Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

«Манчестер Юнайтед» – самый нелюбимый бренд в Великобритании и седьмой в мировом списке самых нелюбимых.

Еще   [X]

 0 

Колесо тьмы (Чайлд Линкольн)

В течение тысячи лет монахи древнего буддистского монастыря в Гималаях охраняли таинственное и грозное сокровище, обладающее невероятной силой, способной принести человечеству неисчислимые бедствия. Но случилось так, что сокровище похищено, и монахи вынуждены обратиться за помощью к своему другу, специальному агенту ФБР Алоизию Пендергасту. Вместе со своей помощницей Констанс Грин он начинает поиски похищенного предмета, совершенно не подозревая о той ужасной истине, которую скрыли от него монахи…

Год издания: 2013

Цена: 109 руб.



С книгой «Колесо тьмы» также читают:

Предпросмотр книги «Колесо тьмы»

Колесо тьмы

   В течение тысячи лет монахи древнего буддистского монастыря в Гималаях охраняли таинственное и грозное сокровище, обладающее невероятной силой, способной принести человечеству неисчислимые бедствия. Но случилось так, что сокровище похищено, и монахи вынуждены обратиться за помощью к своему другу, специальному агенту ФБР Алоизию Пендергасту. Вместе со своей помощницей Констанс Грин он начинает поиски похищенного предмета, совершенно не подозревая о той ужасной истине, которую скрыли от него монахи…


Линкольн Чайлд, Дуглас Престон Колесо тьмы

   THE Wheel of darkness
   by Douglas Preston and Lincoln Child
   Copyright © 2007 by Splendide Mendax, Inc and Lincoln Child
   This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, New York, USA.
   All rights reserved.

   © Н. Кудашева, перевод, 2013
   © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013
   Издательство АЗБУКА®

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   Линкольн Чайлд – дочери Веронике
   Дуглас Престон – Нэту и Равиде, Эмили, Эндрю и Саре

Глава 1

   Единственными движущимися объектами на всем протяжении глубокой и узкой долины Льолунг были две черные точки чуть крупнее расколотых морозом валунов на дне ущелья. Они медленно перемещались по едва заметной тропе. Сама долина представляла собой пустынное, унылое место без единого деревца, где лишь ветер свистел да эхом отражались от утесов крики черных орлов. Всадники приближались к гранитной скале высотой две тысячи футов, с которой пенистым шлейфом вился поток воды – исток священной реки Цангпо[1]. Тропа исчезала в глубине узкого туннеля в толще каменной стены, затем появлялась уже выше, в виде расселины, под углом выходящей из отвесной скалы, достигала длинного гребня горы и вновь скрывалась среди зубчатых камней и изломов. А фоном и обрамлением этой картины служили величественные заснеженные громады трех гималайских гор – Дхаулагири, Аннапурны и Манаслу, над которыми вздымалось море грозовых туч.
   Двое продвигались вверх по долине, кутаясь от пронизывающего ледяного ветра в плащи с капюшонами. Это был последний этап долгого путешествия, и, несмотря на близкую грозу, ускорить шаг не удавалось, потому что лошади были на грани истощения. Приблизившись к туннелю, всадники дважды пересекли неширокий, но стремительный поток, затем так же медленно въехали в узкое ущелье и скрылись из виду.
   Внутри теснины путники продолжали следовать по едва заметной тропинке над ревущим потоком. В затененных местах, там, где сходились каменная стена и усеянное булыжниками дно туннеля, яму и провалы заполнял голубоватый лед. Темные тучи неслись по небу, гонимые крепнущим ветром, который стонал и завывал в верхних пределах теснины.
   У подножия огромной каменной стены тропа внезапно начала забирать вверх по крутой и пугающей расселине. Некогда построенный на выступе скалы древний сторожевой пост лежал в руинах – четыре разрушенные стены ныне служили пристанищем лишь стае дроздов. У самого начала расселины стоял громадный камень-мани[2] с вырезанной на нем тибетской молитвой, стертый и отполированный руками тысяч путников, желавших получить благословение перед опасным путешествием на вершину. У сторожевого поста всадники спешились. Отсюда им пришлось продолжать путь вверх по узкой тропке пешком, ведя лошадей в поводу, поскольку низко нависающая скала не позволяла ехать верхом. Местами оползни и обвалы точно скребком прошлись по крутому каменному склону, сметая и тропу. Провалы были забраны грубыми досками, образовавшими что-то вроде узких скрипучих мостов без перил. Во всех остальных местах тропа пролегала так круто, что путешественники и лошади были вынуждены взбираться по высеченным в скале ступеням, скользким и неровным, стертым ногами бесчисленных паломников и животных.
   Ветер изменился, теперь он проносился по ущелью с громким воем, неся снежные хлопья. На скалы упала грозовая тень, погружая все во мрак, темный как ночь. Тем не менее двое продолжали двигаться вверх по обледенелым ступеням и каменным выемкам. Рев бурлящего рядом водопада диким эхом метался между скалами, перекликаясь с завыванием ветра, – словно таинственные существа говорили на каком-то непонятном наречии.
   Когда же путешественники взобрались наконец на вершину кряжа, ветер почти преградил им путь, трепля плащи и жаля плоть. Сгибаясь навстречу ураганным порывам, люди тащили вперед упирающихся лошадей и медленно двигались вдоль хребта, пока не достигли полуразрушенной деревни. Это было мрачное, безлюдное место; дома повалены каким-то давним катаклизмом, бревна раскиданы и переломаны, а глиняные кирпичи вновь обратились в прах, из которого были когда-то слеплены.
   В центре деревни возвышался сложенный из камней алтарь, увенчанный шестом, на котором громко хлопали на ветру десятки изодранных флагов, усеянных молитвенными надписями. Чуть дальше лежало кладбище с остатками разрушенной стены; эрозия обнажила могилы, раскидав кости и черепа по длинному осыпающемуся щебенистому откосу. Когда двое приблизились, стая ворон шумно вспорхнула с обломков стены, хлопаньем крыльев выражая свой протест, и хриплое карканье понеслось ввысь, к свинцовым тучам.
   У груды камней один из путников остановился, жестом призывая другого подождать. Наклонился, поднял с земли старый камень и добавил его к остальной груде. Ненадолго застыл в медитации под порывами ветра, рвущими длинный плащ, а затем снова взялся за поводья. Путешественники продолжили путь.
   За покинутой деревней тропа резко сузилась и пошла вдоль неровной, словно изрезанной кромки обрыва. Борясь с неистовством ветра, двое медленно двигались по тропинке, которая постепенно заворачивала вокруг выступа горы. И вот на фоне темного неба стали различимы зубчатые стены и остроконечные башни внушительной крепости.
   Это был монастырь, известный под названием Гзалриг Чонгг, что переводилось примерно как «Сокровище постижения пустоты». По мере того как тропинка бежала дальше вокруг горы, монастырь делался все отчетливее: рыжие стены с контрфорсами, возвышающиеся на граните утеса, островерхие крыши и башни, тут и там посверкивающие заплатками листового золота.
   Монастырь Гзалриг Чонгг был одной из немногих обителей в Тибете, избежавших опустошительных последствий китайского вторжения, когда военные выдворили из страны Далай-ламу, убили тысячи монахов и разрушили бессчетное количество монастырей и религиозных сооружений. Гзалриг Чонгг был пощажен отчасти из-за своей крайней удаленности и близости к спорной границе с Непалом, но также и благодаря простому бюрократическому недосмотру: само его существование каким-то образом ускользнуло от внимания властей. Даже сегодня на картах так называемого Тибетского автономного района этот монастырь не обозначен, и монахи приложили все усилия, чтобы так оно и оставалось.
   Тропа пошла мимо отвесной каменистой осыпи, где стайка грифов выуживала из-под камней раскиданные тут и там кости.
   – Похоже, совсем недавно здесь побывала смерть, – пробормотал один из путников, кивая в сторону стервятников, которые деловито перепрыгивали с места на место, начисто лишенные страха.
   – Почему?
   – Когда монах умирает, его тело разрубают на куски и выбрасывают диким зверям. Считается высшей честью использовать свои бренные останки для того, чтобы накормить и поддержать других живых существ.
   – Странный обычай.
   – Напротив, логика безупречна. Это наши обычаи странные.
   Тропа закончилась у маленьких ворот в опоясывающей монастырь массивной стене. Ворота были открыты, и в них стоял монах, закутанный в длинное одеяние алого и оранжевого цветов. Он держал зажженный факел, словно поджидая гостей.
   Путешественники прошли в ворота, ведя лошадей в поводу. Появился второй монах, молча принял у них поводья и повел животных в сторону, к конюшням, находящимся там же, в пределах крепостной стены.
   В сгущающихся сумерках новоприбывшие остановились перед первым монахом. Тот ничего не говорил, а просто ждал.
   Один из путников сбросил капюшон, открыв светлые волосы и бледное худое лицо с чертами, будто высеченными из мрамора, и ясными серебристо-серыми глазами. Столь характерная внешность явственно указывала, что это не кто иной, как специальный агент ФБР Алоизий Пендергаст.
   Монах повернулся ко второму путнику, и тот нерешительным движением откинул свой капюшон. Каштановые волосы тут же растрепались на ветру, осыпанные взвихренными снежными хлопьями. Она стояла, слегка наклонив голову, эта молодая женщина, на вид чуть старше двадцати, с тонким лицом, высокими скулами и красиво очерченными губами – воспитанница Пендергаста Констанс Грин. Быстро оглядела все вокруг проницательными фиалковыми глазами и опять потупила их.
   Несколько секунд монах смотрел на нее, затем, не говоря ни слова, повернулся и подал знак следовать за ним.
   Пендергаст и его подопечная в молчании последовали за монахом по каменной дорожке к главному комплексу. Провожатый миновал вторые, внутренние, ворота и ступил в темные пределы самого монастыря, где воздух полнился запахами сандала и воска. Громадные, окованные железом двери с глухим звуком закрылись за путниками, заглушая вой ветра до неясного шепота. Все трое пошли по длинному коридору, одна сторона которого была уставлена молитвенными мельницами[3] – медными цилиндрами, которые, скрипя, вращались вокруг вертикальной оси, приводимые в движение каким-то скрытым механизмом. Коридор раздваивался, уходя все глубже в недра монастыря. Впереди появился еще один монах, он нес в медных подсвечниках большие свечи, мерцающее пламя которых выхватывало из тьмы древние фрески на обеих стенах.
   Коридор, сделав несколько поворотов, придававших ему сходство с лабиринтом, привел наконец в большую комнату. Один ее конец занимала статуя Падмасамбхавы[4], тантрического Будды, подсвеченная сотнями свечей. В отличие от большинства изображений Будды – созерцательного, с полузакрытыми глазами – глаза тантрического Будды были широко раскрыты, в них играла жизнь, что символизировало обостренное восприятие, результат постижения сакральных истин дзогчен[5] и чонгг ран.
   Монастырь Гзалриг Чонгг был одним из двух храмов в мире, культивирующих древнюю буддийскую практику чонгг ран – тайное учение, известное немногим посвященным под названием «сокровище изменчивого ума».
   У входа во внутреннее святилище путешественники остановились. В дальнем его конце на каменных скамьях, размещенных ярусами, сидели в молчании несколько монахов, как будто ожидая кого-то.
   Самый верхний ярус занимал настоятель монастыря, человек примечательной внешности. Его древнее морщинистое лицо было отмечено печатью смешливости, даже веселья. Рядом сидел монах помоложе, также известный Пендергасту, – Цзеринг, один из очень немногих монахов, говоривших по-английски, и потому выступавший в роли «администратора» монастыря. Он исключительно хорошо сохранился для своих шестидесяти лет. Ниже в ряд располагались еще двадцать монахов: несколько подростков, а остальные – древние сморщенные старики.
   Цзеринг поднялся и бегло заговорил по-английски со странной тибетской напевностью:
   – Друг Пендергаст, милости просим вновь в монастырь Гзалриг Чонгг. Мы также приветствуем твоего гостя. Пожалуйста, присядьте и выпейте с нами чаю.
   Он повел рукой в сторону каменной скамьи с двумя расшитыми шелком подушками – единственными подушками в комнате. Гости сели, и через несколько мгновений появились несколько монахов с медными подносами, уставленными чашками дымящегося чая с маслом и цзампой[6]. Некоторое время в молчании пили сладкий чай, и лишь когда закончили, Цзеринг заговорил:
   – Что вновь привело друга Пендергаста в Гзалриг Чонгг?
   Спецагент встал.
   – Благодарю тебя за гостеприимство, Цзеринг, – негромко произнес он. – Рад, что снова нахожусь тут. Я вернулся к тебе для того, чтобы продолжить путь медитации и просветления. Позволь представить мисс Констанс Грин, которая пришла в надежде поучиться.
   С этими словами он взял спутницу за руку, и девушка встала.
   Наступило долгое молчание. Наконец Цзеринг поднялся с места, подошел к Констанс и встал перед ней, спокойно глядя ей в лицо. Затем поднял руку и легонько дотронулся пальцами до ее волос, так же мягко коснулся грудей – сначала одной, потом другой. Констанс продолжала стоять не шелохнувшись.
   – Ты женщина? – спросил монах.
   – Уверена, вы и раньше видели женщин, – сухо ответила она.
   – Нет, – ответил Цзеринг. – Я не видел женщин с тех пор, как пришел сюда. Мне было тогда два года.
   Констанс покраснела.
   – Извините. Да, я женщина.
   Цзеринг повернулся к Пендергасту:
   – Это первая женщина, явившаяся в Гзалриг Чонгг. Мы никогда прежде не принимали женщин учиться. Я сожалею, но это недопустимо. Особенно теперь, в разгар погребальных церемоний по преподобному Ралангу Ринпоче.
   – Так Ринпоче умер? – спросил Пендергаст.
   Цзеринг поклонился.
   – Мне жаль слышать о смерти высочайшего ламы.
   При этих словах монах улыбнулся:
   – Не беда. Мы найдем его перевоплощение, девятнадцатого Ринпоче, и он опять будет с нами. Это мне жаль отвергать твою просьбу.
   – Женщина нуждается в вашей помощи. Мы оба… устали от мира и прошли долгий путь, чтобы обрести покой. Покой и исцеление.
   – Я знаю, какое трудное путешествие вы совершили. Знаю, как сильно вы надеетесь. Но Гзалриг Чонгг существует тысячу лет без женского присутствия, и это нельзя изменить. Она должна уйти.
   Опять наступило долгое молчание. Наконец Пендергаст поднял глаза к древней неподвижной фигуре, занимающей наивысшее место:
   – Это также и решение настоятеля?
   Поначалу не было никаких признаков движения. Сторонний наблюдатель даже мог принять иссохшего, дряхлого старца с бессмысленной улыбкой за идиота, впавшего в детство. Но вот последовало легчайшее касание костлявым пальцем, и один из молодых монахов, поднявшись к настоятелю, в поклоне приблизил ухо вплотную к беззубому рту старика. Через мгновение он выпрямился, сказал что-то Цзерингу, и тот перевел:
   – Настоятель просит женщину назвать свое имя.
   – Я Констанс Грин, – раздался негромкий, но твердый голос.
   Цзеринг повторил это для настоятеля, испытывая некоторое затруднение при толковании имени.
   Последовало еще одно касание пальцем, и вновь патриарх пробормотал что-то на ухо молодому монаху, который громко озвучил речь старика.
   – Настоятель спрашивает, настоящее ли это имя, – перевел Цзеринг.
   – Да, это мое настоящее имя, – кивнула девушка.
   Старый лама медленно поднял руку, похожую на палку, и длинным ногтем указал на потускневшую стену. Все глаза обратились к храмовой росписи, скрытой за одной из многих драпировок.
   Цзеринг подошел и, приподняв ткань, поднес к стене свечу. Пламя осветило богатое и многосложное изображение: ярко-зеленое женское божество с восемью руками, сидящее на белом лунном диске, а вокруг, словно подхваченные бурей, кружатся боги, демоны, облака, горы и вьется золотая вязь.
   Старый лама долго бормотал что-то беззубым ртом на ухо молодому монаху. Затем откинулся назад и вновь расплылся в улыбке.
   – Его святейшество просит обратить внимание на тханку[7] – живописное изображение Зеленой Тары, – перевел Цзеринг.
   Среди монахов послышались шорох и перешептывания; все поднялись со своих мест и почтительно выстроились полукругом вокруг росписи, как студенты в ожидании лекции.
   Старый лама махнул костлявой рукой в сторону Констанс Грин, призывая ее присоединиться к этому кружку, и она торопливо подошла. Монахи, шурша одеждами, расступились, освобождая ей место.
   – Это изображение Зеленой Тары, – продолжал Цзеринг, чуть запаздывая переводить едва слышные слова старого монаха. – Она – мать всех Будд. Она обладает постоянством, а также мудростью и живостью ума, сообразительностью, щедростью и бесстрашием. Его святейшество приглашает женщину подойти поближе и рассмотреть мандалу[8] Зеленой Тары.
   Констанс неуверенно шагнула вперед.
   – Его святейшество спрашивает, почему ученику дано имя Зеленой Тары[9].
   Девушка оглянулась:
   – Я вас не понимаю.
   – Констанс Грин. Это имя содержит два важных атрибута Зеленой Тары. Его святейшество спрашивает, как ты получила свое имя.
   – Грин – моя фамилия. Это распространенная английская фамилия, но я понятия не имею о ее происхождении. А имя Констанс было дано мне матерью. Оно было популярно в… словом, в те времена, когда я родилась. Всякое совпадение моего имени с Зеленой Тарой, очевидно, просто совпадение…
   Настоятель рассмеялся, сотрясаясь всем телом, и при помощи двух монахов с усилием поднялся на ноги. Через несколько мгновений он уже стоял, но так неуверенно, словно даже легчайший толчок заставил бы его безвольно повалиться. Все еще продолжая смеяться, так что, казалось, его кости дробно стучат от веселья, он заговорил тихим, хриплым от одышки голосом, обнажая розовые десны.
   – Простое совпадение? Такого не существует. Ученик сказал смешную шутку, – перевел Цзеринг. – Настоятель любит хорошую шутку.
   Констанс перевела взгляд с Цзеринга на патриарха и обратно.
   – Означает ли это, что мне разрешат здесь учиться?
   – Это означает, что твое учение уже началось, – ответил Цзеринг и тоже улыбнулся.

Глава 2

   В одном из отдаленных залов монастыря Гзалриг Чонгг бок о бок сидели на скамье двое: Алоизий Пендергаст и Констанс Грин. Солнце клонилось к горизонту. За обрамленными камнем окнами открывался вид на долину Льолунг, а за ней высились вершины Гималайских гор, омытые розовым отблеском заката. Снизу доносился отдаленный рокот водопада из верховий долины. Над всем этим прозвучал глубокий голос трубы дзунг, эхом разносясь по горам и ущельям.
   Прошло два месяца со времени приезда путешественников в монастырь. Настал июль, а вместе с ним в высокие предгорья Гималаев пришла весна. Зеленели долины, усеянные полевыми цветами, а на склонах розовели дикие розы – цветы дрока.
   Двое сидели в молчании. Оставалось две недели до окончания их пребывания здесь.
   Снова послышался напев трубы, и в этот самый момент огненно-красный свет погас на царственных пиках Дхаулагири, Аннапурны и Манаслу – трех из десяти величайших вершин мира. Стремительно спустились сумерки, заливая долину подобно темному половодью.
   Пендергаст пробудился от молчания:
   – Твое обучение идет успешно. Исключительно успешно. Настоятель доволен.
   – Да. – Голос Констанс прозвучал негромко, почти отрешенно.
   Пендергаст накрыл ее руку своей. Прикосновение вышло легким и невесомым, как прикосновение упавшего листа.
   – Мы не говорили об этом раньше, но я хотел спросить… Все ли прошло гладко в февершемской клинике? Не было ли каких осложнений в ходе… э… процедуры? – Он говорил с несвойственной ему неловкостью, с трудом подбирая слова.
   Констанс не отвела взгляд от гряды заснеженных гор.
   Пендергаст помедлил.
   – Жаль, что ты не допускаешь меня в свой мир.
   Констанс склонила голову, по-прежнему пребывая в молчании.
   – Констанс, я очень тебя люблю и беспокоюсь о тебе. Быть может, я недостаточно энергично высказывался на этот счет прежде. Если так, прошу меня простить.
   Констанс ниже опустила голову, залившись краской:
   – Спасибо.
   Из ее голоса исчезла отрешенность, он слегка дрогнул от эмоций. Констанс резко встала, глядя в сторону.
   Пендергаст поднялся следом.
   – Прости, Алоизий, но мне нужно немного побыть одной.
   – Конечно.
   Спецагент смотрел, как девушка удаляется, пока ее стройная фигурка не растворилась как привидение в каменных коридорах монастыря. Тогда Пендергаст обратил взгляд к горному пейзажу за окном, погрузившись в глубокую задумчивость.
   Когда тьма наполнила помещение, звучание дзунга оборвалось и последняя нота на несколько секунд повисла в воздухе угасающим среди гор эхом. Кругом царило безмолвие, как если бы наступление ночи принесло с собой состояние полного, застывшего покоя. А затем из чернильных теней в дальнем конце зала материализовалась фигура – старый монах в оранжевом балахоне. Высохшей рукой он сделал Пендергасту знак приблизиться, используя характерное тибетское потряхивание запястьем.
   Пендергаст медленно двинулся в сторону монаха. Человек повернулся и, шаркая ногами, скрылся в темноте.
   Спецагент последовал за ним, весьма заинтригованный. Провожатый уводил его по полутемным коридорам туда, где пребывал легендарный затворник – монах, добровольно позволивший замуровать себя в келье, где места хватало лишь для медитации сидя. Отрезанный от мира, он только раз в день получал пищу в виде хлеба и воды, которые передавались сквозь единственное отверстие размером с кирпич.
   Старый монах остановился перед кельей – вернее, перед ничем не примечательной на первый взгляд темной стеной. Но ее старые камни были отполированы руками тысяч приходивших попросить у отшельника мудрости. Говорили, что его замуровали в возрасте двенадцати лет. Сейчас он достиг почти столетнего возраста – оракул, прославившийся уникальным даром пророчества.
   Монах дважды постучал ногтем по камню. Через минуту незакрепленный кирпич в лицевой стене начал потихоньку отодвигаться, медленно выходя из паза. Появилась высохшая, сморщенная рука, белая как снег, с просвечивающими венами. Она повернула сдвинутый камень боком, открывая маленькое пространство.
   Монах наклонился к отверстию и что-то тихо пробормотал. Затем подставил для ответа ухо. Шли минуты, и до Пендергаста доносился только легчайший шепот. Монах выпрямился, видимо удовлетворенный, и сделал знак приблизиться. Пендергаст повиновался, наблюдая, как камень вернулся в прежнее положение.
   Внезапно скалистая стена рядом с каменной кельей изошла глубокой трещиной, которая стала расширяться, точно раскрываясь, и наконец каменная дверь с резким скрипучим звуком отворилась, подчиняясь какому-то невидимому механизму. Пахнуло неведомым ароматным веществом. Монах вытянул руку, приглашая Пендергаста войти, и, когда специальный агент переступил порог, стена за его спиной сдвинулась, возвращаясь в прежнее положение. Провожатый не последовал за ним – Пендергаст остался один.
   Из мрака появился другой монах, держа в руке оплывшую свечу. В последние семь недель в Гзалриг Чонгг, как и в свои предыдущие визиты, Пендергаст научился распознавать в лицо всех здешних обитателей, и тем не менее это лицо было ему незнакомо. Он понял, что находится во внутреннем монастыре – скрытой от глаз святая святых, – о котором только шептались, но никогда прямо не признавали его существования. Доступ сюда (совершенно запрещенный, насколько было известно Пендергасту), очевидно, и охранялся заточённым в камне стражем. Это был монастырь внутри монастыря, где полдюжины полностью изолированных от внешнего мира монахов проводили жизнь в уединении, глубочайшей медитации и неустанных ментальных упражнениях. Никогда не видя белого света, они не общались напрямую с монахами внешнего монастыря, охраняемые невидимым отшельником. Избранные настолько отошли от мира, что солнечный свет, попади он на их кожу, убил бы затворников.
   Спецагент последовал за незнакомым монахом по узкому коридору, ведущему в самые глубокие и отдаленные части монастырского комплекса. Стены переходов делались все более грубыми и шероховатыми, и Пендергаст догадался, что это туннели, вырубленные прямо в скале. Туннели оштукатурили и расписали фресками тысячу лет назад, а ныне роспись почти стерлась, разрушилась под воздействием дыма, влаги и времени. Коридор повернул, потом еще раз, минуя маленькие каменные кельи с живописными изображениями Будды или росписями тханка, подсвеченные свечами и окуриваемые фимиамом. Никто не встретился по пути – только череда ниш без окон да безлюдные туннели, сырые и гулкие в своей пустоте.
   Наконец, когда путешествие стало казаться нескончаемым, монах и Пендергаст подошли к другой двери; эта была стянута полосами из промасленного железа, скрепившими толстые железные пластины. Взмах ключом – и с некоторым усилием дверь отворилась.
   За ней обнаружилась маленькая полутемная комната, освещенная одинокой масляной лампой. Стены были обшиты старым деревом, искусно инкрустированным резьбой, теперь почти стертой. Вился дым от благовоний, пряный и смолистый. Пендергасту потребовалось какое-то время, чтобы оглядеться и осмыслить то примечательное обстоятельство, что комната наполнена сокровищами. У дальней стены стояли десятки украшенных барельефами ларцов из тяжелого золота с плотно закрытыми крышками. Рядом штабелями высились кожаные мешки, иные уже полуистлевшие, из которых частично просыпалось содержимое в виде золотых монет – от старых английских соверенов и греческих статеров до массивных моголов. Вокруг мешков теснились маленькие деревянные бочонки; их доски вспучились и тоже наполовину сгнили, «роняя» как необработанные, так и ограненные рубины, изумруды, сапфиры, алмазы, бирюзу, турмалины и оливины. Другие, как показалось Пендергасту, были наполнены маленькими золотыми слитками и овальными японскими кобанами[10].
   У стены справа лежали сокровища другого рода: шалмеи[11] и канглинги[12] из черного эбенового дерева, слоновой кости и золота, инкрустированные драгоценными камнями. Были здесь и колокольчики от дорже[13] из серебра и электра[14], а также человеческие черепные своды, отделанные драгоценными металлами, бирюзой и кораллами. В другом месте теснились золотые и серебряные статуи, причем одну из них украшали сотни звездчатых сапфиров; там же, неподалеку, уютно устроенные в деревянных упаковочных клетях с соломой, виднелись прозрачные чаши, фигурки и декоративные тарелки из прекраснейшего нефрита.
   А налево, только руку протяни, – величайшее сокровище из всех: сотни полок, заполненных пыльными свитками, свернутыми тханками и кипами пергаментов, перевязанных шелковыми шнурками.
   Настолько поразительна была эта выставка сокровищ, что Пендергаст не сразу понял, что в ближнем углу на подушке сидит, скрестив ноги, человек.
   Монах, который привел Пендергаста, поклонился, молитвенно сложив руки, и удалился. Железная дверь лязгнула за ним – это повернулся запорный механизм. Монах, сидевший в позе лотоса, жестом указал на подушку рядом с собой и произнес по-английски:
   – Пожалуйста, садитесь.
   Пендергаст поклонился и сел.
   – Крайне необычная комната, – проговорил он и, выждав небольшую паузу, добавил: – И крайне необычное благовоние.
   – Мы хранители монастырских сокровищ: золота, серебра и других эфемерных вещей, которые мир считает богатством. – Монах говорил на безупречном английском, с оксфордским акцентом. – Мы также распорядители библиотеки и собрания религиозной живописи. Благовоние, которое вы упомянули, – это смола дерева доржан-цин. Мы жжем его здесь непрестанно, чтобы не дать прожорливым гималайским червям-древоточцам погубить все деревянные, бумажные и шелковые реликвии.
   Пендергаст кивнул, пользуясь возможностью изучить монаха более пристально. Тот оказался стар, но крепок и жилист, на удивление в хорошей физической форме. Его красно-оранжевые одежды плотно облегали тело, голова была выбрита. Ноги босы и почти черны от грязи. На гладком нестареющем лице сияли глаза, излучая ум, тревогу и серьезную озабоченность.
   – Вы, без сомнения, задаетесь вопросом, кто я такой и почему попросил вас прийти, – продолжал монах. – Я Тубтен. Добро пожаловать, мистер Пендергаст.
   – Лама Тубтен?
   – Здесь, во внутреннем монастыре, у нас нет отличительных титулов. – Монах чуть подался вперед, пристально вглядываясь в лицо собеседника. – Я знаю, что ваше жизненное занятие состоит в том, чтобы… не знаю, как это точно выразить… в том, чтобы вмешиваться в чужие дела и исправлять то, что было неправильным, да? Разгадывать загадки, проливать свет на тайны и разгонять тьму.
   – Никогда не слышал, чтобы мои задачи формулировались таким образом. Но в принципе вы правы.
   Монах опять откинулся назад; на лице его явственно читалось облегчение.
   – Это хорошо. Я боялся, что ошибаюсь. – Его голос понизился почти до шепота: – Здесь имеется загадка.
   Наступило долгое молчание. Потом Пендергаст сказал:
   – Продолжайте.
   – Настоятель не может говорить об этом деле напрямую. Вот почему попросили меня. Тем не менее, хотя ситуация сложилась чрезвычайная, я нахожу… затруднительным говорить об этом.
   – Все вы были добры к моей подопечной, – ответил Пендергаст. – Я рад возможности сделать что-то для вас – если смогу.
   – Спасибо. История, которую я собираюсь вам рассказать, содержит кое-какие подробности секретного характера.
   – Вы можете положиться на мое благоразумие.
   – Прежде всего расскажу немного о себе. Я родился в отдаленной горной местности, у озера Маносавар на западе Тибета. Мне не исполнилось и года, когда мои родители погибли в горах под снежной лавиной. Чета английских натуралистов, которые проводили обширные исследования в Маньчжурии, Непале и Тибете, сжалилась над столь юным сиротой и неофициально меня усыновила. В течение десяти лет я жил с ними, пока они путешествовали по диким местам, наблюдая, делая записи и зарисовки. Однажды ночью на нашу палатку наткнулась банда солдат-дезертиров. Они застрелили обоих, а потом сожгли вместе со всем их имуществом. Лишь мне удалось спастись. Дважды потерять родителей – можете вообразить себе мои чувства. Одинокие скитания привели меня сюда, в Гзалриг Чонгг. В положенное время я принял монашеский обет и поступил во внутренний монастырь. Мы посвящаем наши жизни глубочайшему духовному и физическому познанию. Нас занимают наиболее общие и наиболее загадочные аспекты бытия. В ходе обучения в Гзалриг Чонгг вы лишь коснулись некоторых из тех истин, в которые мы проникаем неизмеримо глубже.
   Пендергаст склонил голову.
   – Здесь, во внутреннем монастыре, мы отрезаны от всего. Нам не разрешается смотреть на внешний мир, видеть небо, дышать свежим воздухом. Все сфокусировано на достижении вечного в себе. Это очень большая жертва, даже для тибетского монаха, и вот почему нас здесь только шестеро. Затворникам не позволяется общаться с внешним миром, и я нарушил этот священный обет лишь ради того, чтобы поговорить с вами. Одно это должно создать у вас представление о серьезности ситуации.
   – Я понимаю.
   – Как у монахов внутреннего храма, у нас тоже есть определенные обязанности. Помимо монастырской библиотеки, реликвий и сокровищ, мы также являемся хранителями… Агозиена.
   – Агозиена?
   – Самого важного предмета в монастыре, возможно, и во всем Тибете. Он хранился в запертом склепе, вон в том углу. – Тубтен указал на высеченную в камне нишу с тяжелой железной дверью, которая сейчас была приоткрыта. – Все шестеро монахов собираются здесь раз в год, чтобы исполнить определенные ритуалы, связанные с опекой тайника с Агозиеном. И вот в очередную такую встречу в мае, за несколько дней до вашего прибытия, мы обнаружили, что Агозиена больше нет на месте.
   – Украден?
   Монах кивнул.
   – У кого хранится ключ?
   – У меня. Единственный ключ.
   – И тайник был заперт?
   – Да. Позвольте заверить вас, мистер Пендергаст, совершенно исключено, чтобы это преступление совершил кто-то из монахов.
   – Простите, если я выскажу свой скептицизм по поводу этого утверждения.
   – Скептицизм – это хорошо, – произнес монах со странной силой.
   Пендергаст не ответил.
   – Агозиена больше нет в монастыре. Если бы он был, мы бы знали.
   – Каким образом?
   – Это не предмет для обсуждения. Пожалуйста, поверьте мне, мистер Пендергаст: мы бы непременно знали. Никто из здешних монахов не вступил во владение этим предметом.
   – Могу я взглянуть?
   Тубтен кивнул.
   Пендергаст вынул из кармана маленький фонарик, подошел к хранилищу и посветил в круглую замочную скважину, а потом с помощью увеличительного стекла изучил запорное устройство.
   – Замок вскрыли отмычкой, – сказал он, выпрямляясь.
   – Простите? Как это – отмычкой?
   – Отомкнули без помощи ключа. – Пендергаст посмотрел на монаха. – В сущности, взломали, судя по виду. Вы сказали, ни один из монахов не мог его украсть. В монастыре были гости?
   – Да, – кивнул Тубтен с тенью улыбки на губах. – Вообще-то, мы знаем, кто совершил кражу.
   – Ах вот как. Это намного упрощает дело. Расскажите.
   – В начале мая к нам явился некий молодой человек, альпинист. Это было странное появление. Он пришел с востока, с гор на границе с Непалом. Полумертвый человек, пребывающий в психическом и физическом истощении. Профессиональный альпинист, единственный выживший член экспедиции, которая штурмовала непокоренный западный склон Дхаулагири. Лавина, поглотившая остальных, пощадила его. Счастливчик был вынужден изменить маршрут и спуститься по северному склону, а оттуда нелегально пробиваться через тибетскую границу. Три недели шел пешком, а потом полз вниз по ледникам и ущельям, прежде чем вышел к нам. Поддерживал в себе жизнь, питаясь ягодными крысами, которые вполне годятся в пищу, особенно если поймаешь такую, у которой живот набит ягодами. Он был на грани смерти. Мы выходили его. Он американец, его имя Джордан Эмброуз.
   – Парень учился у вас?
   – Он проявил мало интереса к чонгг ран, что странно: человек определенно обладал силой воли и живостью ума, необходимыми для того, чтобы преуспеть в занятиях не хуже, чем любой уроженец Запада, которого мы видели… помимо женщины, Констанс.
   Пендергаст кивнул:
   – Почему вы решили, что это он?
   Монах прямо не ответил:
   – Мы хотели бы, чтобы вы его выследили, нашли Агозиен и вернули в монастырь.
   Пендергаст еще раз кивнул:
   – Этот Джордан Эмброуз, как он выглядел?
   Старый лама поискал в складках одежды, вытащил крохотный свиток пергамента, развязал стягивающие его шнурки и развернул.
   – Наш живописец, мастер тханок, по моей просьбе сделал его портрет.
   Пендергаст взял пергамент и вгляделся в изображение. Молодой, физически развитый красивый мужчина лет тридцати, с длинными светлыми волосами и голубыми глазами. В лице его сочетались физическая решимость, моральная неразборчивость и высокий интеллект. Примечательный портрет, сделанный незаурядным художником, который сумел ухватить и внешнюю, и внутреннюю сторону личности.
   – Он будет очень полезен. – Пендергаст свернул свиток и убрал в карман.
   – Вам требуется еще какая-то информация, чтобы отыскать Агозиен?
   – Да. Скажите, что означает слово «Агозиен»?
   Перемена, произошедшая в отшельнике, была поистине разительной. Лицо его сделалось настороженным, почти испуганным.
   – Я не могу, – едва слышно, дрожащим голосом произнес он.
   – Это необходимо. Если мне надлежит его вернуть, я должен знать, что это такое.
   – Вы меня не поняли. Я не могу ответить вам, потому что… мы не знаем, что это такое.
   Пендергаст нахмурился:
   – Как такое возможно?
   – Агозиен запечатали в деревянный ящик еще в ту пору, когда он был принят нашим монастырем на ответственное хранение тысячу лет назад. Мы никогда не открывали его – это строго запрещено. Священный предмет передавался из поколения в поколение, от Ринпоче к Ринпоче, всегда в запечатанном виде.
   – Как выглядит ящик?
   Монах показал руками размеры – примерно пять на пять дюймов и длиной четыре фута.
   – Необычная форма. Как вы думаете, что могло храниться в ящике такой формы?
   – Любая длинная тонкая вещь. Жезл или меч. Свиток или свернутое в трубку живописное полотно. Комплект печатей, быть может, или веревок со священными узелками.
   – Что означает слово «Агозиен»?
   Монах замялся, но ответил:
   – «Тьма».
   – Почему было запрещено его открывать?
   – Основатель монастыря, первый Раланг Ринпоче, принял его от святого праведника с Востока, из Индии. Святой вырезал на боку ящика текст, который содержал предостережение. Здесь у меня есть копия текста, я переведу…
   Тубтен вынул из складок одежды крохотный свиток, исписанный тибетскими иероглифами, дрожащими руками отодвинул его от глаз на расстояние вытянутой руки и прочитал нараспев:
Дабы ты не осквернил дхарму
Следами бедствий и отметинами зла,
Дабы не повернул колесо тьмы,
Агозиен распечатывать не смей.

   – Слово «дхарма» означает учение Будды? – спросил Пендергаст.
   – В данном контексте оно подразумевает нечто гораздо большее – мир в целом, Вселенную.
   – Неясно и тревожно.
   – На тибетском эта надпись звучит столь же загадочно. Но использованные слова очень мощны. Предостережение сильно, мистер Пендергаст, очень сильно!
   Пендергаст какое-то время обдумывал это.
   – Откуда мог посторонний так много знать о ящике, чтобы его выкрасть? Некоторое время назад я провел здесь целый год и никогда о нем не слышал.
   – Это великая загадка. И конечно, ни один из наших монахов никогда не рассказывал о нем. Все мы испытываем благоговейный трепет перед этим предметом и никогда не говорим о нем всуе, даже между собой.
   – Ведь этот человек, Эмброуз, мог забрать пригоршню драгоценных камней стоимостью миллион долларов. Обычный вор взял бы в первую очередь золото и самоцветы.
   – Возможно, он не обычный вор, – произнес Тубтен, помолчав. – Золото, драгоценные камни… вы говорите о земных сокровищах. Преходящих. А Агозиен…
   – Да? Что – Агозиен? – подстегнул его спецагент.
   Но старый монах только развел руками, глядя испуганными глазами на собеседника.

Глава 3

   Черный покров ночи лишь начал истончаться, когда Пендергаст через обитые железом внутренние ворота вышел во двор монастыря. За стеной, господствуя над всем, высилась громада Аннапурны; ее четкий силуэт прорисовывался в отступающей тьме. Пендергаст подождал на мощенном булыжником дворе, пока безмолвный монах приведет его лошадь. Студеный предрассветный воздух отяжелел от росы и запаха диких роз. Перебросив через холку лошади вьюки, Пендергаст проверил седло, поправил стремена.
   Констанс молча наблюдала за последними приготовлениями опекуна. На ней было монашеское одеяние цвета выцветшего шафрана, и если бы не прекрасные черты и россыпь каштановых волос, она вполне могла бы сойти за монаха.
   – Мне жаль покидать тебя так скоро, Констанс. Но я должен отыскать след преступника до холодов.
   – Они действительно не имеют представления, что это за вещь?
   Пендергаст покачал головой:
   – Кроме формы и размеров – ничего.
   – Тьма… – пробормотала девушка и озабоченно посмотрела на опекуна: – Как долго ты будешь отсутствовать?
   – Трудная часть работы уже сделана. Я знаю имя вора и знаю, как он выглядит. Теперь лишь осталось к нему подобраться. Поиск и возвращение артефакта займут, вероятно, неделю, самое большее, две. Поручение простое. Через две недели твоя учеба будет окончена, и ты сможешь вновь присоединиться ко мне, чтобы завершить наше путешествие по Европе.
   – Будь осторожен, Алоизий.
   Пендергаст слегка улыбнулся:
   – Возможно, это человек весьма сомнительных моральных принципов, но он не убийца и не станет на меня нападать. Риск минимален. Преступление несложное, правда с одним непонятным, осложняющим аспектом: почему он взял именно Агозиен и не тронул сокровища? Как я понял, раньше похититель не испытывал интереса к тибетским древностям. Это дает основания предположить, что Агозиен – нечто необычайно важное и ценное. Без преувеличения, вещь поистине исключительная.
   Констанс кивнула:
   – У тебя есть для меня какие-то поручения?
   – Отдыхай. Медитируй. Закончи свой начальный курс обучения. – Он помолчал. – Я не очень-то верю, будто никто здесь не знает, что такое Агозиен, – кто-то наверняка полюбопытствовал. Это нормальное свойство человеческой натуры, даже здесь, среди монахов. Мне бы очень помогло, если бы я знал, что это за штука.
   – Разведаю по мере возможности.
   – Превосходно. Я знаю, что могу рассчитывать на твою осмотрительность. – Пендергаст помедлил в нерешительности, потом взглянул ей прямо в глаза: – Констанс, есть одна вещь, о которой мне необходимо тебя попросить.
   Увидев выражение его лица, она широко раскрыла глаза от удивления, но сумела справиться с собой.
   – Да?
   – Ты никогда не говорила о своей поездке в Февершем. В какой-то момент тебе может захотеться поговорить об этом. Когда снова присоединишься ко мне… и если будешь готова… – В его голосе опять прозвучали несвойственные ему смущение и замешательство.
   Констанс отвернулась.
   – Вот уже несколько недель, – продолжал он, – мы не говорили о происшедшем. Но рано или поздно…
   Девушка резко повернулась.
   – Нет! – почти крикнула она. – Нет! – Потом взяла себя в руки. – Я хочу, чтобы ты обещал мне кое-что. Никогда больше в моем присутствии не упоминай о нем… и о Февершеме.
   Пендергаст замер, внимательно глядя на Констанс. Оказывается, то, что причинил девушке его брат Диоген, подействовало на нее сильнее, чем он думал… Наконец он едва заметно кивнул:
   – Обещаю.
   Выпустив ее руки из своих, Пендергаст поцеловал воспитанницу в обе щеки, взял поводья и вскочил в седло. Пришпорив лошадь, он выехал в открытые монахом ворота и пустился галопом по извилистой тропе.

Глава 4

   В аскетической келье в недрах монастыря Гзалриг Чонгг сидела в позе лотоса Констанс Грин и с закрытыми глазами мысленно воспроизводила лежащий перед ней на подушке шелковый шнур, завязанный чрезвычайно сложным узлом. Позади нее, в тусклом свете, падающем из окна, сидел Цзеринг. Единственным признаком его присутствия было тихое бормотание по-тибетски. Констанс интенсивно изучала язык в течение восьми недель и, усвоив скромный лексический запас наряду с некоторыми оборотами и идиомами, выработала определенную беглость речи, хотя и с запинками.
   – Посмотри на узел мысленным взором, – негромким, гипнотизирующим голосом произнес учитель.
   Повинуясь желанию Констанс, образ, излучающий свет, начал вырисовываться примерно футах в четырех. То, что она сидела на голом холодном полу кельи со стенами, покрытыми селитрой, перестало быть существенным.
   – Сделай его ясным. Сделай устойчивым.
   Образ узла стал приобретать резкость, порой делаясь слегка расплывчатым, когда внимание рассеивалось, однако девушке все же удавалось вернуть четкость и яркость.
   – Твое сознание – озеро в полумраке, – говорил учитель. – Неподвижное, спокойное и ясное.
   Странное чувство одновременного присутствия и отсутствия в келье поглотило Констанс. Узел, который она выбрала для тренировки сознания, был средней сложности, завязан свыше трехсот лет назад великим учителем и назывался «двойная роза».
   – Увеличь изображение узла в твоем сознании.
   Балансировать между усилием и обычным ходом событий оказалось непросто. Если слишком сильно сосредоточиться на ясности и устойчивости изображения, образ разрушается и в сознание вторгаются посторонние мысли; если без ограничений воспринимать действительность, мысленный образ будто исчезает в тумане. Существовала идеальная точка равновесия, и постепенно – не очень быстро – девушка ее нашла.
   – Теперь смотри на образ узла, который создала в своем сознании. Рассмотри его со всех сторон: сверху, с боков.
   Мягко поблескивающие, переливающиеся извивы шелка оставались устойчивыми перед внутренним взором, принося тихую радость и ясность осознания, какую Констанс никогда раньше не испытывала. А потом голос учителя полностью исчез и остался только сам узел. Время исчезло. Пространство исчезло. Только узел.
   – Развяжи его.
   Это была самая трудная часть, требующая безукоризненной сосредоточенности, – суметь углядеть все петли узла, а затем мысленно их распутать.
   Она не знала, сколько прошло времени, – это могло быть десять секунд или десять часов.
   Кто-то легонько коснулся ее плеча, и Констанс открыла глаза. Перед ней стоял Цзеринг.
   – Как долго? – спросила она по-английски.
   – Пять часов.
   Девушка попыталась подняться, но ноги так онемели, что на них оказалось невозможно устоять. Учитель взял ее под руку, помогая сохранить равновесие.
   – Ты учишься хорошо. Только ни в коем случае не возгордись.
   – Спасибо.
   Они медленно пошли по древнему переходу, повернули за угол. Мерный звук вертящегося молитвенного колеса эхом разносился по каменному коридору.
   Еще один поворот. Констанс чувствовала себя свежей, живой, уверенной.
   – Что приводит в движение эти молитвенные колеса? Они никогда не останавливаются.
   – Под монастырем существует родник, из которого берет начало река Цангпо. Вода, проходя через мельничное колесо, приводит механизм в движение.
   – Умно придумано.
   Они прошли мимо множества скрипящих и дребезжащих медных колес, словно мимо выставки диковинных механизмов в Политехническом музее. Констанс будто наяву увидела за колесами лес движущихся медных стержней и деревянных приспособлений.
   Но вот колеса остались позади, учитель и ученица ступили во внешний коридор. Впереди виднелось одно из ритуальных зданий монастыря; квадратные опоры, словно багет, обрамляли вид на три огромные горы. Войдя внутрь, девушка с наслаждением вдохнула чистый высокогорный воздух. Цзеринг указал на сиденье, и Констанс послушалась. Монах сел рядом. В течение нескольких минут они молча смотрели вдаль, за темнеющие горы.
   – Медитация, которой ты учишься, очень мощная. Когда-нибудь может случиться, что ты откроешь глаза и обнаружишь узел… развязанным.
   Констанс ничего не ответила.
   – Некоторые могут воздействовать на физический мир силой чистого разума. Существует история о монахе, который очень долго вызывал в воображении розу, а когда он открыл глаза, на полу рядом с ним лежала роза. Это весьма опасно. При достаточном навыке и длительном медитировании некоторые люди могут создавать различные предметы, и не только розы. Это серьезное отклонение от буддийского учения, и не к этому надо стремиться.
   Констанс кивком выразила понимание, не веря ни единому слову.
   Губы Цзеринга растянулись в усмешку.
   – Ты полна скепсиса и не веришь на слово. Это очень хорошо. Но независимо от того, веришь или нет, с осторожностью выбирай образ, на который медитируешь.
   – Хорошо.
   – Помни. Хотя в нас есть много «демонов», большинство из них не являются злом. Они лишь ступеньки, от которых надо оттолкнуться, чтобы достичь просветления.
   Вновь последовало долгое молчание.
   – Ты хочешь что-то спросить?
   Констанс вспомнила прощальную просьбу Пендергаста:
   – Скажи, зачем существует внутренний монастырь?
   Цзеринг ответил не сразу:
   – Внутренний монастырь – старейший в Тибете, построен здесь, в отдаленных горах, группой странствующих монахов из Индии.
   – Он был создан для того, чтобы охранять Агозиен?
   Цзеринг внимательно посмотрел на нее:
   – Об этом не говорят.
   – Мой опекун уехал, чтобы найти его. По просьбе монастыря. Быть может, я тоже сумею оказать какую-то помощь.
   Старик отвернулся, отстраненность в его глазах не имела ничего общего с созерцанием пейзажа.
   – Агозиен был привезен сюда из Индии и спрятан в горах, где ему ничто не угрожало. Внутренний монастырь возвели, чтобы хранить и оберегать Агозиен. Позже вокруг внутреннего монастыря был построен внешний.
   – Есть кое-что, чего я не понимаю. Если Агозиен так опасен, почему его просто не уничтожили?
   Монах пребывал в молчании долгое время. Затем очень тихо произнес:
   – Потому что у него важное назначение в будущем.
   – Какое назначение?
   Но на сей раз учитель остался безмолвен.

Глава 5

   Яростно сигналя, водитель джипа обогнал нагруженный сверх меры грузовик, потом вслепую обошел другой автомобиль и, свернув в нескольких футах от края утеса, покатил вниз, к городу.
   – На железнодорожную станцию! – на мандаринском наречии приказал водителю Пендергаст.
   – Вэй, вэй, сянь шен!
   Джип, точно слаломист, лавировал между пешеходами, велосипедистами, повозками. На участке дороги с круговым движением водитель, визжа тормозами, приостановился в толчее машин, а потом вновь принялся настойчиво продираться вперед, непрестанно налегая на звуковой сигнал. Выхлопные газы и настоящая симфония клаксонов наполняли воздух. «Дворники» на лобовом стекле безостановочно ходили туда-сюда, полосами размазывая летящую грязь, потому что анемичного дождя не хватало на то, чтобы ее смывать.
   За участком кругового движения широкий проспект заканчивался приземистым строением серого бетона. Водитель резко затормозил перед постройкой.
   – Вокзал, – объявил он.
   Пендергаст вышел из машины и раскрыл зонтик. Пахло выхлопом высокосернистого топлива. Спецагент вошел в здание и двинулся сквозь плотную толпу, спотыкаясь о тюки и корзинки на колесах. Кто-то нес живых кур или уток, связанных за ноги, а кто-то даже катил перед собой старую проволочную магазинную тележку с жалобно повизгивающим поросенком. От шума, криков, ругани можно было оглохнуть.
   Ближе к дальнему концу давка уменьшилась, толпа поредела, и Пендергаст нашел то, что искал: слабо освещенный коридор, ведущий в административные помещения. Миновав полусонного охранника, он быстро зашагал по длинному коридору, поглядывая на надписи на дверях, и наконец остановился перед самой обшарпанной дверью. Подергав ручку, обнаружил, что дверь не заперта, и без стука вошел.
   За столом, заваленным бумагами, сидел китайский чиновник, маленький и толстый. На краю стола стоял видавший виды чайный сервиз с обколотыми грязными чашками. Пахло жареной пищей и соевым соусом.
   Чиновник вскочил на ноги, взбешенный нежданным вторжением.
   – Кто вы? – прорычал он по-английски.
   Пендергаст, скрестив на груди руки, надменно улыбнулся.
   – Что вы хотеть? Я звать охрану.
   Китаец потянулся к телефону, но Пендергаст быстро наклонился и придавил телефонную трубку к рычагу.
   – Ба, – тихо произнес он на мандаринском наречии. – Стоп.
   От подобного хамства лицо чиновника побагровело.
   – У меня есть несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответы. – Пендергаст по-прежнему говорил на холодном официальном мандаринском.
   Должный эффект тирада возымела: на лице китайца отразились возмущение, замешательство и мрачное предчувствие.
   – Вы меня оскорбляете! – наконец закричал он, тоже на мандаринском. – Вламываетесь в мой кабинет, трогаете мой телефон, выставляете требования! Кто вы такой, что можете вот так заявляться и вести себя как варвар?
   – Будьте любезны сесть на место, добрый господин, ведите себя тихо и слушайте. А не то, – Пендергаст перешел на оскорбительный разговорный диалект, – ближайшим поездом укатите отсюда с новым назначением в отдаленный форпост в Куньлуньских горах.
   Толстяк побагровел, но не произнес ни слова, а просто сел, выжидательно сложив на столе руки.
   Сел и Пендергаст. Вытащил свиток, который дал ему Тубтен, и развернул перед чиновником. Тот нехотя его взял.
   – Этот человек проезжал здесь два месяца назад. Его имя Джордан Эмброуз. Он вез деревянный ящик, очень старый. Джордан дал вам взятку, а взамен получил разрешение на вывоз. Я бы хотел видеть копию этого разрешения.
   Последовало долгое молчание. Затем чиновник положил портрет на стол.
   – Я не знаю, о чем вы говорите, – вызывающе бросил он. – Я не беру взяток. И в любом случае через эту станцию проходит множество народу. Невозможно запомнить всех.
   Пендергаст извлек из кармана плоскую бамбуковую коробочку, раскрыл ее и перевернул вверх дном, вытряхнув на стол аккуратную пачку свежих стоюаневых банкнот. Его собеседник оторопел и завороженно уставился на деньги, сглатывая слюну.
   – Вы должны вспомнить этого человека. Ящик был большой, полтора метра длиной, и явно очень старый. Мистер Эмброуз не смог бы вывезти его из страны без разрешения. А теперь, добрый господин, у вас есть выбор: поступиться принципами и взять деньги либо твердо держаться принципов и закончить карьеру в горах Куньлунь. Как вы, вероятно, догадались по моему выговору и беглости речи, я хоть и иностранец, но у меня очень важные связи в Китае.
   Чиновник вытер ладони носовым платком. Затем протянул руку, накрывая деньги, подгреб к себе, и пачка быстро скрылась в ящике стола. После чего собеседники обменялись рукопожатиями и вежливыми, формальными приветствиями, как если бы только сейчас встретились.
   Толстяк сел.
   – Не желает ли джентльмен чаю?
   Пендергаст бросил взгляд на замызганный чайный сервиз и улыбнулся:
   – Почту за честь, добрый господин.
   Китаец грубо позвал кого-то из задней комнаты. Тотчас оттуда, семеня, вышел чиновник более низкого ранга и забрал сервиз. Пять минут спустя он принес его обратно вместе с горячим чайником. Взяточник разлил чай по чашкам.
   – Я помню человека, о котором вы говорите. У него не было визы на пребывание в Китае, зато был с собой длинный ящик. Этот Джордан просил как въездную визу – без которой ему было бы не выехать, – так и разрешение на вывоз. Я снабдил его и тем и другим. Это обошлось ему… очень дорого.
   Чай оказался зеленым, и Пендергаст был приятно удивлен его качеством.
   – Он, конечно, говорил по-китайски. Рассказал совершенно невероятную историю о том, как пересек весь Непал и попал в Тибет.
   – А ящик? Джордан что-нибудь говорил о нем?
   – Сказал, что это антиквариат, который он купил в Тибете. Вы же знаете этих грязных тибетцев – родных детей продадут за несколько юаней. Тибетский автономный район завален старинными вещами.
   – Вы спрашивали, что в нем?
   – Сказал, ритуальный клинок пхур-бу.
   Чиновник полез в ящик стола, порылся в бумагах, выудил разрешение, подтолкнул к Пендергасту. Тот внимательно просмотрел документ.
   – Но ящик был заперт, и парень отказался его открыть. Это обошлось ему очень дорого – избежать проверки содержимого. – Бюрократ усмехнулся, обнажая потемневшие от чая зубы.
   – Как вы думаете, что там было?
   – Не имею представления. Героин, валюта, драгоценные камни… – Китаец развел руками.
   Пендергаст указал на бумагу:
   – Тут сказано, что он должен сесть на поезд до Чэнду, затем рейсом «Чайна эр» долететь до Пекина, с последующей пересадкой на самолет до Рима. Это правда?
   – Да. Я потребовал показать билет. Если бы он покинул Китай каким-то иным способом, была бы угроза, что его остановят. Разрешение дано только на маршрут Цян – Чэнду – Пекин – Рим. Так что я уверен: именно этим путем он и проследовал. Конечно, по прибытии в Рим… – Толстяк опять развел руками.
   Пендергаст записал себе информацию о маршруте.
   – Как он держался? Нервничал?
   Бюрократ на мгновение задумался.
   – Нет. Это казалось очень странным. Он был… в приподнятом настроении. Был разговорчив. Почти сиял.
   Пендергаст встал.
   – Премного благодарен вам за чай, сянь шен.
   – И я благодарю вас, добрейший господин, – поклонился чиновник.
   Час спустя Пендергаст входил в вагон первого класса Великого Транскитайского экспресса, направляющегося в Чэнду.

Глава 6

   И потому ровно в двенадцать – точь-в-точь как делала уже три ночи подряд – она откинула грубую ячью шкуру, служившую ей одеялом, и села на постели. Единственным звуком был отдаленный стон ветра в наружных залах монастыря. Девушка встала и облачилась в длинное монашеское одеяние. В келье стоял жгучий холод. Констанс подошла к крохотному оконцу без стекла, откинула деревянный ставень, и в келью ворвался порыв ветра. Окно открывалось прямо во тьму, на единственную звезду, мерцающую высоко в черных бархатных небесах.
   Констанс закрыла окно и подошла к двери, а там помедлила, прислушиваясь. Все было тихо. Констанс открыла дверь, выскользнула наружу и, миновав молитвенные колеса, неустанно скрипящие хвалу небесам, ступила в коридор, уходивший глубоко в сонмище комнат. Девушка искала келью замурованного отшельника, охраняющего вход во внутренний монастырь. Хотя Пендергаст описал ее приблизительное местонахождение, монастырский комплекс был так обширен, а коридоры так похожи на лабиринт, что обнаружить нужное место оказалось почти невозможным.
   Но в эту ночь, после многих поворотов, она наконец нашла гладкий камень, отмечающий внешнюю стену нужной кельи. Кирпич оказался на своем месте, края его были обтесаны и отшлифованы, оттого что камень передвигали великое множество раз. Констанс постучала по нему и подождала. Прошли минуты, а затем кирпич чуть-чуть шевельнулся, совсем немного; послышался негромкий скребущий звук, и камень начал поворачиваться. Изнутри появились костлявые пальцы, похожие на длинных белых червей. Они ухватили край камня и повернули кирпич вокруг своей оси таким образом, что в темной стене образовалось небольшое отверстие.
   Констанс заранее наметила, что скажет по-тибетски, и потому сейчас низко наклонилась к отверстию и зашептала:
   – Позвольте мне пройти во внутренний монастырь.
   Быстро приложив к отверстию ухо, она услышала слабый, едва различимый шепот, похожий на шорох насекомого. Девушка напрягла слух и разобрала:
   – Ты знаешь, что это запрещено?
   Но, даже не успев ответить, услышала царапающий звук, и кусок стены рядом с кельей начал сдвигаться, открывая старый темный коридор. Отшельник застал Констанс врасплох, не дождавшись ее тщательно составленного объяснения.
   Она встала на колени, воскурила благовоние в виде свечи, затем ступила внутрь. Стена закрылась. Впереди простирался мрачный коридор, в котором пахло затхлостью, сырым камнем и приторными ароматическими курениями.
   Подняв повыше свечу, Констанс сделала шаг вперед. На стенах коридора виднелись едва различимые фрески с будоражащими сознание образами странных божеств и пляшущих демонов.
   Внутренний монастырь, как поняла девушка, населяло когда-то гораздо больше монахов, чем теперь. Был он огромным, холодным и пустым. Не имея четкого представления о том, что надо делать – кроме указаний найти монаха, о котором говорил Пендергаст, и расспросить подробнее, – Констанс сделала несколько поворотов, минуя большие пустые комнаты. Стены здесь были расписаны едва различимыми тханками и мандалами, почти стертыми временем. В одной из комнат, перед старинной бронзовой статуей Будды, покрытой патиной, оплывала одинокая забытая свеча.
   Девушка еще раз повернула за угол и вдруг остановилась. Перед ней стоял монах, высокий и костлявый, в потрепанном одеянии; ввалившиеся глаза смотрели со странной, почти свирепой силой. Констанс не побоялась встретиться с ним взглядом, но буддист ничего не сказал. Даже не шелохнулся.
   Когда девушка откинула капюшон и каштановые волосы рассыпались по плечам, глаза монаха расширились, но лишь самую малость. Он по-прежнему молчал.
   – Приветствую, – по-тибетски произнесла Констанс.
   Отшельник чуть наклонил голову. Его большие глаза продолжали сверлить гостью.
   – Агозиен, – вымолвила она.
   Никакой реакции.
   – Я пришла спросить, что такое Агозиен. – Констанс говорила запинаясь, ее тибетский пока оставлял желать лучшего.
   – Почему ты здесь, маленький монах? – тихо спросил затворник.
   – Что такое Агозиен? – с нажимом повторила девушка.
   Монах закрыл глаза.
   – Твой ум – водоворот волнения, малыш.
   – Мне надо знать.
   – Надо, – повторил он.
   – В чем суть Агозиена?
   Отшельник открыл глаза, повернулся и зашагал прочь. В следующий миг Констанс последовала за ним.
   Монах повел ее по многочисленным узким переходам с замысловатыми поворотами, вверх и вниз по лестницам, через грубо высеченные в скале туннели и покрытые росписью длинные коридоры. Наконец проводник остановился у дверного проема, занавешенного обтрепанным оранжевым шелком. Затворник отодвинул его в сторону, и молодая послушница с удивлением увидела трех монахов, которые разместились на каменных скамьях, словно на заседании совета. Перед золоченой статуей сидящего Будды стояли в ряд горящие свечи.
   Один из монахов поднялся.
   – Пожалуйста, входи, – произнес он на удивительно беглом и правильном английском.
   Констанс поклонилась. Неужели ее ожидали? Это казалось невероятным. И тем не менее иного логического объяснения не было.
   – Я прохожу обучение у ламы Цзеринга, – представилась девушка, благодарная за то, что может перейти на родной английский.
   Монах кивнул.
   – И хочу узнать про Агозиен.
   Обитатель внутреннего монастыря повернулся к остальным, и они заговорили по-тибетски. Констанс пыталась ухватить нить беседы, но голоса звучали слишком тихо. Наконец переводчик повернулся к ней:
   – Лама Тубтен рассказал тому детективу все, что мы знали.
   – Простите, но я вам не верю.
   Похоже, буддист был захвачен врасплох ее прямотой, но быстро оправился:
   – Почему ты так говоришь, дитя?
   В комнате стоял пронизывающий холод, Констанс вздрогнула и плотнее закуталась в балахон.
   – Вы можете не знать, что представляет собой Агозиен, но вы знаете его назначение. Его будущее назначение.
   – Еще не настала пора это открыть. Агозиен у нас забрали.
   – Вы имеете в виду, забрали преждевременно?
   Монах сокрушенно покачал головой:
   – Мы были его хранителями. Крайне важно, чтобы священный предмет был возвращен, прежде чем… – Он умолк.
   – Прежде чем что?
   Но мудрец только качал головой. В тусклом освещении черты его лица, наполненные тревогой, выглядели изможденными и застывшими.
   – Вы должны мне сказать, – с нажимом продолжала девушка. – Это поможет Пендергасту определить местонахождение артефакта. Я не выдам тайну никому, кроме него.
   – Давайте закроем глаза и помедитируем, – предложил собеседник. – Давайте медитировать и возносить молитвы о его скором и благополучном возвращении.
   Констанс нервно сглотнула, пытаясь успокоиться. Верно, сейчас она вела себя слишком эмоционально. Ее поведение, бесспорно, шокировало монахов. Но она дала Алоизию обещание и должна его выполнить.
   Монах начал бормотать нараспев, остальные подхватили. Странные, жужжащие, без конца повторяющиеся звуки наполнили сознание Констанс, и весь ее гнев, отчаянное желание знать больше как будто вытекли из нее, словно вода из пробитого сосуда. Сильное желание исполнить просьбу Пендергаста поблекло, куда-то исчезло. Ум сделался бдительным, ясным, почти спокойным.
   Пение прекратилось, и она медленно открыла глаза.
   – Ты по-прежнему жаждешь ответа на свой вопрос?
   Наступило долгое молчание. Констанс вспомнила один из уроков – учение о желании – и склонила голову.
   – Нет, – солгала девушка, нуждаясь в информации больше, чем когда-либо.
   Монах улыбнулся:
   – Нужно многому научиться, маленький монах. Мы прекрасно понимаем, что тебе необходимы эти сведения и что они будут полезны. Но для тебя лично нехорошо, что ты так их жаждешь. Это знание крайне опасно. Оно способно разрушить не только твою жизнь, но и твою душу. Оно может навсегда отгородить тебя от просветления.
   Констанс подняла глаза.
   – Оно мне необходимо.
   – Мы не знаем, что такое Агозиен. Не знаем, как он попал в Индию. Не знаем, кто его создал. Но мы знаем, зачем он был создан.
   Констанс ждала.
   – Он был создан, чтобы навлечь на мир грозное отмщение.
   – Отмщение? Что за отмщение?
   – Чтобы очистить землю.
   По необъяснимой причине девушка почувствовала, что не хочет, чтобы монах продолжал. Она с трудом выдавила:
   – Очистить… как?
   Тревожное выражение на лице собеседника обернулось почти горестным.
   – Мне очень жаль обременять тебя этим тяжелым знанием. Когда земля погрязнет в эгоизме, алчности, насилии и зле, Агозиен очистит ее от человеческого бремени.
   Констанс судорожно сглотнула.
   – Я не вполне понимаю.
   – Полностью очистит землю от человеческого бремени, – очень тихо повторил монах. – Чтобы можно было начать все заново.

Глава 7

   С кожаным чемоданчиком в руке Алоизий Пендергаст сошел с борта венецианского речного трамвайчика – вапоретто – у Ка д’Оро[15] и огляделся. Стоял теплый летний день, солнце играло в водах Гранд-Канала, сверкало на замысловатых мраморных фасадах многочисленных палаццо.
   Сверившись с маленьким листком бумаги, он зашагал по набережной к северо-востоку, к церкви Иезуитов, и вскоре, оставив позади шум и суету, углубился в тенистую прохладу боковых улочек позади дворцов, выстроившихся вдоль Гранд-Канала. Из ближайшего ресторанчика лилась ритмичная музыка, по небольшому каналу маневрировала маленькая моторка, чуть подальше волны плескались о мосты из мрамора и травертина. Из окна дома на набережной высунулся мужчина и что-то крикнул через канал женщине, та засмеялась в ответ.
   Еще несколько поворотов – и Пендергаст оказался у двери со стертой бронзовой кнопкой. На табличке скромно значилось: «Доктор Адриано Морин». Спецагент нажал один раз, подождал и через некоторое время, услышав скрип открываемого окна, поднял голову. На него смотрела незнакомая женщина.
   – Что вы хотите? – спросила она по-итальянски.
   – У меня назначена встреча с Dottore[16]. Мое имя Пендергаст.
   Женщина в окне исчезла, и через секунду дверь отворилась.
   – Входите.
   Пендергаст вошел в маленький вестибюль с обитыми красным шелковым штофом стенами и полом из черных и белых мраморных квадратов. Комнату украшали разнообразные утонченные произведения азиатского искусства: древняя голова кхмера из Камбоджи; тибетский дорже из сплошного куска золота, инкрустированный бирюзой; несколько старых тханок; украшенный цветными рисунками манускрипт эпохи Великих Моголов в стеклянном футляре; голова Будды из слоновой кости.
   – Пожалуйста, присаживайтесь, – сказала женщина, занимая место за маленькой конторкой.
   Пендергаст сел, положил кейс на колени и стал ждать. Он знал, что доктор Морин – один из наиболее известных в Европе скупщиков антиквариата сомнительного происхождения. По сути, высокого уровня делец «черного рынка», один из многих, кто принимал краденые древности из азиатских стран, снабжал их липовыми документами, а затем легально продавал музеям и коллекционерам, которые предпочитали не задавать лишних вопросов.
   В следующую минуту в дверях появился сам доктор Морин – аккуратный элегантный господин с изящно отполированными ногтями, маленькими ступнями, в прекрасной итальянской обуви и с тщательно ухоженной бородкой.
   – Мистер Пендергаст? Очень приятно.
   Мужчины обменялись рукопожатиями.
   – Прошу вас, пойдемте со мной.
   Пендергаст последовал за антикваром в длинный salone[17], готические окна которого выходили на Гранд-Канал. Как и приемная, он был заполнен образцами азиатского искусства. Морин указал гостю на кресло, оба сели. Хозяин достал из кармана золотой портсигар, щелчком открыл и предложил Пендергасту.
   – Нет, благодарю вас.
   – Не возражаете, если я закурю?
   – Конечно нет.
   Морин вытащил сигарету и элегантно закинул ногу на ногу.
   – Итак, мистер Пендергаст, чем могу быть полезен?
   – У вас прелестная коллекция, доктор Морин.
   Морин улыбнулся, обвел рукой комнату:
   – Я продаю только в частные руки. Мы, как видите, не открыты для всеобщего обозрения. Как давно вы занимаетесь коллекционированием? Мне прежде не попадалось ваше имя, а я могу похвастаться, что знаю почти всех в этой области.
   – Я не коллекционер.
   Рука Морина застыла с зажигалкой, поднесенной к сигарете.
   – Не коллекционер? Должно быть, я вас не так понял, когда вы говорили со мной по телефону.
   – Вы поняли правильно. Я солгал.
   Теперь рука с сигаретой замерла надолго, дым тонкой струйкой вился в воздухе.
   – Прошу прощения?
   – На самом деле я детектив. Веду частное расследование, разыскиваю пропавший предмет.
   Казалось, самый воздух в комнате застыл.
   – Поскольку вы признаете, что находитесь здесь не по указанному делу, – спокойно проговорил Морин, – и поскольку добились доступа обманным путем, боюсь, наш разговор окончен. – Он встал. – Всего хорошего, мистер Пендергаст. Лавиния вас проводит.
   Хозяин повернулся, чтобы покинуть комнату, и Пендергаст произнес ему в спину:
   – Кстати, вон та кхмерская статуэтка в углу – из Бантей Кхмара. Украдена всего два месяца назад.
   Морин остановился на полпути к двери.
   – Вы ошибаетесь. Она происходит из старой швейцарской коллекции. У меня имеются два документа, подтверждающие это. Так же как и на все предметы моей коллекции.
   – А у меня есть фотография этого предмета на месте, в храмовой стене.
   – Лавиния! – позвал Морин. – Пожалуйста, позвоните в полицию и скажите им, что у меня в доме нежелательное лицо, которое отказывается уходить.
   – А вон то изображение Шри Чакрасамвары и Ваджраварахи из Непала было вывезено по фальшивому разрешению. Ничто подобное не могло бы покинуть Непал легально.
   – Мы подождем полицию или вы уйдете добровольно?
   Пендергаст бросил взгляд на часы.
   – Буду счастлив подождать. – Он похлопал по кейсу. – У меня здесь достаточно документов, чтобы загрузить Интерпол на долгие годы.
   – У вас ничего нет. Все мои шедевры легальны, тщательно проверенного происхождения.
   – Как вон та жертвенная чаша из черепа, оправленная в золото и серебро? Она легальна… потому что это современная копия. Или вы пытаетесь выдать ее за оригинал?
   Повисло молчание. Через высокие окна лился волшебный венецианский свет, наполняя изумительную комнату золотым сиянием.
   – Когда придет полиция, я велю вас арестовать, – произнес наконец Морин.
   – Да, и они, бесспорно, конфискуют содержимое моего кейса, которое найдут крайне интересным.
   – Вы шантажист.
   – Шантажист? Я ничего для себя не прошу. Я просто излагаю факты. К примеру, вон тот бог Вишну с женами, якобы эпохи династии Палов, тоже подделка. Будь он подлинным, принес бы вам небольшое состояние. Как жаль, что вы не можете его продать.
   – Какого дьявола вы хотите?
   – Абсолютно ничего.
   – Приходите сюда, лжете, угрожаете мне в собственном доме – и при этом ничего не хотите? Будет вам, Пендергаст. Вы подозреваете, что один из этих экспонатов украден? Если так, почему бы нам не обсудить это как джентльменам?
   – Я сомневаюсь, что украденный предмет, который я ищу, находится в вашей коллекции.
   Антиквар отер лоб шелковым платком.
   – Несомненно, вы явились ко мне, имея целью какую-то просьбу!
   – Например?
   – Понятия не имею! – взвился доктор. – Вы хотите денег? Подарок? Все чего-то хотят! Выкладывайте!
   – Э… ну… – неуверенно произнес Пендергаст. – Коль скоро вы настаиваете, у меня есть маленький тибетский портрет, и мне хочется, чтобы вы на него взглянули.
   Морин стремительно обернулся, роняя пепел с сигареты.
   – Ради бога, и это все? Я взгляну на ваш проклятый портрет. К чему были все эти угрозы?
   – Так приятно это слышать. Я опасался, вдруг вы не станете сотрудничать.
   – Сказал же, я сотрудничаю!
   – Прекрасно.
   Пендергаст вытащил портрет, данный Тубтеном, и протянул Морину. Тот развернул пергамент, рывком раскрыл очки, надел их и стал изучать изображение. Через некоторое время он стянул очки и вернул свиток Пендергасту.
   – Современный. Никакой ценности.
   – Я здесь не для оценки. Вглядитесь в лицо на портрете. Этот человек к вам наведывался?
   Морин помедлил в нерешительности, снова взял изображение и рассмотрел уже более тщательно. На лице его отразилось удивление.
   – Знаете, да… действительно, я узнаю этого человека. Кто вообще нарисовал этот портрет? Он выполнен совершенно в стиле тханки.
   – Тот человек хотел что-то продать?
   Морин помялся.
   – Вы ведь не работаете на пару с этим… субъектом, верно?
   – Нет, всего лишь разыскиваю. А также предмет, который он украл.
   – Я отослал его прочь вместе с этим предметом.
   – Когда он приходил?
   Морин встал, сверился с большим ежедневником.
   – Два дня назад, в два часа. При нем был какой-то ящик. Парень сказал, будто слышал, что я занимаюсь тибетскими древностями.
   – Хотел продать?
   – Нет. Это была страннейшая история. Ваш молодчик даже не пожелал открыть ящик и называл предмет Агозиеном. Этого термина я никогда не слышал, а ведь знаю о тибетском искусстве все. Я бы должен был вышвырнуть этого типа за дверь немедленно, но ящик был подлинным и очень-очень старым. Сам по себе он уже достаточная ценность, покрытый архаичными тибетскими письменами, которые можно отнести к десятому веку или даже раньше. Я бы хотел иметь этот ящик и очень любопытствовал, что там внутри. Но странный субъект не продавал, а желал войти со мной в какое-то партнерство. Ему было нужно субсидирование, как он сказал. Чтобы создать некую непонятную передвижную выставку предмета из ящика, который, по его утверждению, потрясет мир. Мне кажется, этот тип даже употребил слово «преобразит». Притом категорически отказался показать вещь, пока я не соглашусь на его условия. Естественно, я счел весь этот проект абсурдным.
   – Как он отреагировал?
   – Я пытался уговорить его открыть ящик. Вы бы видели! Он принялся мне угрожать, мистер Пендергаст! Какой-то сумасшедший.
   Пендергаст задумчиво кивнул.
   – Почему вы так думаете?
   – Он смеялся как помешанный, говорил, что я упускаю главную возможность своей жизни. Сказал, что отвезет его в Лондон, где знает одного коллекционера.
   – Главную возможность вашей жизни? Вы понимаете, что он имел в виду?
   – Так, бормотал всякую чепуху насчет изменения мира. Pazzesco[18].
   – Вы не знаете, к какому коллекционеру он собирался отправиться в Лондоне?
   – Не назвал имени. Но я знаю большинство из них. – Доктор быстро написал что-то на листке бумаги и вручил его Пендергасту. – Вот несколько имен, с которых можно начать.
   – Почему он пришел именно к вам? – спросил Пендергаст.
   Морин развел руками:
   – Почему вы пришли ко мне, мистер Пендергаст? Я первый дилер по азиатским древностям в Италии.
   – Да, это правда. У вас лучшие произведения, потому что нет никого более неразборчивого в средствах.
   – Вот вам и ответ, – не без гордости подвел черту Морин.
   Несколько раз настойчиво пропел дверной звонок, потом раздались удары в дверь.
   – Полиция! – донесся приглушенный голос.
   – Лавиния! – крикнул Морин. – Пожалуйста, отошлите полицию с моими благодарностями. Нежелательный гость обезврежен. – Антиквар опять повернулся к Пендергасту: – Я удовлетворил ваше любопытство?
   – Да, спасибо.
   – Надеюсь, те документы из вашего кейса не попадут в чужие руки?
   Пендергаст щелкнул замками и открыл чемоданчик. Оттуда вывалилась пачка старых газет.
   Морин посмотрел на собеседника, лицо его начало наливаться краской, но неожиданно расплылось в улыбке.
   – Вы так же неразборчивы в средствах, как и я.
   – Клин клином.
   – Ведь все это выдумка, не правда ли?
   Пендергаст захлопнул кейс.
   – Да… кроме комментария по поводу Вишну с женами. Но я уверен: вы найдете какого-нибудь богатого бизнесмена, который его купит и будет искренне им наслаждаться.
   – Спасибо. Я так и сделаю.
   Делец встал и проводил Пендергаста к двери.

Глава 8

   Недавний дождь прилизал улицы Кройдона, мрачного промышленного пригорода на южной окраине Лондона. В два часа ночи Алоизий Пендергаст стоял на углу Каиро-Нью-роуд и Тэмуорт-роуд. По шоссе А-23 с шумом мчались машины, по железной дороге Лондон – Саутгемптон пронесся поезд. На углу квартала высилась уродливая, в стиле семидесятых годов, гостиница; фасад из литого бетона был исчерчен полосами влаги и сажи. Пендергаст поправил шляпу, затянул галстук и, крепко сжав под мышкой охотничью сумку, приблизился к застекленному парадному входу. Нажал кнопку звонка, и через секунду дверь с жужжанием отворилась.
   Он вошел в освещенный вестибюль, пропахший луком и сигаретным дымом. Пол устилало усеянное пятнами синтетическое ковровое покрытие в сине-золотых тонах, а стены были оклеены моющимися золотыми обоями под ткань. Негромко играла инструментальная версия песни «Земляничные поляны навсегда», а за стойкой угрюмо ждал служащий с длинными волосами, слегка примятыми с одной стороны.
   – Номер, пожалуйста.
   Спецагент поднял воротник и постарался встать так, чтобы большая часть лица оставалась в тени. Говорил он грубовато-ворчливо, с мидлендским акцентом.
   – Ваше имя?
   – Краутер.
   Портье сунул карточку для заполнения, и Пендергаст вписал вымышленные имя и адрес.
   – Как предпочитаете платить?
   Пендергаст достал из кармана пачку фунтовых банкнот и заплатил наличными.
   Служащий бросил на него быстрый взгляд:
   – Багаж?
   – Чертова авиакомпания куда-то его задевала.
   Портье вручил новому постояльцу магнитную карточку-ключ и скрылся в задней комнате, явно отправившись досыпать. Пендергаст доехал на лифте до своего этажа – это был четвертый, – но выходить не стал. После того как двери закрылись, он, оставаясь в неподвижном лифте, открыл сумку, вынул маленькое устройство для считывания данных с магнитных полос и провел по нему карточкой. На маленьком жидкокристаллическом экране появилась цифровая информация. Пендергаст вбил другие цифры, вторично медленно провел карточкой по устройству и, убрав прибор обратно в сумку, нажал кнопку седьмого этажа.
   Двери раздвинулись, открывая взору холл, ярко освещенный лампами дневного света. Коридор оказался пуст; та же сине-золотая ковровая дорожка тянулась по всей его длине, по обеим сторонам шли двери. Специальный агент вышел из лифта, быстро подошел к номеру 714, остановился и прислушался. Внутри было тихо, свет погашен.
   Пендергаст вставил карточку в паз, автоматически включился зеленый свет, и дверь с негромким жужжанием отперлась. Он медленно растворил ее пошире и вошел, быстро закрыв за собой.
   При некотором везении он мог бы просто определить местонахождение ящика и выкрасть его, даже не будучи постояльцем, но ему было неспокойно. Предприняв небольшое расследование в отношении Джордана Эмброуза, Пендергаст выяснил, что похититель Агозиена был родом из Боулдера, штат Колорадо, происходил из семьи, относящейся к верхушке среднего класса; парень был опытным сноубордистом, альпинистом и горным велосипедистом, который бросил учебу в колледже, чтобы заняться восхождением на Семь вершин. На выполнение этой задачи – покорить величайший пик каждой из семи частей света – претендовали только две сотни человек в мире, и ее воплощение заняло у Эмброуза четыре года. После этого он сделался высокооплачиваемым профессиональным скалолазом и водил группы на Эверест, К-2[19] и Три Сестры[20]. В зимний период работал каскадером, выполняя экстремальные трюки на сноуборде для видеофильмов, а также подвизался в рекламных роликах. Экспедиция на Дхаулагири была хорошо организованной и профинансированной попыткой подняться по еще не освоенному западному склону горы. Один из последних эпохальных альпинистских проектов в мире, оставшихся невоплощенными. Там смельчаков поджидал умопомрачительный отвесный склон высотой двенадцать тысяч футов, из выветрившегося камня, подверженный осыпям и снежным лавинам, с сильными ветрами и температурными перепадами в пятьдесят – шестьдесят градусов ото дня к ночи. Тридцать два альпиниста уже погибли при подобной попытке, и группе Эмброуза суждено было добавить к этому списку еще пять жизней. Экспедиция не смогла подняться даже до середины.
   То, что парень выжил, уже было случаем исключительным. То, что добрался до монастыря, казалось чем-то близким к чуду.
   А все, что он сделал потом, после прихода в монастырь, не вписывалось в общую картину – начиная с кражи. Эмброуз не нуждался в деньгах и до нынешнего времени проявлял к ним мало интереса. Он также не был собирателем древностей и не интересовался буддизмом или какими-либо прочими духовными практиками. Просто честный интеллектуал, сосредоточенный – кто-то сказал бы «помешанный» – только на альпинизме.
   Зачем он украл Агозиен? Зачем возил его по всей Европе, не собираясь продавать, но стремясь организовать некое деловое товарищество? Что за цель была у этого «партнерства», которого добивался Эмброуз? Почему он отказывался демонстрировать предмет кому бы то ни было? И почему не сделал попыток связаться с семьями пяти погибших альпинистов, считавшихся его близкими друзьями? Подобное не согласуется с альпинистской этикой.
   Словом, все, что сделал Эмброуз после монастыря, оказалось просто нелогичным. И это сильно беспокоило Пендергаста.
   Спецагент миновал холл и вошел в затемненную комнату. В нос тотчас ударил ржавый запах крови, и в свете автомагистрали, сочащемся сквозь шторы, он увидел распростертое на полу безжизненное тело.
   Пендергаст почувствовал смятение и досаду. Простое решение проблемы, на которое еще оставалась надежда, теперь было недостижимо.
   Крепко придерживая на себе плащ и потуже натянув шляпу, Пендергаст рукой в перчатке щелкнул настенным выключателем.
   Это был Джордан Эмброуз.
   Досада Пендергаста усилилась, когда он увидел состояние тела. Незадачливый вор лежал на спине, широко раскинув руки, с открытым ртом, уставившись в потолок голубыми глазами. Маленькое пулевое отверстие в середине лба, со следами пороха и травматическими отметинами, свидетельствовало, что человек был застрелен в упор из пистолета двадцать второго калибра. Выходного отверстия не было: пуля застряла в черепе, видимо убив Эмброуза мгновенно. Но создавалось впечатление, что преступнику недостаточно было просто убить: он не отказал себе в удовольствии устроить бессмысленную кровавую оргию, вволю покуражившись над трупом. Мертвое тело было изрезано, исколото, иссечено в лапшу. Это свидетельствовало о ненормальном душевном состоянии и даже исключало из круга поиска обычного среднего убийцу.
   Пендергаст быстро обыскал комнату. Агозиен исчез.
   Спецагент вернулся к трупу. Одежда сильно пострадала во время расправы, но несколько частично вывернутых карманов говорили, что, прежде чем удариться в кровавое безумие, злодей обыскал тело. Стараясь как можно меньше прикасаться к убитому, Пендергаст вытащил из бокового кармана бумажник и просмотрел содержимое. Бумажник оказался полон наличности – иными словами, Эмброуза убили не из-за денег. Скорее, как догадывался Пендергаст, человека обыскали, дабы удостовериться, что он не оставил никаких записей о роковой встрече.
   Спецагент опустил бумажник в свою охотничью сумку, отступил на шаг и обвел взглядом комнату, ничего не пропуская. Повсюду остались кровавые отметины: пятна на ковре и кровати, брызги на чемодане.
   Эмброуз был одет в костюм с галстуком, как если бы ожидал важного гостя. Комната в порядке, кровать тщательно застелена, туалетные принадлежности аккуратно расставлены в ванной. На столе стояли початая бутылка шотландского виски и два почти полных стакана. Пендергаст исследовал конденсат на стаканах, окунул палец в напиток и попробовал на вкус, оценивая количество льда, который изначально присутствовал, а затем постепенно растаял. Основываясь на крепости виски и температуре стаканов, прикинул, что напитки разливались четыре-пять часов назад. Стаканы чисто вытерты – никаких отпечатков.
   И вновь его поразила несообразная двойственность действий убийцы.
   Пендергаст поставил сумку на кровать, извлек несколько пробирок и пинцетов и, опустившись на колени, взял образцы крови, кожной ткани и волос. Он сделал то же самое в ванной комнате, на случай если посетитель здесь побывал. Но визитер, похоже, был осторожен, и по-казенному чистый дешевый гостиничный номер оказался одним из самых непригодных мест для сбора вещественных доказательств. Тем не менее Пендергаст досконально проделал всю работу: обмел специальным порошком дверные ручки и другие поверхности на предмет выявления отпечатков, не обойдя вниманием даже нижнюю сторону столешницы из огнеупорной пластмассы. Но обнаружил лишь то, что каждая поверхность была педантично протерта до чистоты. Влажное пятно в углу у двери свидетельствовало, что неизвестный ставил туда зонт, с которого капала вода.
   Дождь начался в девять и закончился к одиннадцати.
   Пендергаст опять опустился на колени перед убитым и, ловко просунув руку без перчатки под костюм, измерил температуру тела, стараясь не испачкаться. Судя по температуре, по стаканам с виски, а также по времени дождя, смерть наступила около десяти часов.
   Очень осторожно Пендергаст перевернул тело. Ковер под ним был с ножевыми порезами – в тех местах, где нож убийцы прошел насквозь. Вытащив собственный нож, спецагент вырезал квадратик ковра, отогнул его и внимательно изучил отметины в досках пола, прозондировав их кончиком ножа. Они оказались на удивление глубокими.
   Пендергаст отошел к двери и напоследок еще раз окинул взглядом комнату. Больше ничего достойного внимания он не увидел. Общая картина произошедшего теперь стала ясна. Убийца прибыл на встречу около десяти; поставил зонт в углу, а мокрый плащ перекинул через спинку кресла. Эмброуз налил два скотча из бутылки, которую приобрел специально для этого случая; гость выхватил «магнум» двадцать второго калибра, приставил к голове Эмброуза и выстрелил. Затем обыскал тело и комнату, после чего совершенно варварски, с бессмысленной яростью исколол и изрезал труп, с полнейшим хладнокровием тщательно вытер все поверхности в комнате, забрал Агозиен и был таков.
   Поведение, нехарактерное для профессионального убийцы.
   Труп в отеле не обнаружат до расчетного времени следующего дня, а может, и дольше. У Пендергаста впереди была масса времени, чтобы к этому моменту оказаться далеко.
   Он выключил свет, вышел из номера и, спустившись на лифте в вестибюль, подошел к стойке портье и дважды резко нажал на звонок. После долгого ожидания из задней комнаты появился заспанный служащий, волосы которого были примяты пуще прежнего.
   – Проблемы?
   – Я друг Джордана Эмброуза, зарегистрированного в номере семьсот четырнадцать.
   Служащий поскреб костлявые ребра, проступающие сквозь рубашку.
   – И?..
   – Примерно в десять к нему приходили. Кто?
   – Такого я вряд ли забуду, – ответил портье. – Пришел около десяти, сказал, что у него назначена встреча с джентльменом из номера семьсот четырнадцать.
   – Как он выглядел?
   – Кровавая повязка на глазу, с какими-то бинтами, в шапке и плаще – на улице лило. Я не вглядывался, ни к чему мне это.
   – Рост?
   – Э… примерно средний.
   – Голос?
   Служащий пожал плечами:
   – Кажется, высокий. Американец, я думаю. Говорил негромко. Всего несколько слов.
   – Когда ушел?
   – Не видел, как он уходил. Был в задней комнате, занимался документацией.
   – Не просил вызвать ему такси?
   – Нет.
   – Опишите, во что он был одет.
   – Плащ, как ваш. Что на ногах, не видел.
   – Спасибо. Я выйду на несколько часов. Пожалуйста, вызовите мне такси из вашего гаража.
   Портье сделал телефонный звонок.
   – Просто позвоните, когда вернетесь, – бросил он через плечо, удаляясь обратно к своей «документации».
   Пендергаст вышел на улицу и стал ждать у входа. Через пять минут подъехало такси.
   – Куда ехать? – спросил водитель.
   Спецагент вынул стофунтовую банкноту:
   – Пока никуда. Могу я задать несколько вопросов?
   – Вы коп?
   – Нет. Частный детектив.
   – Настоящий Шерлок, а? – Таксист обернулся и взял деньги, его красное, налитое кровью лицо сияло от радостного волнения. – Спасибо.
   – Некто уехал отсюда примерно в четверть одиннадцатого сегодня вечером, вероятнее всего, в одном из ваших такси. Мне нужно найти водителя.
   – Ладно, будет сделано. – Таксист выдернул из кронштейна на приборной доске рацию и заговорил. Обмен репликами длился несколько минут, а затем водитель нажал кнопку и протянул микрофон на заднее сиденье. – Ваш парень на линии.
   Пендергаст взял микрофон.
   – Вы тот человек, который взял пассажира перед отелем «Бакингемшир гарденз» сегодня вечером, примерно в десять двадцать?
   – Он самый, – послышался скрипучий голос с сильным акцентом кокни.
   – Где вы? Могу я с вами встретиться?
   – Еду обратно из Саутгемптона по шоссе Эм-три.
   – Понятно. Не могли бы вы описать мне того клиента?
   – Сказать по правде, папаша, глаз у вашего мужика был не больно красивый. С повязкой, вроде как кровь шла; не особо хотелось приглядываться, скажу я вам.
   – Он что-нибудь вез с собой?
   – Большую длинную картонную коробку.
   – Акцент?
   – Американский. Южанин или вроде того.
   – Могла это быть переодетая женщина?
   Последовал скрипучий смешок.
   – При том что сейчас кругом полно гомиков… Может, и женщина.
   – Он не назвал свое имя? Или, может, расплачивался по кредитке?
   – Заплатил наличными и ни единого поганого слова за всю дорогу; только в самом начале сказал, куда ехать, – это было.
   – Куда вы его доставили?
   – В Саутгемптон. На причал.
   – На причал?
   – Точно, папаша. К «Британии».
   – К новому океанскому лайнеру компании «Северная звезда»?
   – Так точно.
   – Он собирался на нее сесть?
   – Скорее всего. Велел высадить у здания таможни, а в руке, похоже, был билет.
   – А не мог он быть членом экипажа?
   Еще один хриплый смешок.
   – Ни в жисть. Мы наездили на две сотни фунтов.
   – У него не было другого багажа, кроме той коробки?
   – Нет, сэр.
   – Не было ли в нем чего-то еще необычного?
   Водитель на минуту задумался:
   – От него шел чудной запах.
   – Запах?
   – Вроде как он работает на табачной фабрике, точно.
   Пендергаст помолчал несколько мгновений, обдумывая услышанное.
   – Вы, случайно, не знаете, когда «Британия» отплывает?
   – Я слыхал, вроде в полдень, с отливом.
   Пендергаст отдал микрофон обратно и некоторое время размышлял. И в этот момент зазвонил его сотовый.
   – Да?
   – Это Констанс.
   От удивления он чуть не подскочил.
   – Где ты?
   – Я в брюссельском аэропорту. Только что сошла с беспосадочного рейса из Гонконга. Алоизий, мне надо тебя увидеть. Есть очень важная информация.
   – Констанс, ты позвонила как раз вовремя. Слушай внимательно. Если доберешься до Хитроу за четыре часа, я подхвачу тебя в аэропорту. Сможешь за четыре часа и ни одной минутой больше? Иначе мне придется отправиться без тебя.
   – Сделаю все, что смогу. А что ты сказал насчет отправления? Что происходит?
   – Мы отправляемся в плавание.

Глава 9

   Пендергаст, расположившийся на заднем сиденье бок о бок с Констанс, бросил взгляд на часы.
   – Нам надо быть в саутгемптонских доках через пятнадцать минут.
   – Невозможно.
   – За это еще пятьдесят фунтов.
   – Деньги не заставят нас взлететь, сэр, – отозвался таксист.
   Тем не менее машина еще прибавила ходу и, визжа покрышками, преодолела съезд на шоссе А-335, ведущее к югу. Серые пригороды Винчестера быстро уступили место зелени. В мгновение ока мимо проскочили Комптон, Шофорд и Оттерборн.
   – Даже если успеем к отплытию, – проговорила наконец Констанс, – как мы попадем на борт? Я читала сегодня утром в «Монд», что все каюты были зарезервированы за несколько месяцев. Этот дебютный рейс называют самым престижным со времен «Титаника».
   Спецагент пожал плечами:
   – Довольно неудачное сравнение. Кстати, я уже позаботился о подходящем размещении. Тюдоровский номер люкс на корме судна. Там даже имеется третья спальня, которую мы сможем использовать под кабинет.
   – Как тебе это удалось?
   – Этот люкс заказали мистер и миссис Протеро из австралийского Перта. Они не отказались обменять этот номер – вместе с умеренной денежной компенсацией – на еще больший в следующем кругосветном круизе «Британии», который состоится ближайшей осенью. – Губы Пендергаста тронула легчайшая усмешка.
   Такси пулей пролетело транспортную развязку с автомагистралью М-27, затем начало снижать скорость, поскольку дорожное движение в сторону Саутгемптона сделалось плотнее. Проехали через тоскливую промзону, миновали ряды прилепившихся друг к другу кирпичных домиков на одну семью и въехали в лабиринт улиц в старом центре. Сделали левый поворот на Марш-лейн и тут же – правый, на Терминус-террас; большая машина виртуозно ныряла в малейший просвет в потоке транспорта. Тротуары полнились людьми, большинство держали в руках фото– и видеокамеры. Спереди раздавались оживленные крики, возгласы приветствий.
   – Расскажи мне, Констанс, что за открытие побудило тебя покинуть монастырь с такой поспешностью.
   – В двух словах. – Она понизила голос: – Я приняла твою просьбу близко к сердцу и проводила изыскания.
   Пендергаст, в свою очередь, тоже понизил голос:
   – А как это – проводить изыскания в тибетском монастыре?
   Констанс подавила мрачную усмешку:
   – Дерзко и бесцеремонно. Я пошла во внутренний монастырь и встретилась там с монахами.
   – Вот как.
   – Это был единственный способ. Но… как ни странно, похоже, меня ждали.
   – Продолжай.
   – Они оказались на редкость обходительны.
   – В самом деле?
   – Да, но я не очень понимаю почему. Монахи во внутреннем монастыре в самом деле не знают, что представляет собой этот артефакт и кто его создал. Лама Тубтен был прям и откровенен в этом отношении. Вещь привез из Индии некий святой праведник, для того чтобы спрятать и хранить в тайне высоко в Гималаях.
   – И?..
   Констанс помедлила.
   – Кое-что монахи от тебя утаили: им известно назначение Агозиена.
   – И в чем же оно состоит?
   – Как я поняла, это орудие возмездия миру. Чтобы очистить его – так они сказали.
   – Не намекнули, в какой форме будет происходить «возмездие» или «очищение»?
   – Сами не знают.
   – Когда это должно случиться?
   – Когда Земля погрязнет в себялюбии, алчности и пороке.
   – Как удачно, что миру в этом отношении ничто не грозит, – иронически заметил Пендергаст.
   – Монах, который вел со мной беседу, сказал, что осуществление возмездия не входило в их намерения и обязанности. Они были только хранителями этого предмета, обеспечивали его сохранность до срока.
   Спецагент на мгновение задумался:
   – Выходит, кто-то из братьев мог быть с этим не согласен.
   – Что ты имеешь в виду?
   Пендергаст повернулся к ней лицом, светлые глаза его заблестели.
   – Я бы предположил, что какой-то монах почувствовал, будто Земля созрела для очищения. И помог Джордану Эмброузу похитить Агозиен, дабы в конечном счете выпустить его в мир.
   – Что заставляет тебя так думать?
   – Это совершенно очевидно. Агозиен чрезвычайно хорошо охраняли. Я провел в монастыре больше года и даже не подозревал о его существовании. Как могло получиться, что случайный гость, альпинист, к тому же не проходящий в монастыре обучение, ухитрился найти его и похитить? Это могло произойти лишь в том случае, если один или более монахов попросту хотели, чтобы он был похищен. Лама Тубтен уверен: ни у кого из монахов этого предмета нет. Но это не означает, что кто-то из обитателей монастыря не помог постороннему лицу его добыть.
   – Но если артефакт настолько ужасен, как они утверждают, что за человек мог пожелать намеренно выпустить его на волю?
   – Интересный вопрос. Когда вернем Агозиен в монастырь, нам придется отыскать виновного монаха и расспросить его. – Пендергаст на минутку задумался. – Любопытно, почему монахи не уничтожили этот предмет. Не сожгли, например.
   – Это был последний вопрос, который я задала. Отшельники очень перепугались и сказали, что для них такое немыслимо.
   – Интересно. В любом случае, вернемся к делу. Наша первая задача – раздобыть список пассажиров и выяснить, кто и когда поднялся на борт.
   – Ты думаешь, убийца – пассажир?
   – Совершенно уверен. Весь экипаж и обслуживающий персонал обязаны были подняться на борт задолго до того времени, как был убит Эмброуз. Я считаю весьма красноречивым, что убийца замаскировался окровавленной повязкой.
   – Почему? Чтобы не быть уличенным в преступлении?
   – Вряд ли, направляясь в отель, он уже планировал совершить преступление. Нет, Констанс, убийца замаскировался еще до того, как узнал, что именно Эмброуз ему предложит. Скорее всего, это какая-то известная, узнаваемая личность, которая пожелала остаться инкогнито.
   Беседа внезапно прервалась, потому что такси подкатило к пристани Куин-док. Пендергаст стремительно выпрыгнул из машины, Констанс – за ним. Слева располагалось здание таможни и регистрации отбывающих; справа царило настоящее вавилонское столпотворение из зевак, провожающих, съемочных групп и представителей разнообразных СМИ. Все размахивали британскими флагами, разбрасывали конфетти и приветствовали отплывающих громкими возгласами. Ко всему прочему играл оркестр, внося свою лепту в эту какофонию.
   И над всем этим высилась «Британия». Казалось, она зрительно уменьшала не только причал, но и весь город; ее черные борта перерастали в белоснежную сияющую надстройку высотой более чем в дюжину палуб; сплошь бликующее стекло, балконы и декоративная облицовка из красного дерева. Это судно оказалось больше и величественнее, чем все, что Констанс могла себе вообразить, и его громадина нагнала на всю округу – улицу Платформ-роуд, Банановую верфь, прибрежный район Оушн-Виллидж с эспланадой – тень в буквальном смысле слова.
   Но тень эта двигалась. Ревели пароходные сирены. Портовые рабочие травили стальные тросы и убирали погрузочные краны. Высоко над головами провожающих сотни пассажиров стояли у палубных поручней или на бесчисленных балкончиках, фотографируя, бросая серпантин и взмахивая руками на прощание. С последним, сотрясшим небо и землю ревом сирены громадная «Британия» медленно, тяжеловесно и неумолимо начала выходить из дока.
   – Извините, приятель, – развел руками таксист. – Я сделал все, что мог, но…
   – Несите сумки! – перебил его Пендергаст и припустил сквозь толпу зевак к контрольно-пропускному пункту.
   Он лишь на мгновение остановился, чтобы показать полицейским свой значок, а затем вновь устремился вперед, мимо оркестра и операторов с камерами, туда, где на импровизированных подмостках, закрытых огромным флагом, стояла плотная группа официальных лиц и среди них – как сообразила Констанс – руководство пароходной компании «Северная звезда». Они уже собирались расходиться; мужчины в темных костюмах пожимали друг другу руки и начинали спускаться с помоста.
   Пендергаст преодолел толпу более мелких функционеров, обступивших помост, и выделил человека, стоявшего в самом его центре: дородного, осанистого джентльмена с тростью черного дерева и белой гвоздикой в петлице. Тот принимал поздравления от окружающих и был явно застигнут врасплох, когда Пендергаст втесался без приглашения в эту маленькую группу. Некоторое время человек слушал спецагента; на лице его отражалась смесь нетерпения и раздражения, затем он вдруг нахмурился и начал яростно трясти головой. Пендергаст продолжал настойчиво говорить, а господин с тростью весь подобрался и принялся жестикулировать, тыча пальцем то в теплоход, то в собеседника; лицо его при этом густо налилось краской. Вокруг стали тесниться телохранители, и оба на некоторое время пропали из виду.
   Констанс ожидала у такси, рядом с водителем. Он не побеспокоился достать багаж, что и неудивительно: громада «Британии» уже скользила вдоль пристани – пусть медленно, но все же постепенно набирая скорость. Теперь корабль не остановится до самого Нью-Йорка, после того как в течение семи дней и семи ночей будет бороздить океан.
   В это время раздался еще один пароходный гудок, и внезапно вокруг носовой части судна забурлили громадные водовороты. Констанс нахмурилась: ей показалось, что судно замедляет ход. Она бросила взгляд в сторону Пендергаста. Сейчас он снова был виден – стоял сбоку от человека с гвоздикой, который что-то говорил в мобильный телефон. Лицо осанистого джентльмена из багрового сделалось пурпурным.
   Констанс переключила внимание на судно. Да, это была не иллюзия: заработали носовые подруливающие устройства, и «Британия», кормой вперед, медленно поползла обратно в док. Оглушительные ликующие крики вдруг словно захлебнулись, толпа смотрела на океанский лайнер с нарастающим замешательством.
   – Чтоб я сдох! – пробормотал водитель и, обойдя вокруг машины, стал вытаскивать багаж.
   Пендергаст сделал знак Констанс встречать его у контрольно-пропускного пункта. Девушка начала продираться сквозь гудящую толпу, таксист – за ней. В самом доке рабочие спешно заново растягивали нижние кран-балки. Оркестр было примолк, затем вновь принялся энергично наяривать.
   Прозвучал еще один гудок, а тем временем напротив черного борта судна опять устанавливали сходни. Пендергаст увлек спутницу через пропускной пункт, и вместе они торопливо зашагали по причалу.
   – Спешить нет нужды, Констанс. – Пендергаст небрежно взял ее под руку, переходя на неторопливую, прогулочную походку. – Самая пора насладиться моментом: ведь мы удерживаем в ожидании величайший в мире океанский лайнер. Не говоря уже о четырех с лишним тысячах человек на борту.
   – Как тебе это удалось? – спросила она уже на мостках.
   – Мистер Эллиотт, генеральный директор «Северной звезды», – мой горячий поклонник.
   – В самом деле?
   – Ну, даже если он не был им десять минут назад, то сейчас определенно стал. Мы с этим джентльменом только недавно познакомились, а он уже разгорячился – еще как!
   – Но задержать отправление, заставить пассажирское судно вернуться в док…
   – Когда я объяснил, как важно для его выгоды разрешить нам ступить на борт и как невыгодно лично для него этого не сделать, мистер Эллиотт горячо пожелал оказать содействие. – Пендергаст посмотрел на громаду судна и опять усмехнулся: – Знаешь, Констанс, в данных обстоятельствах я, пожалуй, признаю этот вояж явлением положительным. Может, даже приятным.

Глава 10

   В самом деле, вопрос непростой.
   Работа Майлза состояла не только в том, чтобы знать имена и потребности всех пассажиров, но и общаться с ними. Постоянно. Его отсутствие за чьим-то столом даст пассажирам понять, что не особо их и ценят.
   А это было совсем не так.
   Но с другой стороны, что делать, если в списке пассажиров почти три тысячи имен, распределенных по восьми ресторанным залам и трем классам?
   Первым делом Майлз определился по поводу ресторана: это будет «Оскар», обеденный зал которого оформили в кинематографическом духе. То было эффектное помещение в стиле ар-деко, одна его стена представляла собой сплошной экран из венецианского хрусталя с водопадом позади, и вся эта конструкция еще подсвечивалась изнутри. Тут присутствовал искусственно созданный «белый шум» в виде шепота волн, создающий любопытный эффект мнимого понижения уровня прочего шума. Две другие стены были отделаны настоящим листовым золотом, а последняя представляла собой сплошное окно, выходящее в черноту океана. Не самый большой ресторан на судне – самым большим был «Королевский герб» с его роскошными тремя уровнями, – но самый щегольской по части декора.
   Да, пусть это будет «Оскар». И естественно, пассажиры второго класса. Пассажиров первого класса следовало избегать любой ценой; обычно это были кретины, которые вне зависимости от размеров своего состояния не умели скрыть варварской привычки обедать раньше семи.
   Следующим шел вопрос стола. Это, конечно, должен быть так называемый официальный стол – большой, за которым гости могли бы по-прежнему наблюдать старомодную традицию заблаговременного распределения мест, в результате чего за трапезой все окажутся перемешаны с незнакомцами, как в былые славные дни океанских лайнеров. Конечно же, официальные костюмы. Для большинства это означало просто черный галстук, но Майлз, очень щепетильный насчет подобных вещей, всегда надевал белый смокинг.
   Далее, ему придется самому отобрать гостей за свой столик. Как человек разборчивый, он имел много личных – по общему признанию, порочных – предрассудков. Список тех, с кем Майлз не желал иметь дел, был длинным. Возглавляли его во множестве генеральные директора и председатели правлений, а также все, кто так или иначе связан с фондовой биржей, ну и, конечно, техасцы, толстяки, дантисты и хирурги. Майлз предпочитал иной список, в который входили актрисы, титулованные аристократы, богатые наследницы, гости телевизионных ток-шоу, стюарды авиалиний, гангстеры и те, кого он называл «таинственными личностями», – люди, не поддающиеся точному определению, с интригующей деталью в облике, очень богатые, что называется, экстра-класса.
   После многочасового тасования имен пассажиров директор-распорядитель составил список людей, которых счел блистательной компанией для премьерного обеда. Разумеется, он будет комплектовать для себя стол на каждый вечер путешествия, но этот первый вечер – особенный. Этот обед должен запомниться. Образец изысканного времяпрепровождения и развлечения. А Майлз всегда нуждался в развлечениях, когда находился в рейсе, потому что – и это один из величайших его секретов – он так и не научился плавать и смертельно боялся открытого моря.
   И потому-то в зале «Оскара», отделанном листовым золотом, он появился с трепетом предвкушения, одетый в тысячедолларовый смокинг от «Хики-Фримен», приобретенный специально для этого путешествия. Директор круиза нарочно задержался в дверях, дабы взгляды всех присутствующих упали на его импозантную фигуру, облаченную в безупречно сшитый костюм, милостиво улыбнулся и направился к главному официальному столу.
   По мере прибытия гостей он любезно рассаживал их, с непременным рукопожатием, сердечными словами, подчеркнуто обходительно и церемонно. Последними прибыли две те самые «таинственные личности»: джентльмен по имени Алоизий Пендергаст и его «воспитанница»; это определение в сознании Майлза ассоциировалось с подборкой очаровательно-непристойных образов. Досье Пендергаста заинтересовало директора, потому что было начисто лишено информации, но этот парень ухитрился в последнюю минуту купить билет в тюдоровские покои – один из двойных люксов в кормовой части – за пятьдесят тысяч долларов. И это несмотря на то, что рейс был полностью распродан за месяцы вперед. Мало того, этот тип отсрочил отплытие почти на полчаса. Как ему это удалось?
   Весьма интригующе.
   Когда этот человек появился, Майлз посмотрел на него второй раз, уже более внимательно. То, что он увидел, ему понравилось. Человек отличался благородной изысканностью, аристократизмом и поразительной красотой. Лицо прекрасно очерчено, словно высечено из мрамора Праксителем, и вместе с тем ужасающе бледно, как если бы его обладатель выздоравливал после смертельной болезни. И тем не менее наличествовали и живость, и твердость в гибкой фигуре и серых глазах, которые выражали все, что угодно, кроме физической слабости. Одетый в великолепную визитку[21] с бутоньеркой в виде орхидеи, он двигался сквозь толпу с изяществом кошки, вышагивающей по накрытому столу между приборами.
   Но еще более яркой и удивительной, чем сам Пендергаст, оказалась его так называемая воспитанница. Бесспорно, красавица, но не в расхожем, современном смысле. Нет, ее красота была красотой прерафаэлитов[22], она напоминала пронзительный образ Прозерпины на знаменитом полотне Россетти, но только с прямыми, коротко подстриженными волосами. На ней было вечернее платье от Зака Позена, которым Майлз недавно восхищался в одной из галерей торговой аркады «Сент-Джеймс» на шестой палубе, – самое дорогое из всех, что там выставили. Интересно, что девушка решила приобрести платье для первого вечера здесь, на борту, вместо того чтобы выбрать что-то из собственного гардероба.
   Майлз быстро сделал в уме перерасчет мест и усадил Пендергаста сбоку от себя, а Констанс напротив. Миссис Дальберг отправилась по другую руку от Пендергаста; директор-распорядитель включил ее в список, потому что она развелась с двумя английскими лордами подряд, а потом вышла замуж за американского мясного магната, который умер через несколько месяцев после бракосочетания, сделав ее на сто миллионов богаче. Лихорадочное воображение Майлза особенно распалилось этим последним обстоятельством. Но когда он пристально рассмотрел миллионершу, то с разочарованием обнаружил, что она не похожа на вульгарную охотницу за состояниями, каковую он себе представлял.
   Директор определил места вокруг стола и остальным: франтоватому молодому английскому баронету с женой-француженкой; торговцу произведениями импрессионистской живописи; солистке группы «Пригородные газонокосильщики» и ее бойфренду; писателю Виктору Делакруа, весельчаку и кутиле, и еще нескольким гостям, которые, как рассчитывал хозяин стола, составят за обедом блестящую и занимательную компанию. Он хотел было включить сюда также кинозвезду Брэддока Уайли, прибывшего на премьеру своего нового фильма, но его актерская слава уже шла на убыль, поэтому распорядитель постановил, что может пригласить Уайли за свой стол и во второй вечер.
   Рассаживая гостей, Майлз ловко представлял их друг другу, чтобы избежать банальных официальных представлений после, когда все рассядутся. Вскоре приглашенные сидели на местах, и подоспело первое блюдо: блины а-ля Романофф. Некоторое время, пока официанты расставляли тарелки и разливали по бокалам вино, соседи перебрасывались ничего не значащими словами.
   Майлз сделал первый шаг, чтобы сломать лед общей скованности.
   – Мне кажется, я распознаю у вас нью-орлеанский акцент, мистер Пендергаст. – Он гордился своей способностью разговорить даже самого сдержанного собеседника.
   – Как вы прозорливы, – отозвался тот. – А я, со своей стороны, распознаю за вашим английским произношением выговор округи Фар-Рокауэй в Куинсе.
   Улыбка застыла на устах директора-распорядителя. Каким образом, черт возьми, этот человек мог узнать об этом?
   – Не удивляйтесь, мистер Майлз: в числе прочего я занимался изучением акцентов. При моей профессии нахожу это полезным.
   – Понимаю. – Чтобы скрыть замешательство, Майлз пригубил верначчу и постарался сменить тему: – Вы лингвист?
   В светло-серых глазах собеседника сверкнули веселые искорки.
   – Вовсе нет. Я занимаюсь расследованиями.
   Майлз во второй раз за обед удивился:
   – Как интересно! Вы имеете в виду, как Шерлок Холмс?
   – Что-то вроде этого.
   Довольно неприятная мысль промелькнула в голове у круизного директора.
   – А сейчас, здесь, тоже расследуете?
   – Браво, мистер Майлз!
   Кое-кто из сотрапезников уже начал прислушиваться, и директор-распорядитель не знал толком, что сказать. Его охватил приступ нервозности.
   – Ну что ж, – смешком он попытался свести все к шутке, – я знаю, кто и как это сделал: дворецкий в кладовке. Подсвечником.
   Когда остальные вежливо рассмеялись, он вновь постарался увести разговор от скользкой темы.
   – Мисс Грин, вы когда-нибудь видели картину «Прозерпина» Россетти?
   Девушка обратила на него взгляд, и Майлз почувствовал некоторое смятение. Было что-то странное в этих глазах.
   – Видела.
   – Мне определенно кажется, что вы напоминаете женщину с этого полотна.
   Гостья не отвела пристального взгляда:
   – Следует ли мне быть польщенной сравнением с возлюбленной владыки царства теней?
   Причудливый ответ, его сила и яркость, а также резонирующий голос, как на старых грампластинках, смутили Майлза, но он умел с честью выходить из любых превратностей беседы и ответ нашел мгновенно:
   – Плутон[23] влюбился в нее, потому что она была красива и полна жизни – точь-в-точь как вы.
   – И в результате похитил ее и утащил в ад, чтобы сделать своей женой.
   – Что ж, некоторым везет!
   Майлз окинул взглядом стол и получил за маленькую остроту одобрительный смешок. Даже мисс Грин улыбнулась, с облегчением отметил он.
   Заговорил торговец картинами Лайонел Брок:
   – Да-да, я хорошо знаю живопись. Насколько помню, эта картина находится в Галерее Тейт.
   – Именно. – Майлз с благодарностью повернулся к Броку.
   – Довольно заурядное произведение, как и все прерафаэлиты. Моделью послужила Джейн Моррис, жена лучшего друга Россетти. Работа над портретом явилась прелюдией к ее соблазнению.
   – Соблазнению… – повторила мисс Грин и устремила свои странные глаза на Майлза. – А вы когда-нибудь соблазняли, мистер Майлз? Положение директора-распорядителя на шикарном океанском лайнере, должно быть, прекрасная возможность для этого.
   – У меня свои маленькие секреты, – ответил Майлз с очередным легким смешком.
   Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз и, пожалуй, более дерзок, чем он привык слышать. Вряд ли когда-нибудь еще мисс Грин окажется за его столом.
   – «И от себя сама я далека, и прошлого мне здесь совсем не жаль…» – продекламировала она.
   За столом стало тихо.
   – Как красиво! – произнесла молчавшая до сих пор вдова мясного магната Эмили Дальберг, поразительно аристократичного вида женщина в вечернем платье, со старинными ювелирными украшениями, стройная и хорошо сохранившаяся для своего возраста. Майлз подумал, что она выглядит и говорит точь-в-точь как баронесса фон Шрёдер из мюзикла «Звуки музыки». – Кто написал это, моя дорогая?
   – Россетти, – ответила Констанс. – Это стихотворение, которое он написал о Прозерпине.
   Брок обратил на девушку серые глаза:
   – Вы историк искусств?
   – Нет, я педант и обскурантист.
   Брок рассмеялся.
   – Нахожу педантов и обскурантистов очаровательными, – проговорил он с улыбкой, подаваясь ближе к ней.
   – Вы тоже педант, доктор Брок?
   – Ну, я… – Он предпочел отшутиться: – Полагаю, кто-то может меня так назвать. Я взял с собой несколько экземпляров своей последней монографии о Караваджо. Отошлю копию в вашу каюту, тогда вы сами сможете решить.
   В этот момент в компании воцарилась тишина, потому что к столику подошел представительного вида человек с посеребренными сединой волосами, в форме морского офицера. Он был строен и подтянут, а из-под козырька фуражки поблескивали голубые глаза.
   – Рад приветствовать вас на борту «Британии», господа.
   Все присутствующие приветствовали его в ответ.
   – Как идут дела, Роджер?
   – Все просто замечательно, Гордон.
   – Разрешите представиться. – Новоприбывший одарил присутствующих обаятельной улыбкой. – Я Гордон Ле Сёр, первый помощник капитана «Британии». – У него оказался очаровательный ливерпульский выговор.
   Над столом пронесся негромкий гул голосов – гости поочередно представлялись.
   – Если у вас есть какие-то вопросы по поводу судна, я к вашим услугам. – Офицер снова улыбнулся. – Как вам обед?
   Все заверили, что обед превосходен.
   – Прекрасно! Мы будем хорошо заботиться о вас, обещаю.
   – Я вот хотела узнать… – заговорила миссис Дальберг. – Говорят, «Британия» – крупнейшее круизное судно в мире. Насколько она больше «Куин Мэри»?
   – Мы на пятнадцать тысяч тонн тяжелее, на тридцать футов длиннее, на десять процентов быстрее и вдвое красивее. Однако, миссис Дальберг, в одном вынужден вас поправить: «Британия» не круизное судно, а океанский лайнер.
   – Я не знала, что существует разница.
   – Еще какая! Целью круизного судна является круиз как таковой. А задача океанского лайнера – перевозить людей согласно расписанию. У «Британии» гораздо больше осадка и более остроконечный корпус, чем у круизного судна, и она способна развивать серьезную скорость – свыше тридцати узлов, что составляет более тридцати пяти сухопутных миль в час. Корпус должен быть гораздо крепче, чем у круизного судна, и иметь хорошие мореходные качества, с тем чтобы пересекать открытый океан при любой погоде. Видите ли, круизное судно будет уклоняться от шторма. Мы же не свернем и станем пробиваться через шторм.
   – В самом деле? – изумилась миссис Дальберг. – У нас есть вероятность столкнуться со штормом?
   – Если погодные сводки верны, непременно столкнемся, мадам. Где-нибудь в районе Большой Ньюфаундлендской банки. Но беспокоиться не о чем. – Ле Сёр ободряюще улыбнулся. – Вы получите огромное удовольствие.
   Первый помощник попрощался с присутствующими и направился к следующему столу, по соседству, который занимали шумные миллиардеры, владельцы интернет-компаний. Майлз был рад кратковременной тишине, воцарившейся среди этих громогласных ослов, пока первый помощник повторял перед ними свою рекламную речь.
   – Изысканнейший первый помощник капитана на всем флоте, – сказал Майлз. – Нам повезло, что он на нашем судне.
   Стандартные хвалебные слова, но, по мнению круизного директора, Ле Сёр действительно был славный парень. Не какой-нибудь заурядный среднестатистический первый помощник, кичливый и самодовольный, с комплексом обиды за то, что не сподобился стать капитаном.
   – Немного похож на седеющего Пола Маккартни, – заметил Лайонел Брок. – Случайно, не родственник?
   – Это все его ливерпульский акцент, – отозвался Майлз. – Вы не первый, кто сделал такое наблюдение. – Он подмигнул: – Только не говорите этого при нем: наш первый помощник, с сожалением должен отметить, не является битломаном.
   Подали главное блюдо, а вместе с ним другое вино, и оживленное журчание голосов за столом усилилось. Майлз держал ушки на макушке. Даже разговаривая, он параллельно умудрялся слышать и других беседующих. Весьма полезный навык при его профессии.
   Миссис Дальберг повернулась к Пендергасту:
   – Ваша воспитанница – примечательная молодая женщина.
   – Безусловно.
   – Где она училась?
   – Самоучка.
   До слуха Майлза донесся громкий взрыв смеха с соседнего стола. Хохотали Скотт Блэкберн, компьютерный вундеркинд, и два его льстивых приятеля со своими прихлебателями, все в гавайских рубашках, слаксах и сандалиях – вопиющее неуважение к принятым на судне правилам и этикету вечера. Круизный директор содрогнулся. Похоже, на каждом рейсе имелась по крайней мере одна группа богатых шумливых дельцов. Привлекают к себе слишком много внимания. Если верить их досье, Блэкберн и его компания уже побывали в винном туре по графству Бордо, где потратили миллионы долларов на немедленное создание собственных винных погребов. И, как часто бывает с миллиардерами, требовательными и эксцентричными, он настоял на том, чтобы ради семидневного путешествия заново отделали его просторную каюту, используя принадлежащие ему произведения искусства, антиквариат и мебель.
   Миссис Дальберг все разговаривала с Пендергастом:
   – И как получилось, что она стала вашей воспитанницей?
   Ответила сама Констанс:
   – Мой первый опекун, доктор Ленг, подобрал меня, когда я, брошенная сирота, скиталась по улицам Нью-Йорка.
   – Святой боже, я не знала, что такое случается в наше время.
   – Когда доктора Ленга убили, Алоизий, будучи его родственником, дал мне приют.
   Слово «убили» на мгновение тяжело повисло в воздухе.
   – Какая трагедия! – произнес Майлз. – Соболезную.
   – Да, это трагическая история, не правда ли, Алоизий?
   Директор-распорядитель уловил резкость в ее голосе. Что-то там было нечисто. Люди как айсберги: основная часть того, что в действительности с ними происходит, особенно что-то неприглядное, находится глубоко под водой.
   Миссис Дальберг тепло улыбнулась Пендергасту:
   – Я, кажется, слышала, что вы частный сыщик?
   «О нет, – подумал Майлз. – Только не все сначала!»
   – В настоящее время – да.
   – И что, вы сказали, вы сейчас расследуете?
   – Боюсь, я ничего такого не говорил.
   – Расследование? – встрепенулся торговец-искусствовед Брок.
   Он явно пропустил начало разговора.
   – До чего же интересно! – улыбнулась вдова и дотронулась до руки Пендергаста. – Я люблю тайны. Вы разгадываете тайны убийств, мистер Пендергаст?
   – Я никогда не читаю детективных романов. Нахожу их смехотворными.
   Миссис Дальберг рассмеялась:
   – А я их обожаю. И мне приходит в голову, мистер Пендергаст, что из «Британии» получилась бы прекрасная декорация для сцены убийства. – Она повернулась к хозяину стола: – А вы как думаете, мистер Майлз?
   – Убийство – это было бы восхитительно. При условии, что никто не пострадает.
   Острота заслужила свою порцию смеха, и круизный директор еще раз испытал гордость за свое умение поддерживать разговор там, где этого требуют правила этикета.
   Пендергаст чуть подался вперед.
   – Не могу обещать вам убийство во время путешествия, – вкрадчивым тоном произнес он, – но могу сообщить: здесь, на борту, присутствует убийца.

Глава 11

   «„Британия“ – грандиозное судно, построенное в старых добрых традициях, – информировал интеллигентный голос с правильным оксфордским произношением. – Впечатляют ее плавные широкие лестницы, просторные зоны общественного пользования. Здесь имеются два бальных зала, восемь ресторанов, три казино, пять плавательных бассейнов. Ее пассажирский список составляет две тысячи семьсот человек, численность экипажа тысяча шестьсот человек, а регистровая грузоподъемность сто шестьдесят пять тысяч тонн. С точки зрения удобства размещения пассажиров это самое вместительное судно для хождения в открытом море, а численное соотношение между экипажем и пассажирами несравнимо ни с одним другим роскошным пассажирским кораблем. „Британию“ отличают несколько уникальных особенностей, такие как восьмиэтажный Гранд-атриум, салон „Седона-Сан-спа“, первоклассные торговые пассажи „Риджент-стрит“ и „Сент-Джеймс“, театр „Белгрейвия“ на тысячу мест и подогреваемый бассейн в стиле римских бань, обнаруженных при раскопках Помпей. Лайнер может похвастать бальным залом из золота и хрусталя в стиле короля Георга Второго, крупнейшим из корабельных. Длина судна больше высоты Эмпайр-стейт-билдинг, а его сирена слышна на пятнадцать миль. В традициях „Титаника“ и других великих судов прошлого „Британия“ имеет огромное количество декоративных медных деталей внутри и снаружи, а на отделку интерьера пошло более двух тысяч кубометров деревянных отделочных панелей из тикового и красного дерева, порт-орфордского кедра, камедного дерева, хлорофоры и карельской березы…»
   На втором этаже люкса открылась дверь. Из своей комнаты появилась Констанс и спустилась по ступенькам.
   Пендергаст выключил телевизор и отложил в сторону карту вин.
   – Я и понятия не имел, что на судне столь обширный винный погреб. Оказывается, заготовлено сто пятьдесят тысяч бутылок. Особенно впечатляет подбор бордоского пойака до тысяча девятьсот шестидесятого года.
   Он бросил взгляд на спутницу. Девушка переоделась из вечернего платья в обычное, бледно-желтого цвета.
   – Новый гардероб тебе к лицу, Констанс.
   – Спасибо за помощь при выборе. – Она уселась в кресло напротив.
   – Ты была довольно резка сегодня вечером.
   – Так же, как и ты.
   – Я стараюсь выкурить из норы убийцу. А какова была твоя цель?
   Констанс вздохнула:
   – Извини, если вела себя невежливо. После монастыря нахожу всю эту ярмарку тщеславия… гнетущей.
   – «Будь в миру, но не частью мира», – процитировал Пендергаст древнее буддийское изречение.
   – Предпочла бы находиться дома, у камина, с книгой. Все это, – она обвела рукой окружающую обстановку, – абсурдно.
   – Не забывай, что мы работаем.
   Девушка беспокойно поежилась в кресле и ничего не ответила.
   Про себя Пендергаст уже отметил, что за последние несколько недель с его воспитанницей произошла перемена. Время, проведенное в монастыре, сотворило с нею чудо. Он был рад увидеть, что она продолжает практиковаться в чонгг ран, вставая каждый день в четыре утра и после этого час медитируя, затем медитируя после полудня и не чрезмерно усердствуя в еде и напитках. Но что более важно, Констанс уже не была тем вялым, апатичным, плывущим по течению существом, каким сделалась после смерти его брата. Стала более уравновешенной, целеустремленной, заинтересованной окружающим миром. Их маленькая миссия, эта неразгаданная тайна, дала ей новое чувство направления. Пендергаст очень надеялся, что она сильно продвинулась по пути выздоровления после ужасных событий марта и процедуры в февершемской клинике. Констанс больше не нуждалась в защите. После ее демонстративно резкого поведения за столом он спрашивал себя, не поменялось ли положение дел на прямо противоположное.
   – Какого ты мнения о наших сегодняшних сотрапезниках?
   – Увы, невысокого. За исключением миссис Дальберг – в ней есть какая-то подкупающая искренность. Кажется, ты ее заинтересовал.
   Пендергаст наклонил голову:
   – Я не единственный, кто произвел там впечатление. – Спецагент кивнул на тонкую рукопись под заглавием «Караваджо. Загадка светотени», лежащую на маленьком столике. – Вижу, доктор Брок не терял времени даром и прислал тебе монографию, как обещал.
   Констанс бросила взгляд на рукопись и нахмурилась.
   – Полагаю, несмотря на свои недостатки, некоторые из наших сотрапезников могут оказаться полезными, – продолжал Пендергаст. – Мистер Майлз, к примеру. Этот человек все подмечает.
   Констанс кивнула, и оба на время погрузились в молчание.
   – Итак, – наконец заговорила Констанс, меняя тему, – наш вор и убийца застрелил Джордана Эмброуза из малокалиберного пистолета, а затем учинил необъяснимое зверское надругательство над телом?
   – Да.
   – Но остальные действия преступника, как ты их описал: доскональный обыск тела и гостиничного номера, тщательная протирка всех поверхностей, – не укладываются в эту схему.
   – Вот именно.
   – Ни в одном сборнике юридических прецедентов я не читала ни о чем подобном.
   – За исключением, пожалуй, одного случая, которым я занимался в Канзасе сравнительно недавно.
   Послышался стук в дверь, и Пендергаст пошел отворить. В коридоре стояла горничная.
   – Входите, – сказал Пендергаст, жестом приглашая обслугу в номер.
   Женщина сделала маленький реверанс и вошла в прихожую. Она была худая, средних лет, с черными волосами и глубоко посаженными темными глазами.
   – Прошу прощения, сэр, – произнесла она с восточноевропейским акцентом, – я хотела спросить, не нужно ли вам чего-нибудь в данный момент.
   – Нет, спасибо. У нас пока все в порядке.
   – Благодарю вас, сэр. Тогда я приду позже, чтобы разобрать постели. – И с еще одним маленьким реверансом она исчезла.
   Пендергаст закрыл дверь и вернулся к дивану.
   – Так как мы собираемся провести вечер? – спросила Констанс.
   – Здесь имеется множество послеобеденных развлечений. Ты настроена на что-то конкретно?
   – Я думала, мы займемся поисками.
   – Вот так развлечение. Вообще, прежде чем что-то предпринимать, надо выполнить подготовительную работу. – Пендергаст указал на большую компьютерную распечатку, лежащую рядом с картой вин: – На борту судна две тысячи семьсот пассажиров, а у нас только семь дней, чтобы найти убийцу и забрать у него Агозиен.
   – Это список пассажиров?
   Пендергаст кивнул:
   – Прямо из базы данных судна. Включая сведения о роде занятий, возрасте, поле и времени посадки. Повторю: членов команды я исключил.
   – Как ты добыл эту распечатку?
   – Очень просто. Вышел на младшего специалиста по обслуживанию компьютерной техники и сказал ему, что я аудитор компании «Северная звезда», оценивающий работу экипажа. Правда, он не смог предоставить мне список достаточно быстро. Сейчас я уже добился значительного прогресса в сужении круга подозреваемых. – С этими словами спецагент вытащил из кармана пиджака небольшой лист бумаги.
   – Продолжай.
   Длинный белый палец уткнулся в бумагу.
   – Убийство было совершено в десять, такси прибыло на пристань в половине первого ночи, и, стало быть, убийца должен был взойти на борт после этого времени. Таким образом, из числа подозреваемых исключаются четыреста шестьдесят шесть имен.
   Спецагент выдержал паузу.
   – Убийца – мужчина.
   – С чего ты взял? – спросила Констанс, будто это предположение являлось оскорблением для женской половины человечества.
   – Бутылка виски. Такой человек, как Эмброуз, вряд ли бы выбрал этот напиток, будь гость женщиной. А затем – нож убийцы, который пробил насквозь тело, полдюйма коврового покрытия и почти на дюйм вошел в фанерный настил пола. Тут требовалась огромная физическая сила. Ведь и сам Эмброуз был альпинистом в превосходной физической форме, человеком, которого не так-то просто лишить жизни. Это означает, что наш убийца быстр, силен и – мужского пола.
   – Признаю твою правоту в этом пункте.
   Палец двинулся ниже по листу бумаги.
   – По тем же соображениям ограничим возраст подозреваемого: больше двадцати – меньше шестидесяти пяти. На таком многолюдном пассажирском лайнере, как этот, подобная информация весьма полезна. Вдобавок фигурант путешествует без жены: грязное убийство, поездка в такси, маскировка, посадка на борт судна с Агозиеном – все это действия человека, не обремененного женой. Психопатология убийства, явное наслаждение убийцы актом насилия также говорят в пользу холостяка. Итак, одинокий мужчина соответствующего возраста – еще тысяча двести имен долой. Остается двести двенадцать.
   Палец двинулся дальше.
   – Все признаки указывают на то, что Эмброуз вступил в контакт с известным коллекционером – быть может, не обязательно специалистом по азиатским древностям, но все-таки коллекционером, с человеком, чье лицо могло быть знакомо широкой общественности. Что оставляет нам только двадцать шесть имен.
   Пендергаст бросил беглый взгляд на Констанс.
   – Убийца умен. Поставь себя на его место. Необходимо пронести этот неудобный ящик на борт, не вызвав подозрений. Он не стал бы садиться на корабль сразу после убийства, да еще с таким приметным багажом. Кроме того, убийце надо было переодеться и умыться где-то в безопасном месте. Так как же он поступил?
   – Отправился в номер отеля, отмылся, переложил Агозиен в пароходный кофр большого размера и взошел на борт под занавес, во время общей неразберихи.
   – Абсолютно точно. А это значит, сегодня около девяти утра.
   Констанс криво усмехнулась.
   – Что оставляет нам всего восемь подозреваемых – вот они. Ты заметишь любопытное совпадение: двое из них сидели за нашим столом.
   Пендергаст подтолкнул ей список, и девушка прочла имена:

   «Лайонел Брок. Владелец „Брок гэлериз“, Западная Пятьдесят седьмая улица, Нью-Йорк. Возраст пятьдесят два года. Известный агент по сбыту произведений импрессионистов и постимпрессионистов.
   Скотт Блэкберн, бывший президент и исполнительный директор ресурса „Гримнет“. Возраст сорок один год. Миллиардер из Кремниевой долины. Собирает старинное азиатское искусство и живопись двадцатого века.
   Джейсон Лэмб, генеральный директор корпорации „Агамемнон“. Возраст сорок два года. Блэкберн является главным инвестором его компании. Собирает китайский фарфор, японскую живопись и ксилографию.
   Терренс Кальдерон, генеральный директор компании „ТелеМобилекс солюшнз“. Возраст тридцать четыре года. Магнат в области телекоммуникаций, друг Блэкберна. Собирает предметы французской старины.
   Эдвард Смекер, лорд Клайвборо, имеет репутацию вора-домушника. Возраст двадцать четыре года. Собирает старинные ювелирные украшения, серебряную и золотую утварь, старинные ковчеги для мощей и предметы искусства.
   Клод Даллас, кинозвезда. Возраст тридцать четыре года. Собирает произведения поп-арта.
   Феликс Стрейдж, заведующий отделом греческого и римского искусства в Метрополитен-музее, Нью-Йорк. Собирает греческие и римские древности.
   Виктор Делакруа, писатель и бонвиван. Возраст тридцать шесть лет. Собиратель предметов эклектического искусства».
   Пендергаст потянулся за авторучкой и зачеркнул последнее имя жирной чертой:
   – Этого мы можем исключить прямо сейчас.
   – Почему?
   – Я заметил за столом, что он левша. Убийца действовал правой.
   Констанс посмотрела на него с легким удивлением:
   – Ты исключил две тысячи шестьсот девяносто трех подозреваемых, даже еще не прибегнув к своим выдающимся талантам.
   – Исключение последних семи может оказаться более трудным делом. Вот где мы должны разделиться, если хотим добиться успеха. – Спецагент внимательно посмотрел на девушку. – Я возьму на себя расследование на верхних палубах, среди пассажиров и корабельного командования. А тебе предлагаю заняться нижними палубами и трюмом корабля.
   – Трюмом? Но если убийца не член экипажа, тогда зачем возиться с нижними помещениями?
   – Наилучшее место, где можно услышать сплетни и слухи о пассажирах, – это трюм.
   – Но почему я?
   – У тебя больше шансов разговорить членов персонала, чем у меня.
   – А что именно мне нужно будет искать?
   – Вообще все, что, как подскажет тебе интуиция, может оказаться полезным. Особенно ящик. Длинный нескладный ящик.
   Девушка помолчала.
   – Как я проберусь в служебные помещения?
   – Найдешь способ. – Спецагент предостерегающе положил руку ей на локоть. – Но должен предупредить, Констанс: я не понимаю этого убийцу. И меня это тревожит. Как должно тревожить и тебя.
   Она кивнула.
   – Не действуй на свой страх и риск. Наблюдай, а потом со своими наблюдениями приходи ко мне. Договорились?
   – Да, Алоизий.
   – В таком случае, как принято говорить, партия началась. Не отметить ли начало охоты стаканчиком старого доброго портвейна? – Пендергаст опять взял в руки карту вин. – Как я понимаю, в данном случае лучше всего подойдет «Тейлор» пятьдесят пятого года.
   Констанс отмахнулась:
   – Нет, спасибо, я сейчас не расположена пить портвейн. Но ты угощайся, пожалуйста.

Глава 12

   За углом коридора навстречу ей попалась пассажирка, хорошо сохранившаяся женщина лет шестидесяти, с седыми волосами фиолетового оттенка.
   – Простите, моя дорогая, – обратилась она к Хуаните. – Я правильно иду в «Сан-спа»?
   – Да, – ответила горничная.
   – О, и еще один вопрос. Я хотела бы послать капитану благодарственное письмо. Не скажете, как его имя?
   – Да, – не останавливаясь, ответила Хуанита.
   Холл заканчивался впереди простой коричневой дверью. Через нее горничная протолкнула тележку в служебное помещение. По левую руку стояли большие холщовые мешки с грязным бельем и шеренга серых пластиковых емкостей с грязными тарелками из номеров – все это ждало отправки в трюм, в подсобную часть судна. По правую руку находился ряд служебных лифтов. Хуанита подкатила тележку к ближайшему и нажала кнопку.
   Палец ее при этом чуть подрагивал.
   С мягким шорохом двери открылись. Хуанита втолкнула тележку внутрь и повернулась лицом к кнопочной панели. На сей раз, однако, горничная застыла в нерешительности, рассеянно уставившись на панель, и медлила так долго, что двери сдвинулись, а лифт в ожидании неподвижно завис в стволе шахты. Наконец очень медленно, точно зомби, она нажала кнопку с надписью «Палуба С». Машина с жужжанием начала опускаться.
   Главный коридор правого борта на палубе С, тесное душное помещение с низким потолком, оказался настолько же многолюдным, насколько свободен был коридор двенадцатой палубы. Старшие официанты, помощники официантов, горничные, крупье, дежурные по этажу, технические специалисты, стюарды, маникюрши, электрики и прочие торопливо проносились мимо, спеша по делам и поручениям, необходимым для того, чтобы поддерживать жизнь огромного океанского лайнера. Хуанита вытолкнула тележку в этот гудящий муравейник и остановилась, озираясь по сторонам, словно заблудшая овца. Несколько человек, пробегая мимо, свирепо посмотрели на нее: коридор был неширок и тележка посредине создавала пробку.
   – Эй! – Неряшливая женщина в униформе бригадира торопливо подскочила к ней. – Здесь никаких тележек! Сейчас же отвези ее наверх, в хозяйственный блок!
   Горничная повернулась к ней спиной и ничего не ответила. Начальница схватила ее за плечо и развернула к себе.
   – Я сказала, забери эту… – Узнав Хуаниту, она осеклась. – Сантамария? Какого черта ты здесь делаешь? Твоя смена заканчивается только через пять часов. Ну-ка марш отсюда обратно на двенадцатую палубу!
   Но Хуанита молчала, отрешенно глядя в сторону.
   – Ты меня слышишь? Отправляйся на верхнюю палубу, пока я не сняла с тебя дневное жалованье. Ты…
   Тут бригадир остановилась. Что-то в отсутствующем выражении лица Хуаниты, в темных провалах глаз заставило ее умолкнуть.
   Оставив тележку посреди коридора, горничная нетвердой походкой двинулась сквозь толпу. Опешившая начальница молча смотрела ей вслед.
   Каюта Хуаниты находилась в тесном, душном, гнетущем блоке в кормовой части судна. Хотя дизельно-турбинная установка располагалась тремя палубами ниже, ее глухая, монотонная вибрация и запах топлива наполняли пространство, как несущаяся по воздуху инфекция. По мере приближения к каюте шаги девушки все больше замедлялись. Проходящие мимо члены персонала несколько раз оборачивались, пораженные ее отсутствующим взглядом и потусторонним выражением лица.
   Она потерянно остановилась у своей двери. Прошла минута, другая. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге возникла смуглая черноволосая женщина в форме официантки ресторана «Гайд-парк», что на седьмой палубе.
   – Хуанита, девочка! – увидев подругу, воскликнула она с гаитянским акцентом. – Ты меня напугала.
   И вновь горничная ничего не ответила. Просто таращилась сквозь соседку, как если бы та была прозрачной.
   – Хуанита, что случилось? Ты будто увидела призрака.
   Послышалось журчание – это сдал мочевой пузырь Хуаниты.
   – Эй! – Соседка отскочила назад.
   Громкий вскрик, казалось, вывел Хуаниту из ступора, и ее взгляд сфокусировался на товарке. Затем, очень медленно, взгляд пополз вниз: по лицу, шее, груди, где на простенькой цепочке висел золотой медальон, изображающий многоголовую змею под лучами стилизованного солнца.
   Внезапно глаза Хуаниты расширились. Выбросив вперед руки, как будто желая от чего-то уберечься, она бросилась назад, в коридор. Рот ее широко открылся, образуя пугающий алый провал.
   По коридору прокатился громкий, пронзительный крик.

Глава 13

   Роджер Майлз шел по мягкому ковру казино «Мейфэр» на четвертой палубе, раздавая направо и налево кивки и улыбки. Не прошло и пяти часов с тех пор, как «Британия» вошла в международные воды, а казино уже гудело, точно улей: грохот игровых автоматов, объявления крупье за карточными и рулеточными столами, гвалт игроков в кости перекрывались звуками ночного шоу, идущего в этот момент на сцене «Ройял-корт» чуть дальше, в носовой части. Почти все пассажиры были в смокингах и вечерних платьях: большинство поспешили сюда сразу после торжественного премьерного обеда, даже не озаботившись переодеться.
   Директора-распорядителя остановила официантка с серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским.
   – Здравствуйте, мистер Майлз! – приветствовала она его, стараясь перекричать шум. – Не желаете?
   – Нет, спасибо, моя милая.
   Оркестр-диксиленд завывал тут же, рядом, поддавая жару в общую атмосферу неистового веселья. «Мейфэр» представляло собой самое шумное из трех имевшихся на «Британии» казино и, по мнению Майлза, служило яркой иллюстрацией головокружительного пиршества алчности и богатства. Для казино первый вечер в море был всегда наиболее радостно-хаотичным: никого еще не отрезвили большие проигрыши. Майлз подмигнул официантке и продолжил путь, скользя взглядом по игровым столам. Над каждым в потолок был вмонтирован маленький купол из дымчатого стекла, почти незаметный среди ослепительных хрустальных люстр. Декор был выдержан в стиле лондонского модерна, характерного для конца девятнадцатого века, – сплошь бархат, ценные породы дерева и медная фурнитура. В центре большого зала возвышалась причудливая скульптура, вырезанная из бледно-розового льда: лорд Нельсон, довольно эксцентрично завернутый в тогу.
   Дойдя до бара при казино, Майлз взял вправо и остановился перед дверью без надписи. Вынув из кармана электронную карточку-ключ, вставил в примыкающее к двери считывающее устройство, и дверь со щелчком отворилась. Опасливо оглянувшись вправо-влево, он бесшумно шагнул внутрь, подальше от шума и суеты.
   В этой комнате не было верхних ламп. Вместо них оборудовали сотню маленьких мониторов системы скрытого видеонаблюдения, установленных по всем стенам; на экранах отображались разные участки казино и под разными углами: вид столов сверху, ряды игровых автоматов, кассы. Здесь располагался так называемый партер, святая святых казино, где персонал равно неусыпно следил за игроками, крупье и кассирами.
   Сидящие на стульях с колесиками два оператора отслеживали дисплеи; льющийся с экранов голубоватый свет делал их лица бледными, как у привидений. За их спинами стоял управляющий казино Виктор Хентофф и, сдвинув брови, также внимательно смотрел на мониторы. Большую часть предстоящих шести дней пути он проведет, курсируя между корабельными казино. За свою жизнь Виктор так много часов провел, пялясь в многочисленные экраны, что приобрел нечто вроде постоянного косоглазия. Услышав, что кто-то вошел, Хентофф обернулся.
   – Роджер, – приветствовал он грубовато-ворчливым голосом, протягивая руку.
   Поздоровавшись, Майлз вынул из кармана запечатанный конверт.
   – Благодарю. – Толстым пальцем Виктор надорвал конверт и вынул несколько листков бумаги. – Бог ты мой! – произнес он, качая головой.
   – Масса низко висящих плодов, – прокомментировал Майлз, – созревших для сбора.
   – Не хотите представить мне сводное резюме?
   – Конечно. – Помимо всего прочего, в обязанности директора-распорядителя входило обеспечивать персонал казино списком профессионалов, играющих по-крупному, либо доверчивых простаков – для специальной разработки. – Графиня Уэстли явилась для очередного обмишуривания. Помнишь, что случилось в первом рейсе «Океании»?
   Хентофф вытаращил глаза:
   – Не могу поверить, что она вернулась после того случая.
   – У нее слабость к первым рейсам. И к крупье баккара. Кроме того…
   Тут Майлз понял, что управляющий казино больше на него не смотрит. Вместо этого Хентофф смотрел куда-то ему за плечо. Круизный директор также заметил, что уровень шума в комнате чрезвычайно возрос. Роджер повернулся туда, куда смотрел Хентофф, и, к своему ужасу и смятению, увидел, что в святая святых каким-то образом проник его недавний сотрапезник Пендергаст и уже закрывает за собой дверь.
   – А, мистер Майлз, – приветственно произнес Пендергаст, – вот вы где.
   Ощущение смятения и ужаса усилилось. Директор-распорядитель редко делал неверный выбор гостей за своим столом, но приглашение Пендергаста и его «воспитанницы» оказалось ошибкой, которую он не собирался повторять.
   Новопришедший обвел взглядом ряды мониторов по стенам:
   – Очаровательный у вас здесь вид.
   – Как вы вошли? – требовательно спросил Хентофф.
   – Так, маленький салонный фокус, – небрежно отмахнулся Пендергаст.
   – Но вам нельзя здесь находиться, сэр. В эту зону пассажирам вход воспрещен.
   – У меня только пара вопросов к мистеру Майлзу, а потом я сразу же уйду.
   Управляющий казино повернулся к круизному директору:
   – Роджер, вы знаете этого пассажира?
   – Мы сегодня вместе обедали. Чем могу быть полезен, мистер Пендергаст? – с обворожительной улыбкой спросил Майлз.
   – То, что я собираюсь сказать, строго конфиденциально.
   «О нет», – подумал директор-распорядитель, чувствуя, как его нервы натягиваются, будто струны. Он надеялся, что продолжения патологических высказываний Пендергаста за обедом не последует.
   – Я на «Британии» не затем, чтобы отдохнуть и глотнуть свежего воздуха.
   – В самом деле?
   – Я здесь для того, чтобы оказать помощь другу. Видите ли, джентльмены, у него похитили некую вещь. Нечто имеющее очень большую ценность. Этот предмет в настоящее время находится в распоряжении одного из пассажиров этого судна. В мои намерения входит отыскать предмет, изъять его и вернуть законному владельцу.
   – Вы частный сыщик? – спросил Хентофф.
   Пендергаст несколько секунд раздумывал над этим вопросом, в светлых глазах его поблескивал, отражаясь, свет мониторов.
   – Можно с определенностью сказать, что мое расследование носит частный характер.
   – Иными словами, свободный художник, – уточнил Виктор. Управляющий казино не сумел изгнать из голоса нотку пренебрежения. – Сэр, еще раз вынужден просить вас покинуть помещение.
   Пендергаст обвел глазами экраны, затем перевел взгляд на Майлза.
   – Это ведь ваша работа, мистер Майлз, знать все обо всех пассажирах?
   – Это одна из моих приятных обязанностей.
   – Превосходно. Тогда вы именно тот человек, что снабдит меня сведениями, которые помогут выследить вора.
   – Боюсь, мы не можем разглашать сведения о пассажирах, – с заметным холодком возразил Майлз.
   – Но этот человек может быть опасен. Для того чтобы завладеть искомым предметом, он совершил убийство.
   – Тогда об этом позаботится наша служба безопасности, – пожал плечами Хентофф. – Буду рад переадресовать вас начальнику охраны, который запишет вашу информацию и подошьет к делу.
   Пендергаст покачал головой:
   – Увы, не могу привлекать к своему расследованию низший персонал. Секретность имеет здесь первостепенное значение.
   – А что это за предмет? – спросил Хентофф.
   – Боюсь, не могу входить в детали. Это азиатская древность огромной ценности.
   – А почему вы решили, что она на борту корабля?
   В ответ спецагент лишь скривил губы в некоем подобии улыбки.
   – Мистер Пендергаст, – произнес Майлз голосом, к которому прибегал для ублажения самых несговорчивых пассажиров. – Вы не желаете сказать нам, что ищете. Не желаете объяснить, почему вы так уверены, что нужный вам предмет находится на борту «Британии». Вы находитесь тут не в силу своего должностного положения. Да и в любом случае мы сейчас в международных водах – ни американские, ни британские законы здесь не действуют. Тут закон представляет наша собственная служба безопасности. Мне очень жаль, но мы просто не можем санкционировать ваше расследование или чем-либо вам помочь. Напротив, мы бы дурно истолковали, если бы ваше расследование обеспокоило кого-либо из наших гостей. – Чтобы подсластить пилюлю, Майлз одарил Пендергаста самой обаятельной своей улыбкой. – Я уверен, что вы понимаете.
   Пендергаст медленно покивал:
   – Понимаю.
   Он слегка поклонился и направился к выходу, но, взявшись за ручку двери, обернулся.
   – Полагаю, – бросил он небрежно, – вы в курсе, что на блэкджеке орудует группа счетчиков карт. – И неопределенно кивнул в сторону мониторов.
   Майлз посмотрел туда же, но, не будучи тренирован в плане видеонаблюдения, увидел лишь скопление мужчин и женщин за столами, где шла игра в блэкджек, и вокруг столов.
   – О чем вы? – резко спросил Хентофф.
   – О карточных счетчиках. Высокопрофессиональных и хорошо организованных, чей успех зависит от того, насколько ловко они смогут избежать внимания службы безопасности.
   – Что за вздор! Мы ничего такого не заметили. Это что, какая-то игра?
   – Для них это отнюдь не игра. По крайней мере, в том смысле, в каком бы вам хотелось.
   В течение нескольких секунд специальный агент и управляющий казино смотрели друг на друга. Издав раздраженное шипение, Хентофф обратился к одному из операторов:
   – Каков улов на данный момент?
   Оператор снял телефонную трубку и коротко с кем-то переговорил. Затем посмотрел на шефа:
   – «Мейфэр» потерял двести тысяч фунтов, сэр.
   – Где? По всему залу?
   – За столом с блэкджеком, сэр.
   Хентофф стремительно перевел взгляд на экраны и несколько мгновений таращился на них. Затем опять повернулся к Пендергасту:
   – Где они, покажите?
   Пендергаст улыбнулся:
   – Ах! Боюсь, они только что ушли.
   – Как удачно! А каким в точности образом они считывали карты?
   – Похоже, воспользовались вариантом «Ред-севен» или «Ки-О». Трудно сказать определенно, учитывая, что сам я не смотрел в мониторы. А их прикрытие достаточно хорошо, так что они, по всей видимости, никогда раньше не попадались. В противном случае в вашей базе данных были бы их фото крупным планом, а идентифицирующие сканеры их бы уже засекли.
   Управляющий казино слушал, и лицо его все больше багровело.
   – Каким образом, черт возьми, вы раздобыли такую информацию?
   – Вы уже сами ответили, мистер… Хентофф, не так ли? Я свободный художник.
   Довольно продолжительное время никто не произносил ни слова. Двое операторов перед мониторами сидели как замороженные, не смея отвернуться от экранов.
   – Совершенно очевидно, что вам пригодилась бы некоторая помощь в этом деле, мистер Хентофф. Буду рад ее предоставить.
   – В обмен на нашу помощь в вашей маленькой проблеме? – саркастически спросил Виктор.
   – Вот именно.
   Снова повисла напряженная тишина. Наконец управляющий казино вздохнул:
   – О господи! Что конкретно вам нужно?
   – У меня большая вера в возможности мистера Майлза. У него есть доступ ко всем пассажирским досье. Его работа состоит в том, чтобы общаться, задавать вопросы, выпытывать информацию. Его должность идеальна для содействия. Пожалуйста, не волнуйтесь, мистер Майлз, что обеспокоите пассажиров, – меня интересует только небольшая группа. Я бы хотел знать, к примеру, не оставлял ли кто-либо из этой группы предметы на хранение в центральном судовом сейфе, не находятся ли их каюты под грифом «Недоступно для обслуживающего персонала»… такого рода вещи. – Потом он повернулся к Хентоффу: – Мне может понадобиться также и ваша помощь.
   – В чем?
   – В… дайте подумать… как это называется… чтобы смазать шестеренки.
   Хентофф перевел взгляд с Пендергаста на Майлза.
   – Я подумаю, – пробормотал директор-распорядитель.
   – Для вашей же собственной пользы, – весомо закончил Пендергаст. – Надеюсь, это не займет у вас слишком много времени. Полегчать на двести тысяч меньше чем за пять часов – довольно скверная тенденция.
   Он с улыбкой поклонился и выскользнул из операторской, не сказав больше ни слова.

Глава 14

   Констанс потихоньку брела вдоль шестой палубы, словно плывя по течению. Здесь проходила широкая главная пассажирская магистраль лайнера, известная под названием «Сент-Джеймс», с дорогими эксклюзивными магазинами. Несмотря на поздний час – почти половина первого ночи, – не было никаких признаков, что жизнь на «Британии» замирает. Нарядно одетые пары прогуливались, глазея на витрины и негромко беседуя о том о сем. В коридорах стояли огромные вазы со свежими цветами, фоном для разговоров и смеха служило мурлыканье струнного квартета. Пахло сиренью, лавандой и еще шампанским.
   Констанс медленно шагала все дальше, мимо винного бара, ювелирного магазина и художественной галереи, где за астрономические суммы продавались собственноручно подписанные авторами репродукции Миро, Клее и Дали. В дверях старуха в инвалидной коляске распекала молодую белокурую женщину, которая катила ее кресло. Что-то в облике блондинки заставило Констанс задержать на ней взгляд. Потупленный взор и отрешенное выражение лица с оттенком затаенной печали могли бы быть ее собственными.
   За торговой аркадой «Сент-Джеймс» находились богато украшенные двойные двери, открывающиеся в Гранд-атриум – обширное восьмиэтажное пространство в самом сердце судна. Констанс подошла к перилам атриума, бросила взгляд сначала вверх, потом вниз. Взору предстал впечатляющий вид на расположенные террасами балконы, сверкающие люстры и открытые лифты из витражного стекла и хрусталя. Внизу, в ресторане «Королевский герб» на второй палубе, люди сидели группами на расположенных вдоль стен банкетках, обтянутых красной кожей, закусывая дуврской камбалой, устрицами «Рок-феллер» и турнедос[24] из говядины. Тут и там сновали официанты и сомелье; один устанавливал на стол блюдо, полное деликатесов, другой обходительно склонялся над обедающим клиентом, чтобы лучше расслышать его просьбу. На ярусах балконов на третьей и четвертой палубах, также выходивших в атриум, располагались дополнительные столики. Звон столового серебра, отголоски бесед, приливы и отливы музыки – все это доносилось до слуха Констанс.
   Здесь стояла оранжерейная атмосфера роскоши и особых привилегий, что неудивительно на громадном плавучем городе-дворце, величайшем из всех, что когда-либо видел мир. Но весь этот блеск оставлял девушку абсолютно равнодушной. По правде сказать, ей виделось что-то отталкивающее в этой отчаянной погоне за удовольствиями. Как отличалась эта лихорадочная, исступленная активность, это безудержное вульгарное потребление и неуемное пристрастие к мирским благам от ее жизни в монастыре! Как тянуло вернуться туда!
   «Будь в миру, но не частью мира».
   Отойдя от перил, она направилась к ближайшим лифтам и поднялась на двенадцатую палубу. Этот уровень почти полностью занимали пассажирские каюты. При том что и тут все воплощало утонченную роскошь – с толстыми восточными коврами и пейзажами маслом в золоченых рамах, – здешняя атмосфера казалась гораздо более умиротворяющей. Констанс двинулась по коридору, который впереди под прямым углом поворачивал влево. Прямо по курсу находился и их с Пендергастом номер люкс, называемый «тюдоровские покои», расположенный в носовой части теплохода. Констанс потянулась в сумочку за карточкой-ключом и вдруг застыла.
   Дверь в каюту оказалась приоткрытой.
   Сердце неистово забилось, точно девушка ожидала чего-то подобного. Ее опекун никогда не поступил бы так беспечно – в каюте находился чужой. Не может быть, чтобы тот! Нет, не может быть. Она сама видела его смерть. Разумом Констанс понимала, что ее страхи иррациональны, тем не менее не могла унять внезапное сердцебиение.
   Из сумочки она достала небольшую продолговатую коробочку, открыла и вынула из плюшевого гнезда поблескивающий скальпель. Тот скальпель, что дал ей он.
   Выставив перед собой лезвие, Констанс медленно шагнула в каюту. Главная гостиная овальной формы оканчивалась большим, в два этажа, окном из толстого стекла, выходящим на темный океан далеко внизу. Одна дверь, слева, вела в большую гардеробную, другая, справа, открывалась в ту комнату, что они с Алоизием приспособили под кабинет. Гостиную освещал неяркий свет лампы, автоматически включающейся при открывании дверей. За окном лунный свет прочертил по живому океану мерцающую дорожку, обсыпав бриллиантовыми звездами кильватерную струю. В полумраке проступали диван, два кресла с подлокотниками, обеденная зона, кабинетный рояль-миньон. Две одинаковые лестницы, изгибаясь, расходились по стенам налево и направо: левая вела в спальню Пендергаста, правая – в ее собственную. Сделав еще один беззвучный шаг вперед, Констанс вытянула шею и постаралась заглянуть наверх.
   Дверь ее комнаты была приоткрыта. Из-под нее струился бледно-желтый свет.
   Констанс сильнее стиснула в руке скальпель, медленно и абсолютно бесшумно пересекла комнату и начала подниматься по ступеням.
   В течение вечера волнение на море постоянно усиливалось. Размеренная качка судна, недавно едва ощутимая, становилась все более явной. Откуда-то сверху и спереди донесся длинный скорбный гудок корабельной сирены. Скользя рукой вдоль перил, Констанс медленно и осторожно поднималась по лестнице.
   Добравшись до верхней площадки, она шагнула к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Девушка подождала еще немного, затем резко толкнула дверь и шагнула в комнату.
   Раздался испуганный возглас. Констанс стремительно развернулась на звук, выставив перед собой нож.
   Судовая горничная – темноволосая женщина, представившаяся им ранее, – стояла у книжного шкафа, поглощенная книгой, которую сейчас в испуге уронила. Женщина посмотрела на Констанс со смешанным выражением шока, растерянности и страха, потом перевела взгляд на скальпель.
   – Что вы здесь делаете?
   Горничная не сразу обрела дар речи.
   – Извините, мисс. Прошу вас… я просто пришла разобрать постели…
   Восточноевропейский акцент от волнения сделался сильнее, женщина неотрывно смотрела на скальпель; на лице ее читался ужас.
   Констанс сунула скальпель обратно в футляр и вернула его в сумочку. Затем протянула руку к телефону, намереваясь вызвать охрану.
   – Нет! – вскричала горничная. – Пожалуйста! Они высадят меня в ближайшем порту, оставят в Нью-Йорке, без всякой надежды добраться домой!
   Констанс в нерешительности застыла с телефонной трубкой в руке, опасливо взирая на горничную.
   – Простите меня, – запричитала та. – Я пришла разобрать постели, положить шоколад на подушку. И вдруг увидела… увидела… – И указала рукой на книгу, которую уронила.
   Констанс опустила взгляд. К ее вящему удивлению, это оказался тонкий томик стихов Анны Ахматовой.
   Девушка не вполне понимала, зачем взяла эту книгу с собой. История томика, как и шлейф воспоминаний, была мучительна для Констанс. Даже смотреть на книгу сейчас оказалось тяжело. Быть может, она возила ее с собой, как кающийся грешник носит на себе власяницу, надеясь болью искупить грехи.
   – Вы любите Ахматову?
   Женщина кивнула:
   – Когда я сюда приехала, то не имела возможности взять с собой книги. Мне так их не хватало. А потом, разбирая постель, я увидела… увидела ваши. – Горничная с усилием сглотнула.
   Констанс все так же отстраненно процитировала, глядя на нее:
   – «Я зажгла заветные свечи, чтобы этот светился вечер…»
   Не отрывая глаз от хозяйки номера, женщина отозвалась:
   – «И с тобой, ко мне не пришедшим, сорок первый встречаю год».
   Констанс отступила на шаг от телефона.
   – Дома, в Беларуси, я преподавала русскую литературу. На русском, конечно.
   – В средней школе?
   Горничная покачала головой:
   – В университете.
   – Вы университетский преподаватель? – удивленно спросила Констанс.
   – Была. Я потеряла работу, как и многие другие.
   – И теперь работаете на борту судна… горничной?
   Женщина печально улыбнулась:
   – Такова судьба многих из нас. Многие потеряли работу. Вернее, в нашей стране не хватает рабочих мест. Кризис.
   – А ваша семья?
   – У моих родителей была ферма, но правительство ее конфисковало из-за радиоактивных осадков. Чернобыль, понимаете? Радиоактивное облако пошло на запад. Десять лет я преподавала в университете русскую литературу, а потом потеряла работу. Затем услышала, что на большое судно набирают прислугу, и вот приехала. Теперь работаю и отсылаю домой деньги.
   Констанс опустилась на стул.
   – Как вас зовут?
   – Мария Казулина.
   – Мария, я забуду это недоразумение. Но взамен хотела бы получить от вас помощь.
   Горничная насторожилась:
   – Какую помощь?
   – Мне нужно время от времени бывать на нижних палубах, болтать с рабочими, стюардами, другим персоналом. Вы могли бы меня представить, поручиться за меня.
   – Вы работаете на судовую компанию? – встревожилась женщина.
   Констанс покачала головой:
   – Нет. У меня свои причины, личные. Никакого отношения к судовой компании. Простите, если я не могу сейчас выразиться определеннее.
   Мария Казулина немного расслабилась, но не до конца.
   – У меня могут быть неприятности.
   – Я буду действовать очень осторожно. Мне просто нужно пообщаться с людьми, кое-что узнать.
   – Что?
   – О жизни на борту судна, о всяких необычных событиях, сплетни о пассажирах. И не видел ли кто-нибудь в одной из кают некий предмет.
   – Сплетни о пассажирах? Не думаю, что это хорошая идея.
   Констанс помедлила в нерешительности.
   – Миссис Казулина, я скажу вам, в чем тут дело, если вы пообещаете никому об этом не рассказывать.
   Немного поколебавшись, горничная согласно кивнула.
   – Я ищу одну вещь, спрятанную на борту судна. Предмет религиозный и очень ценный. Надеялась пообщаться с обслуживающим персоналом, узнать, не видел ли кто чего-то подобного в одной из кают.
   – А этот предмет, который вы упомянули, что это такое?
   Констанс немного помолчала.
   – Это длинный узкий деревянный ящик, очень старый, с необычной надписью.
   Мария некоторое время размышляла об услышанном. Потом выпрямилась.
   – Тогда я помогу вам. – Несмотря на улыбку, на лице ее явственно отразилось волнение. – Так утомительно работать на круизном судне, а это добавит в жизнь немного разнообразия. Да еще если с добрыми намерениями…
   Констанс протянула руку, и они обменялись рукопожатием.
   Мария внимательно посмотрела на девушку:
   – Я добуду вам форму, такую же, как у меня. Нельзя, чтобы в служебных помещениях вы появлялись одетой как пассажирка.
   – Благодарю вас. Как мне с вами связаться?
   – Я сама свяжусь с вами. – Мария подняла с пола книгу и подала Констанс. – Спокойной ночи, мисс.
   Констанс на миг задержала ее руку и вложила книгу в ладонь.
   – Возьмите. И пожалуйста, не называйте меня «мисс» – просто Констанс.
   Мария с улыбкой отступила к двери и вышла.

Глава 15

   Первый помощник капитана Гордон Ле Сёр за свою морскую карьеру побывал на десятках капитанских мостиков – от адмиральских катеров и эсминцев до круизных судов. Капитанский мостик «Британии» не напоминал ни один из них. Он был довольно тихий, ультрасовременный, просторный и по ощущению странно неморской – со своими многочисленными компьютерными экранами, электронными пультами, круговыми шкалами, наборными дисками и принтерами. Все на мостике было образцом ультрасовременных технологий. Больше всего он напоминал, по мнению Ле Сёра, пост управления на французской ядерной установке, где первый помощник побывал в прошлом году. Руль теперь назывался Комплексной рабочей станцией системы капитанского мостика, а стол с панелями – Центральным пультом управления навигационным комплексом. Сам штурвал являл собой великолепный образчик жанра из красного дерева и отполированной меди, но находился здесь только потому, что захаживавшие на мостик пассажиры желали его видеть. Рулевой никогда его не касался, и помощник капитана порой задавался вопросом, был ли этот предмет вообще связан с рулем. Рулевой управлял кораблем с помощью комплекта из четырех джойстиков, по одному на каждый из движительных комплексов плюс пара, контролирующая носовое и среднее подруливающие устройства. «Обороты» силовой установки контролировались набором дросселей в духе реактивных воздушных судов. Все это больше походило на сверхзамысловатую компьютерную игру, чем на традиционный капитанский мостик.
   Ниже громадного ряда окон, простиравшихся от левого до правого борта, находился целый банк из десятков компьютерных терминалов, которые контролировали и передавали информацию о множестве параметров судна и среды: о двигателях, системах пожаротушения, приборах контроля герметичности, системах связи, метеорологических картах, спутниковых системах и бессчетном количестве других показателей. Здесь также имелись два стола, аккуратно обложенные морскими навигационными картами, которыми, похоже, никто не пользовался.
   Никто, кроме него, конечно.
   Ле Сёр посмотрел на свои часы: двадцать минут первого. Бросил беглый взгляд на передние окна. Белое сияние, исходящее от лайнера, озаряло черноту океана на сотни ярдов во всех направлениях, но само море осталось так далеко внизу – целых четырнадцать палуб отделяли капитанский мостик от плеска волн, – что, если бы не размеренная судовая качка, можно было бы с тем же успехом представить себя на крыше небоскреба. За пределами светового пятна лежала ночь с едва различимой линией горизонта. Давным-давно остался позади медленно пульсирующий огонь Фалмутского маяка, а вскоре вслед за ним и Пензансского. Теперь – только открытый океан до самого Нью-Йорка.
   Весь штатный состав капитанского мостика находился здесь с того самого момента, как отбыл саутгемптонский лоцман, выводивший судно из пролива Ла-Манш. Было даже, пожалуй, тесновато. Все палубные офицеры хотели оказаться полезными на первом отрезке пути дебютного рейса «Британии», величайшего судна из когда-либо украшавших Мировой океан.
   Старший помощник капитана Кэрол Мейсон вела разговор с вахтенным офицером. Голос ее был таким же деловитым и спокойным, как и вся атмосфера на мостике.
   – Текущее состояние, мистер Виго?
   Вопрос для проформы – новая морская электроника предоставляла всю текущую информацию, постоянно выводя ее на дисплеи. Но Мейсон была привержена традиции, а кроме того, педантична до мелочей.
   – Судно движется со скоростью двадцать семь узлов, точный курс два пять два, движение малой интенсивности, волнение моря три балла, ветер легкий к левому борту. Приливное течение с северо-востока, чуть больше одного узла.
   Впередсмотрящий одного из крыльев мостика обратился к вахтенному офицеру:
   – В четырех румбах справа по курсу корабль, сэр.
   Ле Сёр кинул взгляд на электронный информационный дисплей морской карты, отразивший эхосигнал.
   – Вы видите его, мистер Виго? – спросила Мейсон.
   – Я слежу за ним уже некоторое время, сэр. Он похож на сверхтяжелый нефтяной танкер, идет пересекающимся курсом, скорость двадцать узлов, расстояние двенадцать миль.
   Ощущения тревоги не было. Ле Сёр знал, что «Британия» – судно, обладающее в данном случае преимущественным правом прохода, а у встречного корабля, который должен уступить им дорогу, впереди масса времени, чтобы сменить курс.
   – Дайте мне знать, когда он повернет, мистер Виго.
   – Есть, сэр.
   Для уха Ле Сёра обращение «сэр» по отношению к женщине-старпому всегда звучало странно, хотя такова стандартная общепринятая форма как в военно-морском, так и в гражданском флоте. В конце концов, среди старпомов так мало женщин.
   – Барометр все падает? – спросила Мейсон.
   – На полделения за последние тридцать минут.
   – Очень хорошо. Придерживайтесь настоящего курса.
   Ле Сёр украдкой взглянул на нее. Мейсон никогда не говорила о своем возрасте, но он догадывался, что ей около сорока; трудно точно определить возраст тех, кто всю жизнь в море. Высокая и стройная, как статуэтка, привлекательная, в этаком специфическом стиле – образец серьезности и деловой компетентности. Коротко подстриженные каштановые волосы заправлены под капитанскую фуражку. Лицо сегодня слегка разрумянилось – возможно, из-за волнительности происходящего: ее первый рейс в качестве старшего помощника. Ле Сёр смотрел, как она двигается по мостику: спокойный взгляд на экраны здесь, негромкое слово кому-то из команды там. Во многих отношениях она была идеальным офицером: несуетная, с негромкой спокойной речью, лишенная мелочности и диктаторских замашек. Требовательная к подчиненным, она и сама работала усерднее кого бы то ни было. А еще – источала некий магнетизм надежности и профессионализма, который встречаешь только у лучших офицеров. Команда отвечала ей любовью и преданностью.
   Собственно говоря, в присутствии на мостике старших офицеров сейчас не было необходимости, но всем хотелось разделить общую радость участия в первом дне первого рейса нового судна, a Ле Сёру, как и остальным, еще и посмотреть, как командует Мейсон. Это ей следовало быть капитаном «Британии». То, что произошло с ней, – досадная неприятность на грани скандала.
   В этот момент, словно отвечая мыслям Ле Сёра, дверь отворилась и на мостик вошел капитан первого ранга Каттер. В тот же миг атмосфера в помещении изменилась. Плечи сами собой расправились, лица посуровели. На лице вахтенного офицера появилось выражение напряженного внимания. Одна лишь Мейсон как будто ничего не заметила и неторопливо прошла к пульту управления навигационным комплексом, бросила спокойный взгляд за окно, негромко заговорила с рулевым.
   Роль Каттера, по крайней мере теоретически, была в значительной степени протокольной, скорее представительской. Он являлся публичным лицом пассажирского судна, человеком, на которого с почтением смотрели пассажиры. Разумеется, при этом он все равно оставался начальником, но на большинстве океанских лайнеров редко можно увидеть капитана на капитанском мостике. По-настоящему управление судном лежало на старшем помощнике.
   Начинало казаться, что в этом рейсе все будет иначе.
   Капитан Каттер выступил вперед. Он по-хозяйски повернулся на каблуках, потом, сцепив руки за спиной, прошелся по мостику, сначала в одну сторону, затем обратно, внимательно обозревая мониторы. Это был невысокого роста, внушительно сложенный человек с седеющими волосами и мясистым лицом, красным даже в приглушенном свете капитанского мостика. Форма капитана отличалась поистине безукоризненным порядком.
   – Он не меняет курса, – обратился к Мейсон вахтенный офицер. – Расчетный момент максимального сближения – девять минут. Он на постоянном пеленге, ближний обзор.
   В воздухе почувствовалась легкая нервозность.
   Мейсон подошла и проверила данные приборов.
   – Радист, окликните его по шестнадцатому каналу связи.
   – Судно справа по носу, говорит «Британия». Вы меня слышите?
   Вместо ответа слышались только радиопомехи.
   – Судно справа по курсу, вы слышите мой сигнал?
   Прошла минута напряженного молчания. Каттер стоял неподвижно, точно статуя, сцепив руки за спиной и ничего не говоря, лишь наблюдая.
   – Танкер по-прежнему не сворачивает, – обратился к Мейсон вахтенный. – Расчетное время сближения восемь минут, и он на пересекающемся курсе.
   Ле Сёр отметил с неприятным чувством, что суда сближаются с суммарной скоростью сорок четыре узла – около пятидесяти миль в час. Если большегрузный танкер сейчас же не изменит курс, события примут опасный оборот.
   Мейсон склонилась над информационным дисплеем морской карты. Ощущение внезапной тревоги прокатилось по капитанскому мостику. Ле Сёр вспомнил, что говорил ему когда-то один из офицеров британского военно-морского флота: «Мореплавание – это на девяносто процентов скука и на десять страх». Да, промежуточного состояния не существовало. Он посмотрел на Каттера, чье лицо оставалось непроницаемо, затем – на Мейсон, по-прежнему невозмутимую.
   – Что они там делают? – бросил вахтенный офицер.
   – Ничего, – сухо ответила старпом. – В этом-то и проблема. – Она шагнула вперед. – Мистер Виго, я возьму на себя выполнение маневра по предупреждению столкновения.
   Виго отступил в сторону, с явным облегчением на лице.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →