Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Людям, бросающим курить, необходимо на 1 час меньше сна.

Еще   [X]

 0 

Лиса. Личные хроники русской смуты (Стукало Сергей)

В фокусе романа – судьба нескольких поколений одной семьи. Событийный фон охватывает без малого сотню лет: начало прошлого века и современность; становление новой российской государственности; многочисленные войны и мирное, но оттого не менее смутное время; революции и стихийные бедствия… Наши герои живут в рамках этого фона. Они влюбляются и женятся, растят детей и, как могут, обустраивают свой быт, воюют и ждут своих близких с войны. Они живут, хотя, чаще всего, им приходится выживать.

Год издания: 0000

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Лиса. Личные хроники русской смуты» также читают:

Предпросмотр книги «Лиса. Личные хроники русской смуты»

Лиса. Личные хроники русской смуты

   В фокусе романа – судьба нескольких поколений одной семьи. Событийный фон охватывает без малого сотню лет: начало прошлого века и современность; становление новой российской государственности; многочисленные войны и мирное, но оттого не менее смутное время; революции и стихийные бедствия… Наши герои живут в рамках этого фона. Они влюбляются и женятся, растят детей и, как могут, обустраивают свой быт, воюют и ждут своих близких с войны. Они живут, хотя, чаще всего, им приходится выживать.
   Выживать вопреки обстоятельствам.


Сергей Стукало, Наталья Уланова Лиса. Личные хроники русской смуты

Доказательство от обратного


   С тех пор, как с карты мира исчезла великая страна, прошло более десяти лет. И все эти годы не утихают ожесточённые споры о произошедшем – в том числе и в литературе. Время от времени автор очередного бестселлера о развале СССР «выстреливает» очередным романом в лагерь противников распада, голосуя «За». В противовес ему другой беллетрист – новым, не менее талантливым произведением – решительно голосует «Против».
   Удивительно, но авторы «Лисы…» даже не пытаются склонить читателя к своей точке зрения; не выкручивают ему руки, заставляя голосовать «за» или «против». Наоборот, спокойно и взвешенно развивая сюжет в рамках отведённых ему границ (жизнь одной отдельно взятой семьи), и оставаясь на объективных, нейтральных позициях, они позволяют нам самим беспристрастно разобраться, как это было. Погрузившись в увлекательную, и невероятно достоверную сагу о жизни простой русской женщины, читатель сможет сформировать свою собственную точку зрения на эти непростые годы.
   Конечно, в романе читатель найдёт и ностальгию по светлым временам, и забавный мир беззаботного детства, щедро сдобренный южной экзотикой, и слёзы первой любви и горечь предательства; его увлечёт и затянет невероятный сюжет с фантастической энергетикой живых человеческих эмоций, гениально переданных авторами – но не это главное. Основным достоинством романа представляется всё же правдивый и очень достоверный слепок уходящей эпохи, с фотографической точностью запечатлённый романистами. Очистив от многолетних наслоений грязи, лжи и политических интриг всё то, что было в истории тех лет, они умудрились сотворить для нас роман-документ, роман-эмоцию, избрав для изложения сюжета простой, но бьющий без промаха, проверенный временем приём: суть политических интриг передаётся с позиций бытового уровня – глазами, мечтами и чаяниями простой русской женщины. Им, авторам, важна не цель политики, а её последствия.
   А не это ли главное для нас, читателей?
12.11.2011
© Юрий Лопотецкий
Саратов, ноябрь 2011

Симбиоз исторического исследования и человеческой драмы


   Российская история в большой степени является последовательностью геополитических катаклизмов, радикально меняющих сущность государства. Люди не поспевают за ветром перемен, и для них эти процессы всегда трагичны. Рожденные в Киевский Руси заканчивали жизнь в Улусе Джучиевом. Подданные Золотой Орды в течение одного поколения стали московитами. Жители Московского царства увидели превращение своей страны в империю Петра, впоследствии уничтоженную всего за несколько лет огнем большевистской революции и гражданской войны. Наконец, СССР – «союз нерушимый республик свободных» – распался прямо на глазах у его бывших граждан, а дружба народов, которой прежде гордились как величайшим достижением, в одночасье сменилась непримиримой враждой. Ни одно из прежних воплощений российской державы не было царством добродетели, но люди привыкали к ним, искренне их любили, верно служили им, а главное – считали устоявшийся порядок вещей не только единственно правильным, но и единственно возможным. Тем горшим оказывалось разочарование, когда этот порядок рушился.
   Сергей Стукало и Наталья Уланова задались весьма амбициозной целью – написать роман, действие которого происходит на фоне последнего из российских геополитических катаклизмов. Авторы описывают события на протяжении жизни двух поколений, но создают при этом не многотомную эпопею, а весьма динамичное повествование, в котором история подается, если можно так выразиться, в концентрированном виде. Достигается это определенным стилистическим приемом: текст разбивается на короткие фрагменты-сцены, а промежутки времени, пролегающие между сценами, могут быть весьма различными в зависимости от намерений авторов. Такой метод позволяет насытить текст событиями, но избежать скрупулезного (и неминуемо скучного) выписывания подробностей. В то же время эти короткие сцены обязательно содержат яркие детали – приметы описываемого времени.
   Вообще, роман Сергея Стукало и Натальи Улановой, являясь, безусловно, художественным произведением, содержит и ярко выраженный публицистический компонент. Авторы проделали огромную работу по сбору и описанию существенных деталей далекого и близкого прошлого. Герои вымышлены, но события и обстановка воспроизводятся с документальной точностью, что делает книгу не только интересной, но познавательной. Исторические события показываются через восприятие современников – обычных людей, с которыми читателю легко ассоциироваться. Такой подход делает повествование интимным, в то же время не лишая его размаха и фундаментальности, и превращает книгу в своеобразный симбиоз исторического исследования и человеческой драмы. Роман, обладающий такими качествами, придется по вкусу весьма широкому кругу читателей.
22.01.2012
© Леонид Шустерман
Тель-Авив, январь 2012
   Романтизм…
   Помните ли вы терпкое значение этого слова, понимаете ли его смысл? Или, как и многие, уже всё забыли и лишь печально улыбаетесь, вспоминая, какими романтичными были в пору своей юности?
   Этот вопрос не в упрёк. Авторы не претендуют на то, чтобы упрекнуть читателя в чём-либо.
   Им чуждо морализаторство.
   Просто… Просто им есть что рассказать и они очень старались быть честными и откровенными, но ещё больше старались быть понятыми.
   Это счастье, когда тебя понимают.
   Мы писали этот роман около пяти лет и всё это время не жалели себя. Надеемся, что читатель это почувствует, поймёт и оценит.
   Итак, это роман.
   Роман-триптих. Пока нами написана его первая книга, но она вполне самостоятельна и не содержит незавершенного, непонятного читателю действа.
   В фокусе романа – судьба нескольких поколений одной семьи. Событийный фон охватывает без малого сотню лет: начало прошлого века и современность; становление новой российской государственности; многочисленные войны и мирное, но оттого не менее смутное время; революции и стихийные бедствия… Наши герои живут в рамках этого фона. Они влюбляются и женятся, растят детей и, как могут, обустраивают свой быт, воюют и ждут своих близких с войны. Они живут, хотя, чаще всего, им приходится выживать.
   Выживать вопреки обстоятельствам.
   Итак, представляем Вашему вниманию первую книгу нашего романа.
   Что касается продолжения, то оно, как это водится у уважающих себя триптихов, следует.

Вводное слово

   перешли ту грань, которую людям переходить не следует.
А. Лебедь, «За державу обидно»
   Политические решения перестают успевать за происходящими в общественной жизни процессами (об их упреждении уже не идет и речи). Неуклюжие, принятые «вдогонку» законы и постановления только усугубляют кризис, срабатывают как катализатор деструктивных явлений, превращают и без того напряженную ситуацию во взрывоопасную.
   Революции и гражданские войны – страшный, но вполне закономерный итог такой «политики». В Азербайджане гражданская война началась в январе 1990 года.
   Год спустя после этих событий, 17 марта 1991 года, состоялся Всесоюзный референдум о сохранении Союза ССР.
   В референдуме приняло участие 80 % внесённых в списки для голосования. 76,4 % из них высказались за сохранение Союза. Органы власти Грузии, Латвии, Литвы, Молдовы, Армении и Эстонии проведению референдума на территории своих республик воспрепятствовали.
   Граждане СССР однозначно высказали свое мнение о будущем нашей общей родины, но трое собравшихся в Беловежской пуще проходимцев, воспользовавшись неспособностью первого (и последнего) президента СССР к жестким результативным решениям и действиям, приняли решение о роспуске союзного государства. В пользу того, что это было чистейшей воды авантюрой и наглой профанацией результатов Референдума, говорит хотя бы тот факт, что в принятии этого рокового решения не участвовали представители Узбекистана, Казахстана, Киргизии, Таджикистана и Туркмении – республик, в которых более 90 % электората высказалось за сохранение единого государства. Беловежские авантюристы их просто проигнорировали.
   Последовавший за этим решением распад СССР и процесс становления государственности его жалких осколков сопровождало десять гражданских войн. Скромняги-политики и до сих пор стараются называть их «межнациональными конфликтами» и «борьбою оппозиции за власть». На самом деле последствия этой «борьбы» и этих «конфликтов» более чем разрушительны: это развал экономики и экономических связей, это десятки миллионов лишившихся крова беженцев; это десятки тысяч погибших в боестолкновениях и от рук мародёров, насильников и грабителей; это преждевременно сошедшие в могилу от голода и лишений, от отчаяния и горя старики и дети, мужчины и женщины – ни в чем не виноватые, вполне законопослушные граждане некогда великой страны.
   Самое искреннее сочувствие вызывают возникшие из большой любви смешанные семьи и рожденные в них дети… Дети, рожденные по любви. Именно они, и любовь их родителей становятся самыми первыми и самыми ужасными жертвами разыгрывающих национальные карты рвущихся к власти проходимцев. Ужасающи и потери среди национальных меньшинств, объявленных в новоявленных «демократиях» «лишними» и подлежащими депортации либо уничтожению. Их и в самом деле уничтожали – в Грузии и в Азербайджане, в Армении и в Молдове… Между тем, горе людей, потерявших своих родных и близких, не имеет национальности. Его глубина измеряется совсем в другой системе координат – болью и ужасом понесённых потерь и утрат.
   Потери и утраты, которые невозможно ни возместить, ни восполнить – всегда ужасны. Ужасны, прежде всего, тем, что уже ничего невозможно повернуть вспять. Со всем можно примириться и всё можно простить. Всё, кроме намеренного причинения смерти.
   Смертные грехи даже у Господа прощать не принято.
   В 1989-91 годах по окраинам «нерушимого» Союза республик свободных уже пролилась первая кровь. Тогда ещё можно было остановить трагедию, число жертв которой оказалось не меньшим, чем в результате самой безжалостной и беспощадной войны. Однако за это благородное дело взялись болтуны и клоуны, и, естественно, последний шанс спасти страну и уже начавший чувствовать себя одним целым народ – был упущен. Самоназначенные «спасители» так ничего и не сделали, чтобы навести в стране порядок и провести давно назревшие реформы, чтобы остановить начавшееся сползание в пропасть. Объявив в ней чрезвычайное положение, клоуны затаились, но это им не помогло. Их объявили путчистами, и пришли арестовывать.
   После их ареста война против своего народа приобрела тотальный характер.
   Смутное время – это всегда истребление своего народа.

Глава 1
Французская булочка

Азербайджанская ССР, г. Баку. Послевоенное время. 1945-48 гг.
   Марии, наверно единственной в городе, было не до веселья. Лишь день назад от неё уехал бравый военпред, сволочь такая. Наскоро заскочив в комнату, поцеловал в щёку, не глядя в глаза, подхватил заранее собранные вещи и, пообещав «часто писать и непременно что-нибудь придумать», с явным облегчением хлопнул дверью. Опустившись на переднее сиденье привезшей его машины, он как-то механически, не глядя в сторону её окна, помахал рукой и скрылся в облачке поднявшейся за колёсами пыли.
   Надо полагать, что навсегда.

   В связи с окончанием войны военные представительства на нефтепереработках сократили, и военпредов, тех, кого не демобилизовали, перевели на новое место службы. Сожительствовавший с Марией «жилец» оставил после себя две банки тушёнки, несколько небрежно упакованных в серую бумагу свёртков, тоненький браслет змейкой и немного денег.
   Браслет был золотым, и глазки у змейки отсвечивали малиновыми лучиками искусственных красных рубинов.
   Очень красиво.

   Покупался браслет почти полгода назад. «К грядущему дню рождения». Уже на следующий день, с утра, «жилец» отвёз его на работу. В сейф. Для лучшей сохранности.
   Как он выразился: «До близящегося лета и наступления торжественного дня…»
   «Вот он и наступил – „Торжественный день“, – сказала себе Мария и, залпом допив бокал красного вина, прикупленного к тому же событию, надела на руку браслет. – Интересно, сколько теперь за него дадут?» – подумала она и утерла ладонью повлажневшие глаза, окончательно размазав потекшую тушь по мокрым щекам.
   То, что самые счастливые в её жизни дни теперь позади, она поняла сразу.
   Не дурочка.

   Быстро привыкнув к красивым серёжкам с белыми искрящимися камушками, к тяжёлым разноцветным бусам, ярким платьям, высоким прическам, маникюру, вечерним поездкам в кино и в театр на военном автомобиле с персональным водителем, она совершенно не представляла, как теперь ей жить дальше. Соседки, ещё вчера, под гитару и бутылочку вина, с неподдельным удовольствием разделявшие привалившее ей «бабье счастье», сегодня, крепко уцепив вернувшихся мужей под локоть, проходили мимо гордо и независимо.
   Не здороваясь. Словно и вовсе не знакомые.
   Их мужья посматривали на неё цепко и оценивающе. По кобелиному. Не найдя интереса в ответном взгляде, некрасиво сплёвывали под ноги и что-то энергично шептали… Наверное, ругались. Жёны делали вид, что происходящее их не касается.
   Красивым женщинам их уже минувшего счастья не прощают. Ошибки ещё можно простить, но вот счастье…
* * *
   Возвращаться в дом свекрови было глупо и бессмысленно. Да и вряд ли её теперь туда пустят… Мария знала, что та её иначе как «гулящей» не называет. Она и раньше была там на роли – «подай-принеси». Свекровь не могла простить легкомысленной «девочке из прислуги» того, что та «окрутила» её перспективного сына. Её неприязнь не исчезла даже после рождения внука, а уж теперь…
   Перед самой войной «перспективный сын» загремел в лагерь по статье «за расхищение и использование служебного положения в корыстных целях», а из лагеря – в штрафбат.
   Писем от мужа-зека Мария не получала.
   Он не любил писать, она не писала тоже.
   Без помощи винившей её во всём свекрови Мария выживала, как могла.
   В сорок втором, окончательно сломавшись, по настоятельному совету заводской кадровички, пустила к себе жильца. Каким он будет «квартирантом» было ясно сразу – Мария жила в коммуналке, в которую её выселили с годовалым Валеркой сразу же после состоявшегося над мужем процесса. Из благоустроенной квартиры выселили.
   Комнатка у неё теперь была одна-единственная, угловая и не очень просторная.
   После ареста мужа жизнь, начавшая было налаживаться, рухнула как карточный домик.
   Была тогда такая статья – «С конфискацией имущества».
   Теперь жизнь рухнула во второй раз.

   «Не судьба, – решила Мария. – Но на завод больше не пойду… Я там своё отработала».
   Она кусала губы, мысленно прощаясь с сытым военным временем: с его тушёнкой, яичным порошком, белым хлебом и молодым смехом крепкого весёлого мужчины. У этого времени был горько-сладкий привкус американского шоколада. Мария стонала и мотала головой, вспоминая тёплое плечо, к которому, засыпая, так любила прильнуть щекой…
   Оказалось, что тогда, три года назад, решившись на эту «жертву», она вытянула счастливый билет. Хотя и не ради собственной сытой жизни решилась, а ради крошечного сына, которого надо было чем-то кормить и, желательно, делать это каждый день. Ради Валерки…
   Мальчишка рос болезненный, ему было нужно хорошее питание, молоко и витамины. Нужны были фрукты. Всё это требовало денег, по военному времени – немалых, а жёны штрафников переводов с фронта не получали.
   А потом… Потом она влюбилась.
   А кто бы не влюбился? Три года как муж и жена прожили… От нахлынувших воспоминаний засбоило сердце, и закружилась голова. Сильно заныло внизу живота…
   Темперамент, язви его…
   На какое-то мгновение Марии вдруг показалось, что она просто больна, что у неё температура, а всё случившееся – не более чем вызванный этой температурой морок.
   Может, когда она выздоровеет, всё и в самом деле образуется?
   В ней всегда жила уверенность, что она рождена для яркой и насыщенной радостными событиями жизни, и обязательно будет счастлива. Мария была оптимисткой и верила, что все невзгоды и несчастья обязательно проходят, что всё ещё наладится. Наладится…
   Не важно как, лишь бы наладилось.
   Наивная. Впереди её ждали непростые времена. Она начала падать, не подстелив соломки…
* * *
   По теневой стороне широкой улицы, упиравшейся одним концом в порт и помпезное здание морвокзала, целеустремлённо шла крошечная женщина. Её губы были плотно сжаты, а сосредоточенный взгляд выразительных карих глаз словно предупреждал: «Меня не тронь!». Правой рукой женщина крепко сжимала ладошку маленького сынишки. Тот явно не поспевал за ней, хотя и очень старался.
   Эти двое являли собой полную противоположность окружающей празднично настроенной действительности: они ёжились от взглядов встречных прохожих. Большинство попадавшихся навстречу людей были женщине знакомы и поэтому их улыбки казались ей неискренними – ироничными, даже осуждающими. Впрочем, большинство улыбок именно такими и были.

   Военное время кануло в прошлое, а вместе с ним и мораль этого времени.
   Военная мораль, давно замечено, куда внятнее и человечнее своей мирной сестры, которая, наверное, в силу видимости наступившего благополучия, никому спуску не даёт.

   Вскоре женщина и её сын отошли достаточно далеко, и знакомцы перестали попадаться. Женщина облегчённо вздохнула и улыбнулась. У неё даже походка изменилась – стальные каблучки изящных туфелек застучали по асфальту веселее, энергичнее.
   Так бы они и шли себе дальше, если бы не французская булочная и её ароматы.
   Почему булочная называлась «французской» – никто не знал, – то ли была основана каким-то французом, то ли из-за ароматных французских булочек, которые так полюбились бакинцам.
   Возле булочной, вдохнув аромат свежеиспечённой сдобы, мальчик забастовал. Сводящий с ума запах, проникнув в душу давно не видевшего сладенького ребёнка, наполнил её трепетом.
   – Мама, купи булочку…
   Женщина перестала улыбаться и прибавила шагу.
   – Мама!!! Купи булочку! – мальчик выдернул ладошку из её руки и резко остановился.
   По его напряжённой позе было видно, что он решил простоять тут до конца жизни.
   – Зачем тебе булка? Тебе хлеба мало? – женщина гневно посмотрела на ребёнка. Грозный взгляд не подействовал. – Идиот! – подытожила она. – Ты меня позоришь! Понимаешь – ПОЗОРИШЬ!!!
   Мальчик стоял, упрямо поджав губы, и молчал. Глаза его стали наполняться слезами.
   – Негодяй! – отметила это дело женщина и, вздохнув, потянула на себя двери булочной. – Иди уж, изверг! – и втолкнула мальчика в открывшийся дверной проём.
   Тот на вызванную её раздражением и недовольством грубость внимания не обратил, а тут же бросился к прилавку и, ухватившись за его обитый металлической полосой край, уткнулся носом в сладкий бочок щедро посыпанного сахарной пудрой сердечка. Он вдыхал запах сдобы так долго и отчаянно, словно боялся оглянуться и обнаружить, что мама передумала, и им придётся уйти без покупки. Вдыхал, пока не пришло понимание: «Мама купит!.. Мама!» С трудом оторвавшись от своей такой близкой мечты, он оглянулся на ту, которая вот-вот сделает его счастливым.
   – Мама, вот эту!.. Эту!!!
   И, поймав в её глазах тень уже почти растаявшего сомнения, тут же ухватил такую аппетитную, такую желанную булку. Он знал, что сомнение – это уже согласие, и поэтому не отпускал своё сокровище из рук, пока мама не рассчиталась с продавщицей, и пока он его не съел. Всё, до последней крошки.
   На губах, на носу и на рукавах тёмно-серого драпового пальтишка остались следы сахарной пудры. На пальчиках её не было – слизал до последней пылинки.
   Пока мальчик ел, его мама пересчитала оставшуюся в кошельке мелочь и, махнув рукой на твёрдое решение «жить экономнее», купила большую французскую булку. На вечер.
   Стоила та столько же, сколько и сердечко, но была куда крупнее.
   «Вечером С Валериком чаю попьём, – решила женщина. – Должно хватить на двоих».

   – Съел?! Пошли, обжора!
   Вторую купленную булку мама положила в коричневый бумажный пакет и спрятала его в сумку, но, заметив напряжённо следящий за её манипуляциями жадный взгляд мальчика, тут же достала свою покупку и сунула ему в руки:
   – На! Держи, людоед!!! Сам понесёшь! Но, не дай бог, хоть крошку до дома тронешь!!! Мы одни остались! Одни! Понимаешь? – мальчик испуганно вжал голову в плечи, и женщина, устало вздохнув, сбавила тон: – Не будет у тебя больше булок, дурашка… Твоя непутёвая мама осталась одна. Без друзей. А без друзей – это не жизнь.
* * *
   По залитой полуденным солнцем улице торопливо шла крошечная женщина. Взгляд её был сосредоточен, а губы плотно поджаты. Одной рукой она придерживала висевшую на плече чёрную дамскую сумочку, другой – крепко сжимала маленькую ладошку сынишки. В свободной руке мальчик нёс бумажный пакет с французской булкой. Он предвкушал. Несмотря на то, что уже съеденное им сердечко было щедро сдобрено горькими слезами, оно вовсе не показалось ему невкусным.
   А вечером у них будет французская булка!
   Мальчик решил, что непременно поделится ею с мамой.

   Именно тогда он впервые понял, почувствовал, а, почувствовав, вывел для себя главное: когда уходят военные и друзья – жизнь меняется в худшую сторону. Подумав, он решил, что когда вырастет, то станет военным, и что у него будет много друзей. Впрочем, друзей можно и нужно завести уже сейчас.
   Завтра. Завтра он этим займётся! А то вон как им с мамой плохо…
   Мальчик ещё не знал, что бывает хуже. Причём – гораздо хуже.
   Он не знал…

   Детство, наверное, потому и принято называть счастливым, что оно многого не знает и быстро забывает обиды. Наш мальчик исключением не являлся, к тому же был на редкость доверчив. А ещё он очень хотел, чтобы и у него были друзья. Без друзей ему было неинтересно.
   Самые близкие кандидаты на дружбу жили во дворе, и следующим утром он пошёл во двор, и добросовестно попытался с ними подружиться.
   Предложение «дружить» было встречено на удивление благосклонно. В первые же минуты дворовые пацаны научили мальчика хорошему и, как они заверили, «нужному для жизни» слову «шалава». Из-за первой шипящей буквы он никак не мог его выговорить, а когда всё же выговорил, то тут же продемонстрировал новообретённым друзьям это умение. Те его похвалили и посоветовали называть этим словом свою мать.
   Гордый своими успехами и тем, что у него теперь есть друзья, Валерка вернулся домой, а там, подкравшись к чем-то занятой маме, обнял её за шею, заставил наклониться и зашептал в самое ухо:
   – Мамочка, а ты у меня знаешь кто?
   – Кто? – ласково улыбнулась женщина.
   – Ссс-шалава…
* * *
   «Шалаву» и многое после неё они пережили.
   Переживать и забывать подобные мелочи – дело житейское.
   Но однажды в дверь сильно постучали, и в комнату тяжело шагнул незнакомый давно не бритый мужчина, в остро пахнущей потом военной форме. Пересекая комнату, мужчина заметно прихрамывал. По тому, как он волочил левую ногу, с усилием опираясь на деревянную палку, было видно, что травма у него недавняя, и он ещё не успел к ней привыкнуть.
   В те времена такие травмы называли ранениями.

   Перепуганная мать сначала вскочила, ойкнула, а затем, зажав рот дрожащей ладошкой, без сил опустилась на стул.
   «Раненый!» – уважительно подумал Валерка и, бросив рисовать зелёный краснозвёздный истребитель, заинтересованно уставился на погоны незнакомца. Красивых золотистых звездочек, как у папы-военного, мальчик на них не обнаружил, и происходящее стало ему неинтересно. Совершенно.
   Незнакомец, без спросу уселся на стоявший у стола свободный стул, достал папиросы и чиркнул стрельнувшей весёлым огоньком спичкой.
   Вдохнувший табачного дыма Валерик закашлялся, но, прокашлявшись и наскоро оценив обстановку, решил вести себя независимо и вернулся к рисованию. Он знал, что курить плохо, но мама и неприятный чужой дядька, выпустивший уже третье по счёту облако едкого табачного дыма, так и продолжали молчать.
   Во всём происходящем присутствовал явный непорядок. С этим надо было что-то делать.
   В их комнате никогда не курили.
   – Дяденька, а у нас не курят! – сказал Валерик и нахмурился.
   Незнакомец удивленно, будто только сейчас обнаружив, что в комнате он не один, посмотрел сначала на мать, потом на Валерку, затем сощурился, хищно, словно заглядывающий в оптический прицел снайпер, и процедил:
   – Молодец… Ничего не скажешь – вырастила умника… – он встал и неторопливо захромал к Валерке. Ухватив мальчика за подбородок, задрал его так высоко, что у того закружилась голова, и он чуть не упал со стула.
   Не отрывая тяжёлого взгляда от испуганно вытаращенных глаз ребёнка, незнакомец спокойно и размеренно произнёс:
   – Слышь, пацан, тут теперь я буду решать: кому, что и как делать. А не ты. Постарайся это запомнить раз и навсегда, – и, немного помедлив, уточнил: – Ты меня понял?
   Чуть не описавшийся Валерка еле выдернул подбородок из цепкой, словно клещи, руки. Сглотнув обильно проступившую слюну, он повернулся к замершей в испуге матери и, шмыгнув носом, спросил:
   – М-ма-мочка, эт-то кто?..
   – Это твой папа, Валерик… Папа Саша…

   Ребёнок ошалело уставился на взрослых, ничего не понимая…
   Он знал, что его папа – военный. Офицер. И что он уехал, но очень скоро вернётся и заберёт их к себе… А этот дядька был совсем другой! Но мама сказала, что он – тоже папа, а маме Валерик привык верить.
   Хотя… Два папы сразу – это было многовато для их маленькой комнаты.
   Немного подумав, Валерка решил, что из тех военных, у которых на погонах нет звёздочек, папы получаются неправильные. Совсем не такие как надо. Таких пап можно и не любить.
   Тем временем «папа Саша» раскурил вторую папиросу и, обращаясь к матери, подытожил:
   – Всё знаю… Будем считать, что простил. Завтра приду сюда жить.

   Когда новоявленный папаша ушел, Валерка, весь в слезах, бросился к матери и, крепко обхватив её за шею, разрыдался. Мария сидела молча, уставившись в окно остекленевшими глазами. Изредка она касалась макушки сына бледными губами, но делала она это машинально, поскольку мысли её были где-то далеко.
   За окном полыхал удивительной красоты закат.
   Вечерело.
   – М-м-мамочка, – всхлипывал испуганный мальчик, – м-м-мамочка, скажи ему, чтобы больше не приходил! М-м-мамочка… Он чужой, я его не знаю… М-м-мамочка…
   – Не плачь, Валерик, успокойся, – Мария ещё раз поцеловала ребёнка, обняла и прижала его к себе.
   Крепко-крепко.
   Они, обнявшись, сидели в наступающих сумерках и молчали. Сидели долго, не включая света. И мать и сын пытались успокоиться, но успокоение не приходило. Наверное, потому, что положение у них было безвыходным.
   В конце концов, Валерик уснул, а Мария ещё долго не решалась потревожить его сон.
   Она думала.

   Пару часов спустя молодая мать отстранила проснувшегося ребёнка и тяжело поднялась со стула. Разминая затекшие ноги, она прошлась по комнате, внимательно осматривая её и собирая оставшиеся от уехавшего жильца вещи. Побросав найденное в старую наволочку, прошла к буфету, открыла его дверцу и взяла с нижней полки стопку фотографий. Главный компромат.
   Не удержавшись, принялась их рассматривать. В чёрно-белых тонах, запечатленная на плотной фотографической бумаге, замелькала её ещё недавно яркая и счастливая жизнь. Перебиравшие фотографии пальцы дрожали, и дрожал подбородок. Подступили слёзы, но, после нескольких глубоких вдохов, Марии удалось взять себя в руки: «Всё, ушёл караван…»
   – Валерик, сыночек, когда вырастешь, постарайся жить так, чтобы у тебя в доме была радость. И не только по праздникам, а каждый день. Понял, золотко моё? Мы с тобой, на свою беду, узнали, каково оно, когда есть счастье… Теперь будем просто так жить. Без радости. И без счастья. На, посмотри. Может, что хорошее в памяти и останется… – Мария положила фотографии на кровать и вышла на кухню за эмалированным тазиком и спичками.
   Вернувшись, выхватила снимки из рук разглядывавшего их сына. Сложив их горкой на дне тазика, чиркнула спичкой. Не понявший её ожесточения и всего происходящего Валерка захныкал. Правда, разреветься в полный голос, как обычно, в этот раз он не решился.
   Потерянное счастье горело плохо, то и дело норовя погаснуть. Но, по прошествии получаса, оно всё же превратилось в чёрные скукоженные хлопья. Дождавшись, когда огонь погаснет, Мария схватила наволочку с вещами военпреда и выскочила за дверь. Отсутствовала она недолго. Вернувшись и вдохнув запах сгоревшей бумаги, Мария всё же расплакалась. Почувствовав изменение её настроения, Валерка всхлипнул, раз и другой, и вскоре, не удержавшись, присоединился к ней в полный голос. Потом, когда слёзы иссякли, они долго сидели крепко прижавшись друг к другу, и Мария зачем-то сказала строгим голосом, что слабыми они были в последний раз в жизни. Больше их слёз никто не увидит, как бы им ни было плохо. Не дождутся!
   – Придётся терпеть, Валерик, – заметила она. – Он тебе отец, а мне – муж, – и, утерев слёзы, добавила: – Да и не проживём мы одни, сынок…
* * *
   Папа Саша пришёл ранним утром. Дверь открыл без стука и, буркнув что-то неопределённое, уронил возле пустовавшей вешалки потёртый растрескавшийся чемодан и две связки книг. Шагнув в комнату, сбросил с плеч туго набитый вещмешок.
   И как всё это при такой хромоте без вчерашней палки донёс?
   Развязав горловину мешка, мужчина достал из него красивое шёлковое одеяло. Небрежно, словно брезгуя, кинул его на кровать.
   – Мать передала. Завтра ждёт нас к обеду. Внука захотела повидать… – сказал он и, иронично хмыкнув, добавил: – Во дворе работу провёл. Больше ни одна собака не тявкнет, – затем, шагнув к сыну, протянул было руку, намереваясь погладить того по голове, но испугавшийся Валерка увернулся и убежал.
   – Ты не мой папа! Мой папа дома не курит!!! – заявил он свежеобретённому отцу уже в дверях.
   Тот взглянул на жену, неприязненно сощурив глаза. Так смотрят на мёртвых врагов или на тех, кого вот-вот убьют.
   Мария испуганно отвернулась, сделав вид, что занята чем-то мимолётным, но очень важным, не терпящим отлагательства.
   – Так значит? Ну-ну… – мужчина достал из кармана пачку «Беломора» и вышел на крыльцо.
   Дома Валеркин папа больше не курил. Никогда.

   Отношение дворовых пацанов к Валерке изменилось разительно. Они первыми подошли, первыми поздоровались, а затем долго хлопали ошалевшего от такой неожиданности мальчика по плечам и по спине, излишне радостно поздравляя с возвращением отца. Потом, осторожно косясь в сторону крыльца, почему-то попросили забыть такое хорошее слово «шалава». Валерка искренне обрадовался столь тёплому к нему отношению и радовался ему ровно до тех пор, пока, взглянув в сторону крыльца, не увидел там свежеобретенного папу, курившего «Беломор» и внимательно следившего за развитием событий.
   То, что кого-то можно заставить «дружить» помимо его воли, стало для Валерки открытием. Неожиданным и неприятным.
* * *
   Вскоре отец устроился на какую-то важную и нужную работу, и их жизнь стала понемногу налаживаться. Не сразу, шаг за шагом, они учились жить вместе: весёлые и темпераментные мать с сыном и немногословный, меланхолично уткнувшийся в книгу или газету отец.
   Детям свойственно жить настоящим. Валерка сам не заметил как, стал с нетерпением ждать своего сурового родителя из его частых командировок, заготавливая для него целый ворох рисунков, чтобы изредка уловить скупой одобрительный кивок. Мальчик наощупь, по крупицам, собирал мозаику своего нового счастья.
   В такие моменты Мария чутко замирала, надеясь, что их необъявленная домашняя война однажды выдохнется и, потеряв смысл, сойдёт на нет. Ростки тяжело рождавшегося взаимопонимания её радовали. Она облегчённо вздыхала и шла ставить тесто для вкусного пирога с бараниной, рисом, варёными яйцами и зелёным луком.
   Пирог назывался «татарским». Кто его так назвал и почему – было совершенно непонятно.
* * *
   Валеркиному счастью не было предела. В их дворе появились новые жильцы, и он, наконец, подружился по-настоящему. Его подружкой стала дочка новых соседей – красивая девочка с зелёными глазами и медно-рыжими локонами по пояс. В совершенно одинаковых, подвязанных веревочкой сатиновых трусах они, чумазые, как маленькие чертенята, целыми днями носились по двору. Они играли в прятки и пятнашки, делали куличики из песка, обливались водой из-под крана. Набегавшись и устав, осторожно поили друг дружку из сложенных пиалой ладошек. Так было и удобнее, и слаще. Напиться из руки друга – всегда вкуснее.
   Были в их жизни и свои маленькие тайны, и специальные, совершенно особые слова. Странное и опасное слово «задидома» означало, что выбегать за пределы двора категорически запрещено. Впрочем, выбегать не особо и хотелось, ведь именно здесь, под росшим в центре двора раскидистым деревом был сосредоточен весь их мир и смысл их жизни.
   Раскидистое дерево называлось «инжир» – второе странное и, похоже, очень обидное слово. Но, когда Валерка спросил мать, за что это дерево так обозвали, та только рассмеялась.
   Впрочем, чему тут удивляться – взрослые часто смеются невпопад и без особой на то причины.
* * *
   Красивую Валеркину подружку звали Галочкой.
   Валерик и Галочка часами, сидя на корточках, наблюдали, как работают муравьи – без устали, без перерыва на обед и до самого захода солнца. Они приносили к муравейнику хлебные крошки и пытались помочь переносить этим непоседам их неподъёмные тяжести. Странные муравьи от помощи отказывались, тут же бросая «опороченную» посторонним вмешательством ношу и хватаясь за новую неподъемную крошку. Они прогибались под её неимоверной тяжестью, но упорно тащили свою ношу сами.

   Как-то раз, когда ремонтировали крышу соседнего дома, взрослые ребята наделали смоляных факелов. Они воспользовались оставленным кровельщиками битумом и какими-то старыми, найденными в подвале тряпками. Один из факелов, уже зажжённый, вручили Валерке. Тот был горд неимоверно. Высоко подняв горящий факел в руке, он носился по двору, представляя себя каким-то мифическим героем, но вдруг остановился с разинутым ртом. Одетая в необыкновенно красивое платье к нему направлялась Галочка. Или его подружка сама по себе была такая умопомрачительно красивая, а платье тут было совершенно ни при чём? Как бы там ни было, оторопевший Валерка застыл и опустил руки, совершенно забыв, что в одной из них у него зажат горящий факел, а тот уткнулся в землю у его ног, оставив на ней несколько чадящих чёрным дымом липких смоляных капель. Когда девочка подбежала к Валерке, он убрал почти погасший факел за спину. Мало ли… Но его подружка вдруг резко отпрянула и закричала. Истошно и отчаянно. Никто не понял как, но её платье, а затем и волосы вспыхнули, словно были сделаны из пороха. Валерка тут же отбросил факел в сторону и начал сбивать с неё пламя. Прямо голыми руками.
   То ли его усилия дали результат, то ли больше нечему было гореть, но вскоре пламя погасло.
   Сбежались взволнованные взрослые, верещала, обсуждая произошедшее, малышня. Тут и там слышалось:
   – Это Валерка, этот оболтус, её поджег! Валерка!

   Папа Саша, вслед за остальными жильцами дома выскочивший на крыльцо, расстегнул ремень и в исступлении принялся хлестать сына по спине, по ногам, всюду, куда попадал. Пара ударов пришлась по голове.
   Валерка вырывался и орал, безуспешно пытаясь оправдаться:
   – Не виноват я! Не виноват! Пусти меня, сука фашистская, пусти! – после его слов ремень замелькал ещё быстрее, ещё безжалостнее.
   Попытавшейся вступиться за сына Марии тоже досталось ремнём, и неслабо.
   Двор наблюдал за происходящим молча. Не вмешиваясь.
   – Ты мне не папа! Я всегда знал, ты – не папа! – заявил Валерка, вытерев невольные слёзы и отдышавшись. – Ненавижу! Когда вырасту – зарублю! Топором! – и рванулся прочь, увидав, как отец угрожающе шагнул, снова вытягивая из штанов заправленный было в них ремень.
   Валерка бежал, не разбирая дороги, туда – в неизвестность за дворовыми воротами. Туда, где пряталось таинственное «задидома». Бежал, задыхаясь от подступающих слёз и обиды, но не плакал. Сдерживался.

   Мимо медленно прогромыхал трамвай. Валерка ухватился за его железный приступок, запрыгнул на подножку и уселся на задней площадке. Прямо на металлической ступеньке.
   Он ехал и думал, как ему теперь жить дальше.
   К фашисту, называющему себя «отцом», возвращаться не хотелось, и он решил, что теперь будет жить один.
   Было жалко маму и… обгоревшую соседскую девочку. Галочку…
   Вспомнив о них, Валерка впервые всхлипнул и заплакал, нечаянно нарушив данную маме клятву никогда и никому не показывать своё горе. Правда, плакать он старался тихо, отвернувшись от нескольких случайных пассажиров. Чтобы не видели…
   Трамвай ехал долго и, в конце концов, остановился на берегу моря. При виде открывшегося перед ним бескрайнего волнующегося пространства Валерка запаниковал и, не выдержав, всё же разрыдался, вместе со слезами выталкивая из себя боль и накопившуюся обиду. Но, не смотря на слёзы, боль и обида не уходили, плотно вцепившись, казалось бы, в самое его нутро. Только теперь Валерка почувствовал, как невыносимо болят обожженные руки, и саднит исхлёстанное ремнём тело.
   На остановке какая-то толстая тётка с огромной кошёлкой с любопытством уставилась на чумазого заплаканного Валерку. Из тёткиной кошёлки торчала голова самого настоящего гуся. Гусь противно зашипел, и уставшему мальчику показалось, что толстая тётка шипит тоже – злобно и настырно. В унисон с гусем.
   Обидевшийся Валерка мысленно обозвал и тётку, и гуся «дураками», отошёл в сторонку и уселся на обнажённые корни полузасохшей акации. Стоило ему устроиться на них поудобнее, как его тут же стало клонить в сон. Противиться этому состоянию не было никакой возможности. Валерка сполз с жёстких корней на холодный, но мягкий песок, и свернулся на нём клубочком. Ему снилось, что его осторожно берут на руки и настойчиво, раз за разом, задают какой-то очень серьёзный вопрос.
   Интересовались Валеркиным именем и спрашивали, где он живёт, но что от него хотят – он понял не сразу.
   Отвечать не хотелось, но беспокоящий его голос был очень настойчив.
   – Я Валерик с улицы Полухина… Валерик с Полухина… Отдайте меня, пожалуйста, маме. Только маме! Маме из Полухина…

   Болел он долго и тяжело. Ему постоянно снился один и тот же сон, в котором кто-то сильный сначала держал его на руках, а потом по ошибке отдавал не маме, а злому хромому фашисту в стальной каске и с гусём на кожаном поводке, похожем на ремень. Гусь, натягивая поводок, упрямо рвался к Валерке и лаял, и вскоре Валерка догадался, что это вовсе не гусь, а замаскированная немецкая овчарка.
   Не знавшая что ещё можно предпринять, отчаявшаяся Мария постоянно спрашивала бредившего Валерика, чего он хочет. Тот отвечал одно и то же – просил принести ему погоны со звёздочками и топор.
* * *
   Во второй класс Валерка пошёл уже без мамы.
   Последнее, что он запомнил о ней, были проводы на морвокзале.
   Мама с огромным чемоданом подарков срочно уезжала в Ашхабад. К родственникам. Там кто-то женился или выходил замуж. А может, родился. Впрочем, не важно. Все знали, что её поездка была только предлогом.
   Мария устала метаться между мужем и сыном, уговаривать, упрашивать, внушать, объяснять. Устав, она решила дать им возможность пожить какое-то время вместе. Без неё.
   Валерка канючил, просил взять его с собой, но мама уже всё решила.
   – Я тебе дыню привезу, Валерик.
   – Здесь есть дыни. Не уезжай, мама…
   – Они не такие, сынок. Здешние дыни – маленькие, круглые и совсем не ароматные. Наверное поэтому ты их и не ешь… А там они – длинные-предлинные и сладкие-пресладкие, словно медовые. Один ломтик съел и наелся. А через какое-то время опять хочется. Руки сами тянутся ещё взять…
   Мама так вкусно всё это рассказывала, что Валерка, на дух не переваривавший местные дыни, заинтересовался.
   – Тогда привези… Две. Или лучше три.
   Он даже знал, кому подарит третью. Но две, две – съест сам!

   После того как объявили посадку, Мария, по очереди отведя мужа, а затем сына в сторону, ещё раз проговорила им заготовленные бессонной ночью слова:
   – Меня не будет, а вы берегите друг друга. Не ссорьтесь и не ругайтесь… Пожалейте меня ради бога… Вы же родные люди… Сделайте так, чтобы я уехала с легким сердцем. Пожалуйста.
   И один, и второй, совершенно смущённые, пообещали ей жить в мире.

   Паром медленно отходил от берега.
   Валерка, поколебавшись, шагнул к отцу и просунул ладошку в его руку. Тот вздрогнул, словно его ударило током, но тут же легко подхватил сына и посадил его на плечи.
   Мария это видела. В числе других отъезжающих она, красивая и улыбающаяся, долго махала им с палубы. Прощалась.
   Палуба была высоко и никто не видел, что на самом деле Валеркина мама плачет, в который раз нарушая обещание-клятву, когда-то данную сыну. Плачет, и не может остановиться, ощущая, как вместе со слезами из её души навсегда уходят боль, страхи и то неимоверное напряжение, с которыми она жила несколько последних лет.
   Мария чувствовала, что теперь у них, у отца и сына, всё будет хорошо.
   Знать бы им тогда, что назад она уже никогда не вернётся…

   На календаре значилось третье октября тысяча девятьсот сорок восьмого года.
   Через три дня одно из самых страшных в истории человечества землетрясений унесло жизни ста шестидесяти тысяч человек. За несколько секунд старый город был разрушен, и стены его глиняных и саманных домов взметнулось в воздух страшным пылевым облаком. Сотни тысяч жителей Ашхабада в один миг потеряли своих близких.
   Папа Саша в одночасье стал вдовцом, а маленький Валерка – сиротой.
   От мамы в их памяти осталась её отчаянная просьба: «Меня не будет, а вы берегите друг друга…»
   Похоже, что кто-то там, наверху, услышал эту просьбу и исполнил. Исполнил буквально.
Азербайджанская ССР, г. Баку. Начало шестидесятых
   Прошли годы.
   Мужчины научились жить вместе, исполнив данное любимой женщине обещание.
   Её портрет висел на стене на самом видном месте.
   С окаймлённой аккуратной стальной рамкой фотографии, спрятанной под бликовавшим на солнце стеклом, куда-то поверх их голов смотрела улыбающаяся Мария. По утрам просыпающееся солнышко играло на её устах легкомысленными зайчиками.
   Каждое их утро начиналось с её улыбки.
   Папа Саша так никогда больше и не женился. Он работал на износ, поставив целью своей жизни – дать сыну хорошее образование и выпустить в жизнь достойным человеком.

   По воскресеньям, с самого утра, отец оставлял Валерку и уходил навестить престарелую мать. Иногда он задерживался там до утра.
   Подросший Валерка учился в институте и считал себя совершенно взрослым и уже состоявшимся мужчиной. Через полчаса после ухода отца он закрывал ставни и занавешивал окна. После этого в комнату, «незаметно» для остальных жильцов, юркала замужняя соседка – знойная легкомысленная женщина.
   В тот день отец почему-то вернулся с полдороги и застал воркующих голубков. То ли ему кто-то нажаловался, то ли он и в самом деле что-то забыл, – Валерка так никогда и не узнал.
   Отец рванул дверь с такой силой, что удерживавший её створки хлипкий крючок разогнулся. Валеркин родитель стоял в дверном проёме злой, оскорблённый, с подрагивающим подбородком. Пауза перед предстоящей расправой явно затягивалась. Наверное затем, чтобы женщина смогла одеться и уйти.
   Та, похватав одежду, незаметно удалилась.
   Отец хлопнул ей вслед дверью и схватился за пояс, судорожно расстёгивая его некстати заевшую пряжку.
   – Что за блядство? – с досадой отметил он то ли в адрес пряжки, то ли по поводу увиденного и, оглянувшись на портрет, осёкся. – Хотя бы в память о матери постеснялся здесь притон устраивать…
   – Я её люблю! – не нашёлся с ответом Валерка.
   – Чужую жену любишь? Сопляк! Сколько у тебя ещё таких жён будет?.. – отец рванул наконец поддавшийся ремень и, сложив его вдвое, шагнул к сыну.
   Старая, уже забытая сценка из детства повторилась.
   В Валерке что-то щёлкнуло и его повело…
   Сильно оттолкнув отца, он метнулся к простенку и схватил топор. Детская обида всплыла откуда-то из глубин подсознания, словно чёрное облако, и накрыла его волной дремавшей все эти годы ненависти.
   – Только попробуй!.. – но отец иронично сощурился и шагнул вперёд. Навстречу.
   Штрафбат отступать не умеет.
   – Только попробуй! – снова предупредил Валерка. – Зарублю!!!
   Они стояли друг против друга, с остановившимися невидящими взглядами и были очень похожи в этот момент – ненависть делает людей похожими. Она даже умеет их сближать. Правда, для этого её, эту ненависть, надо пережить и преодолеть.
   Постепенно разум начал возвращаться в их разгоряченные головы. Отец швырнул ремень Валерке под ноги, бесслюнно сплюнул, развернулся и ушёл. Валерка же, отдышавшись и придя в себя, с изумлением обнаружил зажатый в руке топор, не понимая, как тот в ней оказался. Накатили усталость и безразличие. Рука безвольно опустилась, топор из неё выскользнул. Падая, он больно ударил Валеркину стопу тяжёлым железным обухом. Валерка зашипел, но тут же забыл о боли.
   Внутри болело сильнее.

   …
   Людям свойственно придумывать вину там, гдё её нет, и раскаиваться в так и не реализованных мыслях.
   Валерке не хотелось верить, что именно эта неприятная история положила начало как-то вдруг сразу развившейся болезни отца, но тот стал сдавать на глазах. Сильный и гордый человек за неполный год превратился в жалкого и склочного старика. Он часами сидел, сгорбившись и уставившись в одну точку, а если и разговаривал с Валеркой, то совершенно равнодушно, односложно отвечая только на заданный ему вопрос. Впрочем, чаще всего он эти вопросы просто игнорировал.
   Валерка старался сдерживаться, не заводиться, но молодость – пора горячая и надолго его не хватало. Это уже потом нам становится стыдно за свои продиктованные эмоциями слова и поступки. Стыдно за всё. Даже за мысли и желания. Спустя годы многое захочется вернуть и изменить, сделать иначе. А пока…
   Пока Валерка разрывался между учёбой и ночными дежурствами. Между проявлявшими к нему повышенный интерес красивыми однокурсницами и… больницей, куда накануне увезли отца. Он с утра ненадолго забегал в его палату, нетерпеливо высиживал на краешке стула положенные минуты вежливости и рвался из мрачных больничных стен на волю.
   В то утро всегда сдержанный отец был не похож на себя самого. Он вдруг схватил Валерку за руку, потом долго шевелил губами, явно репетируя заранее заготовленную фразу, и вдруг выдал совершенно на себя не похожее:
   – Валерик, я всегда тебя любил… Если что, ты прости дурака старого, за ради Бога… Не держи на меня зла, хорошо?
   – Ну чего ты, пап… – смутился Валерка. – Не надо…
   – Да нет, я так, просто… Ты бы принёс мне бутылочку минералки, а? Минералки хочется так, что хоть кричи…
   – Сейчас, пап, я сейчас сбегаю… – засуетился перепуганный Валерка.

   По пути ему попалась старая французская булочная.
   Вдохнув аромат свежеиспечённой сдобы, Валерка поражённо застыл. Сводящий с ума запах, проникнув в глубоко в душу, всколыхнул давно забытое.
   «Мама, купи булочку…»
   Зайдя в булочную, Валерка купил обильно усыпанное сахарной пудрой сердечко и большую французскую булку. Эта покупка сразу же подняла ему настроение, и вызванная странным поведением отца тревога отпустила.
   Отсутствовал он чуть более часа.
   Минералки поблизости от больницы не продавалось, и отец это хорошо знал.
   Когда Валерка вернулся, пить её было уже некому. На койке, где только что лежал больной отец, лежал свёрнутый полосатый матрац.
Азербайджанская ССР, г. Баку. Полтора года спустя
   Жизнь продолжается. Есть у неё такое свойство – продолжаться вопреки всему.
   Через полтора года Валерка женился. Он встретил ту – единственную. Полюбил, сделал предложение и женился.
   Его молодую жену звали Галочкой.
   Их первое совместное утро началось с её счастливой улыбки. После брачной ночи, переполненной тихим шепотом, шорохами и нежными ласками, осмелевшая Валеркина рука вслед за солнечным зайчиком бродила по коже млевшей от его прикосновений Галочки… В том месте, где талия плавно переходит в бёдра, она остановилась, ощутив мелкую россыпь невидимых глазу уплотнений.
   – Что это у тебя, Галчонок? – машинально спросил Валерка.
   – Это?.. Так… Чепуха… – рассмеялась Галочка. – Когда была маленькой, на мне загорелось платье. Нечаянно. Пока тушили, оно успело сгореть. А здесь, – и Галочка положила свою ладонь на Валеркину, – и тут, – и она перенесла её на выглядывавшее из-под одеяла плечико, – остались шрамики. Их совсем не видно… – и, приподнявшись на локте, она строго взглянула в глаза молодого супруга. – Ты не разлюбишь меня из-за этого?
   – Не разлюблю! – улыбнулся Валерка. – А где вы тогда жили?
   После этого вопроса уже стрелявшее в первом акте ружьё выстрелило снова и попало в Валеркино сердце ещё раз.
   – В сталинке, на Полухина, – улыбнулась в ответ Галочка.

   Через год после этого разговора у Валерки и Галочки родился сын.
   А ещё через десять лет – дочка.
   Маленькая Лиса.
   Впрочем, все эти события случились не скоро, и до того дня, как в роддоме на Шаумяна в молодой бакинской семье раздался первый крик сначала мальчика, а потом – девочки, ставших продолжателями их рода, – много воды утекло.
   Рассказывать об этом долго. Но мы не торопимся.

Глава 2
Мама-Галя, юность

Май 1957 года. Азербайджанская ССР, г. Баку
   Иначе – позор!
   Вздохнув, она в который раз вспомнила, как безрассудная соседская Инка бегала к какому-то командированному белорусу. Белорус отчего-то на ней не женился. Вот ужас!!!
   Потом говорили разное. Даже то, что тот был женат и что у него есть годовалый сынишка.
   Уму непостижимо!!!

   Впрочем, чего это мы вдруг об Инке?
   Вообще-то Галина сразу поняла, что обе дочки соседа-завмага, и Инка и Рита – оторвы!
   От строжайшего папаши, державшего сумасбродных дочерей словно в тюрьме, они друг за дружкой – с разницей в год – убежали с мусорными вёдрами. Сначала так неудачно опозорившаяся Инка, а затем – так и не успевшая опозориться Ритка. Со стороны это должно было выглядеть так, будто их «украли».
   Отец Галины по этому поводу сказал, что у завмаговских дочек плохо с фантазией, а у их родителя – с сообразительностью. Трезво взвесив слова отца и свои шансы, Галина решила, что ей нужна очень хорошая фантазия.
   Уж очень сообразительным был её отец. Не чета дураку-завмагу.

   А ещё Галина решила, что такого как с Инкой и Риткой с ней никогда не приключится!
   «Ни за что на свете! Тем более что у неё есть её Павел. Он у неё всегда такой деликатный, обходительный, надёжный и…»
   Что там скрывалось за этим «и» она старалась не думать, но твёрдо знала – там, в будущем, её ждёт счастье. Галина очень хотела быть счастливой.
   Для счастья нужно было платье. Шёлковое, с вышивкой и пышными, колокольчиком, рукавами.
   Устроить платье взялась самая близкая из подруг – Надька.
   «Надеждой» Надьку никто никогда не называл – не того полёта птица. Да и птица ли? Птицы, какие ни есть, приносят пользу, а у Надьки была репутация неудачливой аферистки.
* * *
   – Тебя по одному и тому же платью уже на всех танцплощадках узнают! Ты же бедная… Думаешь, никто не понимает, почему ты обычно сидишь дома и всё на занятия списываешь? И понимают, и знают прекрасно, что платье твоё единственное – никак не высохнет, а отпарить его до сухости не получилось из-за того, что керогаз занят, и поэтому не на чем греть утюг.
   В принципе Надька была права, но Галя всё же обиженно потупилась – нельзя быть такой безжалостной, такой неделикатной. Надька же, словно не замечая опущенной головы подруги, вкрадчиво продолжила:
   – А тут тебе и пальто пошьют, и платьев шёлковых… Всяко-разных. Оденет он тебя, как царицу! – говорила она хорошо и складно, но глазки при этом поблескивали зло и завистливо.
   У самой Надьки личная жизнь не клеилась. При всех богатых внешних данных: росте, фигуре, ногах, которым не нужны были удлиняющие фигуру лодочки на шпильке, при натуральных вьющихся локонах и голубоглазости – в этом деле ей не везло. Парни знакомились с ней охотно и часто, но потом происходило что-то необъяснимое: повторной встречи не случалось никогда.
   Надька нервничала, переживала, анализировала каждое своё слово, жест, взгляд, но ошибки не находила. Одевалась она лучше всех. Отец в свое время навёз столько «трофея», что даже сейчас ломились шкафы. И комнатка, ну и подумаешь, что в полуподвале, у неё была своя собственная, уютная… Широкую пружинную кровать с никелированными шишечками Надька застилала жёлтым шёлковым покрывалом с роскошными кистями на углах. По атласной глади покрывала, беззаботно взмахивая маленькими изящными крылышками, порхали синие райские птички. В щедро накрахмаленных белоснежных наволочках под тюлевой накидкой прятались – одна на другой – три туго набитых гусиным пухом подушки. Мало того, у Надьки была перина, и, главная ценность по тому времени: настоящие льняные простыни. Рядом с кроватью стоял высокий столик на гнутых ножках, на котором красовался патефон. Пластинок было всего две, и те заезженные донельзя, а потому, Надька патефон не заводила, берегла их. Она мечтала о том времени, когда лёжа на перине рядом с мужем – после всего – лениво протянется за иглой, опустит её на пластинку, покрутит заводящую патефон ручку, и зазвучит мелодия, услышав которую, её суженый окончательно поймёт, что выбор сделал удачный и правильный. И именно Надька – и есть та женщина, которую он искал всю жизнь. За этим просветлённым пониманием непременно последует страстный поцелуй, а за поцелуем – долгая и счастливая семейная жизнь.
   Жаль, что после войны хороших женихов было совсем мало. Они были наперечёт и, как правило, уже пристроены за более проворными конкурентками. Потому и ходили к Надьке тайком и были это чаще всего чужие мужья… Но она знала, что своего счастья ни за что не упустит!
   Надька уходила в грёзы как утопленница в омут. Даже на людях. Размечталась она и теперь, совершенно не реагируя на теребившую её за руку Галинку…
   – Надь! Надя?! Ты что? – заглядывала та ей в лицо.
   – Ничего! – вздохнув, улыбалась Надька. – Ты всё равно не поймёшь.
   Подруга у неё была тихоня и бесприданница. Одно слово – из простых.
   И что только мужики в ней находят?
* * *
   – Ах, так! Одевать меня?! Этого ещё не хватало! Не нужны мне его подачки! А потом всю жизнь буду жить в упрёках? Подобрали, мол, голую да босую и облагодетельствовали?.. А я в институт поступлю! В этом году! Обязательно! Буду при высшем образовании, и никто меня куском не упрекнёт! – бушевала Галя.
   – А что, он тебе и предложение уже сделал? – очнулась Надька.
   – Сделал… – выпустив пар, Галинка рухнула на стул, эмоционально хлопнув ладонями по коленям. – Сделал, Наденька, сделал. А теперь вон как оно оборачивается…
   – Слушай, а вы целовались уже? – хитро сощурилась Надька.
   Галя испуганно обернулась, но убедившись, что мать продолжает спать, сделав таинственное лицо, отогнула горловину платья. На шее, в ямочке у ключицы красовался сине-багровый след от поцелуя. Надька ойкнула и, закрыв рот ладошкой, осуждающе покачала головой.
   – Как ты себя ведешь, Галина! Что ты ему позволяешь! Приличные девушки себя так не ведут, понимаешь? Знаешь, что он теперь о тебе будет думать?
   – Что? – покраснела Галя и невольно прикрыла ладошкой шею, пряча свой стыд.
   – Он решит, что ты – «прости господи», с которой всё можно! Ты ж теперь, наверное, и беременная? Если беременная, что делать будешь?
   – Да ты что такое говоришь, Надька? – окончательно перепугавшись, Галя зажала рот ладонью. Зажала крепко. Словно этот жест позволял не выпустить наружу охвативший её ужас.
   – Опозорилась ты, девочка моя…
   – Но Павел – мой жених!
   – Тем более! Мужиков и близко подпускать нельзя, иначе всё получит заранее и не женится никогда!!! Двадцать пять лет, а ума нет! Жизни ты не знаешь! Горестно мне за тебя, подруга…
   В комнате воцарилась тишина. Выждав достаточно долгую паузу, Надька предложила: – А познакомь меня с ним?
   – Познакомить? Ну уж нет, Надька… Уж сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как ты меня из-за какого-то своего дружка в кино увела. Чуть ли не на всю ночь… От жениха увела, между прочим!
   – Нашла что вспомнить!!! Это ж когда было! Пять лет назад!!!
* * *
   Пять лет назад Галя по глупости сломала себе судьбу.
   С отличием окончив ремесленное училище, она распределилась на завод имени Джапаридзе. В Главную лабораторию. Коллектив в лаборатории был хоть и женский, но сплочённый. Молоденькую лаборантку приняли как свою, многому научили и вскоре доверяли ей самые сложные анализы. Работалось в лаборатории весело, интересно, об их успехах частенько писали в местных газетах. Приятно было открыть передовицу «Вышки», известной в то время малотиражки местных нефтяников, или не менее популярного «Бакинского рабочего» с собственной фотографией. На газетных фото работницы получались важные и солидные. Сразу видно, что люди они для Родины нужные и полезные.
   Нефтепромыслы, их лаборатории и заводы нефтепереработки были предприятиями военизированными, и охранялись молодыми солдатиками, с которыми молодые работницы вовсю флиртовали. Весной солдатики охапками рвали сирень и бросали умопомрачительно пахшие букеты в открытые окна лаборатории. В жарком климате сорванная сирень быстро вяла и ею были забиты все мусорные корзины и урны у главного входа в Лабораторию. Служебные телефоны раскалялись от энергетики наполненных намёками и признаниями неслужебных разговоров. Так зарождались симпатии. Ночные дежурства по соседству с бравыми молодыми солдатами волновали девичье воображение и будоражили кровь. Впрочем, наиболее впечатлительных это соседство ещё и успокаивало. Дело в том, что в лабораторию зачастили с визитами крысы. Наглые, настырные, раскормившиеся до размеров приличной кошки. Вытравить их никак не получалось, и приходилось терпеть настырных визитёров с чёрными нагло поблёскивающими бусинками глаз.
   В ту ночь дежурили всего две лаборантки. Работы было невпроворот, и девушки азартно бегали из комнаты в комнату, от аппарата к аппарату. Часам к пяти глаза у них начали слипаться. Галя присела на минутку и, не выпуская из рук пробирку с пробой, уснула. Проснулась она как-то вдруг, чутко ощутив постороннее присутствие. Открыла глаза и обомлела: вокруг неё на задних лапках во множестве сидели серые бестии. Девушка взлетела на стол, уверенная, что кричит во всю мочь. Но она, как выброшенная на берег рыба, лишь широко раскрывала рот. Привлечённая грохотом упавшего стула, в комнату заглянула её напарница и застыла на пороге. Кричать она не стала, а, ухватив совершенно неподъемный пожарный железный ящик с песком, подняла его и грохнула на одну из заметавшихся по мраморному полу крыс. Затем схватила швабру и, прижав очередную жертву к ножке лабораторного стола, щедро плеснула на неё из подвернувшейся под руку бутыли с серной кислотой. Если первая крыса испустила дух сразу, то вторая, прежде чем отдать концы, долго и страшно верещала. Только после этого к Галине вернулся голос. На визг и грохот примчались солдатики и оторопели от невиданного зрелища. Им пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить выстроившихся в серую, хвост в хвост, шеренгу серых бестий. После столь зверской расправы над своей товаркой, крысы уходили из лаборатории. Как оказалось, они ушли из неё навсегда.
   Со стола Галю снял незнакомый военный. У военного была белозубая улыбка и красивая металлическая коробочка с леденцами. Он долго отпаивал впавшую в прострацию Галю чаем и угощал конфетами из коробочки, ловко раскалывая слипшиеся леденцы перочинным ножичком с красными перламутровыми накладками на ручках. Несмотря на совершенно нетоварный вид, конфеты показались Гале очень вкусными.
   Потрясённая, она пришла в себя не сразу.
   Ей казалось, что если бы не напарница, то крысы набросились бы на неё спящую… и не пить ей сейчас чай в такой приятной компании.
   Наутро, отойдя от стресса, Галя обнаружила, что помнит лишь тёплую улыбку доброго солдатика, но не может вспомнить его лица. Обнаружить столь странный провал в памяти было и неловко, и досадно. Ситуация усугублялась тем, что одна из подруг разболтала этот секрет всему заводу.
   Болтушка!
   Галочке, где бы она с той поры ни появлялась, весёлые солдатики передавали приветы от «её знакомого Володи». Галочка, конечно, радовалась такому вниманию, но и смущалась. Глупо было ждать, когда очередной солдат улыбнётся и предъявит те самые белоснежные зубы, а она поймёт, что это он. Её Володя.
   Неразрешимая задача!
   Но своего Володю она всё же «вычислила». Он сидел на скамейке и строгал из молодой веточки вербы свистульку. У него был тот самый ножичек, которым солдат Володя откалывал слипшиеся леденцы из запавшей в память пёстрой металлической коробочки. Галочка остановилась напротив него и, уперев кулачки в бедра, возмутилась:
   – Володя, а для чего Вы передаете мне приветы от самого себя, если Вы и есть тот самый Володя?
   – И действительно, глупо получается, – обезоруживающе улыбнулся Володя.
   Галя обмерла. У него была завораживающая улыбка.
   Шикарная была улыбка.

   Потом они частенько гуляли на бульваре, мечтая о будущем и, в конце концов, решили, что оно у них будет общее. Володя стал приходить к ним в дом. Родители ничего не имели против такой дружбы. Отец усаживал потенциального зятя рядом, и подолгу рассказывал о своей нелёгкой жизни. Галя изредка пыталась его остановить, стыдясь каких-то касающихся её детства подробностей, но мужчины на неё дружно шикали и возвращались к прерванному разговору.
   – Он должен всё про нас знать! – важно говорил отец.
   – Мне интересно! – подтверждал Володя.
   Дело шло к свадьбе. Но большой, главный разговор был ещё впереди.
   – Володя, об одном прошу, – как-то признался отец, – не выполнил я одного обещания перед Галей, не пошил ей платья шерстяного бордового. Сам себе обещал… Давно уже, ещё на её совершеннолетие. Тогда не получилось, а сейчас старый становлюсь, боюсь, не успею. Ты уж уважь старика, справь ей к свадьбе новое платье. И мне будет не стыдно, и дочке приятное сделаешь.
   – Конечно, дядя Лёня. Сделаю! – охотно пообещал Володя.
   Напряжённо ожидавший ответа отец облегчённо выдохнул.
   – Спасибо, сынок, теперь и умирать не страшно. В хорошие руки дочку отдаю.
   – Перестаньте, дядь Лёнь, не надо о плохом. Вам ещё жить и жить. Побежал я на службу, а завтра вечером приду к Вам с официальным предложением! Я уже и от мамы письмо получил, она согласная.
* * *
   Володя простился, и Галя пошла его провожать.
   До самой трамвайной остановки они шли счастливые и, крепко держась за руки, дышали морским воздухом, приятнее которого не было ничего на свете. Это был запах счастья. У счастья был запах засохших водорослей, и вся набережная пахла их счастьем.
   Лишь шагнув на подножку трамвая, Володя выпустил её пальцы:
   – Завтра вечером буду…
   Когда вагончик тронулся, Володя так и остался стоять на его подножке – так ему была видна оставшаяся на остановке Галя. А та ещё долго стояла и смотрела вслед уходящему трамваю. Ей очень не хотелось расставаться, но счастье было так близко, что несколько часов можно было и потерпеть.

   На обратном пути она встретила Надьку и, совершенно счастливая, засыпала ту подробностями своих отношений с Володей. Подруга улыбалась и изредка кивала, но думала о чём-то своём. На следующий день, уже ближе к вечеру, Надька, разряженная, словно на бал, влетела к ним и сразу же потащила начищавшую серебряные ложки Галю в сторону, за штору.
   – Ты мне подруга?
   – Подруга… а что?
   – Одевайся, пойдёшь со мной.
   – Куда? Скоро Володя придёт! Видишь, готовимся!
   Надька обвела взглядом комнату. Тесновато, но хозяева настолько разумно распорядились каждым сантиметром площади, что на ней умещались всё и все. Сейчас комнатушка выглядела нарядно, празднично.
   – Не пойму, что вы поменяли…
   – Ничего, – улыбнулась Галя. – Занавеску вот новую повесили, да скатерть белую мама из простыни и старой занавески пошила. Есть ещё льняная, не пользованная, но её достанут на свадьбу… – словно оправдываясь, добавила она.
   – А-а-а-а… А готовили что?
   Галя замялась. Сознаваться, что на сколь либо серьёзное угощение нет денег – было стыдно.
   – Уху сварили из осетровых голов и гречневую кашу…
   – А к чаю что?
   – К чаю?.. А что, к чаю тоже что-то нужно?
   – А как же!
   – Тогда сейчас сбегаю, грамм двести кофейных подушечек куплю.
   – Стой, Галька! Не бегай никуда! Обратно будем идти, всё и купим. Я тоже добавлю.
   – «Обратно»? Откуда «обратно»?
   – Я тебя что, просто так спрашивала про то, подруга ты мне или кто? Не просто так! Сейчас быстро сходим. Нас там внизу люди ждут. Ты-то свою судьбу устроила, а мне что? Навек одной оставаться? Так что ли?.. – и, воспользовавшись замешательством Галины, объявила как о решённом. – Сейчас пойдешь со мной и посмотришь на одного человека!!!

   – Надь… Я не могу… Володя…
   – Я так и знала! Так и знала, что никакая ты мне ни подруга! Мне что – теперь навек одной оставаться? – повторила свой убийственный аргумент Надька.
   – Н-н-нет… – растерялась Галина.
   – Ладно!!!.. Устраивай свою жизнь, а я пошла!
   – Подожди, Надь, – обречённо вздохнула Галя. – Разве что ненадолго…
   – Конечно ненадолго! Буквально несколько минут! Идём!!!

   И они пошли. Внизу их никто не ждал. Оказалось, что встреча назначена совсем в другом месте. По дороге Надька затеяла весьма странный разговор.
   – Не понимаю я тебя. Для чего ты замуж идешь? Какую выгоду в нём нашла?
   – Как какую?.. Я его люблю…
   – И далеко ты на этой любви уедешь?
   – ???
   – Жить-то вы где собираетесь? Или ты его к себе в комнату приведёшь? К папе с мамой да двум братьям под бочок?
   Галя обескуражено остановилась. Об этой проблеме она и в самом деле не думала. Ей казалось, что всё должно устроиться как-то само.
   – Ну и что ты на меня так уставилась? – возмутилась Надька. – Я что-то не то говорю? Вот ты – сколько получаешь? Копейки?! И на работу пешком ходишь? На трамвае экономишь? А он ещё меньше тебя получает! А дети пойдут? Нищету плодить будете? Вот ты сейчас на меня обижаешься, а потом спасибо скажешь! И учиться он тебе не даст! Об институте можешь сразу забыть!
   – Почему это «забыть»? – совсем растерялась Галя.
   – Потому! Днём будешь работать, вечером учиться, а домой только переночевать появляться будешь? И кому такая жена нужна?
   «И в самом деле…» – Галя шла словно растоптанная.
   – Ладно, подруга, не нервничай. Сейчас пойдём, развеемся, на людей посмотрим! Что-нибудь придумаем!!! А Володя твой никуда от тебя не денется! Уверяю!
* * *
   Возле фонтана девушек ожидали два морских офицера. Вечер и в самом деле был хорош. Он был бы и вовсе чудесным, если бы нервничавшая Галя не интересовалась каждые пятнадцать минут который час. Она заметно бледнела, когда моряки, взглянув на часы, объявляли очередную цифру. Надька делала ей большие глаза: «не порть вечер!» Галя и в самом деле не хотела расстраивать таким приятным людям их планы, но билеты в кино были лишь на последний, двенадцатичасовой сеанс.
   – Я не пойду, мне домой надо, – наконец решилась озвучить она то, что весь вечер нашёптывал ей её здравый смысл. Или это были его остатки?
   – Никуда мы вас, девушка, не отпустим!!! – дружно заявили военные.
   – Вот видишь! – победно подытожила Надька и, густо дохнув только что выпитым «Дюшесом», тихо добавила. – По-до-ждёт!
   Фильм шёл два часа, ещё около часа офицеры неторопливо провожали девушек, обсуждая его сюжет и наслаждаясь ночной прохладой. Один из них взял Галину под локоток и, слегка приотстав от компании, доверительно шепнул:
   – Галочка, завтра жду Вас у немецкой кондитерской… Но у меня просьба – приходите одна. Думаю, это возможно…
   – Нет! – испугалась Галя. – Невозможно! Я завтра замуж выхожу!!! – она вырвала руку, обогнала компанию и стала быстро подниматься по ступенькам.
   Пока она переводила дух на смотровой площадке, снизу, волна за волной, вторя по летнему ленивому Каспию, доносилось глупое Надькино хихиканье. Смех подруги звучал двусмысленно, даже вульгарно. Затем в ночной тишине прозвучало Надькино приглашение зайти на чай.
   «На чай? В такое время?» – щеки Гали залило крепким румянцем.
   Впрочем, чего там? Надька всегда была бесстыжей.
* * *
   Чем ближе Галина подходила к дому, тем яснее понимала отвратительность своего поступка. Всё что казалось невинными и ничего не значащими эпизодами – сейчас ввергало в ужас и отчаяние. Налившиеся свинцом ноги идти отказывались. В груди поселился неприятный холодок…

   Разувшись в коридоре и спрятав туфельки в коробку, Галина осторожно отворила дверь в комнату и задохнулась от табачного дыма. Накурено было так, что в резком свете безабажурной лампочки два сизых силуэта едва проглядывались.
   – Вы что тут наделали? – напала на мужчин Галя.
   – Это ты что наделала, дочка?.. – отец, было, поднялся из-за стола, но затем махнул рукой и тяжело упал на жалобно скрипнувший стул.

   Пепельница была полна окурков и нервно смятых, но так и не раскуренных папирос. В центре стола стояла едва початая бутылка водки.
   – А что такого?.. Я в кино с Надькой была! На двенадцатичасовом сеансе. Пока дошли…
   – И в такой день ты ходила в кино? Ты в своем уме, Галя?!
   Отец говорил долго. Володя стоял рядом. Когда его несостоявшийся тесть умолк, он, ни слова не сказав, развернулся и вышёл в дверь. Не прощаясь.
   Галя вышла следом. По лестнице они спускались молча. И по бульвару шли молча. Галя испуганно косилась на мрачное лицо своего жениха, потом, решившись, попыталась взять за руку, но тот руки не дал, шарахнувшись как от прокаженной, лишь влажно блеснули глаза.
   – До свидания, Галя. Будь счастлива.
   Это было последнее, что он ей сказал. Больше они не виделись.
* * *
   «И в кого я такая невезучая? – вздыхала Надька полгода спустя. – И чего эти мужики в ней находят? Что ни кавалер – так обязательно замуж тащит! Мёдом у неё там намазано, что ли?»
   Галка, беззастенчиво светясь счастливыми глазами, всё больше отмалчивалась. Опасалась чего-то, что ли? Вела себя так, словно забыла, что меж подругами тайн быть не может.
   – Познакомь, тебе говорю! – настаивала Надька. – Одно дело твои глаза, замыленные, как у влюбленной кошки, совсем другое дело – взгляд со стороны. Потом спасибо скажешь!
   – Ладно. Но мы в театр собрались. Пойдёшь с нами?

   На это свидание Галя пришла не одна.
   Павел удивился, но виду не подал. Рослая, белокурая, говорливая дамочка, подруга Галины, ему сразу не понравилась, но он вида не подал и галантно сбегал за ещё одним билетом. Мест рядом уже не оказалось, и Надьке взяли билет в следующем ряду, сразу за Павлом. Чувствуя затылком напряжённый Надькин взгляд, Павел нервничал, а та в середине первого акта вдруг принялась давиться от смеха. Она то хихикала, то фыркала, зажимая рот ладошкой, то, не выдержав, смеялась до изнеможения. Галя несколько раз нервно оборачивалась и шикала на подругу, но та картинно закатив глаза, показывала пальцем на Павла. В конце концов, получив замечание от и вовсе незнакомых зрителей, Надька ненадолго угомонилась. В антракте она сослалась на срочное дело и головную боль, наскоро попрощалась и, не переставая глупо хихикать, прошмыгнула на выход.
   – Ну, у тебя и подруга… – скривившись, заметил Павел, когда Надька отошла достаточно далеко чтобы не расслышать его слова.

   После спектакля Гале хотелось погулять с Павлом по набережной, побыть с ним подольше, но ещё больше не терпелось очутиться дома и выяснить, что именно вызвало такую бурную реакцию подруги. Одно желание боролось с другим, и в итоге прогулка получилась скомканной и недолгой. Да и с Павлом они поцеловались как-то наскоро и совершенно не вкусно.
* * *
   Надька долго не открывала, но по неосторожному копошению приглушённому шопоту было слышно, что внутри, за дверью, кто-то есть. Домой Галине не хотелось, и она, устроившись на дворовой скамейке, принялась наблюдать за Надькиными окнами.
   Быстро темнело. Подпевая Галкиному любопытству, завёлся дворовой сверчок. Природа словно ошалела, даже двурогий полумесяц светил так нежно и томно, что казалось, будто он норовит обнять яркую звездочку по соседству. В комнате у Надьки то зажигался, то гас свет. Галя недоумевала – чем там можно заниматься? Поразмыслив, она решила, что Надька купается. Устав сидеть в душном колодце двора, она отправилась прогуляться к морю. На подходе к бульвару Галину обогнал мужчина, показавшийся ей смутно знакомым. Мужчина обернулся и, смущённо улыбнувшись, поздоровался. Только после этого она узнала в нём Магомеда Магеррамова – начальника цеха первичной нефтепереработки. Миновав Галю, Магомед ускорил шаг.
   Галя пожала плечами – живущий аж в Чёрном городе Магеррамов, да ещё в столь поздний час в их дворе… Более чем странно. На бульвар идти расхотелось, и она вернулась.

   В этот раз Надька открыла сразу же.
   – Я к тебе стучу, стучу…
   – А, так это ты тарабанила?.. Перепугала насмерть!
   – Кого тебе бояться? – улыбнулась Галя.
   – Волков, кого же ещё!!! – не разделила насмешливого тона подруги Надька.
   – Ладно, Надь, я не за этим пришла. Давай, признавайся, чему это ты так веселилась в театре?! И почему ушла со спектакля?
   – «Почему ушла?» – плаксиво передразнила Надька. – А не твоё это дело, почему!!! Потому что надо было!!! А смеялась…
   Ответить на второй вопрос сразу Надьке не удалось. Вспомнив что-то своё, она закатилась сызнова, и смеялась долго и вкусно, до слёз.
   Галя, поджав губы, терпеливо ждала.
   – Ой, не могу, – наконец остановилась Надька. – Не могу! И за этого старика она выходит замуж!
   – Почему «за старика»? Ему всего тридцать!
   – Нет, ты что – совсем ополоумела? У него же лысина! – с нажимом сказала Надька. – Лысина!!! Понимаешь?
   – Ну и что? – растерялась Галина.
   – Как «ну и что»? Сейчас я одна смеюсь, а потом над тобой весь город смеяться будет!
   – Но ведь в человеке важно не то, как он выглядит, а кто он… И не замечала я никакой лысины…
   – Ну… Вольному воля, – пожала плечами Надька. – Моё дело предупредить!
   – Ну и зараза же ты, Надька! – хлопнув дверью, Галя в слезах выскочила во двор.

   Вроде бы ничего особенного не случилось – Надька в своём репертуаре, но Галю почему-то колотила нервная дрожь и жгла необъяснимая обида. Она понимала, что всё сказанное подругой – очередная провокация, на которую нельзя покупаться, но в ушах звенел язвительный смех подруги, а перед глазами стояла сценка в театре, и эхом звучали слова:
   «Сейчас я одна смеюсь, а потом над тобой весь город смеяться будет!»
   «Сейчас я одна… а потом… весь город…»
   «…а потом город… город… город…»
   Это было всего лишь эхо… Или уже не эхо, а нечто большее?
* * *
   Ночью Галине уснуть не удалось, а на следующий день она была злой и не выспавшейся. Когда пришёл Павел, она объявила, что встречаться они больше не будут. Поначалу тот растерялся, но, придя в себя, попросил объясниться.
   – Тебе объяснения нужны? Хорошо! Я скажу! Бедная я для тебя?!! Да? Одеть он меня решил, осчастливить! Ну, так знай – ничего мне от тебя не нужно! Ни платьев, ни пальто. Ни-че-го!
   – Галя, что за глупости… Я вовсе не хотел тебя обидеть. Как лучше хотел … В этом бы году тебе пальто справили, в следующем – мне. Так во всех семьях делается…
   Глаза у Павла повлажнели. Пряча слёзы, он наклонился и принялся целовать Галины пальцы. Та было смутилась и почти размякла, но тут увидела эту проклятую лысину.
   Увидела, глупо хихикнула, вырвала руку и ушла. Ушла горько плакать. Плача, она терзала себя, стесняясь своей нищеты: бедной, общей с родителями и братьями, комнаты; отсутствия красивой одежды и вкусной еды… Проплакавшись, решила, что пока не выучится – ни на какое семейное счастье не имеет права.
   Потом посыпались беды. Более недели задерживались месячные. За это Галя ещё больше возненавидела Павла. Она с отвращением вспоминала его страстный поцелуй, от которого у неё остался след на шее. Такой яркий синячок, за который её так жёстко отчитала Надька, обозвав дурой и «прости господи». А теперь ещё и беременность…
   То, что от поцелуев детей не бывает, Гале никто не рассказывал, и она пребывала в полной уверенности, что забеременела. Собравшись с духом, она решила не тянуть с этим известием и отправилась на кухню, но матери там не оказалось – полоскала бельё во дворе у крана. Пришлось идти во двор.
   Отец бы её понял сразу. Он был друг, а сейчас войны не избежать.
   – Давай помогу…
   – Не надо! Раньше надо было помогать! А теперь я уже закончила!!!
   Мама была не в духе.
   – Мама, – едва слышно начала своё признание Галя. – Мама, я беременная.
   – Что?! – взревела мать и тут же принялась хлестать её мокрой тряпкой по лицу.
   Галя не уворачивалась – понимала, что получает по заслугам.
   – Люди! – кричала мать на весь двор. – Люди! Галька в подоле принесла! Гадина! Гадина проклятая! Опозорила!!! – она ухватила её за волосы и поволокла бить головой о стену, как в детстве за непослушание и упрямство.

   – Настя! Настя!… Что делаешь, да?.. Убивают, господи!.. Смотри, идиотка, не дай бог и ты так… – послышалось с балконов.
   Тон реплик был всё больше спокойный. Подумаешь, в подоле! И что?.. С кем не случается?.. Вот если бы и в самом деле кого всерьёз убивали…
   Вскоре чьи-то сильные руки оттащили запыхавшуюся мать в сторону. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз из последних сил державшейся девушки, но и переполненный слезами правый ничего не видел. Было очень больно, и кружилась голова. «Точно – беременная!» – подумала Галя и, почувствовав, что её больше не бьют, мешком повалилась на землю.
   Мать угомонилась только к вечеру. Уже засыпая, она вполне мирно поинтересовалась:
   – Так это от «лысика» нам подарочек будет?
   Галя ей не ответила. Уткнулась в подушку и разрыдалась. «Ребёночка от лысика» ей не хотелось.
* * *
   Следующим утром пришло письмо из Москвы. Совершенно внезапно пришло. Матери его вручили прямо во дворе. Почтальон сказал, что письмо важное и заставил расписаться аж в двух местах. Достав из кармана кофты очки, мать долго вчитывалась в написанное. Минут через пятнадцать двор снова огласился её криками.
   – Не могу, ой не могу, – горько причитала она. – Опять эта Галька… Опять про неё! Из самой Москвы написали! Уже и в Москве про её блядские дела знают!
   Это было уже интересно.
   Во двор потянулись любопытные граждане. Письмо передавали из рук в руки. Зачитывали вслух и сочувственно цокали языками.
   Мать сидела на ступеньках крыльца, закрыв руками голову, и раскачивалась из стороны в сторону.
   – Гадина… Почему я её в люльке не истребила?.. Это ж надо, чтобы вот так на старости лет опозорить… Уже и в Москве про неё знают! «Абитуриентка» она! Ой не любят нас московские умники! Это ж уму непостижимо как они теперь блядей называют!

   – Иди домой, мама! – послышалось сверху.
   – Что?.. – опешила старая женщина. – Вы посмотрите на неё! Она ещё смеет показываться людям на глаза! Абитуриентка бесстыжая!!! Уже и в Москве про тебя знают!
   – Вот и хорошо, что знают! – улыбнулась Галя. – Абитуриентка, мама – это будущая студентка! Меня в институт берут! Ура-а-а-а!
   Мать, откинув голову назад, с подозрением уставилась на Галю. У неё даже рот приоткрылся.
   – «Абитуриентка»… – иронично изрекла она и, сгорбившись, пошла со двора.
   Выглядела она потерянно и жалко…

   Галя смотрела вслед заходящей в подъезд матери с сочувствием и любовью, вдруг осознав, как здорово та постарела. Пережитая война, каждодневные заботы, жизнь в перенаселённой коммуналке – подорвали её здоровье, загасили былую красоту, отняли лучшие годы. Это у неё, у Галины – и её счастье, и вся жизнь впереди, а мама… Бедная мамочка, в её жизни счастья так и не случилось…
   Сегодня впервые последнее слово осталось за Галей. В первый она раз взяла верх над матерью, но это её почему-то не радовало…

   Одно к другому. Закрывая окно на балконе, Галина успела заметить, как из Надькиной двери, осторожно оглядевшись по сторонам, вышел всё тот же начальник цеха. Галя сразу многое увидела в ином свете. Кровь прилила к её лицу, и она пообещала самой себе, что обязательно отомстит своей подруге. Скоро, за всё и сразу.
   Случай представился через три дня. В этот раз Галя столкнулась с Магомедом, когда тот входил во двор. Они улыбнулись друг другу и поздоровались. Уходить со двора Галя сразу же раздумала. Выждав минут двадцать, чтобы «голубки» нацеловались как следует, она сильно толкнула Надькину дверь плечом. Крючок не выдержал натиска и поддался. Сделав смущённое лицо, Галя влетела в комнату и застыла в потрясении, застав любовников в самый интересный момент.
   Совершенно растерявшийся Магомед сначала повалился на пол, а потом, вскочив, закрылся подушкой и принялся в спешке собирать одежду, стараясь повернуться так, чтобы Галя не видела его штуковину.
   «Так вот от чего бывают дети!» – весело подумала Галя, вспомнив наконец состоявшуюся полуношную просветительскую беседу мамы, больше всего напомнившую ей возмущённый монолог обиженной в лучших чувствах монашки.
   Ничем не напоминавшая монашку Надька, совершенно голая, спокойно прикрылась простыней и теперь сидела, молча и безучастно, прислонившись спиной к висевшему на стене ковру с печальными оленями.
   – Так кто из нас «прости господи»?.. Я?.. – некоторое время Галя стояла, уперев руки в боки, а затем, ещё раз снисходительно оглядев неудачливых любовников, неторопливо вышла вон.

   Дома она поняла, что буквально истекает кровью. Начались запоздавшие месячные.
   «Нервы наверное», – подумала Галя, решив что до свадьбы ни с кем больше целоваться не будет. И с Надькой, этой «прости господи», не будет дружить тоже. Разве что та тоже станет студенткой и исправится.
   В то, что она поступит в институт и будет учиться в Москве, Галя не сомневалась.
   Она верила, что все её беды и несчастья остались позади.

Глава 3
Роддом

20-е марта 1971 года, утро. Азербайджанская ССР, г. Баку, улица Шаумяна (ныне Ширван-Оглы), роддом № 6
   – Ну, подумаешь, девочка… Это даже лучше, что девочка… Сестра теперь у тебя будет. А то всё один, да один. Так, неровен час, и эгоистом вырастешь. А оно нам надо?
   – Эгоистом? Эгоистом не надо… – насупившись, обреченно согласился охваченный непонятной ему самому обидой и острым чувством ревности мальчик.
   – То-то же, – нарочито бодро подытожил его отец, но, поколебавшись, коротко вздохнул и всё же признал: – Хотя мальчик, по нашей-то жизни, был бы всё же лучше… Однако что тут, брат, теперь поделать? Случилось, значит случилось. Не обратно же её…
   – Ну, папа, не надо, – мальчик наклонился, подхватил стоявший рядом с ним тёмно-синий полиэтиленовый пакет, выскользнул из-под руки мужчины и отошёл от него на пару шагов. – Скорее бы уж мама вышла! С этой… с сестрой.

   Вскоре толпившиеся во дворе и в вестибюле роддома главы семейств и многочисленные родственники рожениц заволновались, разом загомонили, словно что-то почувствовали. И действительно – за окрашенной белоснежной глянцевой эмалью боковой дверью раздался частый перестук женских каблучков, и вскоре дверь, щелкнув хромированной ручкой, рывком распахнулась. Целая процессия, состоящая из осторожно держащих перевязанные розовыми и голубыми лентами конверты акушерок и сияющих взволнованными улыбками «мамочек», выплыла на середину украшенного узором из разноцветной гранитной крошки пола.
   Свою мать, в общей начавшейся суете, мальчик разглядел не сразу. На какое-то время он потерял и устремившегося к ней отца, но скоро высмотрел его широкие плечи и, огибая разбившихся на группки встречающих и недавних рожениц, устремился за ним вдогонку и нагнал как раз в тот момент, когда тот подошел к разрумянившейся и совершенно счастливой маме. Отец поначалу замялся, смущенно ткнулся губами в одну из её щёчек, а потом, словно опомнившись, неловко передал ей блестевший упаковочным глянцем букет бледно-розовых роз. Потом он потянулся к стоявшей рядом с его женой медсестре за перетянутым широкой розовой лентой белоснежным свертком, но, получив чувствительный тычок от бдительной супруги – опомнился. Он суетливо обернулся к явно не знающему как себя вести Лёшке, взял из его рук пакет, достал из него коробку шоколадного ассорти и смущенно ткнул ею в сторону акушерки. Та с привычной сноровкой перехватила предназначенный ей презент, передала мужчине конверт с девочкой и выжидательно замерла.

   Расплатившись с медсестрой, счастливое семейство направилось к выходу.
   Среди нескольких толкавшихся на улице вездесущих таксистов отец, по каким-то одному ему известным признакам, выбрал седоватого черноусого красавца. Тот, поняв, что пассажир готов к разговору, охотно двинулся навстречу:
   – Куда едем, дорогой?
   Услышав близкий, в двух кварталах от роддома адрес, таксист сразу же поскучнел и, пробормотав что-то о том, что в такой день надо не меньше часа кататься на такси, а вечером – непременно гулять в ресторане, всё же пошел открывать заднюю дверь стоявшей у обочины светло-салатной с черными шашечками на бортах «Волги». Отец замялся, ему явно стало неловко своего невольного прагматизма. Он взглянул в счастливые глаза своей супруги, затем на высокое темно-синее небо и, неожиданно для самого себя, рубанул:
   – А давай по большому кругу! В нашей семье первая настоящая бакинка родилась, пусть к родному городу привыкает! Ей теперь здесь всю жизнь жить! Сколько нам это удовольствие будет стоить?
   – Три рубля! – сразу же повеселел таксист.
   – Три? Плачу!
   Вскоре пассажиры устроились в салоне машины, водитель окинул их взглядом, белозубо улыбнулся, а затем заговорщицки подмигнул посаженому на переднее место Лёшке. Плавно тронувшись, он проехал мимо почему-то пустовавшей аллеи с красовавшимся в самом её начале каменным Степаном Шаумяном и направил своё авто через Черногородский мост в направлении городского центра.
   – Значит, по большому кругу? – на всякий случай уточнил он.
   – По большому! – отозвался возбужденный перспективой колесной экскурсии важничающий Лёшка, а мать с отцом, переглянувшись, чему-то засмеялись.
   Поймавший общее настроение водитель потянулся к новенькой приборной доске, покрутил ручки встроенного в неё приемника и поймал какую-то местную станцию, транслировавшую задорную песню Рашида Бейбутова. «Я встретил девушку, полумесяцем бровь…» – заливался соловьем купавшийся в народной славе Рашид. Ехать стало гораздо веселее, и таксист прибавил скорость на проспекте Лейтенанта Шмидта[2]. Вскоре трансляция прервалась выпуском новостей:
   – …сегодня сдано в эксплуатацию крупное морское нефтегазовое месторождение на Каспийском шельфе, строится новый нефтеперегонный завод… – ликовал каждым произнесенным словом невидимый диктор. – В этом году в Азербайджане торжественно отмечена добыча первого миллиарда тонн нефти с начала её промышленной разработки.
   – Один поёт, другой радуется… Чего радуется, э? Лоторею этот нефт выиграл, да?.. – отчего-то помрачнел водитель и, было, потянулся к приемнику. Волну сменить.
   – Оставь, брат, – предупредил его движение отец. – Пусть рассказывает. Мы с женой в Чёрном городе работаем. Если вдруг и дети по нашей линии пойдут, династия будет. Нефти в Азербайджане много – и для внуков работы хватит.

   Проспект Кирова и Сад Революции[3], украшенные обветшавшими фотостендами Азеринформа, особого впечатления на наших героев не произвели. Оживленно вертевший головой Лёшка даже скривился при виде зиявшего разбитыми стёклами давно не крашенного и уже местами облупившегося стенда «Комсомол Азербайджана на карте Родины», но потом, что-то прикинув, обернулся к склонившимся над свежеобретенной сестрою родителям и спросил:
   – Ма, а она тоже будет комсомолкой?
   – Комсомолкой, спортсменкой, просто красавицей! – незамедлительно отозвался отец, а мама кивнула, соглашаясь с ним, и счастливо улыбнулась.

   Час спустя, уже дома, склонившись над освобожденным от пеленок, таращившим мутно-зеленые глаза, улыбающимся, поминутно гукающим и совершенно очаровательным в своем восторженном восприятии мира созданием, мужчины переглянулись и, не сговариваясь, одобрительно кивнули: «Принимаем!»
   Отец бережно взялся за крепко сжатые кулачки девочки, осторожно дунул на её огненно рыжие волосики, затем повертел маленького человечка из стороны в сторону, перевернул на животик и обратно на спинку и, смешно наморщив нос, произнёс нежным полушепотом:
   – Надо же какой весёлый рыжик получился! Настоящий лисёнок! А глазищи, глазищи-то какие зеленые! Ну что ж… Спасибо тебе за дочку, дорогая!
   Он обернулся к жене, привлёк её к себе и поцеловал. Та облегченно вздохнула и, смущенно ответив на поцелуй, замерла, спрятав разом просветлевшее лицо на груди у мужа.
   Мальчик же, словно почувствовав, что на его глазах только что произошло нечто неуловимо-важное и явно очень хорошее, прильнул к родителям и обнял их обоих. Крепко-крепко, насколько хватило рук. Однако вскоре он отстранился, нахмурился, пожевал собранными в трубочку губами и смущенно сплюнул в подставленную ладошку. Он сразу же сжал её в кулак и растерянно замер, чувствуя себя совершенно неловко под вопросительными взглядами отца и матери.
   Немного помедлив, он всё же разжал протянутую вперед ладонь и предъявил родителям её содержимое: на ней покоились два передних молочных резца. Неразличимые, словно близнецы. Непривычно щербатая улыбка мальчика была довольно забавной.
   – Вот. Только что выпали…
   – Давно пора! Три лишних года это «сокровище» носишь, не меньше. А вот совпадение – это хорошее! – чему-то, одному ему понятному, обрадовался глава семейства.

   Так и появилась в одном из Бакинских дворов его новая жительница, будущая сорвиголова, рыжеволосая зеленоглазая Наташка… Рыжеволосое сокровище с легкой руки отца семейства с той поры стали звать Лисой-Лисонькой.
   Ещё долгие годы они были счастливы вместе, как никто другой на свете…
   Тогда, в светлые и спокойные семидесятые, ещё никто не подозревал, что неосторожно оброненные отцом слова: «Ей теперь здесь всю жизнь жить…», – окажутся пророческими, а вопрос: «Сколько нам это удовольствие будет стоить?» – роковым.

Глава 4
Светкина тайна

Азербайджанская ССР, г. Баку. 1979-й год, лето
   С началом летних каникул свежеиспеченных второклашек, чтобы те не слонялись по улицам, записали в дневной пионерский лагерь с красивым названием «Бригантина». Собственно говоря, никакого лагеря не было – всё было организовано при одной из школ. Дети приходили туда с утра, совсем как на занятия в школу. В первую смену. Никаких занятий, естественно, летом не проводилось, но, в сравнении со школой, линеек, построений и прочих строгостей в лагере было не в пример больше. Днём детей вывозили на пляж или устраивали экскурсии, затем кормили обедом, полтора часа на дневной сон, полдник, а к пяти часам по домам. На второй день Инка закапризничала и от лагеря отказалась.
   Счастливица – её тут же оставили дома…
   Лиса даже подумать не могла что такое возможно: взять и объявить, что больше в лагерь не пойдет… Почти всё в лагере вызывало отторжение, но она не могла ослушаться родителей, хотя и привыкнуть к непростым лагерным нравам, совершенно бестолковому, по её мнению, распорядку и абсолютно несъедобному школьному обеду у неё никак не получалось.
   В «Бригантине» группа Лисы оказалась самой младшей, и старшие девочки их всячески обижали. А что поделаешь? – Традиция… Но хуже всего им приходилось во время поездок на пляж в Пиршаги. Более часа однообразного скучного пути, да ещё ко всему довольно длинный участок дороги шел мимо похожих на пасущихся динозавров качалок, заполнявших и без того плохо переносимый зной удушающими нефтяными ароматами. Дышать на этом участке было совершенно нечем. Дети прятали носы в ладошки и задерживали, насколько могли, дыхание, но это, конечно же, никого не спасало.
   Автобус, плотно набитый детьми крошечный дряхлый алабаш, раскалялся под жарким бакинском солнцем как сковорода. Малявкам мест не доставалось, разве что самые дальние, на которых их нещадно трясло, а на самых отвратительных участках давно не ремонтировавшейся ухабистой дороги подбрасывало чуть ли не до потолка.
   До пляжа они доезжали еле живыми, но, окунувшись в прохладную морскую воду, тут же забывали о тяготах пути. Обратная дорога выматывала всю душу и сводила на нет полученные от купания положительные эмоции. Вернувшиеся с пляжа дети выбирались из автобуса варёные, еле передвигая ноги, многих тошнило. В мёртвый час они спали как убитые. В один из таких дней Лиса обратила внимание на Светку.
   Подружившись, Лиса и Светка быстро сообразили, что вдвоем гораздо проще противостоять самодурству старших девочек.
* * *
   В тот вечер всегда рассудительная и невозмутимая Светка пришла из лагеря задумчивой и взволнованной. В прихожей она разулась, повесила одевавшуюся по причине утренней прохлады летнюю курточку на крючок, заглянула в ванную комнату и, тщательно вымыв руки, прошла на кухню.
   – Мама… а, мам?
   – Да, доча?
   – А те, кто в церковь не ходят, они в рай попадут?
   Мать думала не более секунды.
   – Кто крещённый, может и попадёт. Но не все. Кто далеко от Бога ходит, тому, доча, он редко помогает.
   – И Наташка, получается, может не попасть?
   – Какая Наташка? Твоя Лиса? Так она и вовсе не крещённая… Ведь так?
   – Не знаю… Я не спрашивала.
   – Ну… крестик она носит?
   – Не носит…

   Наташка и в самом деле была некрещёной. Светка это знала точно, но говорить об этом маме ей почему-то не хотелось. Было во всей этой ситуации что-то совершенно неправильное и несправедливое – подруги на то и подруги, чтобы везде быть вместе. Даже в раю.
   – А если она покрестится и станет носить крестик?
   – Тогда другое дело, – сказала мама и, отвернувшись, продолжила раскатывать посыпанное мукой тесто в тонкий круглый блин.
   «Наверное, к ужину будут пельмени», – отметила Светка и, машинально укусив прихваченный из эмалированной миски пирожок с повидлом, в задумчивости направилась в свою комнату.
   – Мам? – уже выходя из кухни уточнила она. – А креститься можно только в церкви?
   – Почему только в церкви? – удивилась оглянувшаяся мама. – Иоанн Креститель крестил Христа в Иордане, а Святой Владимир – так тот вообще всю Русь в Днепре окрестил…
   Зайдя в свою комнату, Светка достала с полки атлас и углубилась в его изучение.
   Засыпала она совершенно удовлетворенная: примыкающий к пляжу в Пиршагах Каспий смотрелся куда внушительней Иордана и Днепра вместе взятых!
   Светка решила, что окрестит Лису, как только та на пляже в Пиршагах зайдёт в воду и нырнёт под первую же набежавшую волну.
* * *
   Светка всегда носила платочек. Она не снимала его даже во время школьных занятий. Как-то классная руководительница сделала ей по этому поводу замечание, на что Светка, насупилась и, запинаясь, объяснила что-то про больные уши. От неё отстали и вопросов больше не задавали. Нездоровые уши, это все знали, вещь малоприятная и крайне болезненная.

   Именно во время каникул, ранним утром, когда оставалось ещё минут пятнадцать до давно обещанной экскурсии в типографию «Нина», где храбрые большевики печатали листовки и, однажды, даже выпустили несколько номеров газеты «Искра», Светка, отозвав Лису в сторону и затащив в густые кусты легуструма, открыла ей тайну.
   – Хочешь, покажу, почему я всегда в платке? – заговорщицки прошептала она. – Только поклянись, что никогда и никому не расскажешь!
   – …конечно, не расскажу, – растерялась Лиса. Она терпеть не могла всякие тайны, но была не в силах оттолкнуть того, кто решил ей довериться… От волнения её бросило в испарину, глазки заморгали часто-часто.
   Светка быстрым движением выпростала из-за пазухи висевшую на шее простенькую верёвочку, перехватила на ней нечто маленькое и поблёскивающее и крепко зажала это нечто в кулаке – только края верёвочки выглядывали. Лисе показалось, что там, на верёвочке, у Светки подвешен маленький ключик. Ей вдруг пришло в голову, что этим ключиком открывается красивая шкатулка с чем-то наверняка очень ценным, или ведущая в чудесную страну дверца. Вроде той, что была в сказке про Буратино.
   В чудесную страну она была готова отправиться прямо сейчас. Хоть сама, хоть со Светкой. И в самом деле, кто бы в здравом уме от такого приключения отказался?
   От сладких грёз её отвлекла подружка:
   – Вот, смотри… – немного поколебавшись, Светка коротко выдохнула и разжала ладошку.
   То, что лежало на её ладошке ключиком не было.
   – Ой! А что это? – испугалась Лиса.
   – Это крестик, – Светка внимательно огляделась вокруг и перешла на шепот. – Вот, посмотри, – она сняла верёвочку с шеи и протянула её подружке, но та инстинктивно отпрянула, будто Светка давала ей что-то очень-очень опасное. Змею, например. – Да не бойся ты… Посмотри, тут человечек. Видишь?
   От этих слов Лису будто парализовало. Она и сама не понимала: чего так испугалась. Скорее всего, из-за того, что в Светке и во всём происходящем определенно ощущалась некая запретная таинственность, а тайное никогда не предвещало ничего хорошего. Подружка вполне могла вовлечь её во что-то нехорошее, и, наверняка, постыдное – раз уж об этом не говорят вслух. Но тайну на полдороге не останавливают… Лиса, спрятала непослушные руки за спину, плотнее придвинулась к Светке и вгляделась в лежавшую на её ладошке поблёскивавшую серебром диковину.
   – И самом деле, человечек… – восхищенно выдохнула она.
   – Знаешь, кто это?
   – Нет, – честно призналась Лиса.
   Светка внимательно посмотрела подруге в глаза, явно сомневаясь, можно ли доверять ей до конца. Затем вздохнула и решилась:
   – Ладно, скажу… Только смотри – об этом никому нельзя говорить! Обещаешь?
   – Обещаю! – горячо заверила Лиса.
   – Мы верующие. И мы ходим в церковь, – продолжила Светка и, не заметив, что подружка так и не поняла значения сказанного, подытожила: – Вот потому я всегда хожу в платке. Нам нельзя его снимать. А этот человечек на крестике – это наш Бог, – и тут же, не дав Лисе опомниться, зашептала на ухо: – Хочешь такой крестик?
   Окончательно потрясенная, та лишь смогла выдохнуть:
   – … Да…
   – Вот и ладно! В следующий раз, как пойдём в церковь, я тебе оттуда такой же принесу, – и ещё раз напомнила: – Только смотри, никому и никогда об этом не рассказывай! А то тебя Бог накажет!
   – Хорошо… – окончательно растерялась и расстроилась Лиса.
   Она не любила когда её наказывают и была буквально ошеломлена и раздавлена свалившейся на неё тайной. Лиса поняла, что Светка – страшный и, скорее всего, крайне опасный человек. Впредь надо будет держаться от неё подальше. Но самое неприятное заключалось в том, что сейчас, когда та ей открылась, Лиса тоже стала опасна для других людей. Теперь она тоже знает про Бога и может об этом проговориться. Нечаянно. Конечно, она постарается держать язык за зубами, но как же ей теперь страшно… А как хорошо жилось всего несколько минут назад! Не зря она терпеть не могла разные тайны! Ничего хорошего от них не жди!!!
* * *
   В музее, на экскурсии, Лиса всё же немного пришла в себя. В одной из комнат на стене висела картина с изображённой на ней до смерти перепуганной княжной Таракановой. Проводившая экскурсию дама рассказывала что-то совершенно трогательное о тяжелой судьбе несчастной аристократки.
   Лисе фамилия княжны не понравилась, и она поначалу решила, что так той и надо. Но затем всё же подошла к картине и тщательно рассмотрела, как томится в застенке бедная Тараканова, как страшится подступающих крыс.
   «Вот и меня за Светкину тайну ждет такая же участь…» – внезапно подумалось Лисе.
   Стало жалко. И себя, и княжну.
* * *
   Три дня спустя, ранним субботним утром Светка отозвала отца в сторону и попросила у него пятьдесят копеек. Тот строго на неё посмотрел, но ничего не сказал, а, вздохнув, полез в карман и отсчитал ей испрашиваемую сумму. Прямо в протянутую ладонь.
   – Ты помнишь, что нельзя ничего просить для себя, пока тебя об этом не спросят? – поинтересовался он.
   – Помню… – ответила Светка и отчего-то покраснела. – Это не для себя…
   – На доброе дело, не на баловство? – уточнил отец.
   – На доброе…
   – Ну… Благослови тогда тебя Господь! – удовлетворенно подытожил он, перекрестил её сложенными в щепоть пальцами и поцеловал в лоб.
   От отца Светка вышла довольная – половина дела была сделана.

   На воскресной службе она не находила себе места: крестики продавали в оборудованном на входе в церковь киоске, но отойти к нему никак не получалось – почти всю службу мать держала её за руку, отпуская лишь на короткое время, когда надо было креститься и кланяться.
   Наконец служба закончилась, и отошедшие за причастием отец с матерью, строго наказав никуда не отлучаться, ненадолго оставили Светку одну.
   Та сразу же бросилась к киоску.
   – Тётенька, мне бы крестик… – обратилась она к сидевшей внутри пожилой женщине.
   – А свой у тебя где? – полюбопытствовала та. – Потеряла?
   – Не потеряла… – растерялась Светка. – Я не для себя. Для подружки…
   – А подружка у тебя крещёная? – улыбнулась женщина так просто и спокойно, что Светка не смогла её обмануть.
   – Нет… Не крещённая…
   – Значит, для крестин покупаешь? – определила продавщица и, передав Светке крестик, отметила: – Вот умничка!!!
* * *
   Проходили дни, Лиса стала забывать о зловещем происшествии, но тут Светка, с которой они уже почти перестали общаться, снова потащила её в заросли легуструма. Послушно шагая за подружкой, Лиса заранее знала, что ничего хорошего её не ждёт.
   Ни слова не говоря, Светка полезла в кармашек кокетливого летнего платьица и быстрым движением переложила в ладошку подружки что-то очень маленькое и почти невесомое. Перепуганная Лиса рефлекторно зажала ладонь.
   – Вот! Теперь и у тебя есть крестик!
   – Света… а что я буду с ним делать? – стояла Лиса ни живая, ни мертвая.
   – А ничего не надо делать. Держать у себя и помнить, что теперь и у тебя есть Бог, – окончательно озадачила её Светка и, ободряюще улыбнувшись, убежала.

   Много лет Лиса тяготилась этим страшным подарком. Боясь, что всё откроется, она перепрятывала крестик с места на место, каждодневно мучаясь, что некого расспросить – насколько это всё опасно. Все эти годы она жила в уверенности, что принесла в семью беду.
   Несколько раз Лиса всё же решалась и задавала домашним наводящие вопросы:
   – Вот вы всё время говорите «дай бог», «слава богу», «не дай бог». А кто он – этот Бог?
   На что мама лишь смеялась и, коротко переглянувшись с отцом, отвечала одно и то же:
   – Что ты, доченька, это мы так, по старинке говорим, на самом деле бога нет!
   «Как это нет?! – бурчала про себя раздосадованная Лиса. – Живут и не знают, что в шкафу, на застеленной белой бумагой полке, в коробочке со старыми пуговицами и булавками – ОН ЕСТЬ! Эх, Светка, Светка…»
   Крестик мама нашла случайно. Уже на новой квартире.
   К тому времени Лиса стала забывать свои детские тревоги и перестала его перепрятывать. Не так давно она узнала, что ничего страшного в этой штуковине нет, просто в её атеистической семье не было принято об этом говорить и держать в доме такие вещи.
   Искавшая пуговицу мама неожиданно вскрикнула. Поначалу Лисе показалось, что та укололась иглой, но всё оказалось гораздо серьёзнее:
   – Это что ещё у нас тут такое?! Откуда? – воскликнула мама.
   …Лиса сразу же догадалась, о чём она спрашивает. Сердце ушло в пятки…
   – Кто принёс ЭТО в дом? – у мамы резко испортилось настроение, но, продолжая рассуждать, она вскоре нашла объяснение своей находке: – Только бабка могла это принести… Больше некому. Знай всё себе колдовала да молитвы нашёптывала – никак угомониться не могла! – и ушла разбираться по этому поводу с отцом.
   Лиса облегчённо выдохнула. Больше ей скрывать было нечего. Она поняла, что под подозрение попала уже год как умершая бабушка. Повезло бабуле! Можно сказать, вышла сухой из воды. А всё из-за этой Светки!
   Впрочем, как Лиса не злилась на свою подругу, но так никогда и никому не открыла её тайну…
   И про Бога. И про крестик.

Глава 5
Одиннадцатый день рождения

Республика Азербайджан, г. Баку. Март 1982-го года
   Родились они с братом с несуразно большим интервалом в десять лет, но близко по датам – с разницей всего в два дня. Неудивительно, что их дни рождения праздновались вместе. И это была не только вполне разумная экономия средств и нервов. Просто любой двойной праздник, как ни крути, по своей сути событие куда более весёлое и насыщенное. Неординарное событие.
   Гостей собирали общих и за один стол, готовясь к празднованию заранее. Основательно. Продумывая каждую мелочь.
   Родители приберегали к этому, старательно обозначенному в календаре, дню всякую дефицитную вкуснятину, забивая ею холодильник под завязку. Чёрную икру и балык закупали заранее через знакомых, живших в небольшом городке со странным названием Св. Банк. Причём закупали в устрашающем количестве. Скоропортящиеся и недефицитные продукты приобретались перед самым праздником.
   Еды было столько, что приходилось включать ещё один холодильник – старенький «Саратов», хранившийся в обесточенном состоянии под старой голубой клеёнкой в дальнем углу остеклённого балкона.
   Но закуски, салаты, картошка во всех мыслимых видах, а также прочие праздничные блюда – ерунда! Главное, что в этот день непременно будут собственноручно выпеченные эклеры и совершенно замечательный своей вкусностью торт «Прага».
   Самые трудное в процессе приготовления эклеров и торта – взбивание крема… Трудное потому, что задание это, всегда и неизменно, доставалось Лисе. Осуществлялось это взбивание вручную. Рука, вращавшая в постепенно густеющем месиве огромную деревянную ложку, просто отваливалась. Мечталось лишь об одном, чтобы скорее наступило долгожданное праздничное завтра, когда всё будет готово и оформлено. Но до этого «завтра», было ой как ещё не близко…
   Регулярные мамины замечания добивали и без того таявшее как мороженое настроение: «И ты не скребись там у стеночки, а взбивай, взбивай! Да поэнергичнее!»
   «Я что ли не взбиваю! А это что? Что это, спрашивается?» – бурчала про себя Лиса, уткнув нос в кастрюлю и ненадолго увеличивая темп…
   Промучившись так около часа, она, виновато взглянув на маму, сбегала с ненавистной кастрюлей и деревянной ложкой в комнату, к телевизору. И уже там, подсев поближе к папе, пускалась во все тяжкие. «Работница» страдальчески морщила лоб и тяжело вздыхала. Ложка вращалась с неимоверными усилиями, старательно скопированными с цветной картинки из учебника «Родной речи», той самой, что изображала тяжёлый труд «Бурлаков на Волге».
   Выбранная тактика всегда срабатывала, и вскоре Лиса, для виду поломавшись, перепоручала своё серьёзное задание папе, а сама, тут же, с совершенно счастливым выражением лица, бежала на кухню, чтобы сообщить маме невероятное:
   – Мам, а папа сам захотел крем повзбивать… Ему же можно? И, знаешь, он совсем не скребётся у стеночки, а именно взбивает! Всё как ты говорила!
   И, действительно, у папы здорово получалось! Его не знающая устали рука работала с удивительной быстротой. Через какие-то четверть часа он сам пришёл на кухню, демонстрируя наполненную пышным воздушным кремом кастрюлю!
   – Ух ты-ы-ы! – восхитилась Лиса, но, тут же опомнившись, осторожно покосилась на маму.
   Было бы плохо, если бы та не разделила её восторга, но придирчивая в этих вопросах мама довольно кивнула и улыбнулась.
   Всё шло замечательно!
   Теперь оставалось дождаться, когда крем попадёт в уже испечённые в духовке эклеры и на румяные коржи «Пражского». До этого к заветной кастрюле с остатками крема лучше не приближаться… Толку никакого, зато сплошное расстройство детской психики.
   «Нервы у меня не железные!» – вспомнила Лиса любимую мамину поговорку и, вздохнув, покосилась в окно.
   За окном вечерело.
* * *
   Вечером к ним домой зашла незнакомая Лисе мамина сотрудница. В комнату она не прошла, сослалась, явно смущаясь, на то, что торопится, и осталась стоять в коридоре, вежливо всем улыбаясь.
   – Ладно, раз не заходишь, готовь сумку, а я пока сметану из холодильника достану… – сказала ей мама и прошла на кухню. Открывая холодильник, она механически взяла трёшку с его покрытой голубоватым пластиком поверхности и недоуменно спросила: – А это что за деньги?
   Никто из собравшихся в коридоре домашних на этот вопрос отчего-то не ответил.
   – Не знаем, – дружно пожали плечами мужчины. – Мы думали, ты оставила…
   – Я не оставляла… Ладно, потом разберёмся.
   Потом мама заглянула в холодильник, и её лицо приняло ещё более растерянное выражение. Она снова оглянулась на домашних, краем глаза приметив, как Лиса, стремглав, на цыпочках, улетучивается в свою комнату.
   Мужчины же явно не понимали её удивления и растерянности.
   Взяв себя в руки, мама достала несколько баночек сметаны, отдала их своей сослуживице и, наскоро с ней попрощавшись, закрыла входную дверь. После щелчка дверного замка перед домашними оказалась не мама, а богиня возмездия. Та, которую курчавые греки называли Немезидой.
   – Так, – грозно начала «Немезида», с места набирая обороты. – Где сметана?! Где?!!
   – Какая сметана? Мы не трогали! – удивились мужчины.
   Все дружно посмотрели в сторону, где с виноватым и беспомощным выражением лица стояла девочка. Девочке накануне захотелось почувствовать себя взрослой, и она сделала попытку решать взрослые дела… Добросовестную попытку.
* * *
   Сметана в Закавказье входила в тот ряд дефицитных продуктов, которые приходилось доставать. За ней, разлитой в маленькие стеклянные баночки с крышечкой из тонкой алюминиевой фольги, выстаивали в многочасовых очередях. Попасть в такую очередь считалось удачей.
   Закавказская сметана изготавливалась по порошковой технологии, имела кисловатый привкус и уже на вторые сутки поднималась уплотнившейся массой вверх, оставляя в осадке мутноватую водичку в мизинчик толщиной – совершенно безвкусную порошковую сыворотку. Другой сметаны в Закавказье не было. А какой столичный салат без сметаны?
   Содержимое такой баночки бакинские хозяйки аккуратно протыкали ложкой и осторожно сливали совершенно лишнюю в салате собравшуюся на дне водичку. В эпоху дефицита главное было иметь продукт, что же касается его качества – выход всегда можно было найти!
   И вот этой самой сметаны в мамином холодильнике было завались!

   Днём в дверь позвонила жившая напротив Арутюновых соседка с нижнего этажа, тётя Валя. Девочка была дома одна, но, разглядев в дверной глазок нетерпеливо переминавшуюся соседку, дверь открыла.
   – Здравствуй, бала… Слушай, мы тут уже во всех магазинах были, сметана везде кончилась. Отправляли нашу бабушку в центральный гастроном, но и там нет. А завтра праздник – Новруз-байрам. Без сметаны – никак… У вас случайно лишней нет?
   «Как нет! Полный холодильник! И отчего бы не помочь хорошим людям!»
   Лиса представила, как старенькая соседская бабушка ездила аж на проспект Кирова и вернулась домой ни с чем… Как же ей теперь, наверное, обидно!
   – Конечно есть! Вам сколько нужно?
   – А сколько у вас есть? – опасливо уточнила вдруг отчего-то смутившаяся соседка.
   – …Много… – осторожно ответила Лиса, вдруг поняв, что делает что-то не то, но слово не воробей – деваться уже было некуда.
   – Три банки давай. И не торопись, бала. Я пошла, а за ними сейчас наша бабушка поднимется. Продукты – это её обязанность.
   Девочка вздохнула, закрыла входную дверь и понуро прошла на кухню. Некоторое время она переминалась возле холодильника, затем всё же открыла его дверцу. Сметаны и в самом деле было много. Девочка достала обещанные соседям баночки и вернулась открывать дверь. Соседская бабушка в неё уже стучала и делала это требовательно и с энтузиазмом.
   Когда Лиса сдвинула щеколду, дверь от энергичного бабушкиного стука тут же отворилась. Бабушка кивком поздоровалась, улыбнулась, продемонстрировав несколько золотых фикс, и протянула что-то в покрытой пигментными пятнами руке. Деньги?
   – Нет-нет, что Вы! – испуганно отстранилась девочка.
   – Бери-бери, – бабушка сноровисто выхватила из рук Лисы баночки и ловко всучила ей хвойно-зелёную новенькую трёшку.
   Когда и как шустрая старушка успела улетучиться – оторопевшая Лиса не поняла. Некоторое время она так и стояла у открытой входной двери и недоумённо рассматривала оказавшуюся в её руках денежку. За отданную сметану этого было явно много.
   Двухсотграммовая баночка сметаны стоила пятьдесят пять копеек. Нужно было сдать сдачу. Быть кому-то должным, Лиса это знала точно, было нехорошо и неправильно.
   Полистав лежавший в коридоре телефонный справочник, она набрала номер соседки.
   – А, это ты, Наташа? – раздалось из трубки. – Спасибо тебе! Выручила!
   – Тётя Валя, но у меня нет сдачи. Мама вечером придёт, и мы от…
   – Какая сдача? Не надо сдачи! – перебила её соседка, – Мы у тебя по рублю купили! – и бросила трубку.

   «Влипла!..»
   Девочка положила ненавистные деньги на холодильник и присела на краешек дивана с пунцовыми щеками. Несколько раз она вставала и подходила к телефону, чтобы позвонить маме на работу и всё ей рассказать, но каждый раз её что-то останавливало. Затем, решив, что баночек в холодильнике ещё достаточно, немного успокоилась: «А вдруг мама не заметит?» – и занялась своими делами.
   И вот надо ж такому случиться, что в этот раз мама пришла не одна и отдала почти всю оставшуюся сметану! А новой они теперь не достанут… Значит, не будет ни столичного салата, ни сметанника…

   Лиса смело выступила вперед и ответила на заданный мамой вопрос встречным вопросом:
   – А зачем ты последнее отдала этой женщине?!
   – Ну… Я же знала, что у нас много, потому и… Да и отдала я лишнее… – от неожиданности мама растерялась и поначалу принялась оправдываться, но вскоре взяла себя в руки. – Так!.. Вот значит кого мне надо «благодарить»… А ты кому отдала?
   – Я?.. – переспросила девочка, оттягивая время ответа. – Тетё Вале. У них не было…
   – Угу! У них, значит, не было, а у нас было! – мама начала страшно возмущаться.
   Мужем тёти Вали был известный в городе завмаг, который мог достать всё что угодно буквально из-под земли.
   – Родителей своих не жалеешь, а их, значит, пожалела! Я бегаю, понимаешь ли… в очередях выстаиваю, неизвестно как и что достаю, чтобы им день рождения по-людски справить. А они что?
   Отчего-то мама заговорила во множественном числе. Получалось, что каждый из присутствующих должен был чувствовать себя виноватым. Но ведь остальные были не причём!
   – Но они же не бесплатно, они же по рублю у нас сметану купили! – ляпнула Лиса, запоздало поняв, что лучше бы она этого не говорила…
   Мама тут же прошла к телефону и теперь, сведя брови, грозно набирала номер. Понятно, что соседский. Потом она долго кричала в трубку разные слова про то, что взрослым должно быть стыдно обманывать ребенка, тем более что-то брать у него, когда он один дома. И что наша семья, в отличие от некоторых других, не спекулянты!
   Лисе стало страшно, если бы кто сказал такое про неё – она бы просто умерла от стыда!
   Через пару минут в дверь постучали. Пришла всё та же бабушка, с всё с теми же баночками. Одна баночка, правда, была уже открыта и мама, приподняв крышечку и заглянув под неё, недовольно поморщилась. Что-то непрерывно бурча, бабушка бросила недовольный взгляд в сторону девочки, выхватила поданную ей трёшку и ушла.
   «Столичный салат всё-таки будет»… – отметила расстроенная девочка и ушла к себе. Всё равно с ней никто больше не разговаривал. Бойкот. Она знала, что и ужинать вместе с ней не будут тоже – накроют отдельно. Принципиально. Чтобы прочувствовала. И, что самое обидное, устраивать истерику по этому поводу запрещалось.
   Вот так всегда.

   С полчаса Лиса просидела в полной темноте, но потом в комнату зашел папа и легонько тронул за плечо.
   – Иди и сейчас же извинись перед мамой. Плохо ей… в спальне она …
   Папа плохого не посоветует. Девочка крепко зажмурила глаза, набрала в лёгкие побольше воздуха и пошла.
   В маминой комнате тоже было темно. Мама лежала на краешке кровати, невидяще смотрела прямо перед собой и почти не дышала. Подходить к ней было страшно. Но куда деваться?..
   – Мамочка, извини меня, пожалуйста… Я больше никогда не буду продавать нашу сметану… Никогда.
   Мама не реагировала.
   И тут в комнату вошёл брат. Очень вовремя вошёл.
   – Вот не подозревал, что моя сестра – спекулянтка!
   Её обижали… Теперь можно было выдохнуть, расслабиться и пустить горькую слезу. Девочка заморгала часто-часто. Жаль, что в темноте этого никто не мог увидеть. Но, после таких обидных и беспощадных слов, Лиса знала это точно, её обязательно пожалеют!
   Но мама жалеть её не стала, а поднялась и прошла на кухню:
   – Нет, что за люди, а?.. Знают, что никого дома нет, ребенок один, и всё равно смеют у неё что-то брать! Совсем совесть потеряли! Думают, что за свои деньги могут всё здесь купить! – потом она развернулась к дочери: – Ещё хоть раз им в этом поможешь, на меня не обижайся! Поняла?
   – …поняла, – облегчённо выдохнула Лиса.
   Гром прогремел, но молнии, судя по всему, отменялись.
   – Идите уже есть. Остыло всё! Хватит уже из пустого в порожнее переливать! Да и поняла она всё, – с опозданием вмешался папа, почувствовав, что всё наконец разрешилось и его лишают возможности поставить точку в этой истории.
* * *
   Стол был накрыт. Через час ждали гостей. Из серванта достали самые красивые тарелки с алыми розочками и разложили их по две: большая снизу, маленькая сверху. Рядом салфетка, нож и вилка. Извлекавшиеся из буфета лишь по торжественным дням фужеры протёрли до полнейшей невидимости. Закрытая стеклом буфетная полка выглядела теперь разорённой. Но так и положено в день, когда ждут гостей.
   Оставалось купить горячий хлеб и десять бутылок минералки «Исти-су»[4]. Брат не захотел идти за этими покупками один и очень кстати сказал, что берёт с собой Лису. Та тут же накинула плащик и, изнывая, ждала, пока он попьёт воды, кое-куда забежит, потом снова попьёт, причешется, завяжет шнурки, ещё раз сходит попить… Ну кто тут не возмутится?
   – Ты быстрее не можешь? – недовольно спросила Лиса.
   – Молчи, давай! Тоже мне, голос подает! Думаешь, выросла? Большая уже? – насмешливо заметил брат.
   – Конечно большая! Мне одиннадцать лет, понял!
   – Ха!!! А мне двадцать один! Понятно?
   – Ну и что? Зато ты родился на два дня позже! Значит, на два дня младше! Младше! Позор! Позор! Позор! – и она принялась, прыгая, строить брату рожицы, дразниться пальцем и совершенно извертелась.
   – Сейчас получишь!
   – Получу?.. А много?.. На мороженое хватит?
   – Хватит-хватит! Только получишь, понятное дело – по шее! Да так, что до самой двери лететь будешь! Мартышка!!!
   – Хватит вам! – возмутилась мама. – Идите уже! Скоро люди придут! Даже в такой день не могут жить дружно, – вздохнула она.
   – Это у меня сегодня день рождения, а не у него! – недовольно буркнула Лиса и, оставив за собой последнее слово, выскочила за дверь, пока ей что-нибудь не ответили, да и от греха подальше. Раз уж в разговор вступила мама, то лучше подождать за дверью.
* * *
   По дороге в магазин брат всем своим встречающимся знакомым сообщал, что у него сегодня день рождения, что вечером будут гости и пусть этот человек приходит тоже. Его эмоционально поздравляли, желали всякого-разного, жали руку. Брат цвёл от счастья.
   Возмущённо наблюдавшая всю эту несправедливость сестра какое-то время терпела, но, в конце концов, не выдержала:
   – Зачем людей обманываешь? У тебя день рождения не сегодня, а только через два дня! А ты что говоришь? Пусть они меня и поздравляют, а не тебя!
   – Но это же мои знакомые! Встретишь своих, пусть поздравляют тебя, – отмахнувшись словно от назойливой мухи, спокойно парировал брат.
   Лиса насупилась и поджала губы:
   – А почему ты тогда всех к нам домой приглашаешь? У нас на них всех места не хватит. И стульев у нас столько нет!
   – Я ради приличия приглашаю. Всё равно никто не придёт.
   – Как это «ради приличия?» – изумилась такому лицемерию девочка.
   – Тысячу раз сказано: не задавай глупых вопросов!
   – А это не глупые вопросы! И как это «ради приличия?»
   – Вырастешь – поймешь, и отвяжись от меня, наконец! Взял на свою голову!
   – «Вырастешь, поймёшь», – девочка шла и ворчала себе под нос. – Конечно, вырасту! Но это когда ещё будет, а мне уже сейчас интересно! Вот возьму и скажу маме, что ты к нам чужих людей без её разрешения приглашаешь!
   – Мало того, что спекулянтка, так ещё и ябеда!!! – сокрушённо вздохнул брат.
   Лиса задрала голову, чтобы перехватить его взгляд и примирительным тоном попросила:
   – А ты не мог бы идти помедленнее? Я же не успеваю…
   – От тебя одни проблемы! – безжалостно заметил брат.
   «Может и так, но как же объяснить им всем, что я вовсе не такая, как они думают?.. Что не ябеда и не спекулянтка», – крутился в голове новый вопрос.
   И тут её пронзила странная режущая боль. Схватило живот, и схватило очень сильно. Но согнувшаяся в три погибели Лиса, на всякий случай, специально для оглянувшегося брата, сделала вид, что поднимает что-то с земли. Что-то, что она только что уронила. Заставить себя снова шагать за удалявшимся Димкой удалось ценой немалых усилий. Ей даже показалось, что шаг брата стал намного шире, так трудно стало за ним поспевать.
   – Ты не можешь идти помедленнее?.. – снова взмолилась она.
   – Так не успеем же тогда… Кстати, сейчас как хлеб купим, смотри опять ему края не пообкусывай!
   – Это когда я откусывала? – от такой несправедливости девочка напрочь забыла о боли, которая и в самом деле как-то разом улетучилась.
   Брат не ответил. И, действительно, стоит ли спорить об очевидном?
   – Ну, может, когда собаке и отламывала, так это пару раз было, не больше… – примирительно добавила девочка.
   Брат проигнорировал и эту реплику.
* * *
   Праздник прошел на «ура!» Гости ушли довольные, оставив много подарков, которые, наконец, можно было посмотреть. Самым замечательным было то, что все, кто пришел к брату – принесли что-то и для сестры. А вот её подружки принесли только по одному подарку, и это, конечно же, было неправильно и несправедливо.
   Инка подарила симпатичную стеклянную вазочку из коричневого стекла. Воспитывавшаяся без отца Юлька, та самая, которая проверяла всем своим подружкам домашнее задание и была очень полезным в дружбе человеком, принесла покрытую лаком дощечку с олимпийским мишкой. Лиса об этом подарке давно мечтала! Красивый мишка висел у Юльки дома, и, когда Лиса бывала у них в гостях, постоянно на него смотрела… Корниловы подарили книгу Василия Лебедева «Повести и рассказы», а в ней – целых десять рублей! Деньги, после всего произошедшего утром, девочку напугали, и она поспешила от них избавиться – отнесла и отдала маме. Удивительно, но та не стала ругаться и называть её спекулянткой, а даже обрадовалась. При этом выяснилось, что брату подарили сиреневую денежку, которую тот тоже успел отдать маме. «Не зря он, получается, гостей зазывал…» – запоздало раскаялась Лиса в своем утреннем осуждении его поведения, глядя на улыбающуюся маму.
   – Надо же, не поскупились, – отметила забравшая денежку мама и вновь занялась своими кухонными делами.
   А девочка побежала разбирать подарки дальше. Среди них была самая настоящая, совсем как у взрослых, комбинация. Импортное мыло. Зеркальце. Полотенце. Календарики. Отрез на платье. Браслет из полупрозрачных тёмных камней. Пластинка «Приключения Пифа» с чёрным котом и весёлым псом на обложке. Набор трусиков «Неделька». Несколько коробок с конфетами и пахлавой и плиток шоколада «Аврора» и «Алёнка». А ещё красивый, оформленный под старину будильник.
   «Совершенно ненужная вещь, – решила девочка. – Для чего он, если меня будит папа?» – и равнодушно отложила его в сторону, на край стола.
   Будильник покачнулся и упал на пол. Не разбился, но больше не работал. Стрелки его остановились, а когда Лиса его подняла, внутри что-то с металлическим звуком перекатилось от одной пластмассовой стенки будильника к другой.
   Для взрослых так и осталось загадкой – кто из гостей подарил сломанную вещь.
   После того, как «лисьи» подарки были разобраны, вполне логично подошла очередь подарков брата. Они лежали в его комнате, но заходить туда без разрешения было нельзя.
   Спросить разрешение было не у кого – брат ушел провожать гостей.
   Совершенно непонятное лисьему уму поведение!
* * *
   Сидевшую в туалете девочку слегка подташнивало, но, на фоне полученного от подарков и дня рождения удовольствия, это было сущей ерундой. Девочка была счастлива невозможно! Сцепив пальцы и вытянув вверх руки, она мерно раскачивалась на тихо поскрипывавшем сидении и рассматривала оставшиеся от прошлогодней протечки узоры на потолке. Услышав из-за дверей недовольный голос брата, упрекавший кого-то «неизвестного», за то, что слишком долго занимает общественное помещение, она вскочила на ноги и, спеша и путаясь, принялась подтягивать сползшие к щиколоткам трусики. И вдруг увидела нечто такое, что заставило глухо охнуть и начисто лишило хорошего настроения. На белой ткани трусиков красовалось огромное красное пятно. Лиса осторожно коснулась его, а затем и себя пальчиками. Это была кровь, и эта кровь вытекала из неё!
   Лиса совершенно ошалела от охватившего всё её естество ужаса.
   Рассказать всё маме и окончательно её расстроить? Да никогда в жизни! Что бы ни случилось, она будет скрывать это ото всех!
   Нежданная беда накрыла с головой.
   «Наверно я скоро умру. А они все останутся без меня…» – на ватных ногах она поплелась в комнату.
   – Что с тобой, доча? Была такая весёлая, а теперь лица нет…Ты не заболела? – мама, заметив произошедшую в Лисе перемену, потрогала её лоб. – Ну да, совсем горячая… Точно, сглазили мне ребенка, – огорчённо всплеснула она руками. – Ну-ка, пошли, Лиса моя хорошая, умою тебя … Тьфу на всех, тьфу на всех… – приговаривала мама, набирая в ладонь едва тёплую водичку и осторожно проводя ею по склоненному над раковиной лицу расстроенной девочки.
   – Мамочка, – едва слышно попросила вытираемая полотенцем Лиса. – Ты когда будешь в магазине, купи мне тёмные трусики… Хорошо?
   – Хорошо. А для чего тебе?
   – Нам на физкультуре сказали… – соврала Лиса и покраснела.
   – Вот тоже выдумали. Юрия Анатольевича затея? Делать мужику нечего! Ладно, куплю, – и, отняв от лица дочери полотенце, заметила: – Вот, другое дело! Даже щёчки зарозовели!!!

   От прохладной воды и заботливых маминых прикосновений Лисе стало гораздо лучше, но она вдруг почувствовала себя слабой и беспомощной и, крепко прижавшись к маме, расплакалась и попросилась спать. Но засыпать, пока не остановлено кровотечение, было страшно. Нужно было перевязать себя что ли… Сделать хоть что-нибудь… Девочка вспомнила, как перевязывают раненых в военных фильмах, и как, забирая из её пальчика кровь, медсестра промакивала проступившую капельку ватным кусочком. Вата!!!.. В стенном шкафу, она вспомнила это точно, лежит несколько свёртков с аптечной ватой!
   Осторожно вскрыв тугую, громко шуршащую бумажную упаковку, Лиса выдрала из плотно спрессованного ватного валика приличный клок. Кое-как расположив его в положенном месте, она ещё долго ёрзала в постели, понимая, что худшего дискомфорта не переживала никогда.
   Назавтра были каникулы. Все взрослые ушли по своим делам, а день был потрачен на то, чтобы отстирать злосчастное пятнышко, которое совершенно предательским образом отказывалось исчезать. Казалось, что его неровные очертания впились в ткань навсегда. Лиса стёрла костяшки пальцев, и они теперь саднили. Результата не было. И какой идиот выдумал белые женские трусики?
   «Может, хозяйственным мылом попробовать?»
   Удивительно, но оно помогло тут же! Оставалось облегченно выдохнуть (оказывается, она ещё умеет улыбаться), а затем вынести на балкон стул, взобраться на него и повесить наконец-то отстиранную вещь на верёвку.
   Вечером мама, заметив на балконе результат её бурной хозяйственной деятельности, изумлённо покачала головой, но ни о чём расспрашивать не стала, а лишь одобрительно отметила:
   – Совсем у меня дочка выросла. Сама свои вещи стирает…
   В другое время Лиса от такой похвалы растаяла бы от удовольствия, но теперь, в сложившейся ситуации, её ничто не радовало. Такой простой и понятный до этого мир в одно мгновение стал каким-то расплывчатым и неустойчивым.
* * *
   На следующий день девочку ждала очередная стирка. В этот раз с возникшей проблемой она справилась гораздо быстрее, поскольку уже знала, что и как надо делать. Завернутые в газету испачканные кусочки ваты отправились на самое дно мусорного ведра, под уже лежавшую в нём всякую всячину, чтобы их не дай бог не нашла мама и не узнала, какая больная у неё растёт дочь. Пусть всё обнаружится как можно позднее… Когда-нибудь потом, не сейчас. Может быть тогда, когда она умрёт от этой непонятной, но такой страшной болезни.
* * *
   Удивительно, но беда ушла так же, как и нагрянула. Неожиданно. Через три дня жизнь Лисы вошла в накатанную колею. Сколько она не вглядывалась, никаких пятнышек больше не было.
   Каким-то чудом девочка выздоровела и теперь совершенно искренне радовалась тому, что не расстроила маму понапрасну!
   Из авторской переписки:
   Половое развитие… Это здорово, что сейчас столько информации. Что дети про всё знают. Я так считаю, потому что, сколько мне пришлось по мере взросления пережить страхов и непонимания… Лучше не ворошить!!! И смех, и грех называется!!!
   Даже стыдно вспоминать. И ведь для солидности приходилось перед другими девчонками делать вид, что всё знаю – но при этом не знала ничего!
   Вот один пример: месячные пошли прямо в день рождения – в одиннадцать лет, когда ушли гости. Как я расстроилась… Это ужас какой-то!!! Маме сказать побоялась. Да и не знала я тогда что это такое! И самого до лета, пока не стали ездить на пляж – не сознавалась! Т. е. месяца три жила спокойно, не наблюдала за циклом и понятия о нём не имела. Ну, началось и началось. Потом, как мама узнала, рассказала, через сколько дней надо ждать следующего раза. И добавила, что когда эти дела прекращаются, то наступает беременность.
   Умно, правда?
   В общем, понятное дело, поначалу цикл был неровным. Помнится, даже с разницей в месяц… И на полном серьезе – безо всякого смеха – ребёнок жил в полной уверенности, что он БЕРЕМЕННЫЙ и как теперь об этом сказать маме!!!
   Ужас. Ужас…
   Кому сейчас не расскажи, на смех поднимут.
   Но самое смешное – всё-таки какое-то понимание, что мужчина (мальчик) для чего-то там нужен, существовало. И потому я подозревала БРАТА!!!
   Думала, что раз мы живем вместе, значит всё ЭТО из-за него!!!
   … Знаешь… Я сейчас улыбаюсь… Вот вспоминаю сейчас… По-моему, я маме всё-таки про брата что-то такое сказала. Когда пошла объявлять, что беременная.
   Точно сказала. Помнится, были какие-то странные выяснения, вопросы и подозрительные долгие взгляды, а брат потом долго и «необъяснимо» со мной не разговаривал…

Глава 6
Камилла и Нина Павловна

Азербайджанская ССР, г. Баку. Май 1982 года
   «Туповата»… – неосторожно обронил кто-то из учителей, и беспощадная школьная молва донесла это определение до всех и каждого. Там, где нет нормального человеческого общения, толпа всегда самоутверждается за счёт слабого, за счёт неприметной, никому не интересной фигуры. Камилла как бы была, и в тоже время – её не было. Но за последний год этот серый воробышек вдруг оформился во вполне интересную девицу с не по годам развитыми формами. Грубые шутки и язвительные реплики утихли – оказалось, что Камилла не только злопамятна и умеет отвечать обидчикам той же монетой, но и, при случае да под настроение, может и поколотить.
   Делала она это жёстко и с откровенным удовольствием, без жалости.

   Конец учебного года.
   Сразу же после урока географии, Камилла заговорщицки собрала девочек в кружок и принялась что-то оживлённо им рассказывать, не забывая настороженно косится в сторону мальчишек. Девочки её выслушали, но ни единому слову не поверили: «Глупости болтает!» «Быть такого не может!» «Вот тоже выдумала!» «Мы сейчас Нин Палне на тебя пожалуемся!» – пригрозили они и, явно разочарованные, разошлись по своим местам. – «Опять эта Камиллка врёт!»
   Посовещавшись, девочки всё же решили отомстить рассказывающей такие гадости однокласснице и тут же реализовали своё решение: «Нин Пална, Нин Пална, а Камилла хулиганские вещи рассказывает!»
   Камилла растерялась, недоумевая, отчего её откровенность вызвала такую реакцию:
   – Не верите! Ничего-ничего! С вами тоже такое будет!
   Заметив приближение заинтересовавшейся событиями учительницы, Камилла стремительно покраснела, схватила портфель и выскочила из класса.
   Сбежала с урока!!! Без разрешения!
   Только длинная толстая коса о спину ударила.
   «Мало того, что двоечница, она ещё и наглая прогульщица!»
   «Эх, убежала… Не слышит отпускаемых следом насмешек, не видит ухмылочек…»
   Тем временем Нина Павловна расспросила самых активных. Выслушав их, чему-то улыбнулась и рассадила класс по местам.
   – Тихо, дети! Начинаем занятие. Ничего страшного не произошло. Просто одна из ваших подруг раньше других повзрослела, остальным это только предстоит. Давайте не будем из-за этого срывать урок! Или мне кого-то персонально унять?
   До Айвазова, судя по всему, сразу не дошло. Но, если Нина Павловна сказала, что не шутит, это так и есть. Для пущей убедительности она без замаха, легонько наддаёт по коротко стриженой голове нарушителя ладонью с массивным обручальным кольцом на пальце.
   Звонкий щелчок. Айвазов только ойкнул.
   – Кто ещё хочет?
   Никто не хотел. В классе установилась именно та тишина, которая так способствует изучению такого сложного предмета как математика.

   В их классе Нина Павловна преподаёт первый год. Она появилась в жизни свежеиспечённых пятиклашек вместе с остальными учителями-предметниками, что врываются в жизнь совершенно не готового к этому человека по окончании им начальной школы. С первого же дня новая учительница дала понять, что ни с кем нянькаться не будет. Блажь учеников и родительские поблажки остались за порогом класса.
   – По три шкуры спущу. С каждого! – обольстительно улыбаясь, заявила она притихшим ученикам. И те сразу ей поверили.
   Было в этой красиво располневшей женщине нечто особенное. Не только органично сочетавшаяся с её обликом властность, но и море волнующего чувственного обаяния. Дети заворожено следили за движениями её пухлых губ, окаймлённых лёгким тёмным пушком, ловили слова, произносимые чуть ли не мурчащим тёплым голосом…

   Математика…
   На переменках девочки, задыхаясь от зависти, обсуждали обтягивающие ладную фигуру учительницы наряды. А какие у неё украшения! Под стать «взаправдашней царице»!!! И это – их классная руководительница! Итог таких обсуждений был неизменен: «Какая же она у нас красивая!»

   Нина Павловна действительно была роскошной женщиной, но, как это сплошь и рядом бывает у таких роковых красавиц, имела непростую судьбу. Из класса в класс, по эстафете, таинственным шепотком передавалась цепляющая детские души взрослая история. Более осведомленные старшеклассники, уже пропитавшиеся устоявшимися предрассудками, осуждали учительницу наравне с взрослыми, – «Как такое можно себе позволить?.. И на обручальное кольцо не имеет никакого права, а носит!.. Нахалка!»

   Между тем всё было просто, как божий день. Много лет назад, начинающая учительница, молодая замужняя дама, завела роман с взрослым женатым мужчиной. Педагогом из их же школы. Служебный роман.
   Влюбленным сорвало крышу. Забыв о приличиях, о неизбежной для маленького коллектива огласке, наплевав на менталитет южного города и на (о, ужас!) партийную ячейку – они любили друг друга у всех на виду и были счастливы.
   Но серая, не способная на безрассудные поступки масса никогда не прощает чужого счастья. Педагогический коллектив обсуждал чувства своих коллег, украшая сплетнями и домыслами и без того красочный сюжет.
   …Грянул скандал. Она ушла из семьи, он – в семью вернулся.

   Персональное дело её возлюбленного разбирали долго и въедливо. Мужчина сломался на третьем по счёту партийном собрании. После его окончания директриса при всех заявила, что он сделал трудный, но разумный, а потому мужественный выбор, и долго жала руку раздавленному собственным предательством коллеге.
   Регулярно отсылаемая в РОНО «Отчётность о политико-моральном состоянии педагогического коллектива» была спасена. Частично, но, как говорится, на безрыбье…
   Прошло десять лет.
   Нина Павловна одна воспитывала родившегося без отца сына.
   Сталкиваясь в школьных коридорах со своей бывшей любовью, она демонстративно отворачивалась. Бывшие любовники даже не здоровались. Остальные учителя со сделавшей столь шокирующий жизненный выбор коллегой не общались. Правда, кое-кто, преимущественно молодёжь, рисковали перекинуться с ней парой ничего не значащих фраз на безлюдных во время начавшихся занятий лестничных маршах.
   Оставалось загадкой – откуда она черпала силы столько лет жить в условиях жесточайшего бойкота, не сгибаясь от сплетен, пересудов, осуждающих взглядов в спину.
   Жила с высоко поднятой головой, словно была уверена, что она – лучшая.
   Впрочем, это и так было ясно.
   Всем.
   И тем, кто растоптал её любовь, и тому, кто от неё отказался.
* * *
   …
   Склонившаяся над тетрадкой Лиса старательно выводила ровные столбики цифр вслед за стоявшей у доски учительницей, но думала она о другом. О том, что не зря смолчала, не зря состорожничала, не подтвердив при всём классе слова Камиллы! Вон как до сих пор шушукаются девчонки! Явно не о теме занятия сплетничают!
   Дурёхи!

   Странная «болезнь» вернулась.
   Оказавшись вовсе не болезнью, она не стала менее ужасной.
   Если бы Лиса проговорилась, было бы не избежать пристального внимания, насмешек и связанного с ними позора. Драться, как Камилла, она никогда не умела, а потому, пока всё не утрясётся да не забудется, прошло бы немало времени. Не помогли бы ни здравый смысл (откуда он у девчонок?), ни заступничество Нины Павловны.
   Позора, в чём бы он ни заключался, Лиса не пережила бы.

   Поразмыслив, она решила, что как только Камилла вернётся, надо будет, не выдавая себя, словно бы к слову, повыпытывать у неё об обстоятельствах свалившегося на них обеих несчастья.
   То, что она теперь не одна такая, успокаивало.
* * *
   Несмотря на распахнутые окна, было душно. Обмахивавшиеся одетыми в полиэтиленовый глянец тетрадками дети обливались потом. Совершенно не реагируя на жару, Нина Павловна невозмутимо объясняла новую тему. Судя по всему, её мало кто понимал.
   Хотелось пить. Нестерпимо.
   «Какие могут быть занятия в таком пекле?! Да ещё в самом конце учебного года?.. Не думают о детях, не берегут!» – думала Лиса, елозя по липкому стулу. Изредка, украдкой, она бросала отчаянный взгляд туда, где донимал её разогревшийся, словно утюг, кусок аптечной ваты.
   Это из-за него никак не удаётся сосредоточиться!
   Время и чёртова вата были с Ниной Павловной заодно.

   Пытаясь создать в проблемном месте хоть какое-то движение воздуха, погружённая в нелёгкие думы девочка непроизвольно разводила и тут же смыкала ноги.
   Самый сложный пример вдруг поддался. И это было здорово! Ещё чуть-чуть и она получит ответ! Разволновавшаяся Лиса принялась грызть кончик шариковой ручки, позабыв, что опять получит за это нагоняй от мамы.
   Непременно получит!
   Спохватившись, она вынула ручку изо рта, подняла голову и столкнулась с внимательным взглядом учительницы. Но учительница смотрела вовсе не на ручку. Зардевшись и выдав себя с головой, Лиса резко свела колени. Нина Павловна кивнула и понимающе улыбнулась. Растерявшаяся девочка, забыв о треклятых примерах, принялась ловить выражение её лица, пытаясь угадать: выдаст или нет.

   Прозвенел звонок.
   Предстоял второй час математики. Многие вышли размяться, побегать и попить, но заинтригованные возвращением Камиллы, передумали. Камилла пришла не одна, а в сопровождении своей мамы. Коротко с нею переговорив, Нина Павловна попросила мальчишек выйти за дверь, а волнительная мамаша встала с её позволения у доски и, сложив смуглые щуплые руки на огромном выпирающем животе, принялась рассказывать странные вещи. Совершенно странные.
   Девочки мало чего поняли из её сбивчивой и путаной речи, но уяснили – над Камиллой смеяться нельзя, потому как она одна умудрилась каким-то непонятным образом стать девушкой. Остальным до этого ещё расти и расти.
   Довольная Камилла гордо стояла рядом с матерью, важно утирая рассопливившийся нос. Ещё бы, оказаться единственной в классе девушкой – это приятно!
   В отличие от других девочек Лиса поняла всё! Во всяком случае, ей так казалось. Самое приятное в услышанном заключалось в том, что все, что с ней происходит – не смертельно! Она не умрёт! Такой счастливой Лиса не была два долгих месяца!
   Случившееся оказалось в порядке вещей! Ну кто бы знал?
   Правда, теперь возникла новая проблема. Как прийти и ни с того ни с сего объявить о случившемся маме? И как потом объяснять, почему так долго скрывала?..
   «Молчала, и буду молчать!» – решила Лиса и окончательно успокоилась.

   После урока Нина Павловна подозвала её и, отведя в сторону, спросила:
   – Я правильно поняла? У тебя тоже?.. – и, дождавшись короткого утвердительного кивка, уточнила: – Мама знает?
   Лиса, не поднимая глаз, закусила губу и отрицательно помотала головой.
   – Вот как… – понимающе вздохнула Нина Павловна. – Но всё же пусть она тебе на следующий год юбку подлиннее купит. Тебе в ней будет удобнее. Из этой, девочка моя, ты уже выросла!
   Помедлив и уяснив сказанное, Лиса справилась со смущением и благодарно кивнула. Про себя она решила, что Нина Павловна – хорошая женщина, а ни капельки не порочная. Зря её так называли глупые старшеклассники.

Глава 7
Поздний звонок

Азербайджанская ССР, г. Баку. Зима 1987-го года
   «Поздновато для звонков», – отметила Лиса.
   Трубку в такое время обычно снимала мама, но сейчас она подойти к телефону не могла – была на кухне и занималась там чем-то совершенно серьезным и не терпящим отлагательства. Делать было нечего: мысленно попеняв звонившему в такое неудобное время человеку, Лиса вышла в коридор, где на высокой узкой подставке стоял телефонный аппарат, и подняла трубку.
   Ещё минуту назад она, уютно подобрав под себя ноги, сидела в своей комнате на диване и увлечённо читала подшивку фантастики. Более двадцати рассказов из нескольких различных распространявшихся по дефицитной подписке журналов были кропотливо собраны, сшиты вместе и помещены под твёрдую картонную обложку кем-то наверняка очень сообразительным и терпеливым. Такие журналы (если на них удавалось подписаться) приносили раз в месяц, и Лису жутко раздражал тот факт, что печатаемые в них рассказы всегда и неизменно обрывались на самом интересном месте. В многозначительно-таинственной фразе «Продолжение следует» она небезосновательно подозревала изощрённое циничное издевательство. Слава богу, что в её нынешнем случае нашелся добрый и аккуратный человек, который собрал всю подборку воедино. Журналы давались для прочтения под честное слово и лишь на несколько дней – срок уже истекал и Лиса решила в этот вечер непременно дочитать всю подшивку. Но ведь не дают, отвлекают…

   – Да? Вам кого?.. – холодно спросила она.
   На том конце телефонной линии заплакали. Вскоре всхлипывания перешли в рыдания, а затем к ним и вовсе добавились упрёки, смысл которых разобрать и понять было совершенно невозможно. Лиса отчего-то испугалась и рефлекторно положила извергавшую несуразности трубку на рычаги. Телефон тут же зазвонил снова. Звонивший, судя по всему, понял свою ошибку и на этот раз приложил нешуточные усилия, чтобы говорить более внятно:
   – Не бросай трубку!.. Это я… Света… – запинаясь, выдавил совершенно незнакомый женский голос.
   Светка… Со Светкой они когда-то ходили в одни ясли, затем в садик, потом восемь лет проучились в одном классе, пока Лиса не перешла в другую школу. Несмотря на то, что они года полтора не общались, подружкин голос она бы непременно узнала. Должна была узнать… Но голос звонившей полуночницы явно принадлежал вполне сформировавшейся женщине, поэтому Лиса снова промолчала. На всякий случай.
   Собеседница что-то такое в этом молчании поняла и почувствовала. Рыдания возобновились, да с такой силой, что Лисе сразу же стало ясно: даже если это не Светка, то у звонившей женщины произошло что-то крайне нехорошее и неприятное. Пересилив себя, Лиса крепко прижала трубку к щеке, прикрыла ладонью губы и микрофон, и тихо, чтобы не привлекать внимания мамы, уточнила:
   – Света, Светочка… Это ты? Что случилось, Света?..
   Кухонная дверь немедленно приоткрылась и в образовавшемся просвете появилась бдительная мама:
   – Кто это там так поздно звонит?
   Лиса, успокаивающе помахала ей ладонью, затем ею же плотно зажала прорези микрофона и, стараясь держаться как можно независимее и спокойнее, приглушив голос, ответила:
   – Это Светка звонит. Помнишь – подружка из старой школы? Просто так звонит. Соскучилась, наверное… Я пойду, в комнате с ней поговорю, – и уже в трубку попросила: – Свет, ты подожди. Я сейчас в комнату шнур протяну.
   Лиса тщетно пыталась подавить неизвестно по какой причине возникшее волнение, непроизвольно оттягивая начало предстоящего разговора. Она аккуратно прикрыла дверь своей комнаты, затем долго устраивалась на диване и лишь потом установила телефонный аппарат рядом с собой, на узорчатую вышитую подушечку. С минуту она сидела молча, приходила в себя. Наконец, решилась поднести трубку к уху:
   – Да, Света. Привет. Что у тебя случилось? И почему ты плачешь?
   Оказалось, что на том конце трубку не положили, но уже успокоились. Голос подруги звучал неприветливо и гневно:
   – Сейчас ты узнаешь, почему я звоню! Всё узнаешь!.. Кто тебе дал право говорить обо мне всякие гадости? Мне всё рассказали! Теперь мой парень с тобой серьёзно разберётся. Завтра в школе он всем расскажет, какой ты отвратительный человек!
   Лиса опешила. Как остановить обрушившийся на неё поток брани и нешуточных угроз она нашлась не сразу.
   – Света, милая… подожди… не ругайся, пожалуйста… что и кому я сказала?
   – Как кому?.. Ты сказала Карине, что я легкомысленная, и что у меня всегда было много парней! А это ложь!!! И теперь Вугар тебя за неё изобьёт! Так что в школу завтра лучше не ходи!
   – Света, но я никогда не говорила о тебе ничего такого…
   – Не ври! Говорила! Карине рассказала Вугару, а он по секрету мне, – голос Светы дрогнул. Теперь в нём не было злости. Одна обида: – Вот скажи, скажи… Зачем ты это сделала? Я тебе хоть раз сделала что-нибудь плохое? – собеседница на том конце линии хлюпнула носом и, не удержавшись, разрыдалась с новой силой.
   Образовавшаяся пауза наконец-то дала возможность Лисе вклиниться в непрерывные и, что особенно обидно, абсолютно беспочвенные обвинения в её адрес.

   Со Светкой они не общались уже полтора года. Такое бывает не только у девочек, но и у вполне взрослых женщин. Расставшись в силу тех или иных жизненных обстоятельств, они, безо всякой на то причины, могут не только не здороваться при случайной встрече, но и, совершенно не сговариваясь, делать вид, что и вовсе друг дружку не знают.
   Лиса знала: Вугар – парень из параллельного класса её новой школы – ухаживает за Светкой. В том, что местный мальчик ухаживает за русской девочкой, не было ничего странного. К такому в Баку уже привыкли. Удивительным было то, что выросшая в отличавшейся строгими нравами набожной семье Светка ответила на ухаживания мальчика-азербайджанца.
   Лиса несколько раз видела их прогуливающимися в парке, они заходили в её новую школу, и даже во двор, где она жила. Не заходили Светка и Вугар лишь к ней, хотя частенько бывали у других девочек – помладше, с которыми Вугар водил какую-то непонятную дружбу.
   С этими девочками Лиса теперь близко не зналась. Разница в возрасте и связанное с ней взросление вывели их за круг близкого общения. Кроме того, ей уже второй год было не до дворовых игр и посиделок. В новой школе требования были куда жестче, и она, бывшая признанная отличница, скатилась на шаткие четвёрки… Для неё это было настоящей трагедией. Отставать от новых одноклассников было стыдно.
   Интенсивные занятия отнимали у Лисы всё свободное время. Вернувшись из школы и едва перекусив, она тут же усаживалась за учебники и тетради, корпела над ними до позднего вечера и лишь потом, совершенно обессилевшая, проваливалась в беспокойный сон. Но уже в половину шестого утра снова была на ногах и повторяла, повторяла, повторяла учебный материал до самого выхода из дома. Частенько, уже по дороге в школу, она доставала одну из тетрадок и пыталась повторить уже вызубренный наизусть материал и найти в нём что-то, как ей мнилось, не совсем понятое.

   Так прошел год.
   Только ко второй четверти десятого класса Лиса поняла, что сравнялась с ведущими учениками. Теперь можно было расслабиться: и кино посмотреть, и книжку почитать.
   За время этой гонки трудно вступавшая в доверительные дружеские отношения Лиса и вовсе отдалилась от дворовых затей и от сверстников, фактически ни с кем не общалась, но всё же, более-менее, была в курсе основных местных новостей и сплетен.
   Во всяком случае – про Вугара и Светку она знала.
   Впрочем, если быть справедливыми, причиной натянутых отношений Лисы с её бывшей подругой был вовсе не её перевод в новую школу.
* * *
   Из всех одноклассниц Светка первой как-то вдруг разом повзрослела и оформилась в писаную красавицу. Заметно это стало ещё в пятом классе.
   Первой отметила эту перемену мама Лисы.
   В январе выпал редкий для тёплой бакинской зимы снег. Детвора с восторженным визгом носилась по окрестным дворам, в поисках тех мест, где его окажется на сантиметр-другой больше и можно будет всласть поиграть в снежки или даже слепить снеговика. Лиса сидела дома, виноватая.
   Проситься на улицу в её положении было никак нельзя.
   Такая спокойная и размеренная жизнь дала трещину.

   Накануне приходила мама другой её школьной подружки – Инки. Едва в прихожей прозвенел короткий требовательный звонок, Лиса, интуитивно почувствовав приближение чего-то тревожного и неприятного, тихой тенью проскочила в туалет и теперь сидела там и не знала, куда деться от страха. В дверь несколько раз стучали и просили выйти, но она затаилась и молчала, мечтая лишь об одном – провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда. Всё, о чем говорилось в коридоре, ей было прекрасно слышно.
   У Лисы с детства была репутация покладистой и послушной девочки, у Инки – плохой, склонной к проказам и непредсказуемым поступкам. Инкину мать это несправедливое, как ей казалось, положение дел раздражало. Пожалуй, даже злило, причём злило всерьёз. Уже несколько лет она безуспешно пыталась доказать обратное, и тут такой случай…

   Мы уже говорили – в Баку второй месяц стояла зима.
   Ночью резко похолодало и выпал первый снег. Свежий, искристый, первые несколько часов он не тая лежал на тротуарах и на проезжей части, на подоконниках, и на деревьях – везде.
   Учившаяся во вторую смену Инка проснулась как-то вдруг. У неё возникло ощущение, словно её, выспавшуюся, кто-то легонько толкнул в бок или осторожно подул в освещённый солнечным зайчиком лоб. Инка выглянула в окно и задохнулась от счастья. Не раздумывая ни минуты, она привела себя в порядок, наскоро позавтракала, оделась, схватила портфель и помчалась к Лисе.

   Открывать дверь кому-либо до прихода родителей с работы Лисе строго запрещалось. Но за дверью была Инка!
   Девочки здорово провели время.
   Они сняли со стоявшей в углу магнитолы тяжелую хрустальную вазу и ажурную вязанную салфетку, достали из серванта пластинки и началось… Для разминки подружки потанцевали под песни Юрия Антонова и Мирей Матье, затем прошли на балкон, достали из лежавшей в шкафу аптечки таблетки, мази и микстуры, выложили их во взятую на кухне эмалированную кастрюльку и тщательно всё перемешали.
   Девочки были уверены, что изобрели новый чудодейственный препарат – панацею от всех мыслимых болезней, до зарезу необходимую страждущему исцеления человечеству. Слава богу, они не додумались его на себе испробовать, решив, что раз сами здоровы, то и проку в том нет. Затем мелом на дверцах стоявшего на балконе старого платяного шкафа порешали примеры, и пришли к выводу, что сегодня позанимались вполне достаточно и в школу можно не ходить. Они так и так отличницы! Да и кто узнает? Опять же – когда ещё в Баку дождёшься столько самого настоящего, белоснежного, взаправдашнего снега?
   С совершенно чистой совестью подружки оделись потеплее, и вышли на улицу. Несколько раз они возвращались домой, чтобы наскоро просушить промокшие насквозь вещи, да отогреть озябшие ладошки – снежки лепились и голыми руками тоже, потому как оставленные на батарее рукавички просто не успевали высохнуть. Впрочем, даже если бы и успевали – как можно было не побаловать руки такими редкими для южного города ощущениями?
   Когда стало темнеть, Инка нехотя собрала портфель, и девочки, совершенно довольные собой и тем, как прошел день, расстались.

   И тут вдруг приходит Инкина мама…
   Совершенно растерявшаяся Лиса недоумевала: что такого могло произойти? Неужели Инку замучили угрызения совести, и она сама решила во всем сознаться?

   В разделявшем ванную комнату и туалет окошке проявилась голова старшего брата. Происходящее его явно веселило: он подмигивал, строил рожицы и заговорщицки улыбался, но затем, исчерпав соответствующий моменту мимический запас, всё же с явным удивлением в голосе поинтересовался:
   – Слушай, пимпа… Вы с Инкой что – в школе не были что ли?
   Это был крах. Полнейший. Лиса потерянно села на крышку унитаза и сжалась на ней в крошечный комочек, совершенно не понимая – чему он так радуется, когда жизнь закончена.
   Между тем стоявшая за дверью Инкина мама эмоционально продолжала:
   – …да, да, именно так! Мне моя Инночка рассказала, что ваша Наташка закрыла дверь на ключ, спрятала его и не выпускала её из квартиры! И как Инночка ни просила, как ни плакала – выйти и пойти на занятия в школу не могла! Вот что ей еще оставалось делать?
   – Да быть такого не может! – оскорблённо возмутилась мама. Она подошла к двери туалета и грозно в неё постучалась.
   Лисе ничего иного не оставалось, как выйти.
   Мама смотрела требовательно и строго:
   – Ну-ка, солнышко моё, расскажи мне и Вере Матвеевне, как всё было на самом деле!
   Выдавать близкую подружку не хотелось – это раз. Да и, чего греха таить, виноваты они были в равной степени – это два. То, что постоянно доставалось Инке, а она всегда выходила сухой из воды – тоже было не совсем справедливо – это три. Но мама…Если промолчать, то как потом смотреть в глаза маме?.. – и это уже все остальные числа мира…
   Дилемма.
   Лиса крепко сжала губы и опустила голову как можно ниже.
   Она не умела врать. Особенно маме. Оставалось просто молчать. Пока хватит сил.

   Краем виноватого глаза Лиса отметила, что Вера Матвеевна смотрит возмущенно и настороженно. В сторону требовательных маминых глаз лучше было не смотреть вообще.
   Решившись, Лиса подняла на обеих родительниц честные глаза и сказала правду:
   – Посмотрите на дверь… Изнутри ключ вставлять некуда. Есть ручка на замке, и есть щеколда. Инка в любое время могла их открыть и выйти. Если бы, конечно, захотела… – последние слова Лиса произнесла совсем тихо.
   Мама удовлетворенно выдохнула, а Инкина мать засмущалась и стала прощаться. Напоследок она с досадой заметила:
   – Вот же паршивка! А мне-то что наплела?.. Пришла домой уставшая, отец только из рейса вернулся, лежал в кровати. Юркнула к нему под одеяло, холодная, как ледышка, и весь вечер жаловалась, как было холодно в школе, и как она там намёрзлась. Уж он её так жалел, так жалел… Ну ничего, она у меня теперь месяц без телевизора жить будет! Паршивка!
   И вот тут Лиса испугалась по-настоящему. Чуть ли не до полусмерти. «Бедная Инка… Месяц без телевизора… Бедная Инка!»
   – Так, а всё-таки, как стало известно, что они не были в школе? – этим вопросом и тоном, которым он был задан, мама выбила последнюю почву из-под ног.
   – Да обыкновенно, – пожала плечами Инкина мать. – С час назад примерно слышу, стучатся. Пошла открывать, а там Светка и Юлька. Краснощекие такие, радостные. Видать по пути в снежки играли. Короче, пришли эти пигалицы и спрашивают, что случилось с Инной? Отвечаю: ничего. Она замерзла и спит с отцом. А те не унимаются: …а-а-а-а потому что она сегодня в школе не была? А я им: как это не была?! Она только что из школы! А они: не была! Не была! Вот! Сейчас они, наверно, и к вам придут, раз уже у нас побывали.
   «Вот ведь Светка и Юлька предательницы какие… – мысленно отметила Лиса. – Когда сами прогуливают, то к ним домой никто не ходит. А мы один только разик всего пропустили! И вот на тебе, пожалуйста… Предательницы… А завтра к тому же о них с Инкой вся школа узнает! Позору не оберёшься! И все-все будут считать их прогульщицами. Мамочка моя родная, какой же это позор… А ведь о Светкиной тайне про крестик и Бога я так никогда и никому не говорила…»

   Уже переступив порог, Вера Матвеевна нашлась. Сделав вид, будто вспомнила о чём-то очень важном, она вернулась. Обида жгла ей душу. Чувствовать себя неправой было неприятно и несправедливо, и она решила ужалить на прощанье. Кого угодно и как угодно, но ужалить.
   – Инке, как вернусь домой, конечно же, достанется… Но завтра им обеим перед всем классом-то стоять придётся: и старосте, – она сделала особый акцент на этом слове и выразительно посмотрела на явно не заслуживающую этой должности Лису, – и звеньевой… – об Инке Вера Матвеевна вспомнила тоном пониже и как бы между прочим, – Стыда ведь не оберётесь!
   – Ладно уж, Вера, иди… – как-то вдруг потеряв интерес к происходящему, мама шагнула в направлении к двери, выпроваживая назойливую гостью.
   Дождавшись, когда Инкина мама уйдёт, но, так и не дождавшись выволочки, Лиса прошла в свою комнату и встала вблизи холодного окна, чтобы простудиться и умереть. Минут через десять (Лиса даже не успела заболеть) в дверь постучали. Это, разумеется, пришли Светка и Юлька. Веселые, раскрасневшиеся, с налипшей на сапогах снежной кашею, они весело шумели в прихожей:
   – А ты чего в школе не была сегодня? И Инка тоже не была! А мы у нее уже были! А тебе нужно домашнее задание? Мы принесли!
   – Да тише вы… – сделала им выразительные глаза Лиса.
   – А чего тише? – вышла в коридор мама. – Конечно, дайте ей задание. Настоящие подруги непременно должны друг дружку выручать! – и, как бы между делом, заметила, – Ой, Света, какая ж ты стала красавица! И эта меховая шапочка тебе очень идёт!
   Зардевшаяся Светка стояла счастливая и от этого казалась еще краше. Ёе глаза лучились так ярко, что Лиса невольно отвела взгляд.
   Когда девочки ушли, мама еще раз строго взглянула на Лису и безжалостно повторила:
   – Надо же какой Светка стала красавицей! Она точно из всей вашей компании будет самая красивая!
   Приговор был подписан…
   Лиса бросилась к зеркалу, но оно, словно сговорившись с мамой, особой красоты не отразило.
   «Ну конечно… меховой шапочки у меня нет, а без неё никогда и нипочём не быть такой красивой, как Светка!»

   Прошли годы.
   Светка выросла из своей шапочки, но, между тем, стала еще краше.
   Кроме того, по ходу дела, выяснилось, что Светкин головной убор был в этом деле совершенно ни при чём. И вот теперь эта выросшая из шапочки красавица отчаянно рыдала, то успокаиваясь, то расходясь пуще прежнего.
   – Света, пойми… Я ничего не говорила о тебе ни Карине, ни кому-либо другому! Тем более не говорила ничего плохого или обидного!
   – Как не говорила! Говорила! Просто боишься сознаться! Не подумала, что я об этом узнаю. Думала, всё сойдет с рук! – чеканила слова Светка. – Ты очень нехороший человек! Очень… И-и-и… что я тебе такого плохого сделала-а-а?.. – запричитала она и снова расплакалась.
   И тут Лиса вспомнила, как несколько месяцев назад, выглянув со своего балкона, этажом ниже увидела Карину. Они немного поболтали о чем-то простом и пустячном, а потом Карина сделала серьезное лицо и спросила:
   – Ты, Наташа, мне вот что скажи – я красивая? Или Света лучше меня?
   – Ты это к чему?
   – Нет, ты честно скажи! Вот чем Света лучше меня, а? Вот чем?!!
   Лиса моментально догадалась, куда та клонит и в чем тут дело, а потому и медлила с ответом:
   – Да ничем она не лучше тебя… С чего ты взяла?
   – А почему… почему Вугар тогда дружит с ней, а не со мной?!!
   – Да я и сама не понимаю, для чего такой красивой девочке с ним встречаться, когда вокруг столько русских ребят…
   Карина не ответила, но как-то по-особенному на неё тогда посмотрела. И вот, получается, эта история всплыла. Да ещё вот в таком неприятном виде… Оправдываться теперь можно сколько угодно, но вот поверит ли ей Светка?
   Лисе пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить подругу в том, что она и в самом деле ни в чём не виновата. От отчаяния она даже расплакалась. Светка же то ли поверила ей, то ли сделала вид, что поверила, но заверила Лису, что её даже пальцем не тронут. Но той от этих слов стало ещё обиднее. Оговорили, а теперь попробуй докажи, что невиновна… Она разревелась ещё больше. Тут уже Светка сама принялась её утешать и уверять, что теперь бояться нечего и что она, Светка, её защитит.
   – Да не боюсь я ничего! – возмутилась Лиса. – Вот только бок отчего-то разболелся…
* * *
   Бок схватило всерьёз, резко и сильно. Было больно сидеть. Но это были пустяки, главное, что они со Светкой снова подружки.
   Как только Лиса положила трубку и вытерла слёзы, в комнату заглянула мама:
   – Что-то случилось?
   – Нет, ничего… Вот только бок что-то разболелся, – ответила Лиса, удерживая ладошкой правую сторону и попыталась встать.
   – Боль тянущая и в ноге отдаётся?
   – Немножко…
   – Так… а здесь больно? – мама резко вдавила сложенную лодочкой ладонь в правый бок Лисы, где-то в области талии.
   – Ой!
   – Похоже, что аппендицит… До утра потерпишь? Ну и хорошо! Выспишься, и поедем проверяться в больницу.
   – Не хочу в больницу, – расплакалась Лиса. – Я лучше пойду в школу!
   Обида на Светку ещё не прошла, кроме того, если она завтра не придёт, то все решат, что она действительно виновата и испугалась Вугара.
   – Мне завтра очень нужно в школу!
   – Вот завтра всё и решим…
* * *
   С утра Лису рвало. Умывшись и заглянув в зеркало, она себя не узнала. Кожа стала землисто-бледной, местами почти прозрачной, глаза ввалились. Бок уже не болел, а тянул и непрерывно покалывал.
   – Я иду в школу, – заявила Лиса маме и, пошатываясь, принялась надевать форму.
   – Сдурела?!! На себя посмотри – зелёная совсем… Никакой школы! Сейчас же едем в больницу. Причём срочно!

   В приёмном отделении у Лисы тут же взяли кровь на экспресс-анализ. Через пару минут появился встревоженный хирург.
   – Быстренько на каталку и в операционную! И поживее, поживее! – сестры засуетились вокруг моментально впавшей в апатию девочки, а врач, обернувшись к маме, уточнил: – Боли давно начались?
   – Вчера вечером…
   – Однако… – покачал он головой. – Надо было сразу везти! Боюсь, дотянули до перитонита.

   Медсестры Лису раздели, заставив снять даже трусики, облачили в ветхую больничную сорочку, положили на каталку, накрыли усеянной множеством размытых печатей простынёй и, вытолкнув каталку в коридор, куда-то повезли. Лиса завертела головой – её охватили неприятные предчувствия, хотелось в последний раз увидеть маму.
   Та, неуверенно улыбаясь, стояла в самом конце коридора, махала ей рукой и становилась всё меньше и меньше, пока каталка не свернула в какую-то боковую галерею. От страха у Лисы отнялся язык, в голове вертелась одно: «В школу я не пошла. Теперь точно все подумают, что я струсила, и решат, что и в самом деле оболгала Светку… Ну и пусть! Так мне и надо! Вот умру, и всё кончится…»
   Как раз на этой мысли её схватили за бока и переложили на узкий и до безобразия холодный операционный стол. Лиса судорожно ухватилась за его обитые толстой алюминиевой полосой края. Ей показалось, что после того, как её усыпят, она непременно соскользнёт и упадёт на ещё более холодный кафельный пол и разобьёт себе голову.
   – Я упаду! Я уже падаю! – как заведенная повторяла она, но медсёстры почему-то не хотели её слушать.
   – Не волнуйся, миленькая, не упадешь! Сейчас мы тебя привяжем. Ремнями, – это пришел доктор, и его слова не разошлись с делом.
   Лиса лишь обречённо ойкнула.
   Засыпая, она подумала, что доктор – совершенно несимпатичный мужчина, хотя и из очень знаменитой (так сказала мама) династии врачей. Да и в самой Шаумяновской больнице, несомненно, было слишком мало торжественности.
   Лисе совершенно расхотелось умирать в таком месте.

Глава 8
Знакомство

   который стоит любых миров…
Амедео Модильяни
Азербайджанская ССР, г. Баку. Зима 1987 года. Больница
   Лиса осторожно приоткрыла глаза и уткнулась взглядом в кусок белой ткани, закреплённой на уровне её груди на П-образном штативе. Зачем нужна эта «занавесочка», она догадалась сразу же: доктор и медсёстры отгородились от неё, чтобы без помех заняться там чем-то страшным, кровавым… И это страшное и кровавое они делают с ней… С ней!!!
   Она видела склонённую над её животом голову доктора, его щедро накрахмаленный колпак и закрывающую половину лица марлевую повязку… По небрежному шевелению затянутых в марлю губ почти улавливала, о чём он там говорит.
   

notes

Примечания

1

   Помимо традиционных для многих регионов «трёхи» за девочку и пяти рублей за мальчика, в Баку всегда платили за детей, и платили куда более серьезные суммы. В 70-е годы принимавшему роды врачу было положено заплатить 25 рублей, в 80-е – местами, эта сумма составляла уже 200 рублей. Кроме того, где-то на третий день после родов, молодым мамочкам приходилось слёзно упрашивать медсестер, чтобы те «случайно» не сорвали ребеночку пупочек. «Отпавший» пупочек был «радостной вестью», за которую медсестре платили три рубля. Соблазн подзаработать был так велик, что зачастую в детской палате все младенцы лежали с сорванными пупочками… Кто-то отделывался без последствий, а кого-то выписывали домой с долго не заживающими воспалениями и язвами… Сейчас роды в столице Азербайджана обходятся в сумму от 500 до 1000 долларов и более… – Здесь и далее примеч. авторов.

2

3

4

   «Исти-Су» – углекислая гидрокарбонатно-хлоридная натриевая вода горячего источника курорта Исти-Су, находящегося в 25 км от райцентра Кельбаджары (Азербайджанская ССР) на высоте 2225 м над уровнем моря, Вода Исти-Су имеет среднюю минерализацию с повышенным содержанием сульфатов. «Исти-Су» относится к терминальным водам и приближается по своему составу к водам курорта Карловы Вары в Чехословакии. Целебные свойства этой воды были известны еще в глубокой древности.
   На сегодняшний день в азербайджанских географических справочниках данный источник обозначен как «временно находящийся на оккупированной Арменией территории».

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →