и отлично, – отозвалась Ирен. – Я знала, что могу положиться на тебя, Нелл, и ты сделаешь правильный выбор. Годфри, позаботься о бедняге, пока мы с Нелл ищем экипаж. Хорошенько охраняй его. – Дав столь загадочные указания, Ирен взяла меня за локоть, и мы направились в толпу, заполняющую пространство перед огромным каменным собором.

   – Париж – несчастливый город для нас, – угрюмо проворчала я, когда Годфри спустился по узкой лестнице нашего коттеджа в Нёйи, после того как помог кучеру поместить нашего загадочного больного в спальню наверху.
   Годфри нахмурился при виде ромашкового чая, который наша горничная Софи заварила по моей просьбе, и вместо того направился к графину с шерри. Он вернулся с наполовину полным стаканом и с поклоном протянул его мне:
   – Полезно для желудка. Сегодня был день потрясений.
   Я практически не употребляю алкогольные напитки, но горло по-прежнему было пересохшим, поэтому я проглотила немного жидкости, что оказало на меня столь сильное действие, как если бы я отпила из флакона с духами, которые Ирен держит на своем туалетном столике.
   – Возможно, он заразился какой-то смертельной восточной болезнью, – пробормотала я.
   – Не исключено, – согласился Годфри. – Но мы вынуждены ему доверять из-за его знакомства с тобой.
   – Вовсе не должны! Я же говорила Ирен, что не знаю…
   На лестнице раздались шаги. Я замерла, готовая к очередному напоминанию Ирен, что несчастный мужчина меня знает, хоть я его и не помню. Однако в коридоре появилась наша упитанная служанка.
   – Тебе нужна помощь? – спросил ее Годфри на беглом французском, который я только недавно стала хорошо понимать. – Андре поехал в деревню за доктором Мерсенне.
   – Non, Monsieur[13], – ответила Софи, добавив – если я правильно ее поняла, – что мадам Нортон сама справится и разденет мужчину.
   Я повернулась к Годфри, как разгневанная гусыня: меня настолько переполняло возмущение, что я могла только шипеть, не веря своим ушам.
   – Нет-нет, Нелл, – успокоил меня Нортон. – Мы с Андре сами раздели его, чтобы уложить в постель. Ирен лишь пытается найти в его вещах какую-нибудь подсказку.
   – Еще хуже! Одежда может быть заражена, инфицирована…
   – Достаточно чистая, хотя немного поношенная, – раздался жизнерадостный, перекрывающий все голос Ирен у подножия лестницы. Она влетела в гостиную; глаза сияли, как от настойки белладонны, хотя дело было исключительно в ее любопытстве, а не в препаратах. – Вот это головоломка, – добавила она со счастливым видом, опускаясь на подлокотник обитого ситцем кресла Годфри. – Его восточная верхняя одежда скрывает европейское нижнее белье, а тело загорело до пояса, хотя ноги бледнее рыбьего брюшка.
   – Ирен! – слабо запротестовала я.
   – Прости, Нелл. – В голосе подруги звучало искреннее раскаяние. – Я не должна была произносить столь смелое выражение, как «рыбье брюшко».
   – Вот ты надо мной насмехаешься, а между прочим, твой интерес к состоянию тел странных джентльменов до сегодняшнего дня в основном касался трупов.
   – И очередной труп все еще может остаться у нас на руках, – заметил Годфри несколько мрачно.
   – Этот человек может… умереть?
   – Не нужно расстраиваться, Нелл, – поддела Ирен, – ведь ты его не знаешь.
   – Это не означает, что я желаю ему смерти, кем бы он ни являлся. Возможно, у него трагическая судьба… возможно, его изгнали с родины, когда он был ребенком. Он мог заразиться страшной болезнью, проповедуя слово Божье в дальних уголках Китая.
   – Нелл права в одном, – обратился Годфри к Ирен, – это выглядит как заморская лихорадка. Надеюсь, доктор Мерсенне знаком с подобными заболеваниями.
   Ирен кивнула с таким же мрачным видом:
   – Я тоже надеюсь, что доктор Мерсенне сумеет диагностировать заметный след от укола на его правом плече.
   – Укус какого-то огромного экзотического паука? – предположила я.
   – Больше похоже на укол огромной экзотической иглы, – возразила подруга.
   – Иглы? Ты про шприц? Значит, его уже лечил доктор.
   Ирен наклонилась и подняла мой почти нетронутый стакан с шерри с инкрустированного столика, где он стоял.
   – Я так не думаю. – Она сделала глоток, размышляя вслух: – Я считаю, у нас на руках может оказаться смертельно больной человек, который заболел совсем недавно, поэтому даже сам об этом не знал.
   – Насколько недавно? – спросила я, недоумевая.
   – Когда он остановился на улице у кафе, чтобы посмотреть на нас. На самом деле я считаю, что он «заболел», потому что узнал кое-кого.
   – Кого… кое-кого?
   Ирен подняла мой стакан за мое же здоровье:
   – Тебя, моя дорогая Нелл. Я должна тебя поздравить: ты привела самую аппетитную и, вероятно, опасную тайну прямо к моему порогу. – Она бросила на Годфри беззастенчиво-торжествующий взгляд: – К нашему общему порогу, мой дорогой. Теперь нужно постараться, чтобы наш гость остался жив, и узнать, кто пытается его убить и почему. И еще мы должны разобраться, почему наша великолепная Нелл с ее документальной памятью не узнаёт мужчину, который помнит ее так живо, что минувшие годы и, очевидно, дальние переезды не позволили ему обмануться даже на грани потери сознания.
   – Он выглядит не совсем прилично, – запротестовала я, пытаясь объяснить, почему не следует ожидать, что мне запомнится такой человек.
   – Это, – сурово заявила Ирен, – тебя не извиняет.

Глава шестая
Ядовитое прошлое

   В случае с Луизой наличие дорогого браслета на ее запястье послужило достаточной рекомендацией. А вот незнакомец в тюрбане мог представить в качестве личных вещей лишь европейское белье – по словам Ирен, – хотя оно вряд ли способно служить рекомендацией в приличном обществе.
   Однако я и сама ощущала нетерпение, которое сопутствует кризисной ситуации. Мое беспокойство усиливалось от того волнующего факта, что мужчина, похоже, действительно был мне знаком – или, вернее, узнал меня. Предположение Ирен, что на человека незаметно напали прямо у нас на глазах – или за спиной, если говорить точнее, – вызывало еще большее беспокойство. Отсюда следовало, что сия неудобная персона не исчезнет из нашей жизни так же быстро, как появилась, – по крайней мере, пока Ирен не удовлетворит свое любопытство, выяснив личность гостя и причину тайного нападения на него.
   Здесь необходимо включить архитектурное примечание. Хотя дом в Нёйи мы обычно называли коттеджем, он отнюдь не являлся тем убогим приземистым жилищем, которые в большом количестве можно найти в английской провинции. Наш коттедж представлял собой двухэтажную, несколько хаотичную постройку – как любое здание, в котором соединились черты прошедших веков. Здесь имелись узкие лестницы, низкие дверные косяки и полы, покрытые плиткой, камнем или широкими деревянными половицами. В доме было множество мансард и неожиданных укромных уголков возле окон, а кухня представляла собой жуткое помещение с каменным полом, напоминающее камеры пыток испанской инквизиции и заполненное коваными железными крюками вокруг массивной жаровни в человеческий рост, идеально подходящей для приготовления свиньи на вертеле. Многочисленные спальни гнездились наверху под оцинкованной черепицей крышей. Все здание в целом доказывало французскую способность сочетать громоздкость и уют. Должна признать, что находила это разумным.
   Итак, у нас было достаточно места для любого неприкаянного негодяя, которому посчастливилось попасться на пути Ирен и вызвать ее любопытство. Я тоже испытывала некоторый интерес, хотя подруга часто обвиняла меня в том, что я бываю ленивее Люцифера после его гастрономических визитов в окрестные поля, но я держала себя в руках, несмотря на избыток суеты и хлопот.
   Наконец мое терпение было вознаграждено. На старой лестнице раздалась череда шагов – сначала спустился доктор, а потом мои друзья. Я демонстративно погрузилась в «Лондон иллюстрейтед ньюс».
   – Очень необычный случай, – объявил доктор Мерсенне. – Вы правы насчет следа от укола, мадам Нортон, но его произвели не обычной медицинской иглой. Подкожная игла, даже самая тонкая, всегда полая, а инструмент, которым укололи руку нашего друга, полым не был. Более того, он оторвал приличный кусочек живой плоти. Весьма грубая и неумелая работа. Мадемуазель.
   Доктор Мерсенне кивнул мне, а Годфри пригласил его устроиться в обитом ситцем кресле и предложил стакан бренди. Я еще не встречала врача, который отказался бы от выпивки, а уж французы тем более не были исключением.
   – К тому же, – продолжил доктор, когда Годфри и Ирен расселись перед ним, как внимательные ученики, – зачем колоть человека острым предметом, если не для инъекции инородной жидкостью? Чтобы привлечь его внимание?
   – Его внимание уже было полностью сосредоточено на одной персоне из нашей компании, – заметила Ирен. – Так вы уверены, что нашему гостю не ввели недавно дозу яда?
   – Как я могу быть уверен, пока несчастный не умер? – Доктор долго и непринужденно смеялся над собственной шуткой. – Ваши английские врачи, – наконец сказал он, как и все остальные, делая ложное заключение, что раз Ирен замужем за англичанином и подруга ее англичанка, то и она сама из Британии, а не из Америки, – вероятно, определили бы диагноз с помощью более серьезных инструментов, но я полагаю, что человек страдает от хронической лихорадки, которой заразился на Индийском субконтиненте.
   – Индия. – Годфри сощурился и соединил пальцы домиком в любимом жесте адвокатов. – Его одежда, безусловно, указывает как раз на ту часть глобуса.
   – Я не видел его одетым. – Доктор допил бренди и поднялся, снова держа в руке свой потрепанный черный саквояж. – Но его цвет лица говорит о многих годах, проведенных в чужом климате, если он действительно англичанин, как вы предполагаете.
   – Он обратился к нам по-английски, – подтвердила Ирен, – или, вернее, он обратился к мадемуазель Хаксли на этом языке. Произношение было идеальным.
   – Как и ваше французское произношение, мадам, – галантно произнес доктор Мерсенне с поклоном, который мне показался слишком низким и долгим.
   – И то верно. – Годфри повел доктора к выходу, поясняя: – Внешность бывает обманчива, как и восприятие на слух. – Вскоре оба уже оказались около парадной двери.
   – Итак? – спросила я Ирен. – Яд или лихорадка; будет он жить или умрет? Как большинство врачей, доктор Мерсенне ничего не объяснил.
   Ирен улыбнулась мне сквозь завесу дыма – она выглядела, как заклинательница змей, вызывающая духов.
   – Возможно, он страдает и от лихорадки, и от яда. У врачей так мало воображения. Судя по моим наблюдениям, ранке от укола вполне соответствует по размеру любая шляпная булавка из десятка тех, что имеются в моем арсенале. Или в твоем.
   – Шляпная булавка?
   – Не нужно скептицизма, дорогая Нелл. Во многих случаях я успешно использовала шляпные булавки для защиты. Семь – десять дюймов заостренной стали не стоит недооценивать, особенно если опустить кончик в токсичное вещество. Шляпные булавки – все равно что миниатюрные рапиры, и часто лучшая защита для женщины. Почему бы не использовать их для нападения на мужчину?
   – Никогда не рассматривала шляпную булавку как смертельное оружие, – призналась я, – но ведь я смотрю на мир невинным взором дочки священника. – При этом заявлении Люцифер сузил свои изумрудные глаза и запрыгнул мне на колени, где победно забил хвостом. – Почему этой твари обязательно тереться о мою юбку?
   – Вероятно, невинные дочки священника столь же привлекательны для котов, как и для таинственных незнакомцев.
   – Ну ясно, ты все никак не успокоишься! – вспылила я. – А ведь так и не сказала мне, выживет он или умрет.
   – Я знаю не больше доктора Мерсенне, Нелл. – Ирен затянулась сигаретой, затем поднялась и улыбнулась мне, глядя сверху вниз: – Но одно я знаю точно: смуглый джентльмен наверху нуждается в постоянном внимании. Нам придется ухаживать за ним по очереди – тебе, Софи и мне.
   – Я тоже могу подежурить, – сообщил Годфри, который проводил доктора и вернулся. – Кто пойдет первым?
   Они стояли передо мной плечом к плечу, мои прекрасные друзья, и ласково смотрели на меня.
   – Вероятно, сначала Нелл, – наконец предложила Ирен. – В конце концов, человек обращался к ней.
   Невольно я так резко вскочила, что Люцифер свалился на пол с яростным шипением. На этот звук эхом отозвался из клетки попугай Казанова, но никакой шум не мог заглушить океанского шквала моего внутреннего смятения.

   Комната больного всегда напоминает мне всенощную, на которую еще никто не пришел. Печаль от близкого соседства с болезнью, без сомнения, обусловлена моим прошлым дочери священника. С ранних лет я старалась быть полезной отцу и его пастве, и забота о страждущих являлась одним из дел, которое мог выполнять ребенок.
   Стоило лишь задернуть шторы при дневном свете и расстелить постель, как наша веселая спаленка наверху приобрела слегка зловещий вид. Керосиновая лампа на комоде струила мягкий свет, которого едва хватало, чтобы различить фигуру лежащего в кровати.
   – Он выглядит совсем по-другому, – пробормотала я, на всякий случай держась на расстоянии.
   – Восхитительная личность, – произнесла Ирен; в ее голосе затрепетали драматические нотки.
   – Как ты можешь судить? Ты ровным счетом ничего о нем не знаешь.
   Ее глаза янтарно-карего цвета заискрились.
   – Именно это и делает его восхитительным. Теории, дорогая Нелл, завораживают куда больше, чем точная информация. Что ты думаешь о нем сейчас?
   – А он не?..
   – Очнется? Не могу сказать. На данный момент он спокоен. Можешь изучать его без помех.
   – Хорошо бы Годфри был…
   – Лучше обойдемся без Годфри.
   – Почему?
   Ирен бросила на меня испытующий взгляд:
   – Возможно, тебе захочется уединения, когда ты выяснишь, кто он такой.
   – Ты же здесь, разве нет? И я не хочу уединения, я хочу безопасности. Ты действительно считаешь, что я знаю этого мужчину?
   – Нет… пока.
   Я демонстративно вздохнула и уставилась на нашего весьма обременительного гостя. Его профиль резко выделялся на белоснежных простынях, будто нарисованный углем на холсте. Даже недомогание не добавило бледности коже чайного цвета. Однако измученные черты лица отличались благородной лепкой, а на голове, освобожденной от тюрбана, обнаружились волосы более светлого, чем борода, каштанового оттенка с сединой на висках.
   Подойдя ближе, я поняла, что не могу определить его возраст. Вероятно, из-за чрезвычайной худобы он выглядел старше. Естественно, его кожа так загорела на солнце, что от внешних углов глаз веером пролегли глубокие морщины.
   Он застонал, и я так резко отшатнулась, что юбка с шуршанием хлестнула по туфлям, как задернутый театральный занавес по полу сцены. Сердце билось в таком ритме, что я едва не задыхалась.
   – Он не кусается, Нелл. Совсем наоборот: Софи не удалось втолкнуть в него даже ложечку лукового супа-пюре.
   – Лукового супа-пюре! Вряд ли стоит винить в этом беднягу. Больной должен питаться ячменной похлебкой и заварными булочками, а не какой-то иностранной жижей из вонючих луковиц.
   Вероятно, мое возмущение разбудило страдальца. С постели донесся еще один стон, а затем, к моей вящей досаде, человек произнес – или, вернее, прошептал – мое собственное имя:
   – Мисс… Хаксли.
   Я отскочила, как ошпаренная кошка, хотя Ирен и уверяла, что пациент не кусается. Кто этот человек? Как он смеет меня знать, когда я его не знаю? Или здесь кроется злобная каверза?
   Теплая рука Ирен, как всегда, крепко сжала мою ледяную ладонь.
   – Он тебя не тронет, Нелл, но, очевидно, ты вызвала в его памяти какие-то глубокие переживания. Подумай! Если его отравили и он вот-вот умрет, ты можешь оказаться единственным ключом к его прошлому – и к отравителю. Есть кто-нибудь, кого ты не видела много лет?
   – М-мой покойный отец.
   – Я говорю о живых – или, возможно, тех, кого считают мертвым. Скажем, из Шропшира?
   Я много лет не вспоминала графство, где выросла.
   – Никто из шропширцев не позволит себе дойти до такого состояния.
   В досаде Ирен ослабила хватку:
   – Ой да ладно. Насколько я помню, ты сама была не в лучшем виде, когда я впервые повстречала тебя в Лондоне, и что? А ведь тогда прошло всего года три с твоей благопристойной и безопасной жизни в Шропшире. Тебя несправедливо выгнали с работы, ты лишилась крова над головой, куска хлеба… между прочим, если бы я не вмешалась, ты могла превратиться в такую же голодную больную оборванку, как наш гость.
   Ее слова заставили меня приблизиться к постели. Неужели под столь пугающей внешностью скрывается мой прежний знакомый? Кто-то из Шропшира? Или тот, кто покинул Шропшир раньше меня?
   Сердце у меня остановилось. По крайней мере, рука, которую я прижимала к груди, не улавливала никакого трепетания в области сердца.
   – Итак, Нелл? – подстегнула меня Ирен; в ее шепоте слышалась яростная настойчивость изощренного адвоката, ведущего перекрестный допрос. – Что ты вспомнила?
   – Нет… не что. Кого. – Я тоже говорила вполголоса, но не потому, что мы находились в комнате больного, а потому, что едва могла поверить предположению, закравшемуся в сознание.
   Я наклонилась ближе к больному, который находился в полусознательном состоянии. Мог ли он оказаться тем, в кого превратился прежний лопоухий сладкоголосый викарий, единственный мужчина, который не то чтобы ухаживал за мной, но хотя бы робко пытался? Неужели это Джаспер Хиггенботтом, вернувшийся после обращения неверных в Африке и сам обратившийся невесть кем под действием солнца, тюрбанов и запаха заморских специй?
   – Нелл? – Ирен тряхнула мою руку, которую все еще сжимала в своей.
   – Э-э… нет. Этот человек мне незнаком. Уши не те.
   Подруга наклонилась рядом со мной, чтобы рассмотреть означенную часть тела.
   – Что в них не так?
   – Ничего. Эти довольно хорошей формы и небольшие. У человека, о котором я подумала, были гораздо более заметные – и неудачные – уши.
   – Эх, жаль. А этот твой знакомый с большими ушами покинул Шропшир и уехал в чужие края?
   – Да.
   – А почему ты никогда не упоминала столь интересного путешественника из своего прошлого?
   – Потому что он таковым не был! Я имею в виду интересным. Мне жаль, Ирен, но он всего лишь был какое-то время при моем отце помощником викария и, боюсь, довольно нудным. Уверена, он и в Африке остается нудным. Но это не он.
   Пациент слабо приподнял бронзовую руку.
   – Мисс Хаксли, – пробормотал он.
   Я покраснела.
   – Очень интригующе. – Ирен уселась на край кровати и нахмурила брови от напряжения. – Стоит тебе произнести одну из твоих традиционных тирад гувернантки, он зовет тебя по имени. Похоже, при звуке твоего голоса и при самом твоем появлении у него в голове вроде как звенит колокольчик. Может, это школьный колокольчик? Может, он один из твоих бывших подопечных?
   – Ирен! Раз мне за тридцать, любому из моих воспитанников не больше двадцати, но уверяю тебя, он точно не один из них.
   – И то верно. – Она хладнокровно рассматривала гостя. – Конечно, сказать трудно, но по моим догадкам он примерно нашего возраста. – Ирен повела бровью в мою сторону.
   – Пожалуй.
   Больной принялся мотать головой из стороны в сторону – так обычно делают жертвы лихорадки, стараясь ослабить жар и боль во время приступа. Не раздумывая, я схватила влажную салфетку, которую Софи оставила в тазике севрского фарфора, и протерла ему лоб.
   – Мэри, – неожиданно сказал он.
   Я бросила на Ирен победоносный взгляд и опустила салфетку обратно в тазик:
   – Вот видишь. Хаксли – не такая уж редкая фамилия. Его сознание бередит какая-то бедная женщина по имени Мэри Хаксли.
   – Хм. – Было видно, что я не убедила Ирен. Она со вздохом поднялась: – Раз уж ты начала ухаживать за ним, подежурь здесь до обеда. Потом за ним последит Годфри, а я возьму на себя первую половину ночи.
   – Ты выбрала самые тяжелые часы. В это время он будет очень беспокоен.
   На лице Ирен появилась демоническая усмешка.
   – А также очень разговорчив. Позови меня, если его состояние ухудшится.
   Подруга ушла, оставив меня наедине с мокрой салфеткой, вода с которой капала мне на манжет рукава, и с бредящим незнакомцем на руках.
   – Понятно, что у нее на уме, – сообщила я своему безучастному подопечному, снова протирая ему лицо. Я постепенно привыкала к потемневшей от солнца коже, которая его отличала, несмотря на очевидно английское происхождение. Неудивительно, что Ирен разбирало любопытство: незнакомцу найдется что порассказать, если он выживет и не ограничится лишь повторением нескольких противоречивых имен. – Она надеется, что я рассмотрю вас как следует и наконец узнаю. Не дождется.
   Я снова села на стул у постели больного, чтобы наблюдать за его состоянием. Он повернул лицо на звук моего голоса, хотя глаза его оставались закрытыми – и я бы предпочла, чтобы так и было впредь.
   – Мэри, – пробормотал он.
   Имя гораздо более распространенное, чем Пенелопа, и я с удовольствием поразмышляла об этом. В этот раз Ирен, наш Пинкертон в юбке, пошла по абсолютно ложному пути.
   – Малышка Мэри, – снова повторил больной, разбудив во мне симпатию, потому что речь явно шла о ребенке. – И Аллегра.
   Это имя заставило меня выпрямиться. Аллегра Тёрнпенни являлась одной из моих воспитанниц, когда я в последний раз служила гувернанткой десять лет назад, в конце семидесятых, а Мэри Форсайт была одной из ее маленьких подруг, которая приходила в их дом на Беркли-сквер!
   – И мисс Хаксли, – невнятно продолжил он, но, к счастью, Ирен отсутствовала и ничего не слышала. – Беркли-сквер.
   И вдруг я все поняла! Я наклонилась вперед, изучая изменившиеся черты и ища следы первоначального чрезвычайно веселого нрава. Ничего похожего. И все же я была благодарна Ирен за предусмотрительно предложенное мне «уединение».
   Где-то глубоко под иссушенной южным солнцем маской прятались черты лица молодого дяди моих подопечных, мистера Эмерсона Стенхоупа, который так легко и непринужденно отправился на войну в своей ослепительной красной форме. Однажды он устроил сюрприз, присоединившись к нашей игре в жмурки в классной комнате, что тронуло мое наивное сердце неистребимой и весьма смелой надеждой на внимание того, кто гораздо выше меня по положению.
   Дверь в комнату слегка приоткрылась. Я подскочила, будто меня застали за кражей носовых платков. Из коридора в комнату просочилась черная тень. Люцифер прошествовал по постели больного, а затем перебрался ко мне на колени. Впервые я не чувствовала необходимости сразу же сбросить наглое животное и позволила ему свернуться калачиком, урча и ритмично выпуская когти в ворс моей чистошерстяной юбки. Я зарылась пальцами в его пушистую шубку, как в муфту, и вскоре почувствовала, как по рукам разливается тепло, а потрясение переходит в некое оцепенение.
   Я по-прежнему была в том же состоянии, когда через полтора часа в комнату зашел Годфри.
   – Все хорошо? – спросил он.
   – Он вел себя спокойно, – ответила я, подхватив спящего кота и выскальзывая из комнаты.
   Даже если Годфри заметил нечто странное в моем поведении и посмотрел мне вслед, я предпочла не оглядываться.

Глава седьмая
Преднамеренная смерть

   – Вполне спокойно, – ответила я, беря предложенный джем. – А как тебе сегодняшние колбаски?
   – Отлично, – сказал он. – Значит, с пациентом не было хлопот?
   – Никаких. Спал как ягненок. Хочешь ветчины?
   – Нет, спасибо.
   – А во время твоего дежурства больной как-нибудь проявил себя?
   Годфри покачал своей темноволосой красивой головой чуть ли не с сожалением:
   – Никак. Даже не произносил твоего имени.
   – Какое разочарование. У нас есть мед? Ага, спасибо. А Ирен… Она упоминала что-нибудь важное, когда вернулась после своего дежурства?
   Годфри помедлил, намазывая на круассан слой светлого, сладкого деревенского масла.
   – Было довольно поздно. Помимо твоего загадочного джентльмена у нас нашлись и другие… э-э… темы для обсуждения.
   – Неужели? Не могу вообразить, чтобы Ирен отвлекалась на другие дела, когда у нее такая тайна в руках.
   Годфри пожал плечами, руководствуясь мужской скромностью:
   – Она просто устала, ухаживая за больным в столь позднее время.
   – И не говорила ни о каких бредовых откровениях?
   – Она упоминала бред, но не откровения, – наконец произнес Годфри неуверенно, как человек, говорящий чистую правду, но подразумевающий нечто совсем иное.
   – Значит, ночь выдалась совсем непродуктивной, – подытожила я, как можно деликатнее откусывая намазанную джемом булочку. Мне не нравится вкус французской выпечки, которую легковерные сильно переоценивают; приходится перебивать его сладкими добавками.
   – Я бы не сказала, что ночь выдалась непродуктивной. – Ирен появилась в маленькой столовой для завтраков в светлом кружевном пеньюаре; ее каштановые с красноватым отливом волосы рассыпались по плечам.
   Кажется, в течение тех многих лет, что я фиксирую приключения Ирен – или, вернее, переношу на бумагу собственные приключения в компании Ирен, – описания цветовой гаммы ее внешности получаются совершенно разными. По какой-то раздражающей меня причине точный оттенок волос Ирен и даже цвет глаз меняются в зависимости от часа дня, тона одежды и спектра ее настроения. Она не только талантливая актриса, но и настоящий хамелеон, который благодаря игре света превращается то в шатенку, то в брюнетку. Ее очи могут похвастать восхитительной загадочностью камня «тигровый глаз»: цвет радужки то смягчается до медового янтаря, то темнеет до крепчайшего черного кофе, когда зрачки расширяются от возбуждения.
   Тем не менее в тот веселый зеленый июньский день в Нёйи Ирен представляла собой ходячую палитру осенних цветов тех же теплых оттенков, что и хорошо заваренный чай.
   Она взяла чашку кофе, которую мгновенно подала ей Софи, добавила туда немного густых сливок и небрежно размешала напиток первым попавшимся столовым прибором – вилкой. Если бы европейские оперные дивы могли видеть, как Ирен ест все, что пожелает, они не ограничились бы подсыпанием толченого стекла в ее банку румян – подобное случилось однажды в ее костюмерной в «Ла Скала».
   – Ну, мои дорогие, – Ирен радостно смотрела то на Годфри, то на меня, пытаясь определить настроение обоих, – вы сравнили свои впечатления о состоянии нашего пациента? Что скажете?
   – Что ты совсем не похожа на человека, который бодрствовал половину ночи, – язвительно ответила я. Сама я почти совсем не спала от переживаний, после того как сбежала из комнаты больного и ковырялась в последовавшем за тем обеде под пристальным испытующим взглядом подруги.
   Ирен улыбнулась:
   – О, я провела без сна больше половины ночи, Нелл, но, в отличие от тебя, мне не пришлось беспокоиться о признаниях, которые должны последовать утром.
   – Каких признаниях?
   – Можешь начинать, – предложила она, отпивая обжигающий кофе с настоящей американской лихостью. – Раскрой нам тайну личности загорелого героя наверху.
   – Почему ты решила, что Нелл его знает? – встрял Годфри.
   – Почему ты называешь его героем? – одновременно спросила я.
   Ее глаза сверкнули, и она поочередно оглядела нас с Годфри:
   – Надо же, а мы раздражительны в это чудное утро. Я отвечу на ваши вопросы: Нелл и раньше знала этого мужчину, Годфри; она просто не могла его вспомнить до прошлого вечера. – Потом Ирен повернулась ко мне: – А что касается его геройства, то я нашла медаль, спрятанную у него в ботинке. Что ты скажешь на это?
   Я отпила чаю, который остыл до чуть теплой мятной жижи:
   – Какое облегчение, что у него хотя бы есть ботинки.
   Ирен рассмеялась в полном восторге:
   – Ты прекрасно справляешься с задачей, изображая непонимание, но по твоему поведению прошлым вечером я с уверенностью могу сказать, что тебя что-то взволновало. И разумеется, только прояснение личности больного заставило бы тебя побледнеть до оттенка белой гвоздики.
   – Полагаю, он раскрыл тебе правду, когда ты бодрствовала у его постели прошлой ночью?
   – Увы, нет. Он был столь же раздражающе неразговорчив на эту тему, как и ты сегодня.
   – Возможно, это заговор, – предположил Годфри, – между нашей Нелл и таинственным незнакомцем с Востока.
   – Вы парочка бесчувственных варваров, – заявила я, – раз проявляете такое любопытство в отношении человека, который, возможно, умирает от загадочным образом введенного яда.
   – В шляпной булавке нет ничего загадочного, Нелл, – возразила Ирен. – И думаю, что яд, который был на ней, не смертелен для конкретно этой жертвы. Кроме того, – беспечно добавила она, стряхивая с салфетки крошки от выпечки, – ночью жар спал, и я надеюсь, сегодня утром наш гость будет в полном сознании.
   Я не сдержалась и вскочила со стула:
   – Почему ты сразу не сказала? Нужно сообщить бедняге, где он оказался, чтобы он не впал в панику.
   Теплая рука Ирен накрыла мой ледяной кулак, как чехол для чайника.
   – Он не собирается впадать в панику. Он знает, что находится у друзей.
   Я едва не спросила, как это возможно, но побоялась, что ответ мне не понравится. Итак, мы вернулись к завтраку – вернее, мои друзья к нему вернулись. У меня же внезапно пропал аппетит, как и вчера во время обеда.
   – Думаю, я с ним знакома, – наконец признала я, – но он так сильно изменился…
   – Вероятно, ты тоже, – произнесла Ирен почти утешительно.
   – Я? Ничего подобного, уверена. В конце концов, это он меня узнал, а не наоборот.
   – Хочешь рассказать нам о нем? – предложил Годфри.
   – Предпочитаю, чтобы он сделал это сам, – твердо сказала я. – Он так сильно изменился, что я не смею строить догадки, как и почему все произошло.
   – Какая жалость! – Ирен улыбнулась плотоядной улыбкой тигра. – Возможность строить догадки – одно из немногих по-настоящему творческих развлечений, оставшихся нам в нынешнее время. Мне нравятся сюжеты оперного масштаба. Очень не хотелось бы, чтобы наш гость разрушил все простой скучной правдой.
   Мы закончили завтракать, каждый в свое время, и поднялись наверх, чтобы пообщаться с больным. Он лежал на постели, по-прежнему смуглый, но при этом бледный какой-то потусторонней бледностью. Похоже, схлынувший жар смыл с него также всю решимость.
   Софи уже выполнила свою важную миссию – взбила повыше подушки, так что гость мог разговаривать с нами без неудобства. Несмотря на белоснежную ночную рубашку, которая была на нем, или же благодаря ей, его кожа выглядела еще темнее, хотя в глазах пропал неестественный болезненный блеск.
   Он заговорил на великолепном, изысканном английском, пока остальные молча изучали его необычную внешность:
   – Прошу прощения, что вам пришлось принять меня в своем доме. Служанка говорит, вы подобрали меня, когда я упал без сознания на мостовую рядом с собором Парижской Богоматери.
   Ирен прервала его:
   – То есть вы говорите и по-французски, поскольку наша служанка не знает английского.
   Он уставился на мою подругу, удивленный столь напористым ответом на его первые слова извинения, но потом продолжил на языке этой страны:
   – Да, мадам, я говорю по-французски. Но на любом языке я должен извиниться за то, что невольно воспользовался милосердием незнакомых людей. Не могу представить, что за слабость на меня накатила.
   – Неужели? – В голосе Ирен не было и тени милосердия. – Ну-ну, сэр. Вы лукавите.
   – Л-лукавлю?
   – Что ж, как говорят в народе, вы попросту врете. Или, во всяком случае, намеренно вводите нас в заблуждение. Ведь раньше вы уже страдали от сильной лихорадки.
   – Но не в этом климате, а гораздо южнее. Поэтому вы обвиняете меня в обмане, мадам? – Он скорее недоумевал, чем пытался оправдаться.
   – Не только. То же самое касается вашего утверждения, что мы для вас незнакомые люди.
   – Но… – Он взглянул на Годфри и Ирен с несколько печальным сожалением: – Так и есть.
   – А мисс Хаксли? Вы много раз звали ее по имени, будучи в бреду. – Ирен указала на меня в тот момент, когда мне больше всего хотелось провалиться сквозь доски пола и оказаться внизу, в безопасности. – Что ей теперь прикажете о вас думать, раз вы считаете ее «незнакомкой»?
   – Послушай, Ирен, – пролепетала я, – джентльмен абсолютно прав.
   Худое лицо мужчины застыло, как у солдата на параде:
   – Вероятно, я наговорил много ерунды во время бреда. Не зря же подобное состояние называют бессознательным.
   – Напротив. – Ирен поставила стул поближе к кровати, чтобы было удобнее допрашивать жертву. – Вы не забыли ни слова из того, что говорили в полузабытьи. Но дело в том, что на здоровую голову вы намерены все отрицать.
   – Не смею судить вас за то, что считаете меня лжецом и негодяем, принимая во внимание обстоятельства, при которых вы меня нашли. Верните мне одежду, и я уйду.
   – О, мне хватает благоразумия вас не послушаться, – проговорила Ирен. – Вы слишком больны.
   – И так вы обращаетесь с больным, мадам?
   – Так я обращаюсь с лукавым человеком, сэр, здоровым или больным. Если вы не ответите откровенно на мои вопросы, мне придется выбивать правду из мисс Хаксли.
   Глаза пациента сверкнули с новой силой:
   – Не знаю, какое положение занимает эта несчастная леди в вашем доме, но она не должна страдать от подобной несправедливости.
   – Я так и думала. Вы стараетесь защитить ее – и сейчас, и когда скрываете правду о себе.
   В комнате воцарилась тишина. Годфри наблюдал за обменом репликами с тем же острым вниманием, с каким следил бы за перекрестным допросом соперника-адвоката, будто пытаясь прочесть между строк. Мне самой стало стыдно из-за грубых нападок Ирен. Однако ей удалось пронять гостя. Я впервые увидела румянец на его смуглом лице.
   Мужчина вздохнул.
   – Вы переоцениваете рыцарство, на которое я способен в данный момент своей жизни, – устало произнес он. – Гораздо ближе к истине, что я стараюсь защитить себя.
   – И не раскрыть свою личность, – подсказала Ирен. Она улыбнулась и откинулась на спинку стула: – Мой дорогой сэр, за последние часы вы избежали ужасной насильственной смерти вследствие покушения. Может ли правда о вас быть хуже подобной судьбы?
   Выражение его лица стало горше черного кофе, который потребляли по утрам по общей противной привычке Ирен и Годфри.
   – Правда почти всегда хуже смерти, особенно для того, кто жил по другую сторону занавеса между Востоком и Западом.
   – Ага. – Ирен со счастливым видом заерзала на стуле. – Наконец-то история. Начните с того, кто вы такой.
   – Может быть, раскроете сначала свое имя?
   – Хороший вопрос. Я считаюсь покойницей, сэр, но вы можете звать меня мадам Нортон. А этот блестящий джентльмен – мой муж Годфри, также считающийся мертвым. Мисс Хаксли вы знаете, и ее возможная смерть, как и прочие безобразия, никогда не стояла на повестке дня. Поведение мисс Хаксли безупречно. Ее положение в этом доме таково: она строгий хранитель собственности, а также ужасный тиран.
   – Вы меня разыгрываете, – пробормотал бедняга.
   Годфри передвинулся и остановился у комода, чтобы быть поближе к кровати:
   – Моя жена всегда говорит серьезно и правдиво, но часто ее слова, как и речи оракула, бывают двусмысленны. Она имеет в виду, что мы с ней ошибочно считаемся умершими и что мы не стали исправлять эту ошибку. Хотя в моем случае это не имеет значения, потому что я и так был безвестен до того, как произошло недоразумение, в результате которого нас объявили погибшими.
   – Но, – мужчина впервые за все время посмотрел мне в глаза, – правда… что мисс Хаксли является ужасным деспотом в вашем доме, как заявляет ваша супруга?
   – Мисс Хаксли – полноправный член нашей компании, но иногда ее строгие стандарты пугают мою жену… В общем, я полагаю, Ирен всего лишь желала выудить у вас информацию, которую вы предпочитаете оставить при себе.
   – А что за преднамеренная смерть, которая, по мнению мадам, мне грозила?
   Ирен не стала тратить лишних слов.
   – Яд, – объявила она. – Введен посредством шляпной булавки. Вас инфицировали в толпе перед собором Парижской Богоматери, но, как мне представляется, хроническая лихорадка помешала токсину распространиться, выведя его из тела вместе с потом, прежде чем был причинен вред.
   Мужчина рассмеялся:
   – Да уж, цивилизованным токсинам трудно навредить организму, который свыше десяти лет дышал воздухом адских равнин Афганистана и Индии. Теперь у меня в венах больше хинина, чем крови.
   Годфри нахмурился и поставил другой стул в ногах кровати:
   – Известие о попытке покушения не слишком вас удивило?
   Карие глаза вспыхнули на исхудалом темном лице:
   – Жизнь в Индии – не на манер белых колонизаторов с их изолированными поселениями и прохладными горными стоянками, а по образу местных, – это в своем роде попытка самоубийства, причем гораздо более серьезная, чем отравленная шляпная булавка, сэр.
   – Вы непременно должны поведать нам свою историю, – напористо приказала Ирен, – но сначала вам придется объясниться с бедной дорогой Пенелопой. Она и так сама не своя от смущения.
   Я мечтала умереть от стыда, пока его карие глаза искали мои. Казалось, он смотрит только на меня и проникает взглядом в самое сердце.
   – Вы не знаете меня, мисс Хаксли?
   – К-кажется, немножко знаю.
   – А хотите узнать больше?
   – По-моему, Ирен права. Мне кажется, я должна.
   Он вздохнул, вытянул смуглые руки поверх одеяла и стал их рассматривать с некоторым усталым удивлением.
   – Перед вами тоже мертвец, мистер и миссис Нортон. Мертвец во всех отношениях, кроме того, что я дышу, несмотря на все попытки покончить со мной – как мои собственные, так и чужие. В юности я принадлежал к цвету английской знати, был одним из сотен крепких бутонов, сорванных с английского розового куста в пору цветения и унесенных в чужеземный климат. Меня отправили на войну в красивой форме с алыми брюками и белыми перчатками. В ту пору я видел кровь только при утреннем бритье.
   – Кем вы были в том мире много лет назад? – поинтересовалась Ирен.
   Он молча рассматривал узоры на одеяле, как будто вытканные выпуклости и впадины были неизвестным пейзажем, от которого он не мог оторвать взгляд.
   И тут я услышала, как сама отвечаю за него, произнося слова, которые он не нашел в себе силы подтвердить. Моя роль в жизни часто вела к тому, что я действовала подобным образом за других, но никогда раньше мне не было так трудно.
   – Молодой мистер Стенхоуп, – объявила я поразительно чистым и необыкновенно сдержанным голосом, будто представляла его королеве. – Мистер Эмерсон Стенхоуп с Гросвенор-сквер.
   – Так и должно быть, пока я остаюсь потерянным и забытым. Но теперь… я вынужден рискнуть и выйти из иностранного убежища, в котором так долго прятался. – Наш гость посмотрел на меня: – И боюсь, я принесу боль и позор всем тем, кто меня знал. – Румянец снова залил впадины его исхудалых щек.
   – Что вы имеете в виду под позором? – поинтересовалась Ирен.
   – Горькое поражение, ныне уже давно забытое. Я выжил, но многие достойные люди погибли в тот день. Другие, еще более достойные, покрыли незаслуженным позором свою репутацию, и теперь ни металл медалей, ни книги по истории не смогут обелить их память. Я был рад, когда распространилась ложная весть о моей смерти, такой вот я трус. Теперь же я опасаюсь, что живой человек заплатит дорогую цену за мою глупость и мое молчание, поэтому я обязан вернуться в Англию, чтобы, если удастся, все исправить. Хотя ничто не сможет исправить трагедию того дня, когда люди и лошади погибали десятками в пыли жестоких равнин под проклятый беспрерывный гром недооцененной нами артиллерии Аюба.
   – О каком сражении вы говорите с такой суровостью, мистер Стенхоуп? – спросила я. Признаюсь, я никогда не обращала особенного внимания на многочисленные битвы с иностранными наименованиями, в которых под чужим небом сражались мои соотечественники.
   – Майванд, – неохотно ответил он, как будто выговаривая прозвище дьявола. – Черный день для Англии, для Маклейна и для того глупца, который из юношеского тщеславия именовался Коброй.
   Я с трудом вспомнила то событие, но Ирен повелительно подняла руку, наклонившись вперед на стуле; ее глаза светились постепенным осознанием.
   – Майванд случился почти десять лет назад, мистер Стенхоуп. Его название забыли все, кроме военных историков, хотя это был далеко не лучший момент для Англии. В чем опасность сейчас? Как зовут человека, которого вы ищете и за жизнь которого опасаетесь?
   – Человека, который спас мою собственную жизнь.
   – Но кто он?
   Молодой мистер Стенхоуп – так я по-прежнему называла его про себя, несмотря на прошедшие годы и нынешние весьма удручающие обстоятельства, – был странно молчалив. На его потемневшем от солнца лице лежала печать загадочности, которая, как говорят, сопутствует познанию Востока. Он уже не был тем жизнерадостным юношей, который более десяти лет назад в воодушевлении покинул Беркли-сквер.
   – Я не помню о нем ничего, кроме нескольких лихорадочных минут, в течение которых мы оказались рядом посреди клубов пыли того сражения, – наконец произнес он, остановив взгляд на вязании, забытом мной на его постели.
   Ирен откинулась назад с видом еще более загадочным, чем был у нашего гостя:
   – Теперь вы и правда меня заинтриговали, мистер Стенхоуп. Вы ищете человека без имени, чье лицо, должно быть, едва различили, встретившись в разгар сражения, и чьи черты наверняка изменило время, прошедшее с того далекого дня. По крайней мере, скажите мне, что он англичанин! Тогда круг поисков несколько сузится.
   – Кто же еще, если не англичанин? – удивился мистер Стенхоуп.
   – Он мог оказаться врагом. Или ирландцем.
   Мистер Стенхоуп рассмеялся в ответ на стремительное и остроумное замечание моей подруги. Ирландцы часто подвизались солдатами удачи и обычно являлись врагами Англии, даже если служили под британским началом.
   – Во всяком случае, он европеец, – признал Эмерсон Стенхоуп севшим от усталости голосом, хотя огонек сомнения в его глазах, разожженный вопросами Ирен, продолжал гореть.
   – Какое облегчение, – сказала Ирен, поймав взгляд Годфри. – Значит, вы оказались в нужном месте. Возможно, мы сможем помочь вам найти вашего спасителя.
   – Я не прошу помощи, хватит и вашего милосердия по отношению к больному.
   – Больному, которого преследуют, я полагаю. – Стенхоуп сделал протестующий жест, но Ирен его проигнорировала: – Похоже, жизнь, которую спас этот таинственный джентльмен, не слишком ценится ее хозяином, потому что нынче этой жизни угрожает сиюминутная и еще более зловещая опасность, чем когда-то на поле боя.
   – У меня просто случился новый приступ лихорадки. Но сейчас, похоже, бредите вы, мадам, намекая на яд и заговор.
   – Мои слова часто воспринимают подобным образом, – без обиды произнесла Ирен. – Все дело в моей приверженности драматичному оперному искусству. Простите, что надоедаю, когда вы еще столь слабы. Оставляю вас на нежное попечение мисс Хаксли. Без сомнения, вам обоим нужно многое обсудить.
   Юбка примадонны величественно зашуршала, когда она выскользнула из спальни.
   Годфри задержался у кровати:
   – Если завтра почувствуете себя достаточно окрепшим, можно будет на время переместить вас в сад; свежий воздух лечит от лихорадки быстрее, чем что бы то ни было.
   Вокруг уголков карих глаз мистера Стенхоупа собрались морщинки.
   – А нет ли у вас табака, мистер Нортон? Признаюсь, мне очень хочется покурить. Вне дома я не побеспокою леди дымом.
   На это Годфри рассмеялся, без сомнения, хорошо представляя, что подобные действия уж точно не побеспокоят одну конкретную леди.
   – Если надеетесь укрыться от любопытства моей жены под сенью табачного дыма, – заявил он, – предупреждаю, что это не поможет. А других препятствий я не вижу.
   Я вышла вслед за ним и обнаружила, что Ирен ждет нас в узком коридоре наверху, будто воспитательница, подстерегающая в засаде нарушителей.
   – Нелл! – Ее голос звучал приглушенно и торопливо. – Ты должна побольше выяснить о таинственной миссии мистера Стенхоупа и о его еще более таинственном прошлом.
   – Не стану я заниматься подобными делами! Ирен, человек болен. Неужели тебе не стыдно?
   – Он не настолько болен, чтобы не попытаться скрыть свои мотивы и планы. Нелл, это для его же блага. Очевидно, что мистер Стенхоуп долго жил за границей и ему не удастся вести расследование так, как он собирается.
   – Однако он оказался достаточно умен, чтобы распознать уловки в твоих дерзких вопросах!
   – Значит, ты должна задать ему менее дерзкие вопросы, которых он не станет избегать. Я рассчитываю на твой безупречный такт, неизменную доброжелательность и вечную заботу о благе ближнего. Постарайся побольше выяснить о своем давнем знакомом – и побыстрее. Потому что, боюсь, ему недолго осталось жить, если мы не возьмем дело в свои руки.
   Годфри встретил мой скептический взгляд сдержанным кивком:
   – Ирен права. В нем есть нечто странное. Очевидно, что он жил вне белого общества в Индии и прилегающих к ней областях. В таком климате англичане редко становятся ренегатами-одиночками без веских причин.
   Я с неохотой направилась обратно в спальню, переполняемая сомнением и страхом. И любопытством.
   – И пока будешь там, – добавила Ирен своим великолепным оперным sotto voce[16], который достиг моих ушей, когда я уже открывала дверь, – постарайся узнать, почему он получил такое интригующее прозвище – Кобра.
   Меня невольно передернуло, потому что я терпеть не могу змей.

Глава восьмая
Разговор перед сном

   Я встала, чтобы открыть шторы. Уж раз я собираюсь пролить свет на положение моего давнего знакомого, настоящий дневной свет поспособствует созданию соответствующей атмосферы искренности. Кроме того, мне было не по себе от тихой сумеречной интимности комнаты больного, как и от знакомой, но сильно изменившейся фигуры в постели. Я распахнула шторы, и ясный утренний свет залил все вокруг.
   – Ирен приходится быть решительной, – заметила я, с фальшивым спокойствием усаживаясь на стул у кровати. Роль следователя была мне в новинку.
   – Расскажите мне о ней, – предложил он после паузы. – Сначала я решил, что вы служите в доме Нортонов. А на самом деле вы просто друзья?
   – Да, так и есть, – сказала я, улыбнувшись его заблуждению. – Кроме того, я помогаю Годфри с некоторыми адвокатскими делами и – хотя вряд ли кто-то отважится утверждать, что помогает Ирен, потому что она слишком независима, – я также стараюсь быть полезной и ей. Я не совсем работник, но и не член семьи. Полагаю, я вполне заслуживаю обвинений в праздности и пустой трате времени.
   – Вы стараетесь быть полезной, – сдержанно повторил он. – Это больше, чем сделал я за много лет, с тех пор как видел вас в последний раз в доме на Беркли-сквер.
   – Уверена, желание спасти жизнь человека – это высшая форма полезной деятельности.
   – Вы не изменились с годами, – сказал он, резко меняя тему.
   – Конечно изменилась. Мне уже за тридцать.
   Он улыбнулся:
   – Мне тоже, но женщине не следует так легко признаваться в подобных вещах.
   – Я не из тех женщин, которые видят смысл в жеманстве, мистер Стенхоуп. Зачем скрывать свой возраст, чтобы обмануть кого-то и, вероятнее всего, саму себя?
   Он уставился на меня с некоторым удивлением, как будто только что обнаружил – упаси бог – что я достойна восхищения. Я не привыкла, чтобы ко мне относились таким образом, хотя часто наблюдала, как лучи подобных эмоций изливались на Ирен.
   – Я очень удивлен, что встретил вас здесь, в Париже, да еще при таких обстоятельствах, – продолжил он.
   – Как вы правы, мистер Стенхоуп! Ну просто с языка у меня сняли.
   Он снова нахмурился, как мальчик, которого отшлепали:
   – Не припомню, чтобы раньше вы разговаривали так бойко.
   – Ох! – При воспоминании о нашей юности я почувствовала странную терпкость, стягивающую язык, которую даже сейчас не в силах объяснить. – Тогда я была гораздо моложе и ничего не повидала в мире.
   – А много ли мест в мире вы повидали теперь? – Его тон был так насмешлив, что невольно обидел меня. Конечно, он ожидал, что деревенская мышь не высовывала носа дальше погреба в доме священника. Впрочем, я сама понимала, что не мне тягаться с экзотическими приключениями, из которых состояла его жизнь.
   Я неловко спрятала руки в подол, потому что совершенно не знала, куда их деть, когда они не были заняты делом. И разумеется, Люцифер, который раньше довольно покорно сидел на подоконнике, проследовал ко мне на колени. Мистер Стенхоуп ждал моего ответа.
   – Я работала продавщицей тканей в универмаге Уитли и машинисткой в Темпле. Я удостоилась чести, если можно так выразиться, видеть несколько свежих трупов и раскрыла тайну зашифрованной карты, которая привела к археологическим сокровищам. Я была в Богемии и видела короля, хотя он не слишком мне понравился. Я также познакомилась с будущей княгиней, и она мне понравилась, несмотря на предубеждение. Зато мне вовсе не нравятся Сара Бернар и Оскар Уайльд, сколько бы они ни утверждали, что ценят меня; кроме того, я не испытываю ничего, кроме самого глубокого отвращения, к змеям, атласным домашним туфлям, французской кухне и ужасному Казанове. Люцифер тоже не из числа моих любимцев, однако я никогда не стала бы плохо с ним обращаться.
   Бедный мистер Стенхоуп безуспешно попытался приподняться на перьевых подушках, соперничающих пухлостью и пышностью с французской выпечкой:
   – Король Богемии? Княгиня? Бернар и Уайльд? Казанова и Люцифер? Боюсь, лихорадка еще меня не отпустила!
   Меня обрадовало его волнение – признак того, что к нему возвращаются силы, и я погладила черного кота, который, по крайней мере, выглядел милым, хотя далеко не всегда вел себя соответствующим образом:
   – Вот это Люцифер. Он настоящий перс. Подарок, который я получила от Ирен по приезде сюда в прошлом году. Могу добавить, что я его совсем не просила.
   – Афганец, – произнес мистер Стенхоуп горько. – Эта порода из Афганистана. Перс – неправильное название.
   – Скажем честно, и подарок неправильный, – заявила я. – Но вы хотите сказать, что эти кошки происходят из той горестной земли, где вы сражались в битве при Май… Мой…
   – К счастью для вас, ничего вашего в этой истории нет. Битва при Майванде названа по непримечательной деревне в тех местах.
   Люцифер, как и все кошки, понял, что речь идет о нем, и, наслаждаясь вниманием, беззвучно перепрыгнул на кровать и прокрался по ней, изучая ее обитателя.
   – Он красивый парень, – одобрительно заметил Стенхоуп. – Эта великолепная порода кошек – единственный экспортный продукт той злосчастной земли, где я провел столько времени, зарываясь в песок, как скорпион. Должно быть, вы имели в виду домашних животных, которых назвали столь причудливыми именами: Король Богемии, Бернар и Уайльд.
   – Вот уж нет! Пусть мне не нравятся эти личности, но я никогда не сравнила бы их с животными. Это было бы весьма… неуважительно – без сомнения, по отношению к животным. Нечто вроде…
   – Нечто вроде того, что сделала бы ваша подруга мадам Нортон.
   – Точно, – утвердительно произнесла я. – Ирен иногда бывает поразительно непочтительна. Но она не имеет в виду ничего плохого.
   – Конечно нет. – Судя по голосу, я его не убедила, но, прожив столько лет с Ирен, я привыкла, что окружающие не верят моим объяснениям.
   – Почему же вам так не понравился мистер Уайльд? – спросил Стенхоуп. – Я много слышал о нем в кафе с тех пор, как приехал в Париж.
   – Вы посещали кафе?
   – Только на окраине. Но расскажите, чем вас обидел Уайльд.
   – Прежде всего, он слишком галантен с дамами, вечно пускается в изощренные метафоры в нашу честь и бросает цветы и остроты к нашим ногам. Допустим, я мало знаю о мире, но уверена, что ничего хорошего из этого не выходит. Он был весьма увлечен Ирен и, как ни странно такое говорить, по ее утверждениям, питал нежные чувства и ко мне.
   – А мадам Сара Бернар?
   – Абсолютно аморальная и чрезвычайно своевольная женщина. Она позволила Ирен сражаться на дуэли, переодевшись ее сыном, можете себе представить? Я старалась это остановить, но Сара, хоть она и небольшого роста, обладает чудовищной силой. И я вовсе не уверена, что волосы у нее натурального цвета.
   Мой собеседник затряс головой:
   – Боюсь, меня все еще мучают приступы бреда, мисс Хаксли. Картина, которую вы нарисовали, значительно отличается от того, что я ожидал от нашей тихой гувернантки из дома на Беркли-сквер.
   – Временами мне самой тоже кажется, что моя жизнь с тех пор стала похожа на бред, мистер Стенхоуп. Но если честно, большей частью она чрезвычайно скучна, пока Ирен не увлечется очередной головоломкой.
   – Ваша подруга амбициозно планирует втянуть и меня в одну из подобных «головоломок», верно?
   – Пожалуй, но скорее загадки сами ее находят, а не наоборот. Я бы не стала недооценивать Ирен, мистер Стенхоуп. Она нашла пропавший пояс с бриллиантами, который принадлежал Марии-Антуанетте. Потом она спасла юную парижанку от бесчестья и освободила обвиненную в убийстве бедную тетушку мадемуазель. Не обращайте внимания на ее эксцентричные манеры. Ирен сделала много добра, пусть иногда и помимо воли.
   – Без сомнения, благодаря вашему положительному примеру.
   – Ну… – Я скромно улыбнулась. – Конечно, иногда я предлагала свои советы. Она прошла обучение оперному мастерству, поэтому страдает от избытка пылких эмоций и нуждается в умеренном человеке с более холодной головой. Очень удобно, что рядом находится Годфри, хотя иногда он так одурманен своей супругой, что его обычно щепетильная натура может поддаваться ее влиянию – конечно, только в мелочах. Если бы не я, кто знает, в какие сомнительные авантюры вовлекла бы его Ирен.
   – Я уж определенно не знаю. – Люцифер устроился сбоку от больного и принялся вылизывать свой блестящий черный бок. Мистер Стенхоуп погладил кота по шелковистому загривку. – Вы настоящая Шахерезада, мисс Хаксли, со своими причудливыми сказками. Просто не верится, что вы та самая робкая, одинокая молодая особа, которую я знал.
   – Вы не знали меня, мистер Стенхоуп. Гувернантка всего лишь на ступеньку выше служанки. И я не была одинока! Со мной находились мои воспитанницы, Шарлотта и Аллегра, – должно быть, теперь они уже выросли. Юные леди…
   Мистер Стенхоуп эхом повторил мой вздох.
   – Не могу вам сказать, сколько раз я думал о Беркли-сквер, когда был на чужбине, – с болью произнес он. – Дом стал символом невинной Англии в гораздо более опасном мире. Одно время меня завораживал тот жестокий, древний мир. И я даже полагал, что смогу стать своим среди тамошнего поразительного смешения противоположностей, драгоценных камней и жестоких нравов. Однако я все время грезил об Англии, а в особенности – о Беркли-сквер. Помните тот день, когда я удивил вас и девочек с их подружками? А маленькая рыжеволосая Мэри Форсайт – помните ее? Вы были не намного выше и старше их, когда вместе играли в жмурки. И на несколько минут я присоединился к вам. Вы вспоминаете тот день?
   – Я… да, возможно, – пробормотала я, старательно вычищая черную кошачью шерсть с кремовой шерстяной юбки. Мне было трудно смотреть на собеседника, поэтому мой осуждающий взгляд переключился на Люцифера: – Это животное абсолютно безразлично к тому, что теряет. Возможно, я сделаю из его вылинявшей шерсти пряжу и часть ее применю с пользой в своем вязании. А в Афганистане прядут из кошачьей шерсти, мистер Стенхоуп?
   Он смотрел на меня со странным выражением. Признаться, у меня на лице расцвел неожиданный румянец. Из женщины, повидавшей мир, которая, не бледнея, могла смотреть на труп или отражать провокации таких скандальных личностей, как Оскар Уайльд и Сара Бернар, я снова превратилась в бессловесную юную простушку не старше двадцати. И практически чужой человек расспрашивал меня о прошлом – только потому, что он видел, какой я была и какой больше никогда не буду, и не забыл об этом.
   – Вы помните? – Он говорил с такой настойчивостью, что мне не хватило духу отрицать.
   – Да, помню. Вас это… позабавило.
   – Не позабавило – удивило. В обществе вы всегда казались такой серьезной и строгой, как маленький оловянный солдатик, который прибыл из отцовского прихода в Шропшире. Мисс Хаксли, чопорная и добродетельная гувернантка. И тут вы с завязанными глазами бегаете наугад по классной комнате, точь-в-точь как ваши воспитанницы. И как вы были потрясены, когда обнаружили, что я тоже участвую в игре!
   – Да, верно. Вы сыграли со мной довольно… странную шутку. Я не рассчитывала, что кто-нибудь из членов семьи увидит меня в таком неприличном виде.
   – Но это было очаровательно! Конечно, я знал о ваших обстоятельствах. Как после смерти отца вы остались сиротой; как хорошо вы справлялись с обучением моих дорогих племянниц. Но, должно быть, тяжело столь юной особе строгого воспитания заниматься с девочками, которые так близки вам по возрасту?
   – Совсем не тяжело! Девочки были замечательные, а обстановка очень приятная. Я сама часто вспоминаю тот день… все те дни. Тогда мы были так невинны.
   – Да. – К моему большому облегчению, он снова отвел в сторону требовательный взгляд карих глаз. – Тогда мы были так невинны, – повторил он грустно.
   Повисло молчание, столь долгое и неловкое, что я в отчаянии принялась искать какую-нибудь безопасную тему для разговора или дело, которое не уходило бы корнями в прошлое, а оставалось в настоящем.
   – Но вы должны рассказать мне о себе! – наконец выпалила я с фальшивой живостью.
   Взгляд его светлых, пронзительных карих глаз кольнул меня, как вязальная спица пронзает клубок пряжи:
   – Разве должен?
   – Но ведь так… обычно поступают старые знакомые: вспоминают прошедшие времена и рассказывают о недавних событиях. Я просто хочу поддержать разговор.
   Он нахмурился, подозрительно глядя на меня:
   – Почему же вы сейчас хотите просто поддержать разговор? В прошлом вы не тратили время на столь легкомысленные занятия.
   – Очевидно, с тех пор я привыкла к легкомыслию.
   – Пожалуй. – Он иронически скривил губы: – Вижу, вы сильно изменились. Да и я тоже. Нет смысла устраивать тур Кука[17] по моим преображениям, они и так очевидны благодаря внешности и моему нынешнему положению.
   Я наклонилась вперед, желая переубедить его:
   – Но вы покинули Англию молодым офицером перед началом опасного военного приключения! У вашей семьи были большие связи, а вас ожидало многообещающее будущее… Э-э… В смысле, я не хочу сказать, что теперь оно вас не ожидает. Я просто имею в виду…
   – Имеете в виду, что мисс Хаксли желает знать всю глубину моего падения с высоты, которую в мире называют положением, а некоторые могут именовать «честью». Вы желаете удовлетворить свое любопытство и понять, как я оказался в самом низу.
   – Нет! Нет! Я ничего не хочу знать обо всяких гадких вещах. Хотя ваши… э… обстоятельства, конечно, вовсе не гадкие. Я лишь хотела проявить заботу, как человек, который знал вас в те времена, когда… когда…
   Моя вздорная болтовня наконец заставила его ответить мне. Его смуглая, удивительно теплая рука сжимала мою, пока он исповедовался мне:
   – Моя дорогая мисс Хаксли! Вы должны простить того, кто вел трудную жизнь среди чужеземцев, за то, что не смог оценить христианскую заботу как единственную причину ваших вопросов. Конечно, я понимаю, что долг заставляет вас узнать обо мне как можно больше, чтобы было легче спасать мою развращенную душу. Но предупреждаю вас, мои откровения могут чрезвычайно шокировать. Есть несколько историй о гареме эмира Берейда и о разнообразных обрядах в племенах кафиров[18], связанных с ритуалами поклонения мужской силе…
   – Нет! – Я выдернула свою руку, хотя его хватка оказалась неожиданно сильной. – Я ничего не хочу знать о подобных вещах. Это Ирен испытывает неутолимый аппетит и жаждет получить информацию, а не я.
   – Неведение – блаженство, – произнес он.
   Я заметила неожиданную лукавинку в его тоне, но предпочла проигнорировать ее.
   – Неведение – спокойствие ума, – заметила я.
   – Но вы меня потрясли, – продолжал Стенхоуп.
   – Я? Как я могла вас потрясти?
   – Вы себя недооцениваете. С одной стороны, похоже, вы полностью контролируете эту американку…
   – Неправда!
   – Однако вы шпионите для нее.
   – Я только интересуюсь положением вещей ради вашего же блага. Как вы можете ждать от нас помощи, если не желаете открыться!
   – Я не жду помощи, – заявил он категоричным тоном, от которого холодок пробежал у меня по спине. Не осталось и следа от веселого юноши, который когда-то присоединился к детской игре. Полагаю, говоривший сейчас мужчина был способен на убийство, и его больше не могло позабавить общение со мной. – Я не просил привозить меня в этот милый коттедж, – продолжал он, – чтобы за мной милосердно ухаживали и немилосердно меня допрашивали. Подозреваю, у вас нет во мне никакой личной заинтересованности.
   Я покраснела, но на этот раз от слишком знакомой мне эмоции – стыда.
   – Я не собиралась выспрашивать, но Ирен намерена помочь вам. Она настаивает, что нужно помогать любому, кто попал в загадочный клубок обстоятельств и не в силах разобраться в нем. Нет смысла противостоять ее напору.
   – Ирен, Ирен!.. Вы ссылаетесь на нее с той же легкостью, как викарий цитирует Писание по воскресеньям. Разве вы не можете говорить за себя, мисс Хаксли?
   Я выпрямилась:
   – Вы не понимаете характер наших отношений. Я иногда… помогала Ирен в ее добрых делах – назовем их так, – но ни минуты не колебалась, когда нужно было дать честный и полезный совет или высказать мнение по любому вопросу.
   – Я уверен, что у нее это лучше получается, – пробормотал он. – Значит, вы признаете, что, хоть вы ищете секреты в моем прошлом по просьбе подруги, ваше собственное любопытство – или, я бы сказал, чувство долга – заставляет вас выяснять правду?
   – Конечно. Ясно, что вы вели авантюрную и, возможно, беспорядочную жизнь. Любой достойный человек, желающий помочь ближнему, должен понять сложности, с которыми вы столкнулись, и вдохновить вас… на то, чтобы оставить их в прошлом и вернуться к жизни, которую вы вели раньше.
   – А вы всегда стараетесь быть достойным человеком, желающим помочь ближнему?
   – Да, надеюсь.
   Он снова потянулся к моей руке, хотя был по-прежнему очень слаб. Добродетельной женщине вряд ли следовало отказывать в утешении столь несчастной личности, невзирая на то, насколько это прилично. Однако мое сердце затрепетало, когда его худые загорелые пальцы прикоснулись к моей ладони, а горящие глаза заглянули в мои со смесью удовольствия, острой проницательности и странным проблеском надежды. Я с удивлением поняла, что во время нашего разговора бессознательно наклонялась все ближе и ближе к кровати, пока мы не оказались совсем рядом, как два заговорщика, – будто на исповеди, которая принята у папистов-католиков. У меня мелькнула мысль, что, какую бы историю ни поведал мне бедный мистер Стенхоуп, я сама приму решение, следует ли передавать ее Ирен… Он еще ближе наклонился ко мне, а мгновение растянулось в странную, волнующую тишину. Я не знала, что и думать; мне было трудно вообще что-либо думать, когда я смотрела в его карие глаза…
   В этот самый момент Люцифер, решив, что передвижения мистера Стенхоупа по кровати посягают на его собственное главенство, прыгнул между нами. Мы оба отшатнулись от неожиданности и одновременно нагнулись, чтобы не позволить коту неудачно приземлиться, и тут у меня рядом с ухом взорвался звук, похожий на хлопок ладоней.
   Мое сердце рвануло во всю прыть, но не от радости, а потому, что мистер Стенхоуп схватил меня за плечи, швырнул на пол и упал сверху на меня. Кот взвыл, как привидение, и вывернулся из под наших тел. Я успела набрать в грудь воздуха, чтобы воспротивиться подобному безобразию как можно громче и членораздельнее, когда дверь в комнату распахнулась с такой силой, что стукнулась о стену с громоподобным шумом. Мое сердце оглушительно грохотало в напряженной тишине.
   Годфри и Ирен стояли на пороге комнаты, а в руке подруги был маленький револьвер, хорошо знакомый мне по предыдущим приключениям. Я лежала, раздавленная и бессловесная, в крепких объятиях мистера Стенхоупа и была не в силах пошевелиться, даже если бы от этого зависела моя жизнь.
   – Когда я попросила тебя вплотную заняться делами мистера Стенхоупа, моя дорогая Нелл, – протяжно произнесла Ирен с предосудительным удовольствием, – я не ожидала, что ты так буквально воспримешь мои слова.
   Пока я собиралась перевести дух и оправдаться, Годфри быстро подошел к окну и дернул за шнурок сбоку, чтобы закрыть шторы. Не помню, то ли мистер Стенхоуп помог мне подняться, то ли я ему, но, так или иначе, мы с трудом уже почти достигли успеха, когда Ирен предостерегающе махнула рукой (рада уточнить – к счастью, не той, в которой держала револьвер):
   – Умоляю, друзья мои, умерьте гордыню и не выпрямляйтесь во весь рост. По крайней мере, держитесь ближе к двери.
   И меня, как какую-то двуногую овцу, погнали к порогу, где нам с мистером Стенхоупом наконец позволили выпрямиться. Я вцепилась в руку Ирен для поддержки – мистер Стенхоуп подвизался в этой роли вполне достаточно для одного утра – и старательно отвела глаза, не зная, какое иностранное ночное одеяние может быть – или не быть – на нашем госте.
   Свист снизу из сада заставил Ирен крепче сжать пистолет. Годфри, стоя возле одного из окон, наклонил голову, чтобы повнимательнее прислушаться. Затем приятный голос нашего кучера Андре прокричал снизу по-французски, что там никого нет:
   – Paré, Monsieur, Madame, – paré[19].
   Годфри облегченно вздохнул и бросился к кровати, принявшись шарить под подушками. Люцифер встряхнулся на полу в королевском негодовании и прошествовал впереди нас, будто желал продемонстрировать свою ценность, останавливаясь только для того, чтобы потереться по очереди о каждого из нас и оставить следы черной шерсти, блестящей, как декоративная тесьма из конского волоса, на наших юбках и – я рискнула взглянуть – на вполне приличной белой льняной ночной рубахе мистера Стенхоупа, которую ему, без сомнения, одолжили наш кучер или Годфри.
   Тем временем Годфри уже начал рвать подушки, и над разворошенным льняным бельем постели полетели перья, словно последние пушистые снежинки зимой. Я недоумевала, зачем понадобилось их выпускать.
   – Здесь ничего, – пробормотал адвокат. – Пока ничего.
   Мистер Стенхоуп присоединился к потрошению подушек.
   – Ничего не понимаю, – пожаловалась я Ирен.
   Она похлопала меня по руке, которой я цеплялась за ее локоть:
   – Кто-то стрелял в тебя, Нелл, или, вероятно, в мистера Стенхоупа. А то и… – новая мысль озарила восторгом ее очаровательное лицо, – в вас обоих! Как интересно.
   Я ощутила глубокое нежелание поручать себя столь хладнокровной защитнице и прижала руку к сердцу, которое билось под корсажем хоть и слабо, но ровно.
   – Здесь. – Рука мистера Стенхоупа сливалась по цвету с ореховой облицовкой левого заднего столбика кровати, на который она указывала. – Пуля попала сюда.
   Годфри подошел, чтобы посмотреть, потом опять тихо присвистнул – весьма вульгарная привычка, которую он приобрел с тех пор, как познакомился с Ирен. Слава богу, я ни разу не слышала, чтобы он свистел подобным образом, когда занимался адвокатскими делами на Флит-стрит в Темпле.
   – Прошла навылет, – сообщил Годфри. – Должно быть, мощнейшая сила.
   Указательный палец мистера Стенхоупа прочертил путь, который проделала сквозь дерево смертоносная пуля.
   – Духовое ружье, – объявил он.
   – Духовое ружье? – Голос Ирен впервые звучал неуверенно.
   Мистер Стенхоуп посмотрел на револьвер в ее недрогнувшей руке с чувством растущего уважения, а потом живо пояснил:
   – Современное оружие, мадам, и крайне смертоносное. Пуля ускоряется за счет выброса сжатого воздуха, а в руках меткого стрелка… Такое ружье иногда используют для охоты на тигров в Индии.
   – Мы не тигры, – запротестовала я.
   Мистер Стенхоуп взглянул на меня – смела ли я предположить? – с нежностью:
   – Нет, мисс Хаксли, мы не тигры. – Его лицо помрачнело. – Однако в Афганистане меня когда-то звали Кобра.
   Ирен опустила оружие, но не строгий взгляд своих восхитительных глаз:
   – Думаю, мистер Стенхоуп, вам давно пора просветить нас и рассказать, что вы делали после отъезда из Англии десять лет назад.
   Тишина – ни звука, ни движения – повисла в маленькой спальне; так нагнетается напряжение в кульминационный момент в опере. Затем кот Люцифер прокрался по неровным доскам пола, едва касаясь их когтями, и нырнул под кровать. Что-то звякнуло (боюсь, это был ночной горшок), и Годфри наклонился, чтобы поднять вещь, которую Люцифер принял за новую игрушку, – большой деформированный кусок свинца, который даже я опознала как стреляную пулю устрашающе огромного размера.

Глава девятая
На покое по причине смерти

   К тому времени наш гость уже обрядился в кое-какую одежду Годфри, висевшую на его почти бестелесном каркасе столь же свободно, как и бесформенные иноземные одеяния, в которых мы его нашли. Несмотря на перенесенные им лишения, я чувствовала в своем давнем знакомом такую же стойкую жизненную силу, какую уже видела в покойном Джефферсоне Хоупе с американского Дикого Запада, который двадцать лет выслеживал преступников, прежде чем удалось их наказать всего за несколько дней до его собственной смерти от сердечного приступа.
   Я вспомнила странное замечание мистера Стенхоупа о том, что в Афганистане его звали Коброй, и его дразнящий намек на близкое знакомство с обычаями того дикого края, в том числе и связанными с отношениями местных мужчин и женщин. На самом деле мне вовсе не хотелось слушать его рассказ, поскольку я опасалась, что он затмит воспоминание о трепетном восторге юной девушки. Такие мгновения были достаточно редки в моей жизни, поэтому я не желала терять даже одно – особенно из-за человека, который его и вызвал десять лет назад.
   Ирен устроила нашего гостя в обитом гобеленом бержере, мягком французском кресле, укутав колени – как и следовало ожидать – пледом афганской шерсти. Я связала его во время многочисленных домашних концертов Ирен, когда ей частенько аккомпанировали острые как бритва контрапункты попугая Казановы.
   Годфри сунул в худую смуглую руку мистера Стенхоупа бокал самого лучшего французского бренди. Ирен уселась рядом, окутанная своим любимым аксессуаром для прослушивания невероятных историй – вуалью из сигаретного дыма. Мистер Стенхоуп принял от Годфри еще один мерзкий предмет цилиндрической формы со слабой улыбкой удовольствия:
   – Египетские. – Он кивнул Ирен: – Превосходный вкус для американки, мадам.
   – У меня и правда превосходный вкус, мистер Стенхоуп, о чем можно судить по моим помощникам.
   Мистер Стенхоуп посмотрел по очереди на Годфри и на меня, потом усмехнулся:
   – Прошу вас, зовите меня Стен. Я слишком долго находился среди чужих людей, которые произносили мое имя только с тем, чтобы отвлечь меня и воткнуть кинжал под ребра.
   – Стен? – повторила я с неудовольствием. Столь тривиальное имя годится скорее слесарю, чем джентльмену или солдату. Признаюсь, что за прошедшие годы сочетание «Эмерсон Стенхоуп» запечатлелось в памяти и в воображении как гораздо более благозвучное.
   – Армейское прозвище, – грубовато пояснил он. – Короткое и славное, и напоминает о днях, давно потерянных для меня.
   Я опустила взгляд, не в силах спорить с глубокими эмоциями, отражавшимися на его лице.
   – История, которую вы собираетесь нам поведать, началась в армии, – подсказала Ирен с вдумчивым видом. Она была как никогда нетерпелива и желала перейти к сути дела.
   – Верно. Как и большинство историй о смерти и предательстве и о проклятой беспечности. Подробности авантюры нашей страны в Афганистане с тысяча восемьсот семьдесят восьмого по восемьдесят первый уже стерлись в общественном сознании и для этого были веские причины. Большая игра России и Британии на просторах бесплодных афганских степей не принесла Англии победы.
   – Вы имеете в виду бегство в пятидесятые годы, отход из Кабула и истребление гражданских лиц, – вставил Годфри. – Похоже, у афганцев не принято вести войну по правилам цивилизованного мира.
   Мистер Стенхоуп бросил на него острый взгляд:
   – Ни одна нация не ведет войну цивилизованными методами, мистер Нортон, хотя мы часто подчеркиваем жестокость противника, а не то, что совершает наша сторона.
   Ирен нетерпеливо затянулась тонкой темной сигаретой:
   – Почему же вас желают убить сейчас, после войны, которая, как вы признаете, уже давно забыта?
   – Возможно, потому, что я не забываю.
   – Вот как. – Она поудобнее устроилась в кресле с той же невинной кошачьей грацией, что и Люцифер, когда он сворачивался клубком перед камином. – Те, кто отказывается забывать, могут действительно превратиться в проблему. Что же за воспоминание, для кого-то столь ценное – или неудобное, – вы храните? Мы уже знаем, что вы стремитесь спасти жизнь человека, которого не знаете. Но почему опасность угрожает вам самому?
   – Я все еще не убежден, что так оно и есть. – При этом заявлении Годфри без лишних комментариев показал ему искореженный свинцовый шарик. Мистер Стенхоуп устало кивнул: – Трудно спорить со стреляной пулей, но мне кажется, что я знаю стрелка. Он не промахнулся бы, не сделай он этого намеренно.
   – Но, – заметила я, – в тот момент мы наклонились, чтобы поймать кота, разве не помните? Головы у нас обоих были опущены.
   – Судя по тому, где пуля вошла в столбик кровати, – добавил Годфри, – она должна была пробить вам череп, если бы вы лежали неподвижно на кровати, а не гонялись за котами вместе с Нелл.
   – Нелл? – Наш гость взглянул на меня с некоторым недоумением.
   – Прозвище, – самодовольно объяснила я этот пустяк. – Оно тоже короткое и гораздо более удобное, чем Пенелопа, к тому же позволяет избежать бесконечных аллюзий мистера Уайльда насчет скромности обладательницы этого имени в классической литературе.
   Стенхоуп медленно кивнул:
   – Я забыл, что вы тоже проделали долгий путь. – Он отхлебнул бренди и неожиданно заявил: – А это получше соленого чая.
   – Зачем же пить соленый чай? – удивилась я.
   – Сахар – продукт в Афганистане редкий и настолько дорогой, что чай там пьют с солью. Но и соль тоже так высоко ценится, что ее берегут исключительно для чая.
   – Абсолютно неподходящее место для англичанина!
   – Вы правы, мисс Хаксли, именно поэтому после Второй афганской войны, мы, британцы, отступили в более приятные земли Индии. Даже русские с их яростными амбициями, похоже, отказались от своих надежд относительно той территории.
   – Но почему вы остались там? – требовательно спросила Ирен.
   – Я не мог вернуться.
   – Почему же? Вы не были ранены, и у вас есть медаль. Это больше, чем у многих мужчин, прошедших войну.
   – Но как вы?.. – Он попробовал подняться, но слабость – или бренди, или они оба вместе – заставила его опуститься.
   – Я обыскала ваше весьма интригующее одеяние и нашла медаль в ботинке.
   – Так не обращаются с гостем, мадам.
   Золотисто-карие глаза Ирен вспыхнули мягким газовым светом сквозь голубоватый дымок ее сигареты:
   – Вы не гость, мой дорогой Стен, вы головоломка.
   Он нахмурился:
   – Я начинаю опасаться, что попал в логово тех, кто смертельно опаснее Тигра.
   – Предполагаемого стрелка? – подсказал Годфри.
   Мистер Стенхоуп взглянул на меня:
   – Ваши друзья поразительно быстро все схватывают, мисс Хаксли.
   – Признаю, они любопытны, как кошки, хоть я и не одобряю их наклонностей. Впрочем, несмотря на непреодолимый интерес к очень личным делам других людей, Нортоны действительно оказали помощь некоторым из них. Постарайтесь не судить их строго.
   Мой комментарий вызвал горький смех.
   – Больше похоже, что все выйдет наоборот, – сказал мистер Стенхоуп. – Ладно. Я расскажу вам то, что вы желаете знать, хотя правда весьма уродлива.
   Ирен перехватила его взгляд:
   – Сначала скажите: медаль, которую я нашла в ботинке, принадлежит вам?
   Он снова попытался встать, а в его светлых глазах загорелся огонь.
   – Клянусь богом, мадам Нортон, вы вступили в ту область, которую даже сам Тигр побоялся бы трогать. Я бы не покрыл себя позором, присвоив чужую медаль.
   Ирен пожала плечами:
   – Б́ольшая часть человечества гораздо проще относится к подобным вещам, и подозреваю, что многие из них служат в войсках ее величества, особенно в наши наихудшие времена.
   Он немного присмирел, заметив, что каждый его агрессивный жест заставляет Годфри выпрямиться на стуле с решительностью тигра перед броском. Стенхоуп снова взглянул на меня в надежде на понимание:
   – Но хотя бы мисс Хаксли не предполагает, что я краду медали?
   – Никогда! – воскликнула я. – Боюсь, что на моих друзей повлияла ваша нынешняя внешность, а не достойное прошлое, мистер Стенхоуп.
   Тогда он рассмеялся еле слышно, про себя, почесав бороду:
   – Наверное, я выгляжу совершенным дикарем. Я и забыл… Когда я только прибыл в Кабул и оказался восприимчивым к местным языкам, мои сослуживцы-офицеры смотрели на меня косо. Знаете, они считали это неподобающим – говорить, как местные. Предпочитали орать на аборигенов по-английски; впрочем, те в любом случае не подчинялись. Но у меня обнаружились некоторые способности: мало кто мог так бойко говорить на афганском и на разных диалектах. Поэтому меня сделали шпионом.
   – Ага! – резко воскликнула Ирен, зажигая другую сигарету спичкой, добытой из изящной лиможской шкатулки, расписанной гиацинтами. Запах серы наполнил воздух. Даже самые мужские жесты Ирен наполняла инстинктивной женственностью, если, конечно, не желала притвориться мужчиной – тогда она сбрасывала свои дамские манеры одним махом, как плащ на оперной сцене.
   Годфри кивнул. По напряженным дугам его иссиня-черных бровей я могла заметить, что интригующая обстановка – чужеземный климат, военные дела, предательство и шпионаж – разожгла воображение адвоката, не меньше чем интерес его супруги, тогда как с более прозаическими расследованиями такого не случалось.
   Конечно, и я больше не могла оставаться безучастной, в первую очередь из-за объекта наших расспросов.
   – Шпион, – повторила Ирен мечтательным, взволнованным голосом. – Саре бы это понравилось.
   Мистер Стенхоуп тряхнул головой:
   – Грязная, неблагодарная работа, но армейская жизнь мне не подходила. Мне нравилось быть самому по себе на многолюдных базарах, пробираясь среди крестьян в таком же, как у них, наряде, и перебрасываться с ними парой слов, когда я обнаружил, что я действительно могу сойти за одного из местных.
   – Должно быть, вы были бесценны для командования, – заметил Годфри.
   – Не я. Я занимал слишком низкое положение, чтобы докладывать напрямую. Для этого мне и был нужен Тигр.
   – Кто такой Тигр? – спросила Ирен. – Вы говорите о нем загадками.
   – Я не знаю, кто он. В этом и состоит смысл прозвищ, не правда ли? Его звали просто Тигр, а меня – Кобра.
   – Кобра, – выдохнула я. – Это звучит так… так…
   – Гораздо более драматично, чем в действительности, – закончил он. – Змеи молчаливы и быстры, а это как раз и требуется от профессионального шпиона. Миссия давалась мне даже слишком легко, – добавил он. – Мои способности в языках инстинктивны, мне трудно их объяснить…
   – Дело в ухе, – вставила Ирен. – Певцы называют это идеальным слухом. То, что одним приходится учить, другие воспроизводят моментально. У меня у самой способности к языкам, но вы, должно быть, прирожденный мастер. Вы поете?
   Он выглядел смущенным, и на то была причина.
   – В лагере я пел в хоре пару раз. Неплохо получалось, но я не солист.
   – Ирен, – сообщила я, – оперная певица.
   – На покое, – быстро добавила подруга.
   Стенхоуп кивнул:
   – По причине смерти.
   – По причине мнимой смерти, пусть и очень похожей на настоящую.
   – Естественно, – объяснила я, – у Ирен идеальный слух, о котором она упоминала. Поэтому она понимает, откуда взялся ваш дар.
   – Скорее проклятие, – устало произнес наш гость. – Целый десяток лет он удерживал меня вдали от Англии. Но вы, мадам, спрашивали о медали. Меня наградили ею за работу шпиона. Это случилось еще до того, как состоялся военный трибунал и нам предъявили обвинение в поражении при Майванде. Я мог бы ее лишиться, останься в рядах войск, но я выбрал другой путь.
   – Вы не вернулись в Англию, – сказал Годфри, нахмурившись. – Куда же вы отправились?
   – Туда, где ни англичане, ни русские не смогли бы меня найти. Я исходил Афганистан вдоль и поперек. Через суровые горы Гиндукуша, которые поднимаются на фоне бесконечного синего неба, через дальние горы к северу от Кабула, через узкий перевал Хибер, двадцать семь миль легенд и смертей, где разбойники выступают в роли привратников, через дальние восточно-афганские холмы рядом с территорией Китая, к покрытому льдом озеру вдоль границы с Россией. В земли, где не ступала нога белого человека.
   – Вы прожили среди местных племен десять лет? – Вопрос Ирен выражал не столько недоверие, сколько восхищение. – И вам удалось выдать себя за своего? Вы оставили, мистер Стенхоуп, жизнь на Беркли-сквер и даже удобные горные лагеря английских войск в Индии? Такую… роль надо уметь играть, вжиться в нее по-настоящему. И за все это время вас никто не побеспокоил?
   – Нет. Даже когда я снова посетил Индию. Я похоронил себя в глухих местных деревнях. Мало кто из цивилизованных людей рискует ездить в те земли. Я хотел потеряться, и это оказалось проще, чем можно предположить.
   – Почему? – спросила я, пораженная тем, что такой славный человек сгинул в безбожной пустоши.
   – Мне опротивела война, мне подобные, я сам. Мы потерпели поражение при Майванде, а причина была в предательстве. Наши войска развернулись в глубоком рве рядом с деревней, но Тигр не доложил о втором ущелье, тянущемся к нам под углом с правой стороны. Через тот скрытый проход в земле Аюб протащил свою великолепную артиллерию. Мне удалось предупредить только одного человека в ночь перед сражением, моего друга лейтенанта Маклейна. Он выдвинул вперед свою артиллерийскую батарею, чтобы отрезать тайную вторую атаку Аюба, хотя бригадный генерал Барроуз приказал ему отойти на одобренные ранее боевые позиции.
   – Где вы находились во время сражения? – с интересом спросил Годфри.
   – Лежал без сознания рядом с деревней, – с горечью произнес мистер Стенхоуп. – На меня напали на выходе из лагеря. Когда я очнулся, наши силы уже отступали. Какой-то британский врач подбежал, чтобы оказать мне помощь – у меня была разбита голова. Как только он наклонился ко мне, в него сбоку попала пуля. Теперь я задаю себе вопрос: не предназначался ли тот выстрел мне? Но в конце концов меня с разбитой головой, полумертвого, унес панический поток отступления. Афганские бойцы гнали наши фланги через горы в Кандагар – ближайший афганский город, где у нас был военный гарнизон.
   – А Маклейн? – спросила Ирен. – Молодой лейтенант, который нарушил приказ, чтобы задержать предательскую атаку. Что случилось с ним?
   Мистер Стенхоуп взглянул на нее поверх пустого бокала из-под бренди столь же пустыми глазами:
   – Его схватили, когда он искал воду около деревни Синджини во время отступления. Вместе с пятью сипаями он оказался в плену в лагере Аюб-хана.
   Ирен содрогнулась, а Годфри тем временем поднялся, чтобы наполнить стакан мистера Стенхоупа. Мой давний знакомый пристально разглядывал стеклянный сосуд, как будто видел в нем битву при Майванде.
   – Вы не представляете, какие там жара и пыль, – сказал он. – Наши войска зафиксировали температуру сто пятнадцать градусов по Фаренгейту[20], когда «бад-и-сад-о-бист-роз» – горячие июньские «ветры ста двадцати дней» с запада – поднимают пыльные смерчи весь месяц, а ведь был уже почти июль. Нас кружило в вихре пыли, пока все окончательно не поглотило непроглядное смятение, прерываемое криками людей, лошадей и верблюдов. Пришлось бросить многие пушки и даже некоторых раненых. К счастью, на меня напали еще до того, как я успел переодеться из формы в свой шпионский наряд. В местном одеянии я бы точно оказался трупом среди той толпы возбужденных людей.
   Мы с трудом добрались обратно в Кандагар; вряд ли это можно было назвать организованным отступлением. Общество скоро узнало о последствиях: мы готовились оборонять город во время осады; генерал Робертс осуществил знаменитый марш-бросок в Кабул с десятью тысячами бойцов, восемью тысячами пони, мулов и ослов, а также с восемью тысячами арьергарда, следовавшего за ними. За три недели они прошли более трехсот миль пустынных земель в самый разгар жары. Обратный прилив смыл силы Аюб-хана и завершился его отступлением, однако он обещал, что пятеро пленных не пострадают. Благодаря изменчивой военной удаче очень скоро британцы заполнили покинутый лагерь Аюб-хана.
   – А ваш друг, лейтенант, и те сипаи? Они были там, когда прибыли британские войска? – произнесла я, затаив дыхание.
   – Да, – коротко ответил он.
   – Живые? – резко поинтересовалась Ирен.
   – Пять сипаев были живы.
   – А ваш друг Маклейн? – спросил Годфри.
   – Он тоже был там, как нам и обещали. – Мистер Стенхоуп отхлебнул бренди и подержал жгучий напиток во рту несколько долгих мгновений, прежде чем проглотить. – Но горло его было перерезано. Один длинный надрез, который почти отделил голову от тела. Тело еще было теплым, когда наши люди вошли туда.
   Я судорожно вздохнула, но никто не обратил на меня внимания. Мистер Стенхоуп пристально глядел в распахнутый янтарный глаз бокала с бренди. Годфри смотрел на свои переплетенные пальцы; иногда во время рассказа он наклонялся вперед, опираясь руками о колени. Моя подруга затягивалась сигаретой, и тогда тлеющий кончик вспыхивал адским красным огнем, но потом Ирен резко затушила окурок в маленькой стеклянной пепельнице, как будто ей неожиданно опротивело курение.
   – Вероломство афганцев, – предположила она, внимательно наблюдая за мистером Стенхоупом.
   – Нет. – Он даже не поднял головы. – Судя по словам сипаев, перед отступлением Аюб оставил указания, чтобы пленных не убивали. Однако охранник перерезал горло Маклейну и ранил одного из сипаев, который пытался ему помешать. Зачем было хану тайно отдавать другой приказ относительно одного конкретного человека?
   – Единственного англичанина, – напомнил ему Годфри.
   – Не имеет значения. Представители афганских племен жестоки во время сражений и дворцовых переворотов, но они решают все в открытом бою. Маклейн не был опасен для афганцев.
   – А эти пять сипаев, – наконец произнесла Ирен. – Объясните мне их роль в сражении.
   Я с облегчением услышала ее вопрос, потому что не имела ни малейшего понятия, кто такие сипаи. По моим предположениям, это могла быть редкая порода декоративных собак.
   – Национальные индийские войска. Наемники из местного населения, – объяснил он. – Хорошие солдаты.
   – Им не было смысла лгать.
   – Верно.
   – Если только…
   – Да?
   – Если только не они убили лейтенанта Маклейна. Охранники сбежали. Можно судить только со слов пленных сипаев.
   – Но зачем? – Годфри пытался добраться до сути.
   – Возможно, их подкупили, чтобы впоследствии обвинить хана, этого Аюба. Или, если основываться на рассказе Стена, некий британец желал помешать лейтенанту Маклейну свидетельствовать о его действиях на поле боя и о дополнительном ущелье, о котором не было доложено и которое вело прямо к британским позициям.
   – Что случилось потом? – спросил Годфри, выпрямляясь на стуле. – Наверняка назначили военный совет?
   – Было расследование, затем трибунал. Генералы представили рапорты, которые разнились между собой в зависимости от того, через какое время после сражения они были написаны. Б́ольшую часть вины возложили на самого Мака. Еще бы: он единственный не мог себя защитить.
   – А где были вы?
   Гость избегал нашего взгляда.
   – Среди афганских холмов. Прошло несколько лет, и лишь тогда я узнал об обвинениях, которые были выдвинуты через год после битвы. К тому времени все уже потеряло смысл.
   – Почему? – спросила я. – Почему вы… ушли так далеко от Кандагара? К диким племенам? И так надолго?
   – Я был с почестями отправлен в отставку и волен выбирать, куда отправиться. Меня влекли местные предания о сокровищах, спрятанных в дальних горах. Кроме того, мне было тошно от гибели Мака. Если бы он не прислушался к моим сведениям, возможно, был бы жив и теперь!
   – Итак, вы отказались возвращаться в Англию и вести жизнь, которая уготована вам по рождению, потому что лейтенант Маклейн не мог это сделать, а вы чувствовали себя ответственным за его гибель. – Ирен говорила бесстрастно, как доктор.
   Мистер Стенхоуп взял стакан обеими бронзовыми руками; ароматная жидкость плескаласть из стороны в сторону, как медное море.
   – Не так все просто. У меня были основания полагать, что моя жизнь тоже находится под угрозой. Поэтому я предпочел ее сохранить. Потерявшись в Афганистане.
   – Где вы были вне опасности, пока…
   – Пока не вернулся в Европу, – признал он.
   Ирен наклонилась вперед, опустив руки на подлокотники кресла:
   – Почему, мистер Стенхоуп? Почему вы вернулись? И почему сейчас?
   Он тяжело вздохнул:
   – Я узнал пару вещей. Теперь я полагаю, что врач, который помогал мне на поле битвы во время отступления из Майванда, тоже выжил. Думаю, он может быть в опасности. Я не позволю еще одному человеку погибнуть по моей вине!
   – Но как вы его найдете? – В негромком голосе Ирен зазвенел металл. Она использовала такой тон, желая подстегнуть собеседника или заманить его в ловушку, но даже в этом случае умудрялась наполнить реплику всей эмоциональной мощью глубокого конральто. – Ага. Значит, все не столь безнадежно, как вы заставили нас думать. У вас есть зацепка. У вас есть… его имя!
   От ее слов он подскочил, словно от удара кнута:
   – Что значит одно имя в мире, где так много людей?
   – Ниточка, мистер Стенхоуп. А из одной нити можно соткать целое полотно. Назовите мне имя.
   – Вам оно ничего не скажет! Имя обычное, каких тысячи. Вам незачем знать.
   – Мы можем найти вашего доктора, если с вами что-то случится.
   – Как вы его узнаете?
   – А как его узнаете вы сквозь пыль сражения и через столько лет, прошедших после вашей встречи?
   – Уговаривать бесполезно, мадам. Я уже жалею, что раскрыл вам даже свое имя.
   – Разве вы не видите? Когда вы знали тайну и почти никому ее не доверили, это, вероятно, привело к трагедии с Маклейном! Секреты хороши для заговорщиков, а не для тех, кто говорит правду.
   – Но это несчастное имя ничего для вас не значит! Все это для вас ничего не значит. Однако вы неумолимы, мадам. Черт подери, вы хуже афганцев!
   – Право кричать на мою жену, – спокойно заметил Годфри, – я оставляю за собой.
   Мистер Стенхоуп сразу замолчал, затем, утомленный, погрузился в кресло, спросив:
   – И вы когда-нибудь это делаете?
   Годфри улыбнулся:
   – Нет.
   – Я вижу почему. Она… не из тех, кому отказывают.
   – Верно, – согласился Годфри.
   Мистер Стенхоуп поставил свой стакан с бренди на боковой столик и махнул загорелой рукой.
   – Уотсон, – сказал он. – Его имя Уотсон. – Он посмотрел на нас с усталым торжеством: – Видите? Информация абсолютно бесполезна. Вы только что выяснили, что любопытство может не только сгубить кошку, но и завести в тупик.
   – Боже мой, конечно, – прокомментировал Годфри почти вкрадчивым тоном. – Знаете, сколько тысяч Уотсонов живет в Англии? Сколько сотен из них могут быть врачами?
   Тем не менее Ирен зажмурилась и захлопала в ладоши, как будто получила в подарок редкий драгоценный камень, а потом наклонила голову в сторону ничего не понимающего бедного мистера Стенхоупа.
   – Ах, не стоит отчаиваться, мой дорогой сэр, – произнесла она, бросив многозначительный взгляд на меня. – Вероятно, я уже знаю подходящее место, где начать наши поиски таинственного доктора Уотсона. Годфри, – промурлыкала примадонна, закрывая тему, – думаю, я тоже выпью этого превосходного бренди.

Глава десятая
Судьбоносный поцелуй

   У двери в свою спальню гость поблагодарил Годфри за поддержку, пожелал Ирен спокойной ночи – ведь теперь она получила ответы на вопросы – и попросил меня остаться на несколько мгновений, потому что хотел поговорить со мной.
   Я уже открыла рот, чтобы отказаться, ведь беседу можно отложить и до утра, но Ирен поторопилась ответить за меня:
   – Прекрасная идея! Вы выглядите бледным, сэр, после рассказа о ваших злоключениях в Афганистане. Внимательная сиделка быстро вернет нам всем покой.
   Ее предложение выглядело вполне разумным, хотя, каким бы плохим ни оставалось состояние мистера Стенхоупа, назвать нашего гостя «бледным» было огромным преувеличением, если не комплиментом.
   Итак, мои друзья вдвоем помогли мистеру Стенхоупу дойти до постели, где он, не раздеваясь, улегся со вздохом облегчения поверх стеганой перины. Меня насторожило, что Годфри с Ирен ретировались чересчур поспешно.
   Пока в спальне никого не было, керосиновая лампа едва теплилась – Софи становилась настоящим тираном, когда дело касалось экономии. Я намеревалась почитать или заняться шитьем при свете лампы, но его едва хватало, чтобы разглядеть вытянутую руку. Я подошла, чтобы подкрутить фитиль.
   – Оставьте, как есть, – попросил мистер Стенхоуп. В ответ на мой вопрошающий взгляд он указал на окно: – Мы же не хотим оказаться слишком на виду для внешнего мира.
   – Ой! – Я отдернула руку от латунного колесика регулятора, как от змеиных клыков. – Вероятно, в этой комнате оставаться небезопасно.
   – Вряд ли он сейчас отважится на еще одну попытку, но лучше не искушать судьбу.
   Выражение лица моего собеседника было трудно различить в полумраке под гобеленовым балдахином; лишь необычайно белые зубы и белки глаз мерцали жемчужным сиянием, отражая скудный свет. Я села на стул с прямой спинкой, на котором мне вряд ли удалось бы задремать, и погрузилась в неловкое молчание.
   В приходе отца посещение больных являлось весьма почетной обязанностью. С самого детства я привыкла сидеть в течение долгих часов у постели страждущих; тогда я и научилась терпению и уважительному отношению к смерти.
   Хотя миссия моя была благородной, я чувствовала себя неловко в присутствии мистера Стенхоупа. Возможно, как ни странно, дело было в том, что он оставался полностью одетым, хотя теоретически это исключало любой намек на неподобающее для меня пребывание в спальне наедине с мужчиной. Однако в силу давних традиций известно: только если мужчина лежит больной, он считается вполне безопасным с точки зрения возможных неприличных действий по отношению к женской особе, находящейся рядом с ним.
   Мистер Стенхоуп не выглядел достаточно больным, чтобы отбросить любую вероятность скандала, по крайне мере в моем представлении.
   – Он, – наконец произнесла я охрипшим из-за долгого молчания голосом.
   – Он?
   – Ваш стрелок. Вы ведь знаете – или хотя бы подозреваете, – кто он.
   – А вот она не стала это выяснять.
   – Она?
   – Ваша подруга. Ее заботило только имя моего спасителя на поле боя.
   – Верно, довольно странно. Но Ирен повинуется инстинктам, и не стоит их недооценивать. И еще я должна признать, что очень часто ее дикие предположения служат ей хорошую службу. Вероятно, все дело в артистическом темпераменте.
   Мистер Стенхоуп рассмеялся:
   – Вероятно, во мне его нет ни капли.
   – Но вы вели вполне… богемную жизнь.
   – Ничего подобного, мисс Хаксли. Я вел беспорядочную жизнь – есть разница. Это гораздо хуже, чем богемная жизнь, – добавил он насмешливо. – А вот вы… вы меня удивили. Похоже, ваши дни полны приключений.
   – Мои? Ничего подобного! Я законченная домоседка. Хотя, – была я вынуждена добавить для честности, – однажды я путешествовала на поезде из Лондона в Богемию без сопровождения. Это крайне непозволительно, но ситуация была отчаянной.
   – На поезде? В одиночку? Вот что я имел в виду! Ваш отчаянный поступок служит цивилизованным эквивалентом моим дерзким вылазкам в логово афганских разбойников, дорогая мисс Хаксли.
   – Пусть так, но меня никогда не звали Кобра.
   После этих слов он стал серьезней; по крайней мере, я больше не видела блеска бледного полумесяца его улыбки.
   – Хотя, – опять пришлось мне добавить для полной честности, – однажды я подписала телеграмму кодовым именем «Казанова».
   – Вы? Казанова? – Он наклонился вперед, пока свет не обозначил его черты.
   В то время я сама полагала, что это очень хитрая уловка.
   – Попугай, – скромно объяснила я.
   – Ну да, конечно. Проницательная старая птица. Вот видите? Зашифрованная телеграмма, путешествие на поезде без спутника. Вы вели жизнь, полную приключений!
   – Вовсе нет! Причина была в том, что Ирен вызвала меня в Прагу. Даже Годфри – который едва знал ее тогда – отговаривал меня от поездки, но я знала, что подруга не станет меня тревожить из-за пустяка. И хорошо, что я поехала, потому что Ирен балансировала на краю пропасти. Я счастлива, что именно мое присутствие избавило ее от сплетен по поводу отношений с королем Богемии. Довольно противный человечишка, мелкий, хотя росту в нем шесть футов с лишком. – Я содрогнулась, вспоминая высокомерного монарха.
   – Говорят, даже кошке дозволено смотреть на королеву, – произнес мистер Стенхоуп ироническим тоном, – но только мисс Хаксли может презирать короля. Вы настоящая британка, моя дорогая Нелл, и так невинно-очаровательны. Я совсем забыл об этом.
   Я застыла на месте:
   – Мы не договаривались использовать наши христианские имена, мистер Стенхоуп.
   – Я еще внизу просил всех вас звать меня Стен.
   – Это сокращение от вашей фамилии, а не христианское имя. И даже… – Я поглубже вдохнула, прежде чем отважилась продолжить: – Эмерсон… не вполне христианское имя.
   – Возможно, не стоит признаваться, но мое второе имя… Квентин.
   – Квентин? – Увы. И это сочетание звуков, пусть и вполне благозвучное, весьма смущало меня своей нетрадиционностью. – Квентин тоже…
   – Происходит от римского Квинтус. Можно сказать, языческое, – добавил он, и его глаза цвета дымчатого топаза заискрились усмешкой. – Однако я предпочитаю его Эмерсону, и меня так звали родные и близкие до моего отъезда в Афганистан. Оно мне больше нравится.
   – Квентин – звучное имя, – заметила я, – но определенно не христианское.
   – Как и Пенелопа, – парировал он с раздражающей точностью.
   – Ну… – Я не совсем представляла, как защитить необычный выбор моих бедных родителей по части имени для моего крещения. – Верно, имя классического происхождения, ведь мой отец был очень образован, хоть и служил священником в убогом приходе Шропшира. В «Одиссее» Гомера Пенелопа – добродетельная женщина, достойная восхищения, которая сохранила верность своему пропавшему мужу Улиссу, несмотря на ухаживания других мужчин и двадцать лет одиночества.
   – Да, это напоминает христианское отречение от соблазнов, – пробормотал Стенхоуп довольно зловещим тоном, который иногда встречался и у Ирен.
   – По крайней мере, она, в отличие от своего мужа, не связалась с волшебницей, которая развлекалась тем, что превращала мужчин в свиней!
   – Улисс был подлецом, раз заставил леди так долго томиться в ожидании, – мягко признал мой собеседник. – Коль скоро у меня нет настоящего христианского имени и у вас тоже нет, не вижу ничего неподобающего в том, чтобы между собой использовать те, которые есть.
   – Уверена, что тут кроется подвох, но вы меня совсем заговорили в той же сладкоречивой манере, которой столь ловко пользуется Ирен. Вы двое – это уже слишком для меня.
   – Сомневаюсь в этом, Нелл. А будет ли для вас не слишком, если попрошу помочь мне встать? Я желаю увидеть легендарный сад, в который мне теперь запрещено спускаться, ведь я превратился в очевидную мишень. Софи сказала, что окно выходит именно туда.
   – А это безопасно? – Я с сомнением посмотрела в сторону ставен.
   – Возможно, нет. Но мне было бы стыдно жить в полной безопасности. Кроме того, как я могу спокойно спать в полной уверенности, что в саду никто не затаился, если сам не проверю?
   – Вы с Ирен два сапога пара, – пробормотала я, когда мой собеседник приподнялся на постели.
   В действительности меня терзали серьезные сомнения, смогу ли я служить ему опорой. Что, если я не удержу его вес? Меня не привлекала очередная унизительная возня на полу, к тому же в этот раз без оправдания в виде выстрела убийцы. Но у больных часто бывают странные пожелания, а я не из тех, кто откажет страждущему в небольшой прихоти.
   Когда мистер Стенхоуп поднялся и обхватил меня рукой за плечо, сердце у меня ухнуло вниз от тяжести чужого веса. Боюсь, я согнулась дугой, будто перегруженные перила. Но почти сразу давление ослабло, и мы неуклюже проследовали к окну, где наш гость оперся ладонью о широкий подоконник и осторожно распахнул ставни.
   Впечатление было такое, будто убрали нелепый деревянный занавес, открыв сказочную сцену в пьесе. Признаюсь, я никогда не рассматривала наш французский сад в регулярном стиле при лунном свете, поскольку не подозревала, что мне так понравится его вид. В ярком сиянии дня он представлял собой лишь беспорядочное нагромождение шток роз, гелиотропов, дельфиниума и львиного зева всех цветов радуги.
   Но прохладная серебряная рука ночи остудила лихорадочный дневной лик сада, создав бледный пейзаж из неясных форм и мерцания света и тени – необыкновенно красивый и загадочный. Аромат цветов поднимался вверх нежным прозрачным куполом, который был почти ощутим.
   Мы стояли в тишине.
   Наконец мистер Стенхоуп заговорил:
   – Когда я думал об Англии в студеной хижине афганской зимой, в жарких болотах Индии, я рисовал в своем воображении именно такую тихую, безмятежную красоту. Я думал о Беркли-сквер, чашках с чаем и бисквитах, о моих розовощеких племянницах в кружевных фартучках. И еще я думал о вас, Нелл, и меня не покидала уверенность, что, хоть сам я нахожусь в чужой стране под жестокими небесами, в грязи и пыли, в эпицентре неправедных битв, – где-то лондонский туман выплясывает сарабанду по булыжникам мостовой и в укромных палисадниках с розовыми кущами и где-то мисс Хаксли окружает своих воспитанниц нежной заботой.
   – Так и должно было продолжаться, – выпалила я возмущенно, выдавая себя, – если бы не война, которая вырвала из той идиллической картины не только вас, но и меня! Когда муж вашей сестры, полковник Тёрнпенни, снова получил назначение в Индию, его семья поехала с ним, как обычно и делается. И в итоге оказалось, что у меня нет работы, а на рынке труда переизбыток гувернанток. Мне пришлось торговать тканями в универмаге, хотя я не слишком преуспела. Если бы не Ирен, мне, без сомнения, пришлось бы жить на улице и голодать. Жаль, что разочаровала вас, но я не могла по-прежнему работать гувернанткой. Мне удалось стать неплохой машинисткой, и вообще-то я приобрела ценный опыт, но теперь умение печатать на машинке – слишком распространенный навык…
   Посреди моей речи он схватил меня за плечи, все еще немного наклоняясь ко мне, и в то же время, как ни странно, поддерживая меня. Трепещущее сердце, как птица в клетке, билось у меня в груди, когда он заговорил – стремительно, горячо, со счастливой уверенностью:
   – Но я не разочарован! В том то и дело, Нелл. Я изумлен. Англии, которую я себе представлял, рисовал в дальнем уголке собственного внутреннего мира, скрытого от всех, больше не существует. Она осталась разве что в темном хранилище моих воспоминаний. Люди изменились, так же как и я. Изменились времена, изменились манеры. Я считал себя изгнанником, который не может вернуться. А вы, Нелл, показали мне, каким я был глупцом.
   – Хорошо. – Мне трудно было принять, что я послужила стимулом для осознания ошибочности выбранного пути. – Это очень… вдохновляет… – Я решила броситься головой в омут, куда меня так явно приглашали, и добавила: – Квентин. – Ни за что не стану называть его Стеном, никогда.
   – Видите, – сказал он с неотразимой улыбкой, – старые барьеры рухнули. Вы больше не гувернантка мисс Хаксли, а я не…
   Прежде чем Квентин успел закончить, я прервала его:
   – …не блестящий молодой дядюшка.
   – Вот как вы обо мне думали? – спросил он.
   Я покраснела в темноте, от всей души надеясь, что тающий лунный свет меня не выдаст.
   – Мы все так о вас думали в той классной комнате. Племянницы вас обожали, как любые девочки в их возрасте.
   Мистер Стенхоуп вздохнул, и его руки отпустили мои плечи. Я слегка покачнулась, с удивлением обнаружив, что нуждаюсь в опоре, поскольку внезапно разучилась держаться на ногах.
   – Вы были немногим старше их. Поэтому не желаю слушать разговоры о том, что вы меня разочаровали, – заявил он, – скорее я сам разочаровал очень многих.
   – Вы даже не дали им возможности разочароваться, ведь вы лишили их своего присутствия. Следует позволить родным увидеть вас снова и самим все решить, вместо того чтобы добровольно обрекать себя на изгнание.
   – А вы, Нелл, – вы меня осуждаете?
   – Я… не имею права.
   – Забудьте о том, что раньше нас разделяли классовые различия! У вас есть свое мнение, это всегда было очевидно.
   – Я не могу ничего сказать! Вы так… изменились, а кроме того, на самом деле я вас толком и не знала. И вы вели такую жизнь, которой я даже не в силах представить; возможно, кое-что меня даже шокирует. Но мне кажется, что вы сами себя судите, причем слишком строго. Езжайте домой! Повидайтесь с сестрами, старыми друзьями, племянницами.
   – Подобные встречи растревожат настоящее осиное гнездо – начнутся расспросы о войне, о давно затянувшихся ранах. Больше пули я боюсь осуждения со стороны любимых мною людей.
   – Осуждение иногда ранит сильнее выстрела, – признала я, – но одно я обещаю точно: что бы вы ни сделали, я никогда не подумаю о вас дурно.
   Его руки снова сдавили мои плечи, да так крепко, что у меня перехватило дыхание.
   – Благослови вас Бог! – произнес он глухим, напряженным голосом, от которого я и вовсе едва не лишилась чувств. – Если вы так говорите, мне больше нечего бояться!
   Квентин опустил одну руку, но я по-прежнему не шевелилась, устремив взгляд вверх, в его бронзовое лицо, омываемое ледяным лунным сиянием. Он казался абсолютно знакомым и в то же время совсем чужим, и такой же я чувствовала саму себя.
   В изумлении я ощутила, как он коснулся пальцами кончика моего подбородка и приподнял мне голову, будто хотел изучить в более выгодном свете скульптуру. Потом его лицо заполнило все видимое пространство. Я почувствовала дразнящее щекотание его бороды – будто по коже легонько провели щеткой… и потом его губы невесомо, словно лунный свет, прикоснулись к моим. Нежный цветочный аромат закружился вокруг меня могучим вихрем, я закрыла глаза и очутилась там, где не было ни низа, ни верха, где не существовало времени.
   Не могу сказать, сколько длился этот момент – мгновение? минуту? вечность? Я чувствовала, что тону в благоухающем море неизведанных, но необычайно притягательных ощущений, и вцепилась пальцами в мягкие складки его ночной рубашки, чтобы удержаться на плаву. Я погружалась в водоворот, захлестываемая странными ласковыми волнами, которые щемили душу, и едва не задохнулась в этой взрослой игре в жмурки. Помню лишь странный внутренний трепет в груди, грозящий затопить меня целиком, если я немедленно не сбегу, и последующую оглушительную пустоту.
   Я пришла в себя, только когда выскочила за дверь спальни, в коридор, мягко освещенный лунообразным шаром керосиновой лампы. Нарисованные на плафоне розы сияли, как живые, и на мгновение я прижалась внезапно похолодевшими кончиками дрожащих пальцев к теплой поверхности. При свете лампы я, спотыкаясь, пробралась в свою комнату, но ее стены, пусть приятные и знакомые, теперь будто душили меня. Мне хотелось выскочить на улицу и побежать в сад, но такое поведение выглядело непрактичным и привлекло бы всеобщее внимание, а я больше всего на свете хотела быть одна, совсем одна, как никогда раньше. Я бросилась обратно в коридор. Нет, я должна с кем-нибудь поговорить – конечно, с Ирен! Нужно срочно найти Ирен и рассказать ей, спросить ее… но нельзя же тревожить Ирен и Годфри в такое время и по такому поводу.
   Я застыла в холле, дрожа, как заяц, замерший от испуга в ярком, безмолвном сиянии полной луны, – бежать было некуда. Затем мне пришло на ум мое давнее укрытие, и я распахнула дверь в комнатушку, служившую нам кладовкой для белья. Сверху пространство было ограничено скошенным потолком; в моем представлении он напоминал своды пещеры средневекового отшельника. Я ринулась вперед и захлопнула за собой дверь. В полной темноте и тишине я обхватила руками подушку, слегка пахнущую камфарой, и стала думать.

   Погрузившись в непонятное замешательство, я утратила всякий счет минутам и часам. Окружающая темнота соответствовала моему настроению, и так я сидела в течение довольно долгого времени, пока вдруг в мое укрытие неожиданно не ворвался свет – не желтая полоска утренних солнечных лучей, пробивающихся под дверью, которых можно было бы ожидать, а вертикальный разрез ослепляющего сияния лампы.
   Я не загадывала так далеко вперед, чтобы опасаться обнаружения. В тот момент я ощутила даже более глубокое смятение, чем когда меня в возрасте четырех лет застали за опустошением чайного подноса с выпечкой для паствы. Я задрожала в ожидании вопросов со стороны темного силуэта с лампой в руках, кто бы это ни был.
   – Нелл!
   Голос Ирен. Пожалуй, могло бы быть и хуже, но не намного.
   – Нелл, тебя не было в твоей спальне. Тебя не было в спальне для гостей. Тебя не было…
   – Почему я должна быть в спальне мистера Стенхоупа?
   – Именно там я тебя оставила, – резонно объяснила подруга. – Что, скажи на милость, ты делаешь здесь? И почему?..
   – Обязательно светить этой противной лампой мне прямо в лицо?
   – Нет. – Ирен опустила лампу и зашла в тесное помещение. Она закрыла за собой дверь, предварительно постаравшись втянуть внутрь кладовки украшенный кружевом подол ночной рубашки. Мое тайное укрытие засияло во всей красе домашнего беспорядка; свет лампы отражался от стопок белого белья, громоздившихся вокруг нас.
   Сама Ирен напоминала полупрозрачный, но вполне женственный призрак: волосы цвета жженого меда благодаря подсветке превратились в темно-рыжее облако кудрей, свободно спадающих на плечи, а снежно-белое ночное одеяние пенилось светящимися кружевами и атласными лентами.
   Подруга прильнула ко мне, будто морская волна из шелка, и осторожно потрясла меня за запястье:
   – С тобой все в порядке?
   Я продолжала моргать, ослепленная неожиданной вспышкой света:
   – Я тебе зачем-то понадобилась?
   – Нет…
   – Тогда почему ты стала меня искать?
   – Я просто хотела удостовериться, что ты благополучно добралась до постели.
   – Значит, ты считала, что мне угрожает какая-то опасность!
   – Ну… меньше суток назад в окно этого дома стреляли.
   – Но ты все же сама советовала мне остаться в спальне мистера Стенхоупа.
   – Новая попытка казалась мне маловероятной. Были проблемы?
   – Никаких… в этом роде.
   – Вот как. – Ирен поставила лампу на пустую полку и устроилась на стопке одеял, прикрыв кружевной отделкой босые ноги.
   – Ты ходишь по дому, не надев домашние туфли! – упрекнула я.
   – А ты бродишь посреди ночи, не переодевшись в ночную рубашку, – заметила она, рассматривая меня в полностью одетом виде.
   Полагаю, выглядела я нелепо, а значит, внешность вполне соответствовала тому, как я себя чувствовала.
   – Мне хотелось подумать, – торопливо объяснила я, – но в саду небезопасно, и в любом случае я бы не стала уходить из дома ночью. Моя комната показалась мне слишком… знакомой, и я не желала переполошить весь дом, спустившись вниз, ведь меня могли принять за грабителя. Кроме того, Казанова наверняка поднял бы крик, и Годфри пристрелил бы меня.
   Ирен выслушала мою путаную речь с похвальной серьезностью.
   – Ты объяснила свои мотивы, и теперь я вижу, что бельевая кладовка – самое подходящее место для размышлений. Поразительно, что я сама не додумалась до этого раньше. Мне тоже время от времени ужасно хочется спрятаться.
   – Да не будь ты такой великодушной! Ты отлично знаешь, что я сейчас в наиглупейшем положении. Ты никогда не загнала бы себя в такой дурацкий угол! – Я еще крепче вцепилась в подушку.
   – Моя дорогая Нелл, нас тут трое взрослых людей, не связанных родством и проживающих под одной крышей, если не считать слуг. Что глупого в том, чтобы искать уединения? Даже Люцифер иногда куда-то исчезает и его не сыщешь.
   – И то правда. А у Казановы, пожалуй, есть покрывало для клетки, под которым можно спрятаться. По крайней мере, тогда он молчит. Как правило.
   – Верно. Уединение – редкость в современном мире, однако нам всем оно необходимо. Если ты не хочешь поделиться тем, что тебя беспокоит, я оставлю тебя в покое. – Она попыталась выпрямиться в своем пышном одеянии.
   – Этот легкомысленный наряд очень непрактичен, – заметила я.
   Она замерла, взглянув на меня с неприкрытой насмешкой:
   – Я надевала его не из-за практичности.
   – Да уж вижу. Лучше бы ты оставалась в своей спальне, чем выслеживать меня.
   – Выслеживать? Моя дорогая Нелл, я просто хотела тебя найти… ведь ты всегда именно там, где должна быть. Разве ты не видишь, что я немного волнуюсь?..
   – Нет! Тобою движет лишь любопытство. Есть разница.
   Она протянула руку к коленям и уже собиралась забрать лампу, но снова остановилась, глядя на меня:
   – Ты расстроена. Я тебя раздражаю.
   – Не ты.
   – Тогда кто? – Подруга снова опустилась на стопку одеял, а выражение ее лица свидетельствовало о том, что она не успокоится, пока не получит ответ.
   – Я сама.
   – Ты сама себя раздражаешь? Как оригинально, Нелл. Большинство людей ищут причину раздражения в других.
   – Хватит издеваться, а то вообще ничего не скажу, – выпалила я и тут же прихлопнула рот ладонями. – Прости меня, Ирен. Я ужасно несдержанна. Но я действительно считаю, что было очень неприлично с твоей стороны вынуждать меня остаться в спальне мистера Стенхоупа.
   – Почему?
   – Час был поздний, а обстоятельства весьма неподобающие.
   – Ты знаешь, что мои представления о позднем часе и неподобающих обстоятельствах не совпадают с твоими. Как же я могла подстроить тебе ловушку, не подозревая о ней?
   – Ты воспользовалась… случаем. Я сама никогда не оказалась бы в такой ситуации.
   – В какой?
   – Ирен, я никогда в жизни не оставалась наедине с мужчиной, если он не был родственником, работодателем или духовным лицом и если в моем присутствии не было крайней необходимости.
   – Ну, мистер Стенхоуп не работодатель, и сомневаюсь, что он когда-нибудь станет духовным лицом. Кстати, он просил нас звать его Стеном.
   – Я знаю вполне определенно… от него самого… что он предпочитает, чтобы к нему обращались, используя второе имя.
   – Какое же?
   – К-Квентин, – пролепетала я, как провинившийся малыш.
   – Пусть будет Квентин, – согласилась Ирен, – но разве нельзя считать, что Квентин почти родственник, раз уж он дядя твоих бывших воспитанниц?
   – Нет, нельзя! Это было слишком давно, а он сильно изменился. Он взялся утверждать, будто я тоже изменилась, но это абсолютная неправда. Он также пытался меня убедить, что моя жизнь полна приключений, можешь себе представить? Он вел себя весьма… странно, Ирен. Я не знала, что мне делать. А потом… потом…
   – Что потом, Нелл? Ясно, что случилось нечто очень важное.
   – Нет, ничего! Это ничего бы не значило для большинства женщин, я это знаю. Я глупая гусыня, но я не представляю, что мне думать. Я… я не знаю, что чувствовать – кроме того, что у меня разболелась голова, потому что я ничего не понимаю. Ох, незнание – такое несчастье!
   Ирен взяла мои холодные как лед руки и накрыла своими теплыми ладонями:
   – Как верно, Нелл! Незнание – никакая не добродетель, а чувствовать себя невеждой – это огромное унижение достоинства. Каким же образом этот Стенхоуп умудрился тебя унизить? – Ее голос звучал весьма угрожающе. – Что он тебе сказал? Ему хватило высокомерия напомнить тебе о прежнем положении в доме его сестры? Он посмел указать на так называемые различия между вами, несмотря на его собственное падение? Нет слов, как мне надоела эта европейская болтовня о «положении»! Жестокий архаичный предрассудок, и не важно, исходит ли он от так называемого короля или от бывшего офицера ее величества королевы! Я не потерплю подобного грубияна в своем доме, и мне наплевать, какая опасность угрожает ему лично, если он посмел тебя оскорбить! – Пальцы примадонны поверх моих рук сжались с угрожающей силой, и она снова вознамерилась встать.
   – Ирен, нет! – вскричала я. – Ничего такого он не делал. И вовсе не пытался меня обидеть. Совсем наоборот. Он… открыл мне самые глубины души. Он сказал, что я воплощала для него Англию, а потом он… он меня поцеловал.
   – Он – что? – Ирен рухнула обратно в белоснежную лавину своего ночного одеяния; ее черты обмякли, как у утопающего.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →