Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Японии кремируется 93 % трупов, в Англии - 67, а в Америке - всего 12 %.

Еще   [X]

 0 

Стервятники (Смит Уилбур)

Воды у берегов Африки красны от крови, пролитой в войне Англии и Голландии за право морского господства.

Год издания: 2009

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Стервятники» также читают:

Предпросмотр книги «Стервятники»

Стервятники

   Воды у берегов Африки красны от крови, пролитой в войне Англии и Голландии за право морского господства.
   Каперы обеих сторон делают огромные состояния, охотясь за торговыми судами противника.
   Английский капитан сэр Фрэнсис Кортни, подобно морскому ястребу, преследует корабли Ост-Индской компании, чьи трюмы полны несметных сокровищ.
   Но вскоре удача изменяет сэру Фрэнсису – он гибнет от рук предателей. Тогда на капитанский мостик поднимается его семнадцатилетний сын Хэл, поклявшийся любой ценой отомстить убийцам отца…
   Незабываемая эпическая сага Уилбура Смита, написанная с прекрасным знанием реалий прошлого, переносит читателей в один из самых интересных периодов истории – полный приключений XVII век.


Уилбур Смит Стервятники

   Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

От автора

   Хотя действие романа происходит в середине семнадцатого века, галеоны и каравеллы, на которых плавают мои герои, больше ассоциируются с шестнадцатым веком. Эти корабли очень похожи, но так как названия семнадцатого столетия незнакомы широкому читателю, я использовал более известные, хотя и анахроничные, чтобы передать устоявшееся впечатление. К тому же для ясности я упростил терминологию, применяемую при описании огнестрельного оружия, и, раз уж существует такое понятие, изредка использую слова «артиллерия» или «пушки» в общем смысле.
* * *
   В шестидесяти футах над палубой корабля юноша ухватился за край парусного гнезда, в котором сидел. Мачта резко кренилась, подставляя верхушку ветру. Корабль, каравелла «Леди Эдвина», именовался в честь матери юноши, которую сам он едва помнил.
   Далеко внизу в предрассветной полумгле большие бронзовые кулеврины с грохотом натягивают тали. Корпус вздрагивает и резонирует, подчиняясь силе, приложенной в новом направлении, – корабль поворачивает на запад. Теперь, когда юго-восточный ветер подул в корму, каравелла преобразилась, стала легче, проворнее, хотя паруса убраны, а в трюме на три фута воды.
   Все это хорошо известно Хэлу Кортни. Вот уже пять или шесть рассветов он встречает на марсе. Он здесь потому, что у него самое острое зрение и он способен первым увидеть далекий парус.
   Холод набивался юноше в друзья. Хэл плотнее натянул на уши вязаную монмутскую шапку. Ветер проникал сквозь кожаную куртку, но к таким мелким неудобствам Хэл привык. Не обращая на это внимания, он напряженно всматривался в даль.
   – Сегодня голландец придет, – сказал он и почувствовал в груди одновременно волнение и страх.
   Высоко над ним тускнели и мало-помалу гасли яркие звезды, и небо заполнялось жемчужным предвестием нового дня. Теперь Хэл сумел разглядеть далеко внизу под собой фигуры на палубе. Он узнал Неда Тайлера, рулевого (тот стоял у штурвала, сохраняя направление движения судна), и своего отца, который склонился к нактоузу, проверяя новый курс; фонарь освещал его худое смуглое лицо, длинные локоны развевались на ветру.
   Хэл виновато посмотрел в темноту: в эти решающие мгновения нельзя глазеть на палубу, ведь в любой момент из ночной темноты может появиться враг.
   Теперь света было достаточно, чтобы увидеть морскую гладь. Она блестела, как только что вырубленный уголь.
   Теперь Хэл хорошо знал южное море – этот широкий океанский путь, идущий вниз вдоль восточного побережья Африки, голубой, теплый, кишащий жизнью. Юноша изучил его под руководством отца и теперь знал вкус и цвет моря, его просторы, знал каждый прилив и каждый отлив.
   Однажды и он обретет славное звание Рыцаря-Навигатора Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Он, как и его отец, станет навигатором ордена. Отец хотел этого не меньше Хэла, и тому в семнадцать лет эта цель не казалась далекой мечтой.
   Этот путь – течение, которым должны воспользоваться голландцы, чтобы продвинуться на запад и высадиться на загадочном берегу, неразличимом сейчас в полумгле ночи. Это врата, через которые должны пройти все, кто стремится обогнуть дикий мыс, разделяющий Индийский океан и Южную Атлантику.
   Потому-то сэр Фрэнсис Кортни, отец Хэла, навигатор, и выбрал это место – 34 градуса 25 минут южной широты, – чтобы ждать голландца. Их ожидание длится уже шестьдесят пять скучных дней, корабль монотонно перемещается взад и вперед, но сегодня голландец может появиться, и Хэл вглядывался в разгорающийся день, приоткрыв рот и напрягая зеленые глаза.
   В кабельтове от корабля он заметил в небе блеск крыльев, ловящих первые лучи восходящего солнца: с берега летела стая бакланов – белоснежные грудки, черные с желтым головы. Первая птица снизилась и взяла чуть в сторону, нарушив общий строй; повернув голову, она всматривалась в темную воду. Хэл увидел на поверхности волнение, блеск чешуи и кипение: к свету поднимался косяк рыб. Птица сложила крылья и устремилась вниз, а следом за ней и все остальные начали нырять, от чего темная вода покрылась пеной.
   Вскоре море побелело от роящихся птиц и серебристых анчоусов, которых те глотали. Хэл отвел взгляд и осмотрел горизонт.
   «Морейская чайка» – второе главное судно заградительной группы. Канюку (таково прозвище ее капитана) положено ждать вне пределов видимости, за восточным горизонтом. Хэл перегнулся через край своего гнезда и посмотрел вниз, на палубу. Отец, подбоченясь, глядел наверх, на него.
   Хэл крикнул на ют:
   – «Чайка» с наветренной стороны, – и отец тотчас повернулся на восток. Сэр Фрэнсис едва разобрал очертания корабля Канюка, черные на фоне темного неба, и поднес к глазам длинную тонкую подзорную трубу. Хэл увидел, как отец гневно расправил плечи, сложил трубу и откинул назад волосы.
   Прежде чем рассветет, капитаны кораблей смогут поговорить. Хэл улыбнулся сам себе. Сэр Фрэнсис с его железной волей и острым языком, со своими кулаками и оружием вселял ужас во всех, на кого обрушивался, и даже другие рыцари ордена, братья-навигаторы, косились на него с опаской и уважением. Хэл радовался, что сегодня гнев отца обращен не на него, а на другого.
   Юноша посмотрел за «Морейскую чайку», на горизонт, быстро расширявшийся с наступлением утра. Острому глазу не нужна была подзорная труба, к тому же на борту всего один такой дорогостоящий инструмент. Хэл разглядел и другие паруса – в точности там, где им следовало находиться. Они казались светлыми пятнами на фоне более темного моря. Два полубаркаса были такой же частью флотилии, как две бусины – частью ожерелья, раскинувшегося на пятнадцать лиг по обе стороны от «Леди Эдвины». Это элементы сети, которую отец поставил на голландца.
   Полубаркасы – открытые суденышки, на палубе каждого – дюжина вооруженных людей. Когда в этих кораблях нет необходимости, их можно разобрать и спрятать в трюм «Леди Эдвины». Сэр Фрэнсис регулярно меняет на них людей, потому что ни выносливые жители западного графства, ни даже бывшие рабы, из которых состоит большая часть экипажа, не способны подолгу оставаться на борту в боевой готовности.
   Наконец день полностью вступил в свои права, с восточной стороны над океаном поднялось солнце. Хэл взглянул на огненную дорожку, бегущую по воде, и мигом приуныл: океан по-прежнему пуст, никаких чужих парусов. Как и все предыдущие шестьдесят пять рассветов. Голландца не видно.
   Тогда юноша посмотрел на север, на землю, похожую на гигантского каменного сфинкса, темного и непостижимого, затаившегося на горизонте. Мыс Игольный, самая южная точка африканского материка.
   – Африка!
   Звучание этого загадочного слова, вырвавшегося из уст Хэла, вызвало мурашки и заставило густые волосы встать на затылке дыбом.
   – Африка!
   Неведомая, не нанесенная на карты земля драконов и иных чудовищ – пожирателей человеческой плоти, земля темнокожих дикарей, которые тоже едят людей, а кости несчастных носят как украшение.
   – Африка!
   Земля золота и слоновой кости, рабов и всяких сокровищ, ждущих человека, которому достанет смелости взять их, несмотря на опасности. Хэл чувствовал, что его одновременно пугает и притягивает это название, таящее угрозу и вызов.
   Долгие часы проводил юноша в каюте отца над картами, хотя должен был в это время изучать таблицы движения небесных светил или спряжение латинских глаголов. Он разглядывал изображение обширных внутренних областей, заполненных рисунками слонов, львов и чудовищ, очертания Лунных гор, озер и могучих рек, обозначенных как «Койкой», «Гамдебу», «Софала» и «Царство Пресвитера Иоанна». Но от отца Хэл знал, что ни один цивилизованный человек не пересекал эти загадочные пространства, и в который уже раз подумал, как здорово было бы первым побывать там. Особенно его интересовал Пресвитер Иоанн. Уже не одну сотню лет легенды и мифы Европы повествуют о легендарном правителе громадной и могущественной христианской империи в глубинах африканского континента. Хэлу было интересно, это один человек или целая династия императоров, сменявших друг друга?
   Размышлениям Хэла помешали крики – приказы с юта, заглушаемые ветром, – и ощущение, что корабль меняет курс. Посмотрев вниз, юноша увидел, что отец собрался перехватить «Морейскую чайку». Развернув верхние паруса и убрав остальные, корабли медленно сближались, направляясь на запад, к мысу Доброй Надежды и Атлантическому океану. Передвигались они неторопливо: от чересчур долгого пребывания в теплых южных водах деревянные корпуса были заражены вредителями. Здесь долго не продержится ни одно судно. Страшные корабельные черви (некоторые толщиной в палец и длиной в руку) буравят доски так близко друг к другу, что те превращаются в решетку. Даже со своего места на верху мачты Хэл улавливал, как непрерывно работают помпы, стараясь уменьшить количество воды в трюме. Этот звук никогда не стихает: он все равно что биение сердца, поддерживающего каравеллу на плаву. Еще одна причина, по которой все ждут голландца: нужно сменить корабль. Черви дожирают «Леди Эдвину» прямо у моряков под ногами.
   Когда суда оказались в пределах слышимости, экипажи выстроились вдоль фальшборта и забрались на такелаж, обмениваясь через разделяющее их водное пространство солеными шутками.
   Хэл, глядя в подобных случаях на это скопище людей, не уставал поражаться тому, сколько человек может вместить корабль. «Леди Эдвина» – судно водоизмещением 170 тонн и общей длиной чуть больше 70 футов, а ее экипаж, включая и тех, кто на полубаркасах, насчитывает сто тридцать человек. «Чайка» – чуть больше, но на ее борту вдвое меньше людей.
   И все они понадобятся, раз уж отец вознамерился захватить один из огромных галеонов Голландской Вест-Индской компании. Сэр Фрэнсис собирал сведения во всех уголках южных морей, расспрашивал других рыцарей ордена и знал, что пять этих больших кораблей по-прежнему в море. В этом сезоне уже двадцать один галеон Компании проходил здесь, и каждый останавливался у снабжающего моряков продовольствием небольшого порта, притулившегося у подножия Тафельберга – так голландцы называют Столовую гору, – на самой окраине южного континента, там, где суда поворачивают на север, чтобы по Атлантическому океану направиться в Амстердам.
   Пять крупных медлительных кораблей, все еще идущих по океану из Вест-Индии, должны обогнуть мыс, прежде чем стихнут дующие на юг пассаты и ветер повернет на северо-запад. И скоро.
   Когда «Морейская чайка» не шла военным курсом (фигура речи для обозначения каперства), Энгус Кокран, граф Камбре, пополнял кошелек, торгуя рабами на рынках Занзибара.
   После того как рабов приковывали к кольцам в длинном, узком трюме, их не освобождали, пока в конце пути корабль не причаливал в каком-нибудь восточном порту. Это означало, что несчастные, не уцелевшие во время ужасного тропического плавания по Индийскому океану, гнили в тесном промежутке между палубами. Смрад от разлагающихся трупов, смешиваясь с вонью испражнений оставшихся в живых, придавал кораблям работорговцев отчетливый запах, который выдавал их за много миль. Даже самый крепкий щелок не мог избавить от этого характерного зловония.
   «Чайка» приближалась по ветру, и на борту «Леди Эдвины» послышались возгласы отвращения:
   – Клянусь Господом, от нее несет, как от навозной кучи!
   – Вы когда-нибудь вытираете задницы, сифилитики? Ваша вонь слышна и у нас! – крикнул кто-то экипажу фрегата. Ответ с палубы «Чайки» заставил Хэла улыбнуться. Конечно, устройство человеческого тела не было для него тайной, но он никогда не видел те части женского тела, которые обе стороны описывали в самых красочных подробностях, и не знал, что с ними делать. Он развеселился еще пуще, представив себе ярость отца, который все это слышит.
   Сэр Фрэнсис был порядочным и уравновешенным человеком и считал, что пристойное поведение на борту способно положительно сказаться на ходе военных действий.
   Он запрещал азартные игры, божбу и крепкие напитки.
   Дважды в день он молился и призывал моряков вести себя в порту достойно и степенно, хотя Хэл знал, что к этому его совету прислушивались редко. Сейчас сэр Фрэнсис мрачно хмурился, внимая обмену любезностями своих людей с людьми Канюка, но, поскольку невозможно выпороть половину экипажа, чтобы выразить свое недовольство, держал рот на замке, пока фрегат не оказался на таком расстоянии, чтобы можно было спокойно объясниться.
   Тем временем капитан послал слугу в каюту за своим плащом. То, что он собирался сказать Канюку, было официальным заявлением, и следовало быть при всех регалиях. Когда слуга вернулся, сэр Фрэнсис набросил великолепный бархатный плащ на плечи и лишь потом поднес к губам переговорную трубу.
   – Доброе утро, милорд!
   Канюк подошел к лееру и приветственно поднял руку. Поверх шотландского пледа на нем в свете народившегося утра блестели полудоспехи, пряди рыжих волос из густой, словно стог сена, копны на непокрытой голове плясали на ветру, от чего голова казалась охваченной пламенем.
   – Иисус любит тебя, Фрэнки! – крикнул он в ответ, и ветер легко донес его голос.
   – Твое место на восточном фланге! – Ветер и гнев вынудили сэра Фрэнсиса быть кратким. – Почему ты оставил свою позицию?
   Канюк виновато развел руками.
   – У меня мало воды, а терпения не осталось вовсе. Для меня и моих храбрых спутников шестидесяти пяти дней вполне довольно. На побережье Софалы нас ждут рабы и золото.
   Его акцент напоминал торопливо скомканный шотландский.
   – Твое свидетельство не позволяет тебе нападать на португальские корабли.
   – Голландские, португальские, испанские! – усмехнулся Камбре. – Их золото ничуть не хуже. Ты хорошо знаешь, что нет мира за Линией.
   – Тебя правильно прозвали Канюком, – раздраженно заметил сэр Фрэнсис, – у тебя аппетит, как у стервятника!
   Но Камбре говорил правду. Нет мира за Линией.
   Полтора столетия назад, 25 сентября 1493 года, папа Александр VI издал буллу «Inter Caetero», согласно которой по Атлантическому океану с севера на юг проводилась Линия, делившая мир на португальский и испанский. Разве можно было надеяться, что это решение будут уважать другие христианские государства, негодующие и завидующие испанцам и португальцам? Одновременно родилась другая доктрина: «Нет мира за Линией». Она стала паролем каперов и корсаров, и в их сознании ее действие охватывало все неисследованные области океана.
   Насилие и убийства, за которые в северных водах объединенные флоты христианских держав преследовали пиратов и вешали на реях их собственных кораблей, совершенные за Линией, встречались с молчаливым одобрением и даже приветствовались. Все воюющие монархи подписывали свидетельства, которые в одно мгновение превращали купцов в каперов, а торговые корабли в военные, отправляющиеся в пока еще неизведанные районы океанов на все расширяющихся просторах земного шара.
   Собственное свидетельство сэра Фрэнсиса было подписано Эдвардом Хайдом, графом Кларендоном, лордом-канцлером Англии, от имени его величества короля Карла Второго. Оно позволяло нападать на корабли Голландской республики, с которой Англия вела войну.
   – Покидая позицию, ты теряешь право на свою долю добычи! – крикнул сэр Фрэнсис через узкую полоску воды, разделявшую корабли, но Канюк отвернулся, отдавая приказ рулевому.
   Он приказал своему волынщику-сигнальщику, стоявшему в полной готовности:
   – Сыграй сэру Фрэнсису, чтобы он помнил нас.
   До «Леди Эдвины» донеслась мелодия «Прощайте, острова!»; люди Канюка, как обезьяны, карабкались по стеньгам, распуская паруса. Загремел такелаж «Чайки». С гулом, напоминающим орудийный залп, наполнился главный парус, фрегат поймал юго-восточный ветер и вспорол голубую волну.
   Корабль Канюка уходил, а он сам прошел на корму, и его голос перекрыл звуки волынки и шум ветра:
   – Да защитит тебя доброта нашего Господа Иисуса Христа, достопочтенный уважаемый брат рыцарь.
   В устах Канюка это пожелание прозвучало святотатством.
   В украшенном орденским крестом плаще, развевающемся на широких плечах, сэр Фрэнсис смотрел на удаляющийся корабль.
   Постепенно язвительные шутки и прочая болтовня стихли. Людей охватило мрачное настроение: все поняли, что их силы, и без того малые, теперь одним махом уменьшились вдвое. Теперь им одним предстоит встретить голландцев, в каком бы составе те ни пришли. Моряки на палубе «Леди Эдвины» и на реях молчали и прятали глаза.
   Сэр Фрэнсис откинул голову и рассмеялся.
   – Нам больше достанется! – воскликнул он, и все рассмеялись вместе с ним. В свою каюту под полуютом он шел под приветственные крики.
   Хэл еще час провел в своем гнезде на марсе. Он думал, долго ли будут бодриться моряки: ведь они лишь дважды в день получают по кружке воды. Хотя земля с ее реками всего в полудне плавания, теперь сэр Фрэнсис не решится направить за водой даже один полубаркас. Голландец может появиться в любой час, и тогда понадобится каждый.
   Наконец появился сменщик Хэла.
   – На что тут можно поглядеть, парень? – спросил он, усаживаясь рядом.
   – Да почти не на что, – ответил Хэл, показывая на крошечные паруса полубаркасов на далеком горизонте. – Ни на одном нет сигнала. Следи за красным флагом: он означает, что они заметили добычу.
   Моряк хмыкнул.
   – Ты еще поучи меня пердеть.
   Но добродушно улыбнулся Хэлу, когда тот начал спускаться.
   Юноша улыбнулся ему в ответ.
   – Видит Бог, этому тебя учить не надо, мастер Саймон. Я слышал тебя над ведром в нужнике. Не слабее залпа голландца. От грохота в трюме едва не раскололись бревна.
   Саймон громко рассмеялся и ухватил Хэла за плечо.
   – Проваливай, парень, не то я научу тебя летать на манер альбатроса.
   Хэл полез вниз по стеньгам. Вначале он двигался неуклюже – мышцы затекли и занемели после долгой вахты, но вскоре разогрелся и начал передвигаться проворнее. Некоторые моряки на палубе прекратили откачивать воду или штопать паруса и смотрели на него: мальчишка силен и широкоплеч, как парень на три года старше, и ростом уже почти с отца, но еще сохранил свежую гладкую кожу – лицо без единой морщины – и солнечное ощущение молодости. Волосы, перевязанные сзади, выбиваются из-под шапки и блестят в ранних лучах солнца. В подобном возрасте его красота была все еще почти девичьей, и проведшие четыре месяца в море, не видевшие ни одной женщины моряки похотливо уставились на юношу.
   Хэл добрался до грот-реи и покинул надежную мачту. Он пробежал по рее, с легкостью акробата балансируя на высоте в сорок футов над разрезаемой носом волной и досками палубы.
   Теперь на него глазели все: мало кто на борту решился бы повторить такой подвиг.
   – Для этого нужно быть молодым и глупым, – проворчал Нед Тайлер, но, держась за штурвал, добродушно покачал головой. – Отцу лучше не видеть, что делает этот молодой балбес.
   Хэл добрался до конца реи, не останавливаясь ухватился за брас и скользнул по нему вниз, пока не оказался в десяти футах над палубой. Оттуда он легко спрыгнул, приземлившись на босые ноги, согнув колени, чтобы смягчить удар о выскобленные доски. Он подскочил, повернулся к корме и застыл, услышав нечеловеческий крик. Это был первобытный рев, грозный вызов какого-то большого хищника.
   Хэл еще мгновение оставался на месте, затем, когда высокая фигура устремилась к нему, отпрянул в сторону. Свист рассекаемого воздуха он услышал раньше, чем увидел лезвие, и нырнул под него. Серебристая сталь пронеслась над головой, и нападавший вновь яростно взвыл.
   Хэл на мгновение увидел лицо противника, черное и потное, в пещере рта блестели большие квадратные белые зубы, розовый язык шевелился, как у рычащего леопарда.
   Хэл прыгал и извивался, ускользая от сверкающего лезвия. Он почувствовал, что острие задело рукав его камзола и рассекло кожу, но успел отскочить.
   – Нед, оружие! – отчаянно крикнул он стоявшему где-то сзади рулевому, не сводя взгляда с нападавшего. Зрачки у того были черные и глянцевые, как обсидиан, полные гнева, белки глаз налились кровью.
   Хэл уклонился от еще одного неистового выпада и почувствовал щекой поток воздуха от просвистевшего клинка. Юноша услышал за спиной скрежет абордажной сабли, которую доставал из ножен боцман; уловил, как оружие проскользило к нему по палубе. Он проворно наклонился и ловко поднял саблю, рукоять легла в руку как влитая. Хэл занял оборонительную позицию и направил острие в глаза противнику.
   Угрожающий клинок Хэла заставил верзилу сдержать свой следующий выпад, а когда юноша левой рукой выхватил из-за пояса десятидюймовый кортик, взгляд нападавшего стал холодным и оценивающим. Противники кружили на палубе у грот-мачты, размахивая клинками, слегка касаясь ими друг друга, пытаясь найти брешь в обороне.
   Даже те моряки на палубе, что работали у помп, бросили свое занятие и собрались кружком возле фехтовальщиков, словно на петушином бое; лица горели в предвкушении кровопролития. При каждом выпаде они кричали и улюлюкали и подбадривали своих фаворитов.
   – Отруби ему большие черные яйца, юный Хэл!
   – Аболи, вырви у петушка шикарные перья из хвоста!
   Аболи на пять дюймов выше Хэла, в его стройном поджаром теле нет ни капли жира. Он с восточного побережья Африки, из воинственного племени, рабы из которого высоко ценились. Все до единого волоски с его макушки аккуратно вырваны, и голова блестит, словно сделана из черного полированного мрамора. Щеки украшает ритуальная татуировка; ряды шрамов придают лицу устрашающее выражение. Аболи двигался на длинных мускулистых ногах с удивительным изяществом, его тело выше пояса покачивалось, точно огромная черная кобра. На нем была только юбочка из рваной парусины, грудь обнажена. Каждая мышца на торсе и руках словно жила собственной жизнью, под лоснящейся кожей как будто извивались змеи.
   Неожиданно он сделал выпад, который Хэл отразил ценой отчаянного усилия, но в следующее мгновение Аболи изменил направление удара и снова нацелился в голову. Хэл вовремя сообразил: в этом ударе такая сила, что сабля не поможет. Юноша вскинул скрещенные руки и перехватил оружие негра высоко над своей головой. Сталь зазвенела о сталь, и толпа взревела при виде сложного и изящно выполненного приема.
   Но яростная атака соперника заставила Хэла сделать шаг назад, потом еще и еще, а Аболи продолжал теснить его, не давая передышки, используя свой рост и силу, чтобы противостоять природному проворству юноши.
   На лице Хэла появилась неуверенность. Теперь он отступал все быстрее, движения его утратили точность: он устал, и страх притупил его реакцию. Жестокие зрители обратились против него, требуя крови, подбадривая неумолимого нападавшего.
   – Пометь его красивое личико, Аболи!
   – Покажи нам его кишки!
   На потном лице Хэла явственно читалось отчаяние: Аболи прижал его к мачте. Теперь юноша казался гораздо моложе, он едва не плакал, губы его кривились от ужаса и изнеможения. Он больше не контратаковал. Только защищался. Сражался за свою жизнь.
   Аболи решительно сделал новый выпад, направив удар в туловище Хэла, но в последний момент передумав и нацелившись ему в ноги. Хэл на пределе своих сил едва успел отразить нападение.
   Тут Аболи вновь сменил манеру боя: он заставил Хэла отбить удар в левое бедро, но внезапно сместил центр тяжести и сделал выпад длинной правой рукой. Сверкающее лезвие пробило защиту, и зрители завопили, увидев наконец кровь.
   Хэл отскочил от мачты и стоял на солнце, тяжело дыша, ослепленный собственным потом. Кровь капала на его камзол, хотя всего лишь из легкого надреза, проделанного с мастерством хирурга.
   – Новый шрам – и так всякий раз, когда будешь драться как баба! – скалился Аболи.
   С выражением усталого недоверия Хэл поднял руку, в которой по-прежнему держал кортик, и кулаком вытер кровь с подбородка. Кончик мочки был аккуратно разрезан, и количество крови не соответствовало характеру раны.
   Зрители зубоскалили и оживленно галдели.
   – Клянусь зубами сатаны! – ухмыльнулся один из боцманов. – У мальчишки больше крови, чем мужества!
   От такой насмешки Хэл мгновенно преобразился. Он опустил кортик, выставив его острие вперед в защитной позиции, не обращая внимания на капающую с подбородка кровь. Его лицо застыло, губы побелели. Юноша глухо зарычал и обрушил атаку на негра.
   Боль и гнев придали силы ногам. Глаза стали безжалостными, а стиснутые челюсти превратили лицо в маску, не оставив ни следа мальчишества. Но ярость не лишила Хэла хитрости и коварства. Все крупицы мастерства, накопленные за сотни часов и дней тренировок, вдруг слились воедино.
   Зрители взвыли при виде чуда, случившегося у них на глазах. Казалось, в это мгновение мальчик стал мужчиной, даже подрос и стоял теперь подбородок к подбородку и глаза в глаза со своим черным соперником.
   «Это не может тянуться долго, – сказал себе Аболи, встречая нападение. – У него кончится кураж». Но теперь ему противостоял другой человек, которого Аболи не узнавал.
   Неожиданно он обнаружил, что отступает: силы были на исходе, а два клинка мелькали перед глазами и казались неуязвимыми, как страшные духи темного леса, который когда-то был его домом.
   Негр смотрел на бледное лицо и горящие глаза и недоумевал. Его охватил суеверный страх, замедливший движения правой руки. Перед ним был демон с невероятной магической силой. Аболи понял, что находится в смертельной опасности.
   Следующий выпад был нацелен ему в грудь; клинок, словно солнечный луч, пробил его защиту. Аболи отклонил верхнюю часть тела, но удар прошел под поднятой левой рукой. Негр не почувствовал боли, только прикосновение острия к ребрам и поток теплой крови на боку. Но он потерял из вида кортик в левой руке Хэла, а парень с одинаковой легкостью пользовался обеими руками.
   Краем глаза Аболи заметил короткое лезвие, направленное ему в сердце, отпрянул, чтобы избежать удара, споткнулся о край лежащей на палубе реи и упал. Правым локтем ударился о планширь, пальцы онемели, и сабля выпала из руки.
   Лежа на спине, Аболи беспомощно смотрел вверх и над собой, в этих ужасных зеленых глазах, видел смерть. Это не лицо ребенка, о котором он заботился последние годы, мальчика, которого он любил и учил долгое десятилетие. Здесь стоял мужчина, готовый убить его. Блестящее острие сабли блеснуло у горла, а за ним вся сила молодого тела.
   – Генри! – На палубе, перекрыв крики кровожадных зрителей, прозвучал строгий властный голос.
   Хэл вздрогнул и замер, по-прежнему целясь в горло Аболи. На его лице появилось изумленное выражение, как у только что проснувшегося человека, и он посмотрел на отца, стоявшего на полуюте.
   – Хватит глупостей. Немедленно в мою каюту.
   Хэл оглядел палубу, раскрасневшиеся, возбужденные лица окружающих. Удивленно покачал головой и покосился на саблю в своей руке. Разжал пальцы и выронил ее на палубу. У него подкосились ноги, он упал на негра и вцепился в него, как ребенок в отца.
   – Аболи! – прошептал он на языке леса, которому научил его черный человек и которым не владел больше никто на корабле. – Я тебя ранил. Кровь! Клянусь жизнью, я мог убить тебя.
   Аболи усмехнулся и ответил на том же языке:
   – Как раз вовремя. Ты наконец зачерпнул из источника воинской крови. Я думал, ты его никогда не найдешь. Пришлось подгонять тебя. – Он сел и оттолкнул от себя Хэла. Теперь он по-новому взглянул на мальчика, который перестал быть таковым. – Иди выполняй приказ отца!
   Хэл потрясенно встал и всмотрелся в лица моряков; он увидел незнакомое выражение: уважение, смешанное с легким страхом.
   – На что глазеете? – взревел Нед Тайлер. – Развлечение закончилось. У вас нет работы? За помпы! Брам-стеньга провисла. А все, кто без дела, сейчас займутся топ-реями!
   Послышался топот босых ног: все разбежались по местам.
   Хэл наклонился, поднял саблю и протянул ее боцману рукоятью вперед.
   – Спасибо, Нед. Она пригодилась.
   – И ты хорошо ею воспользовался. Не помню, чтобы кому-то, кроме твоего отца, удалось побить этого нехристя.
   Хэл оторвал край своих оборванных парусиновых штанов, прижал к уху, чтобы остановить кровь, и пошел в каюту на корме.
   Сэр Фрэнсис оторвался от судового журнала, держа в руке гусиное перо.
   – Не будь таким довольным, щенок, – сказал он. – Аболи, как всегда, играл с тобой. Он мог десяток раз проткнуть тебя до этой твоей удачной финальной атаки.
   Когда сэр Фрэнсис встал, в крошечной каюте почти не осталось места. Переборки от палубы до палубы были уставлены фолиантами, стопки книг стояли на полу, и еще несколько переплетенных в кожу томов лежали в нише, которая служила отцу кроватью. Хэл гадал, где же отец находит место для сна.
   Отец обратился к сыну на латыни. Он настаивал на том, чтобы, когда они оставались вдвоем, разговор шел на языке образованных, цивилизованных людей.
   – Ты умрешь раньше, чем станешь настоящим фехтовальщиком, если не научишься управлять сталью не только рукой, но и сердцем. Какой-нибудь случайный голландец при первой же стычке разрубит тебе челюсти. – Сэр Фрэнсис строго посмотрел на сына. – Повтори закон шпаги.
   – Глаз за его глазами, – ответил Хэл тоже на латыни.
   – Громче, мальчик!
   Слух сэра Фрэнсиса за долгие годы сильно ухудшился от тысяч залпов из кулеврин. В конце каждой схватки из ушей пушкарей шла кровь, и даже офицеры на полуюте начинали слышать звон небесных колоколов над головой.
   – Глаз за его глазами, – торопливо повторил Хэл, и отец кивнул.
   – Его глаза – окно рассудка. Научись читать в них его намерения до того, как он начнет действовать. Узри удар до того, как он будет нанесен. Что еще?
   – Второй глаз за его ногами, – процитировал Хэл.
   – Хорошо, – кивнул сэр Фрэнсис. – Ноги приходят в движение раньше, чем рука. Что еще?
   – Держи острие высоко.
   – Главное правило. Никогда не опускай острие. Всегда целься в глаза. – Сэр Фрэнсис провел сына через этот катехизис, как делал тысячи раз прежде. Наконец он сказал: – Вот тебе еще одно правило. Сражайся с первого удара, а не тогда, когда тебя разозлят или ранят, иначе не переживешь первую рану. – Он взглянул на песочные часы, висевшие над головой. – У тебя еще есть время для чтения до корабельной молитвы. – Он по-прежнему говорил по-латыни. – Возьми Ливия и переводи с двадцать шестой страницы.
   Целый час Хэл вслух читал историю Рима в оригинале и переводил каждую строку на английский. Наконец сэр Фрэнсис захлопнул его книгу.
   – Есть улучшения. Теперь проспрягай глагол dur.
   Так отец выражал свое одобрение.
   Хэл торопливо начал спрягать, сбавив прыть, когда добрался до будущего изъявительного:
   – Durabo. Я вынесу.
   Это слово было девизом на гербе Кортни, и сэр Фрэнсис холодно улыбнулся, когда Хэл повторил его.
   – Пусть Господь дарует тебе эту милость, – сказал он. – Можешь идти, но не опаздывай на молитву.
   Радуясь свободе, Хэл вылетел из каюты и сбежал по сходням.
   Аболи сидел у наветренного борта под бронзовой кулевриной. Хэл пристроился с ним рядом.
   – Я тебя ранил.
   Аболи сделал красноречивый жест, выражающий пренебрежение.
   – Цыпленок, барахтающийся на земле, наносит ей раны посерьезней.
   Хэл отвел с плеча Аболи парусиновый плащ, схватил за локоть и приподнял мускулистую руку, чтобы взглянуть на глубокий разрез около ребер.
   – Тем не менее цыпленок неплохо тебя клюнул, – сухо заметил он и улыбнулся, когда Аболи разжал руку и показал иглу, в которую уже была продета нить для штопки парусов. Он потянулся к игле, но Аболи его остановил.
   – Сначала промой рану, как я учил тебя.
   – Своим длинным черным питоном ты и сам можешь дотянуться, – предложил Хэл, и Аболи расхохотался, тихо и басисто, словно отдаленный гром.
   – Сделай это маленьким белым червячком.
   Хэл встал и развязал шнурок, державший его штаны. Они упали, и Хэл правой рукой отвел крайнюю плоть.
   – Крещу тебя, Аболи, повелителем цыплят!
   Он точно воспроизвел проповеднический тон отца и направил на открытую рану струю желтой мочи.
   Хотя Хэл знал, как это больно – Аболи много раз проделывал с ним то же самое, – черты черного лица оставались спокойными. Хэл вылил на рану все до последней капли и завязал шнурок. Он знал, как действенно это средство племени Аболи. Когда тот использовал его в первый раз, Хэл испытал отвращение, но за все последующие годы он ни разу не видел, чтобы после такого средства рана загноилась.
   Он взял иглу и нить и, пока Аболи левой рукой стягивал края раны, зашил ее аккуратными стежками мастера по починке парусов, протыкая иглой эластичную кожу и плотно стягивая ее. Закончив, он взял заранее приготовленный Аболи горшок с горячей смолой, густо смазал зашитую рану и удовлетворенно кивнул.
   Аболи встал и приподнял свою парусиновую юбочку.
   – Теперь займемся твоим ухом, – сказал он, и его плоский пенис наполовину высунулся из кулака.
   Хэл отскочил.
   – Это же просто царапина, – возразил он, но Аболи безжалостно схватил его за волосы и повернул лицом кверху.
* * *
   Под звуки колокола экипаж собрался на палубе. Все стояли молча, обнажив головы, даже чернокожие африканцы, которые не поклонялись распятому Господу, а помнили богов, живущих в темных лесах их родины.
   Когда сэр Фрэнсис, держа в руках большую Библию в кожаном переплете, произносил:
   – Молим тебя, всемогущий Боже, передай нам в руки врага Христа и не дай ему торжествовать… – только его взгляд был устремлен к небу. Все остальные смотрели туда, откуда должен прийти враг, нагруженный пряностями и серебром.
   На середине долгой речи ветер принес с востока темные тучи, которые обрушили на палубу потоки дождя. Но непогода не могла прервать общение сэра Фрэнсиса со Всемогущим, и поэтому экипаж ежился в просмоленных парусиновых куртках и шляпах из того же материала, завязанных под подбородком; вода струилась по спинам моряков, словно по бокам выбравшихся на берег моржей, но сэр Фрэнсис не опустил ни одного слова из своей молитвы.
   – Господь бури и ветра, – молился он, – помоги нам. Господь битв, будь нашим щитом…
   Шквал быстро пронесся, снова вышло солнце, засверкало на голубых волнах; от палубы поднимался пар.
   Сэр Фрэнсис надел свою благородную широкополую шляпу, и белые перья, украшавшие ее, одобрительно закивали.
   – Мастер Нед, выкатить пушки.
   Хэл понял, что это совершенно правильный ход. Дождь вымочил запалы, да и порох, которым заряжены орудия, отсырел. Вместо того чтобы очень долго разряжать и снова заряжать пушки, отец даст артиллеристам возможность поупражняться.
   – Сигнал готовности, пожалуйста!
   Раскатилась барабанная дробь, и экипаж с улыбками и шутками разбежался по местам. Хэл сунул огнепроводный шнур в жаровню у основания мачты. Когда конец шнура ровно загорелся, юноша ухватился за снасти и, зажав в зубах горящий шнур, вскарабкался к своей боевой позиции на топе мачты.
   Он видел, как внизу, на палубе, четыре человека вынули из трюма пустую бочку и подтащили ее к борту. По приказу с юта они бросили бочку в воду, и она закачалась за кораблем в кильватерном следе. Тем временем расчеты выбили клинья и, ухватившись за такелаж, выкатили кулеврины. По обе стороны нижней палубы располагалось по восемь кулеврин, каждая заряжена ведром пороха и ядром. На верхней палубе стояли, по пять с каждого борта, десять полукулеврин, их длинные стволы были набиты картечью.
   После двухлетнего плавания на «Леди Эдвине» осталось мало железных снарядов, и некоторые орудия были заряжены обкатанными водой кремневыми голышами, собранными на берегах речных устий, где на берег сходили отряды, пополнявшие запасы воды. Корабль тяжело повернулся и лег на новый курс, против ветра. Плывущая бочка все еще находилась в двух кабельтовых, но расстояние медленно сокращалось. Пушкари переходили от орудия к орудию, поправляя клинья возвышения и приказывая подтянуть тали. Сложная задача: всего пять человек на судне умели заряжать и нацеливать пушки.
   В своем «вороньем гнезде» Хэл развернул на вертлюге длинноствольный фальконет и нацелил его на длинную полоску бурых водорослей, плывущую по течению. Затем кончиком кортика выскреб с полки оружия влажный слежавшийся порох и заменил свежим из своей фляжки. После десяти лет обучения у отца юноша владел этим загадочным мастерством не хуже, чем главный оружейник корабля Нед Тайлер. Его боевая позиция по праву должна была быть на батарейной палубе, и он неоднократно просил отца перевести его туда, но всегда получал один и тот же строгий ответ:
   – Пойдешь туда, куда я тебя пошлю.
   И вот Хэл вынужден сидеть здесь, в стороне от общей суеты, в которой рвется участвовать всем юным сердцем.
   Он вздрогнул от неожиданного грохота внизу. Взвился высокий столб густого дыма, и корабль слегка качнулся от отдачи. Через мгновение в пятидесяти ярдах справа и в двадцати ярдах за плывущей бочкой выразительно взвился высокий фонтан брызг. Для такого расстоянии выстрел неплохой, но палуба взорвалась улюлюканьем и насмешками.
   Нед Тайлер бросился ко второй кулеврине и быстро проверил ее прицел. Жестом приказал людям, находившимся у талей, повернуть ствол на румб влево и поднес горящий фитиль к запальному отверстию. Дым окутал стоявших за пушкой, а из зияющего жерла вылетел поток искр, полусгоревшего пороха и запекшейся смазки. Бронзовый ствол выплюнул ядро, и оно упало в море на полпути к цели. Экипаж разразился ехидными воплями.
   Два следующих орудия дали осечку. Яростно бранясь и бегая вдоль пушек, Нед приказал расчетам длинными металлическими штопорами вытащить заряды.
   «Большая трата пороха и ядер!» – вспомнил Хэл слова великого сэра Фрэнсиса Дрейка, в честь которого был крещен отец, после первого дня эпической битвы против Армады Филиппа II, возглавляемой герцогом Сидонией. Весь тот долгий день окутанные серо-коричневым пороховым дымом два огромных флота обменивались мощными бортовыми залпами, но эта перестрелка не потопила ни один корабль.
   – Сражайся с противником пушками, – учил Хэла отец, – но очищай его палубу саблями.
   К шумному, но бестолковому огню корабельной артиллерии он относился с презрением. Невозможно точно направить ядро с качающейся палубы судна в определенное место корпуса другого судна. Здесь исход в руках всемогущего Господа, а не главного пушкаря.
   Словно в подтверждение этой мысли, по результатам произведенных Недом выстрелов из всех орудий на борту шесть дали осечку, а самый близкий всплеск пришелся на двадцать ярдов в сторону от бочки. Хэл огорченно покачал головой, понимая, что каждый выстрел был сделан после тщательной подготовки и прицеливания. В разгар битвы, когда обзор закрыт дымом, порох и ядра заталкивают в жерла впопыхах, стволы нагреваются неравномерно, а запальные шнуры поджигают испуганные и взволнованные оружейники, результаты будут еще менее удовлетворительными.
   Наконец отец посмотрел на Хэла.
   – Топ мачты! – крикнул он.
   Хэл боялся, что о нем забыли. Теперь, одновременно с радостью и облегчением, он принялся раздувать тлеющий конец шнура. Тот ярко засветился.
   Сэр Фрэнсис наблюдал за ним с палубы, и его лицо было строгим и сердитым. Нельзя, ни за что нельзя показывать, как он любит этого мальчика. Нужно всегда быть строгим и придирчивым, непрестанно подгонять его. Ради сына, ради его жизни он должен заставлять его учиться, выживать, терпеть, выносить тяготы, должен что есть сил идти на шаг впереди него, любя всем сердцем. Да, а еще, не показывая этого, помогать ему, подбадривать. Терпеливо и мудро вести мальчика навстречу его судьбе. Сэр Фрэнсис сознательно откладывал команду Хэлу до того мгновения, пока бочка не окажется ближе к борту.
   Если мальчик сумеет разнести ее из своего малого орудия, после того как Нед с его большими пушками потерпел неудачу, репутация Хэла укрепится. Члены экипажа – неграмотные головорезы, но однажды Хэлу придется возглавить их или таких же, как они. Сегодня он сделал большой шаг в этом направлении, на глазах у всех одолев Аболи. Вот возможность еще ближе подобраться к цели. «Направь его руку и полет снаряда, о Бог войны!» – молча молился сэр Фрэнсис, и все на корабле задрали головы, глядя на парня в вышине.
   Хэл, негромко напевая, сосредоточился на своем деле, чувствуя направленные на него с палубы взоры. Но он не сознавал важность этого выстрела и не подозревал о молитве отца. Для него это была игра, очередная возможность превзойти других. Хэлу нравится побеждать, и с каждым разом все больше. Молодой орел начинал наслаждаться мощью своих крыльев.
   Ухватившись за длинный медный штырь, юноша направил фальконет вниз, глядя поверх длинного ствола, так чтобы выемка над пороховой полкой совпала с выступом у самого жерла.
   Хэл уже знал, что нельзя наводить ствол прямо на цель. Между моментом, когда он поднесет горящий фитиль, и самим выстрелом пройдет несколько секунд, а тем временем корабль и бочка будут двигаться противоположными курсами. Какое-то время займет и перемещение ядра, пока оно не упадет в море. Надо определить, где бочка будет в миг, когда ядро долетит, а не целиться в то место, где она находится изначально.
   Хэл слегка передвинул прицел вперед, прикоснулся тлеющим концом шнура к запальной полке и, стараясь не отшатнуться от вспышки пороха, не дернуться в преддверии отдачи, продолжал медленно поворачивать ствол в нужном направлении.
   С ревом, ударившим в барабанные перепонки, фальконет тяжело отпрыгнул на вертлюге, и все оказалось закрыто облаком серого дыма. Хэл отчаянно вертел головой, пытаясь что-нибудь разглядеть, а затем от ликующих криков с палубы у него дрогнуло сердце; он услышал эти крики даже сквозь звон в ушах. Когда ветер унес дым, юноша увидел за кормой обломки бочки. Он завопил от радости и замахал шапкой тем, кто стоял далеко внизу на палубе: Аболи, боцману. Командир орудий первой вахты находился на своем месте на носу. Он улыбнулся Хэлу и ударил себя кулаком в грудь, другой рукой он потрясал саблей над лысой головой.
   Барабан пророкотал сигнал к окончанию учебной стрельбы, экипаж покидал боевые позиции. Прежде чем спуститься, Хэл старательно перезарядил фальконет и замотал зарядную полку полосой просмоленной парусины, чтобы предохранить от сырости, дождя и брызг.
   Когда его ноги коснулись палубы, он покосился на полуют, стараясь поймать взгляд отца и уловить в нем одобрение. Но сэр Фрэнсис был занят разговором с одним из младших офицеров. Несколько мгновений спустя он холодно посмотрел через плечо на Хэла.
   – На что уставился? Надо перезарядить пушки.
   Отец отвернулся. Хэл огорчился, но грубоватые поздравления экипажа, крепкие хлопки по спине и плечам, пока он шагал к батарейной палубе, вернули на его лицо улыбку.
   Когда Нед Тайлер увидел его, то отошел от казенника кулеврины, которую обслуживал, и протянул шомпол Хэлу.
   – Любой осел способен выстрелить, но чтобы зарядить, нужен мастер, – проворчал он и отошел, критически наблюдая, как Хэл отмеривает порох из кожаного ведра. – Каков вес заряда? – спросил он, и Хэл ответил так же, как сто раз до этого:
   – Такой же, как у ядра.
   Черный порох состоял из крупных гранул. Иногда три составляющих пороха – сера, древесный уголь и селитра – из-за движения корабля или по другим причинам разъединяются, и порох становится бесполезным. Поэтому был разработан метод «соединения»: мелкий порох пропитывается мочой или алкоголем, ссыхается и затем в шаровой мельнице превращается в гранулы необходимого размера. Но процесс этот несовершенен, и пушкарь всегда должен следить за состоянием пороха. Влага или время могут испортить его. Хэл пощупал гранулы пальцами, слегка прикасаясь к ним. Нед Тайлер научил его так отличать хороший порох от плохого. Потом юноша высыпал содержимое ведра в ствол и заткнул набивкой из пакли, затем утрамбовал длинным банником с деревянной ручкой. Еще один критический момент: если утрамбовать слишком плотно – пламя не пройдет через заряд, и тогда неизбежна осечка, но если утрамбовать недостаточно – порох сгорит, не выбросив тяжелое ядро из ствола. Правильная трамбовка – это искусство, которое постигается только путем длительной практики, но Нед, следя за действиями Хэла, одобрительно кивнул.
   Много времени спустя Хэл снова вышел на свет. Все кулеврины были заряжены и закреплены в своих портах, а обнаженный торс парня блестел от пота: на тесной батарейной палубе было жарко, да работа тяжелая. Когда он остановился, чтобы вытереть мокрое лицо, перевести дух и распрямить долго согнутую спину, отец иронически спросил:
   – Тебя не интересует положение корабля, мастер Генри?
   Хэл, вздрогнув, взглянул на солнце. Оно стояло высоко: утро промелькнуло быстро. Хэл бросился к трапу, взлетел по лестнице, ворвался в каюту отца и схватил с переборки тяжелый бэкстафф.[2] Потом повернулся и побежал на палубу полуюта.
   – Господи, только бы не опоздать, – прошептал он и посмотрел на позицию светила. Над правой нок-реей. Хэл повернулся спиной к солнцу таким образом, чтобы его не закрывала тень главного паруса, но так, чтобы хорошо видеть южный горизонт.
   Теперь он сосредоточил все внимание на квадранте бэкстаффа. Нужно было держать тяжелый инструмент неподвижно, несмотря на движение корабля. Затем следовало измерить угол, под которым солнечный луч падает за его плечом на противолежащий квадрант, и тем самым установить высоту солнца над горизонтом. Это действие требовало силы и проворства.
   Так он смог определить наступление полудня и зафиксировать положение солнца относительно горизонта точно в тот момент, когда оно достигло зенита. Хэл снял тяжелый прибор с онемевшего плеча и торопливо записал на грифельной доске данные.
   Затем он вернулся в каюту на корме, но таблицы небесных углов на месте не было. В отчаянии он увидел, что отец прошел за ним и внимательно наблюдает за его действиями. Ни слова не было сказано, но Хэл понял, что ему брошен вызов и он должен действовать исключительно по памяти. Юноша сел на отцовский матросский сундук, служивший также письменным столом, закрыл глаза и принялся мысленно восстанавливать таблицу в памяти. Необходимо вспомнить вчерашние результаты и исходить из них. Хэл потер распухшую мочку уха, его губы беззвучно шевелились.
   Вдруг его лицо просветлело, он открыл глаза и записал на доске новое число. Поработал еще с минуту, переводя угол полуденного солнца в градусы широты. Потом с торжеством поднял голову.
   – Тридцать четыре градуса сорок две минуты южной широты.
   Отец взял у него из рук грифельную доску, проверил вычисления, потом вернул ее ему. Едва заметно склонил голову, выражая согласие.
   – Достаточно точно, если верно установлено положение солнца. А какова долгота?
   Определение точной долготы было головоломкой, которую не решил еще ни один человек. Не существует песочных или иных часов, которые при перевозке на корабле продолжали бы точно следить за величественными оборотами Земли. Только доска галсов,[3] висящая рядом с нактоузом компаса, может помочь Хэлу в расчетах. Он изучил колышки, которые рулевой вставлял в отверстия всякий раз, когда в течение прошлой вахты менялся курс корабля. Хэл добавил эти данные, сведя их к средним величинам, затем записал на доске в каюте отца. Решение очень приблизительное, и, как и следовало ожидать, отец проворчал:
   – Я бы взял еще чуть восточнее, потому что из-за ракушек на днище и воды в трюме надо делать поправку в подветренную сторону, но можешь поместить свои результаты в журнал.
   Хэл удивленно посмотрел на него. Поистине памятный день. До сих пор никто, кроме отца, не делал записи в переплетенном в кожу корабельном журнале, который лежит на сундуке рядом с Библией.
   Под взглядом отца юноша раскрыл журнал и минуту любовался элегантным летящим почерком и прекрасными рисунками людей, кораблей и берегов, украшавшими поля. Отец – одаренный художник. Хэл с трепетом обмакнул гусиное перо в золотую чернильницу, когда-то принадлежавшую капитану «Хеерлике Нахт», одного из галеонов Голландской Вест-Индской компании, захваченного отцом. Стряхнув с заостренного кончика пера лишние чернила, чтобы они не испачкали священную страницу, и прикусив кончик языка, юноша с бесконечной тщательностью написал: «Одна склянка полуденной вахты, третий день сентября года 1667 нашего Господа Иисуса Христа. Положение 34 градуса 42 минуты юга и 20 градусов 5 минут востока. С топа мачты точно на севере видно африканское побережье». Не смея ничего добавить, испытывая облегчение от того, что не испортил страницу кляксами или помарками, он отложил перо и с гордостью посыпал свою запись песком. Хэл знал, что у него хороший почерк. «Хотя, может, и похуже, чем у отца», – подумал он, сравнивая.
   Сэр Фрэнсис взял перо, которое использовал Хэл, и, наклонившись через плечо сына, добавил: «Незадолго до полудня юнга Генри Кортни ранен в недостойной драке». Потом рядом быстро нарисовал карикатуру на Хэла с раздувшимся ухом, которое торчит под углом, и с повязкой, похожей на женский бантик.
   Хэл с трудом подавил неподобающий смех, но, когда посмотрел на отца, увидел в его зеленых глазах усмешку. Сэр Фрэнсис положил руку сыну на плечо – самый близкий к объятиям жест, какой он себе позволял, – сжал его и сказал:
   – Нед Тайлер готов провести с тобой занятие по отделке и починке парусов. Не заставляй его ждать.

   Было уже поздно, когда Хэл шел по верхней палубе, хотя еще и достаточно светло, чтобы легко пробираться между телами спящих моряков, свободных от вахты. В ночном небе было полно звезд, их изобилие поражало глаз северянина. Но сегодня Хэл не обращал на них внимания. Он так устал, что едва держался на ногах.
   Аболи занял для него место на носу, под прикрытием передовой пушки, где не было ветра. Он уже расстелил набитый соломой тюфяк, и Хэл благодарно упал на него. Специальных кают для экипажа не было, и люди спали везде, где могли найти место. В теплые южные ночи все предпочитали верхнюю палубу тесной и душной нижней. Они лежали рядами, плечом к плечу, но близость такого количества дурно пахнущих людей была привычна Хэлу, и даже храп и фырканье не могли помешать ему уснуть. Он придвинулся к Аболи. Так он проводил все ночи на протяжении последних десяти лет; крупная фигура рядом внушала ему спокойствие и уверенность.
   – Твой отец – великий вождь среди малых вождей, – прошептал Аболи. – Он воин и знает тайны неба и моря. Звезды – его дети.
   – Я знаю: это все правда, – ответил Хэл на языке леса.
   – Это он попросил меня сразиться с тобой сегодня, – признался Аболи.
   Хэл приподнялся на локте и посмотрел на темную фигуру рядом с собой.
   – Отец просил ранить меня? – недоверчиво переспросил он.
   – Ты не такой, как другие парни. Если твоя жизнь сейчас трудна, то потом будет еще трудней. Ты избранный. Однажды ты примешь с плеч отца большой плащ с красным крестом. И должен быть достоин носить его.
   Хэл снова опустился на тюфяк и взглянул на звезды.
   – А если я не хочу этого?
   – Он твой. И у тебя нет выбора. Один рыцарь-навигатор выбирает другого рыцаря себе в наследники. Так происходит уже четыреста лет. Единственный выход – смерть.
   Хэл молчал так долго, что Аболи подумал, будто он уснул. Но потом Хэл прошептал:
   – Откуда ты все это знаешь?
   – От твоего отца.
   – Ты тоже рыцарь ордена?
   Аболи негромко рассмеялся.
   – Моя кожа слишком темна, и мои боги чужие. Меня не могут избрать.
   – Аболи, я боюсь.
   – Все боятся. Но те из нас, в ком кровь воина, подавляют страх.
   – Ты ведь никогда не оставишь меня, Аболи?
   – Я буду с тобой столько, сколько буду тебе нужен.
   – Теперь мне не так страшно.
   Несколько часов спустя Аболи положил руку Хэлу на плечо и вырвал из глубокого сна без сновидений.
   – Восемь склянок средней вахты, Гандвейн.
   Он воспользовался прозвищем Хэла: на языке Аболи оно означает «кустарниковая крыса». Это не оскорбление: так Аболи с любовью прозвал четырехлетнего мальчика, которого поручили его заботам больше десяти лет назад.
   Четыре часа утра. Рассветет через час. Хэл встал и, протирая глаза, направился к вонючему ведру в нужнике; здесь он облегчился. Потом, окончательно проснувшись, торопливо прошел по качающейся палубе, обходя спящих.
   Кок уже развел огонь в выложенном кирпичом камбузе и дал Хэлу оловянную чашку супа и сухарь. Хэл был ужасно голоден; он проглотил жидкость, хотя она обжигала язык. Жуя сухарь, юноша ощущал, как на зубах хрустят долгоносики.
   Пробираясь к грот-мачте, он увидел на полуюте огонек отцовской трубки и почувствовал запах табака, острый в сладком воздухе ночи. Хэл, не задерживаясь, начал подниматься по вантам, отмечая изменения в такелаже и новое положение парусов – все это произошло во время его сна.
   Добравшись до «вороньего гнезда» и сменив там впередсмотрящего, он устроился и осмотрелся. Луны не было, и, если бы не звезды, тьма стояла бы кромешная. Хэл знал названия всех звезд, от могучего Сириуса до крошечной Минтаки в сверкающем Поясе Ориона. Указательные знаки в небе – азбука навигатора, и он заучил их названия вместе с алфавитом. Взгляд его невольно устремился к Регулу в созвездии Льва. Не самая яркая звезда зодиака, но это его личная звезда, и он испытывал удовольствие от того, что сегодня ночью она светит ему одному. Наступил самый счастливый час длинного дня – единственное время, когда Хэл может побыть в одиночестве на переполненном корабле, позволить своей душе устремиться к звездам и дать волю воображению.
   Все его чувства обострились. Даже сквозь шум ветра и скрип такелажа он слышал голос отца и различал если не слова, то тон: внизу, на далекой палубе, рыцарь-навигатор негромко разговаривал с рулевым. Когда отец втягивал дым и трубка разгоралась красным светом, юноша видел орлиный нос сэра Фрэнсиса и его густые брови. Хэлу казалось, что отец никогда не спит.
   Парень чувствовал йодистый запах моря, свежий аромат водорослей и соли. Обоняние у него настолько обострилось за месяцы, проведенные на чистом морском воздухе, что он ловил даже слабые запахи далекой земли, теплый дух пропеченной африканской почвы, похожий на аромат горячего сухаря на печи.
   И тут появился другой запах, такой слабый, что Хэл решил, будто нос его подводит. Минуту спустя он снова уловил его – легкий душистый след на ветру. Хэл не узнал этот запах и поворачивал голову взад и вперед в поисках новых потоков.
   Неожиданно запах возник снова, такой ароматный и пьянящий, что Хэл пошатнулся, как пропойца над кувшином бренди, и едва сдержал возбужденный крик. С усилием сжимая челюсти, одурманенный благоуханием, он перебрался через край «вороньего гнезда» и начал спускаться по вантам на палубу. Он бежал босиком так неслышно, что отец вздрогнул, когда Хэл коснулся его руки.
   – Почему ты оставил пост?
   – Я не мог окликнуть тебя сверху: они слишком близко. Могли тоже меня услышать.
   – О чем ты болтаешь, парень? – Отец гневно вскочил. – Говори ясно.
   – Отец, разве ты не чувствуешь?
   Он настойчиво потряс руку отца.
   – Что чувствую? – Отец достал трубку изо рта. – Что ты почуял?
   – Пряности! – ответил Хэл. – Воздух пропах пряностями.

   Нед Тайлер, Аболи и Хэл быстро двигались по палубе, будили моряков, предупреждали о необходимости тишины и направляли на боевые позиции. Никаких сигналов барабаном. Их возбуждение оказалось заразительным. Ожидание закончилось. Голландец где-то поблизости, с подветренной стороны в темноте. Теперь все ощущали запах сказочного груза.
   Сэр Фрэнсис погасил свечу на нактоузе, так что на корабле не осталось огней, и передал боцманам ключи от оружейных ящиков. Их держат запертыми, пока не покажется добыча, из страха мятежа, который всегда таится в сознании каждого капитана. В обычное время только младшие офицеры вооружены абордажными саблями.
   Поспешно раскрыли ящики и раздали оружие. Абордажные сабли из доброй шеффилдской стали, с простыми деревянными рукоятями и гардами в виде корзинок. Пики с древком в шесть футов из английского дуба, с тяжелыми восьмигранными железными наконечниками. Те люди из экипажа, которые не очень умели фехтовать, брали прочные копья или топоры, способные одним ударом разрубить человеку голову до плеч.
   Мушкеты были в стойках в пороховой камере. Их вынесли наверх, и Хэл помогал пушкарям заряжать их горстями свинцовых пуль поверх пригоршни пороха. Неуклюжее, неточное оружие, эффективное при дальности не более двадцать-тридцать ярдов. После того как взведен курок и приложен горящий шнур, оружие выпускает облако дыма, а потом его нужно снова заряжать. На это уходит две-три жизненно важные минуты, и в это время мушкетер находится во власти врага.
   Хэл предпочитал лук – знаменитый английский длинный лук, который косил французских рыцарей при Азенкуре. За то время, что требуется на перезарядку мушкета, он успеет выпустить дюжину стрел. Длинный лук способен на расстоянии в пятьдесят шагов точно послать стрелу в грудь противника и даже через нагрудник кирасы пронзить его до позвоночника. По обе стороны «вороньего гнезда» висели два колчана со стрелами, всегда готовые к употреблению.
   Сэр Фрэнсис и офицеры надели полудоспехи, легкие кавалерийские кирасы и стальные шлемы. Доспехи, погнутые и побитые во многих схватках, заржавели от морской соли.
   Вскоре корабль был готов к бою, экипаж вооружен. Однако орудийные порты были закрыты, и полукулеврины не выкачены. Большинство людей Нед и другие боцманы загнали вниз, остальным приказали лежать на палубе, укрываясь за шпангоутом. Ни один шнур не зажигали, чтобы огонь и дым не могли предупредить добычу об опасности. Однако у основания каждой мачты горели жаровни с углем, а из орудийных портов деревянными молотками, закутанными в тряпье, чтобы звуки ударов не были слышны, выбили клинья.
   Аболи тихо пробрался в темноте к тому месту у подножия мачты, где стоял Хэл. Свою лысую голову чернокожий обернул алой тканью, конец которой свешивался ему на спину, за пояс засунул саблю. В руке он держал сверток разноцветного шелка.
   – От твоего отца. – Он сунул сверток в руки Хэлу. – Ты знаешь, что с этим делать! – Он дернул Хэла за волосы. – Отец велел тебе оставаться на мачте, что бы ни случилось. Понял? – Он повернулся и торопливо вернулся на нос.
   Хэл скорчил ему в спину недовольную гримасу, но послушно поднялся по вантам. Добравшись до топ-реи, он всмотрелся в темноту, но по-прежнему ничего не увидел. Даже аромат пряностей исчез. Хэл почувствовал тревогу: а что, если ему только показалось? «Нет, просто добыча ушла с ветра, – успокаивал он себя. – Сейчас она, вероятно, на траверзе».
   Юноша прикрепил флаг, который дал ему Аболи, к сигнальному фалу, готовый развернуть его по приказу отца. Потом снял парусину с пороховой полки фальконета. Проверил натяжение тетивы, прежде чем поставить лук в стойку рядом со связками стрел длиной в ярд каждая. Теперь оставалось только ждать. Корабль под ним неестественно затих, даже склянки не отбивали время, только ветер негромко пел в парусах и скрипел такелаж.
   День наступил с той внезапностью, к какой Хэл уже привык в этих африканских морях. Из умирающей ночи поднялась высокая яркая башня, сверкающая, как покрытая льдом горная вершина, – большой корабль под массой блестящих парусов, с такими высокими мачтами, что они словно срывали с неба последние бледные звезды.
   – Вижу парус! – крикнул Хэл на палубу, так, чтобы его не услышали на незнакомом судне, которое от них отделяла лига темной воды. – Прямо по левому борту!
   И тут же раздался голос отца:
   – Топ-мачта! Поднять флаг!
   Хэл потянул за сигнальный трос, и серебристый сверток взвился на вершину мачты. Там он развернулся, и юго-восточный ветер подхватил трехцветный флаг Голландской республики, оранжево-бело-голубой. Через мгновение на бизани и фок-мачте развернулись флаги и вымпелы, украшенные гербами Объединенной Вест-Индской компании. Флаги подлинные, всего лишь четыре месяца назад захваченные на «Хеерлике Нахт». Даже штандарт Совета Семнадцати настоящий. Вряд ли у капитана галеона было время узнать о захвате такого корабля и усомниться в верности незнакомой каравеллы.
   Корабли сходились: даже в темноте сэр Фрэнсис правильно рассчитал курс перехвата. Не было необходимости его менять и тем самым встревожить голландского капитана. Но спустя несколько минут стало ясно, что «Леди Эдвина», несмотря на обросший корпус, движется быстрее, чем галеон. Вскоре она начнет перегонять голландца, а этого следовало избежать.
   Сэр Фрэнсис разглядывал галеон в подзорную трубу; он сразу понял, почему этот корабль так медлителен и неловок: грот-мачта у него временная, да и на других мачтах и такелаже много повреждений. Должно быть, в восточном океане корабль попал в страшную бурю, и это объясняет его запоздалый приход к мысу Игольный. Сэр Фрэнсис понимал, что не может маневрировать, чтобы не обеспокоить голландца, но ему необходимо было оказаться за его кормой. К этому он подготовился: сделал знак плотнику, стоявшему у поручня, и тот вместе с помощником поднял большой парусный плавучий якорь и бросил его за корму. Якорь погрузился в воду и, как узда сильного жеребца, резко затормозил ход «Леди Эдвины». Сэр Фрэнсис снова оценил соотношение скоростей двух кораблей и удовлетворенно кивнул, потом осмотрелся: большинство людей прячутся на нижней палубе или лежат за шпангоутами, их невозможно разглядеть даже с топ-мачты галеона. Оружия не заметно, пушки притаились за закрытыми портами. Когда сэр Фрэнсис захватил эту каравеллу, она была голландским торговым судном, подвизавшимся на западном побережье Африки. Превращая его в каперский корабль, он старательно сохранял невинную наружность и обыденный вид. На палубе и на вантах видны только человек десять, и это нормально для медлительного купца.
   Посмотрев на галеон, навигатор отметил, что на нем тоже подняли флаги республики и компании. С некоторым опозданием голландец ответил на приветствие.
   – Он нас принял, – хмыкнул Нед, держа «Леди Эдвину» на курсе. – Ему понравился наш наряд.
   – Возможно! – ответил сэр Фрэнсис. – Тем не менее он поднимает новые паруса.
   У них на глазах на фоне утреннего неба развернулись брам-стеньга и бом-брам-стеньга галеона.
   – Вот как! – воскликнул навигатор мгновение спустя. – Голландец меняет курс, уходя от нас. Осторожный парень.
   – Зубы Сатаны! – себе под нос прошептал Нед, снова почувствовав запах пряностей. – Сладка, как девственница, и вдвойне прекрасна.
   – Такого дорогого запаха ты еще не знал. – Сэр Фрэнсис говорил достаточно громко, чтобы его слышали все на палубе. – Пятьдесят гиней премии каждому, если вы готовы за них сразиться.
   Пятьдесят гиней английский рабочий зарабатывал за десять лет труда, и все моряки зашевелились и заворчали, как охотничьи собаки на сворке.
   Сэр Фрэнсис подошел к поручню полуюта и, подняв голову, обратился к матросам на вантах:
   – Сделайте так, чтобы эти сырные головы поверили, что вы их братья. Приветствуйте их потеплей.
   Люди завопили, имитируя радость, и стали размахивать шляпами, а «Леди Эдвина» тем временем заходила в корму галеону.

   Катинка Ван де Вельде села и сердито зыркнула на Зельду, свою старую служанку.
   – Зачем ты разбудила меня так рано? – капризно спросила она и отбросила назад золотистые пряди волос. Ее лицо, даже спросонок, было розовым и ангельски прекрасным. Глаза поразительного фиалкового цвета, как роскошные крылья тропической бабочки.
   – Рядом с нами другой корабль. Еще один принадлежащий Компании. Первый после этой ужасной недели штормов. Я уж думала, что во всем мире не осталось ни одной христианской души, – оправдывалась Зельда. – Вы всегда жаловались на скуку. Это может вас немного развлечь.
   Зельда была бледная и вялая. Щеки, некогда полные от хорошей жизни, гладкие и словно смазанные жиром, ввалились. Большой живот исчез и свисает пустыми складками почти до колен. Катинка видела это сквозь тонкую ткань ночной рубашки.
   «Она выблевала весь жир и половину плоти», – подумала Катинка с отвращением. Зельда пролежала все время после ухода корабля от побережья Тринкомали, пока циклоны обрушивались на «Стандвастигейд» и безжалостно трепали его.
   Катинка отбросила атласное покрывало и спустила длинные ноги с позолоченной койки. Каюта была специально украшена и меблирована, так, чтобы ей, дочери одного из всемогущих Зевентин – семнадцати директоров Компании, – было удобно. Все было в позолоте и бархате, повсюду шелковые подушки и серебряные сосуды. Напротив кровати висел портрет Катинки работы модного амстердамского художника Питера де Хоога – свадебный подарок ее любящего отца. Художник уловил сладострастный поворот ее головы и, должно быть, до дна исчерпал свои горшочки с красками, чтобы передать удивительный цвет ее глаз и их выражение, одновременно невинное и порочное.
   – Не буди моего мужа, – предупредила девушка служанку, набрасывая на плечи шитый золотом плащ и затягивая на осиной талии драгоценный пояс. Зельда с видом заговорщицы опустила глаза. По настоянию Катинки губернатор спал в другой, гораздо менее роскошной, каюте, за дверью, которую Катинка всегда закрывала со своей стороны. Она объясняла это громким храпом мужа и тем, что страдает морской болезнью. На самом же деле, запертая на столько недель в четырех стенах, она скучала и не находила себе места, в ней бурлили молодая энергия и желания, которые этот жирный старик не мог удовлетворить.
   Катинка взяла Зельду за руку и направилась в узкую галерею кормы. Это был закрытый балкон, украшенный тщательно вырезанными херувимами и ангелами; он выходил на кильватерный след корабля и был скрыт от сальных взглядов экипажа.
   Утро было пронизано магией солнца, и, вдохнув полной грудью соленый морской воздух, Катинка почувствовала, как каждый нерв, каждая клеточка ее тела вибрируют от полноты жизни. Ветер срывал кремовые «перья» с гребней длинных голубых валов, играл ее золотыми локонами. Он шевелил шелк на ее груди и животе с нежностью пальцев любовника. Катинка потянулась и чувственно изогнула спину, как холеная золотистая кошка.
   Она увидела другой корабль, гораздо меньше галеона, но изящных очертаний. Красивые флаги и вымпелы, развевающиеся на его мачтах, резко выделялись на фоне горы белых парусов. Корабль был так близко, что Катинка разглядела на реях несколько человеческих фигур. Люди приветственно махали руками, и она заметила, что среди них есть молодые, одетые только в короткие юбочки.
   Она перегнулась через поручень и смотрела на каравеллу. Ее муж приказал экипажу, пока она находится на корабле, соблюдать строгие правила в одежде, поэтому фигуры на незнакомом корабле привлекли ее. Она сложила руки на груди, чувствуя, как набухли и затвердели соски. Ей нужен был мужчина. Она сгорает от желания заполучить его, любого, лишь бы он был молод, силен и желал ее. Мужчина вроде тех, кого она знавала в Амстердаме, пока отец не обнаружил ее пристрастие к подобным играм и не отправил в Голландскую Индию с мужем, который занимает высокое положение в Компании и перед которым открыты большие перспективы. Выбор отца пал на Петруса Якобуса Ван де Вельде, которого после женитьбы на Катинке заверили, что, как только в совете директоров Компании появится вакансия, он присоединится к пантеону Зевентин.
   – Идемте внутрь, ливелинг, – потянула ее за рукав Зельда. – Эти нахалы глазеют на вас.
   Катинка вырвалась от Зельды, но служанка была права. На корабле обнаружили женщину. Даже на таком расстоянии возбуждение моряков было почти ощутимым. Их движения стали лихорадочными, а один на самом носу ухватил себя за промежность обеими руками и принялся делать ритмичные непристойные жесты.
   – Отвратительно! Идемте внутрь! – настаивала Зельда. – Губернатор взбесится от поведения этого скота.
   – Пусть бесится от того, что не может действовать так же ловко, – с ангельским выражением ответила Катинка. Она плотнее сжала бедра, чтобы насладиться внезапным ощущением влажности между ног. Каравелла теперь была гораздо ближе, и Катинка видела – то, что предлагает ей моряк, не вмещается в его ладони и выходит далеко наружу. Кончиком розового языка она облизнула губы.
   – Пожалуйста, хозяйка.
   – Немного погодя, – сказала Катинка. – Ты была права, Зельда: это меня развлекает.
   Она подняла белую руку и помахала другому кораблю. Мужчины мгновенно удвоили свои усилия, привлекая ее внимание.
   – Это так неприлично, – стонала Зельда.
   – Зато забавно. Мы ведь никогда больше не встретим этих тварей, а быть всегда приличной ужасно скучно.
   Она сильней наклонилась над поручнем, позволив платью открыть грудь.
   В это мгновение в дверь со стороны каюты мужа громко постучали. Без дальнейших уговоров Катинка вернулась к себе, подбежала к кровати и бросилась на нее. До подбородка натянула атласное покрывало и лишь тогда кивнула Зельде, которая отодвинула запор и сделала неловкий реверанс ворвавшемуся губернатору.
   – Дорогая, ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы встать? Капитан прислал сообщение. Он хочет, чтобы мы оделись и вышли. В море незнакомый корабль, и он ведет себя подозрительно.
   Катинка едва сдержала улыбку, вспоминая подозрительное поведение незнакомого моряка. Она придала лицу мужественное, но жалкое выражение.
   – Голова раскалывается, и живот болит.
   – Бедняжка.
   Петрус Ван де Вельде, только что назначенный губернатором мыса Доброй Надежды, склонился к ней. Даже в такое прохладное утро его отвислые щеки были потными, и от него несло вчерашним ужином – яванской рыбой под соусом карри с чесноком и ромом.
   На этот раз у Катинки действительно забурлило в животе, но она послушно подставила щеку.
   – Если капитан приказывает, – прошептала она, – я найду силы встать.
   Зельда кинулась к кровати и помогла хозяйке сесть, потом подняла ее на ноги и, обняв за талию, отвела к маленькой китайской ширме в углу каюты. Сидевший на скамье напротив ширмы муж различал только смутные проблески белой кожи из-под розовых панталон, хотя и изогнул шею, пытаясь увидеть больше.
   – Сколько еще продлится это ужасное плавание? – жалобно спросила Катинка.
   – Капитан заверяет, что, если попутный ветер продержится, через десять дней мы бросим якорь в Столовом заливе.
   – Боже, дай мне силы дожить до этого!
   – Капитан приглашает нас сегодня пообедать с ним и его офицерами, – сказал губернатор. – Жаль, но я извещу его, что ты больна.
   Из-за ширмы показались голова и плечи Катинки.
   – Ничего такого ты не сделаешь! – выпалила она. Ее груди, круглые, белые и гладкие, дрожали от возбуждения.
   Один из офицеров очень интересовал ее. Полковник Корнелиус Шредер, который, как и ее муж, плыл, чтобы принять назначение на мысе Доброй Надежды. Он будет военным командиром поселения, где губернатором станет Петрус Ван де Вельде. У полковника были заостренные усы и модная вандейковская бородка, и всякий раз, как Катинка выходила на палубу, он изящно кланялся ей. Ноги у него были сильными, а темные глаза – яркими, как у орла, и от его взора у нее мурашки бежали по спине. Она видела в этих глазах нечто большее, чем уважение к ее положению, и Корнелиус всякий раз благодарно отвечал ей, когда она бросала на него взгляды из-под длинных ресниц.
   Когда они доберутся до мыса, полковник станет подчиненным ее мужа.
   И ее подчиненным… она не сомневалась, что он сумеет скрасить ей однообразное существование в заброшенном уголке на краю света, который на следующие три года должен стать ее домом.
   – Я хочу сказать, – сразу сменила Катинка тон, – невежливо отвергать приглашение капитана, верно?
   – Но твое здоровье важнее, – возразил губернатор.
   – Я найду силы.
   Зельда одну за другой надела на девушку через голову пять нижних юбок, украшенных лентами.
   Катинка вышла из-за ширмы и подняла руки, и Зельда надела на нее поверх юбок голубое шелковое платье. Потом наклонилась и старательно подобрала платье с одной стороны, выставив из-под подола нижние юбки и стройные лодыжки, затянутые в белые шелковые чулки. Это была самая последняя мода. Губернатор зачарованно наблюдал за ней. «Если бы другие части твоего тела были бы такими же большими и торчащими, как глаза», – насмешливо подумала Катинка, поворачиваясь к зеркалу и разглядывая себя в нем.
   Неожиданно она громко вскрикнула и схватилась за грудь: прямо под ними с палубы донесся оглушительный грохот. Губернатор закричал так же громко и бросился со скамьи на восточные ковры, покрывавшие пол в каюте.

   Сэр Фрэнсис прочел через подзорную трубу название корабля на позолоченном транце.
   – «Стандвастигейд». «Решительный». – Он опустил трубу и хмыкнул. – Что ж, скоро мы проверим, как он соответствует этому имени.
   При этих его словах с верхней палубы галеона вырвался длинный клуб дыма, а несколько секунд спустя ветер донес звук орудийного выстрела. В полукабельтове перед носом каравеллы тяжелое ядро ушло в воду, подняв высокий белый фонтан. Послышался настойчивый рокот барабанов; открылись порты, и из них высунулись длинные стволы.
   – Странно, что он так долго ждал, прежде чем дать предупредительный выстрел, – протянул сэр Фрэнсис. Он сложил трубу и посмотрел на паруса. – Надевайте шлем, мастер Нед, и проведите нас ему за корму.
   Чужие флаги позволили выиграть достаточно времени, чтобы укрыться от сокрушительного бортового залпа галеона.
   Сэр Фрэнсис повернулся к плотнику, стоявшему у кормового поручня с абордажным топором наготове.
   – Освободить корабль! – приказал он.
   Плотник поднял топор над головой и опустил. Лезвие с треском врезалось в древесину поручня, трос плавучего якоря лопнул с громким хлопком бича. «Леди Эдвина» рванулась вперед, но когда Нед взялся за руль, тут же выпрямила ход.
   Подбежал слуга сэра Фрэнсиса Оливер с красным плащом и шляпой с перьями. Сэр Фрэнсис быстро набросил их и крикнул на топ-рею:
   – Спустить флаги республики и вывесить английские!
   При виде английского флага, развернувшегося на ветру, экипаж приветственно взревел.
   Моряки, как муравьи из разрушенного муравейника, высыпали на верхнюю палубу и выстроились вдоль шпангоута, вызывающими фразами угрожая большому кораблю. На палубах голландца поднялась лихорадочная суматоха.
   Пушки в портах галеона поворачивались, но не могли стрелять в каравеллу из-за высокого кормового подзора голландца.
   Рваный залп накрыл сужающуюся щель между кораблями, но большая часть ядер пролетела в ста ярдах от корпуса каравеллы или просвистела над мачтами. Хэл присел: порыв ветра сорвал шапку с его головы и унес куда-то. В парусе в шести футах над юношей чудесным образом появилась аккуратная круглая дыра. Он смахнул с лица длинные волосы и посмотрел вниз, на галеон.
   Небольшая группа голландских офицеров на юте находилась в смятении. Некоторые были в одних рубашках, один торопливо заправлял в панталоны ночную сорочку, спускаясь по трапу.
   Внимание Хэла привлек высокий мужчина в стальном шлеме с вандейковской бородкой, собравший на полуюте группу мушкетеров. На плече у него был вышитый золотом плащ полковника, и судя по тому, как уверенно он отдавал приказы и как охотно ему подчинялись, этот человек мог оказаться опасным врагом.
   По его приказу солдаты побежали на корму, таща «убийцу» – маленькую пушку, специально предназначенную для борьбы с теми, кто идет на абордаж. В кормовом шпангоуте голландца были особые щели, куда можно выставить ствол такого «убийцы», что позволяло переносить смертоносное орудие и целиться в палубы вражеского корабля, идущего рядом. При захвате «Хеерлике Нахт» Хэл видел, какое опустошение может произвести такой «убийца» на близком расстоянии. Он представлял собой более серьезную угрозу, чем вся артиллерия галеона.
   Хэл повернул свой фальконет и подул на запальный шнур в руке.
   Чтобы попасть на корму, мушкетерам придется по лестнице добраться с юта на полуют. Пространство между кораблями быстро сокращалось, и Хэл прицелился в верх лестницы. Голландский полковник с саблей в руке бежал первым, его позолоченный шлем блестел на солнце. Хэл позволил ему подняться и ждал, когда начнут взбираться его люди.
   Первый мушкетер одолел лестницу и, споткнувшись, растянулся на палубе, выронив при этом мушкет. Остальные толпились за ним, не в состоянии продвигаться, пока первый не придет в себя и не встанет. Хэл через грубый прицел фальконета смотрел на эту кучку людей. Он поднес горящий шнур к пороховой полке и, пока порох горел, старательно прицелился. Фальконет взревел и подпрыгнул, и, когда дым рассеялся, Хэл увидел, что пять или шесть мушкетеров упали, трое разорваны выстрелом на куски, остальные корчатся, покрывая палубу кровью.
   При виде этой картины у Хэла от потрясения перехватило дыхание. Он еще никогда не убивал человека, и его затошнило. Это совсем не то, что разнести бочку для воды. Хэлу показалось, что сейчас его вырвет.
   Голландский полковник на корме уставился на него. Он поднял шпагу и указал на Хэла. Что-то крикнул, но ветер и пушечная пальба заглушили его голос. Однако Хэл понял, что нажил смертельного врага.
   Это привело его в чувство. Времени перезарядить фальконет не было, он свою работу сделал. Хэл знал, что единственным выстрелом спас жизни многим товарищам. Он остановил голландских мушкетеров, прежде чем те смогли уничтожить идущих на абордаж. Он понимал, что должен гордиться собой, но не испытывал ничего подобного. И боялся голландского полковника.
   Теперь Хэл взялся за лук. Чтобы поднять его, пришлось встать. Первую стрелу он нацелил в полковника, изо всех сил натянув тетиву. Голландец больше не смотрел на него: он посылал уцелевших солдат из своего отряда на корму. Стоя спиной к Хэлу.
   Юноша чуть задержал стрелу, делая поправку на ветер и движение корабля, выпустил – и наблюдал, как та летит, вращаясь, когда порыв подхватил ее. На мгновение Хэлу показалось, что стрела попадет в широкую спину полковника, но ветер все же отнес ее в сторону. Она просвистела на расстоянии ладони, воткнулась в древесину и задрожала. Голландец взглянул на Хэла, презрительно скривив губы под усами. Не пытаясь укрыться, он снова повернулся к своим людям.
   Юноша лихорадочно потянулся за второй стрелой, но в это мгновение корабли столкнулись, и его едва не выбросило через край «вороньего гнезда».
   Послышался резкий скрежещущий звук, бревна раскалывались, от удара разлетелись окна в кормовой галерее галеона. Посмотрев вниз, Хэл увидел на носу Аболи: черный гигант раскрутил над головой абордажный крюк, бросил его вперед, следом, разматываясь, потянулся трос.
   Железный крюк заскользил по палубе юта, но Аболи дернул его назад, и он прочно зацепился за ахтерштевень. Один из голландских моряков подбежал и поднял топор, собираясь перерубить трос. Хэл натянул тетиву так, что оперение коснулось его губ, и выпустил вторую стрелу. На этот раз он точно оценил направление и силу ветра, и стрела вонзилась в горло моряка. Тот выронил топор, вцепился в древко и упал.
   Аболи схватил другой крюк и швырнул на корму галеона. Остальные боцманы набросили еще с десяток крюков. Через несколько мгновений корабли связала прочная паутина манильских канатов; их было слишком много, чтобы защитники галеона могли их перерубить, хотя они и толпились у борта с топорами и саблями.
   «Леди Эдвина» еще не использовала свои кулеврины. Сэр Фрэнсис приберегал залп на случай крайней необходимости. Ядра не смогут причинить большой ущерб прочному корпусу корабля, да и серьезное повреждение приза не входило в интересы сэра Фрэнсиса. Но теперь, когда корабли сцепились, момент настал.
   – Пушкари! – Сэр Фрэнсис взмахнул саблей над головой, привлекая внимание.
   Все стояли на местах, держа в руках дымящиеся шнуры, и смотрели на него.
   – Огонь! – крикнул он и резко опустил саблю.
   Линия кулеврин загремела единым адским хором. Жерла пушек почти прижимались к корме галеона, и позолоченная резьба разлетелась в облаке белых щепок и осколков стекла из разбитых окон.
   Это был сигнал: приказ нельзя было расслышать в этом реве, жест разглядеть в густом дыму, окутавшем скрепленные корабли. Раздались воинственные крики, и экипаж «Леди Эдвины» устремился на галеон.
   Моряки ворвались на кормовую галерею, как ласки в гнездо кроликов. Вскарабкались на корму с проворством обезьян и перебирались через ахтерштевень, закрытые от пушкарей голландца клубами дыма. Другие пробегали по реям «Леди Эдвины» и прыгали на палубу галеона. «Фрэнки и святой Георгий!» – доносились до Хэла на верх мачты их возгласы. Он отметил, что обороняющимся удалось сделать всего три или четыре выстрела, и голландские мушкетеры были сметены. Англичане без сопротивления поднимались на полуют галеона. Хэл видел, как его отец, двигаясь с ловкостью и проворством молодого человека, перебрался на голландский корабль.
   Аболи наклонился, помогая ему, и они пошли рядом: высокий негр в алом тюрбане и рыцарь в шляпе с перьями, в развевающемся плаще и побитой кирасе.
   – Фрэнки и святой Георгий! – взревели моряки, заметив своего капитана в гуще схватки, и двинулись за ним, угощая всех на юте звенящей сталью.
   Голландский полковник попытался собрать своих отступающих людей, но те, обескураженные, торопливо спускались по лестницам на полуют. Аболи и сэр Фрэнсис бросились за ними, а сзади, как стая голодных псов, учуявших лису, бежали их моряки.
   Но здесь они встретили отчаянное сопротивление. Капитан галеона построил своих людей на палубе у грот-мачты, и теперь голландские мушкетеры дали залп с близкого расстояния и с обнаженными саблями накинулись на людей с «Леди Эдвины». Палуба галеона была заполнена сражающимися.
   Хотя Хэл перезарядил фальконет, стрелять он не мог. Друзья и враги так перемешались, что ему оставалось только беспомощно смотреть, как схватка перемещается взад и вперед по палубе.
   Через несколько минут стало очевидно, что экипаж «Леди Эдвины» – в меньшинстве. На каравелле у сэра Фрэнсиса не оставалось резервов, кроме Хэла. Капитан задействовал всех своих людей, рассчитывая на внезапность и успех первого натиска. Двадцать четыре бойца находились в нескольких лигах отсюда на двух полубаркасах и не могли принять участие в бою. Они сейчас были очень нужны, но Хэл, оглядывая море в поисках маленьких разведывательных кораблей, видел, что те еще далеко. Оба полубаркаса поставили главные паруса, но против юго-восточного ветра и мощного течения двигались очень медленно. Сражение кончится раньше, чем они подойдут и смогут вмешаться.
   Хэл взглянул на палубу галеона и с ужасом понял, что битва развивается не в их пользу. Отец и Аболи были прижаты к мачте. Контратаку возглавил голландский полковник, он ревел, как раненый бык, и вдохновлял своим примером матросов.
   От задних рядов абордажного отряда отделилась небольшая группа; эти моряки с «Леди Эдвины» вообще старались держаться подальше от боя. Их возглавлял Сэм Боуэлз, проныра и доносчик, главный талант которого заключался в хорошо подвешенном языке и умении постоянно побуждать моряков проявлять недовольство и жаловаться.
   Сэм Боуэлз побежал на корму галеона, перебрался на палубу «Леди Эдвины», и еще четверо последовали его примеру.
   Сцепленные суда тяжело покачивались на ветру, соединявшие их абордажные тросы были натянуты. В панике и ужасе пятеро дезертиров топорами и саблями принялись рубить их. Громкие хлопки разрывавшихся тросов донеслись к Хэлу на верх мачты.
   – Прекратите! – потребовал он, но ни один человек не поднял голову и не прекратил своих предательских действий. – Отец! – закричал Хэл на палубу второго корабля. – Ты застрянешь! Возвращайся! Возвращайся!
   Но его голос не был слышен сквозь ветер и шум битвы.
   Отец сражался с тремя голландцами, и это поглощало все его внимание. Хэл видел, как он парировал удар и нанес ответный сверкающим клинком. Один из его противников отшатнулся, зажав раненую руку; его рукав сразу покраснел.
   В этот момент лопнул последний абордажный трос, и «Леди Эдвина» освободилась. Ее нос повернулся, паруса наполнились, и она начала отходить от галеона, который с провисшими парусами неловко двинулся задним ходом.
   Хэл принялся спускаться по вантам так быстро, что у него обожгло ладони. Он ударился о доски с такой силой, что лязгнули зубы, и покатился по палубе, но мгновенно вскочил и в отчаянии огляделся. Галеон был уже на расстоянии в кабельтов, и ветер относил звуки битвы. Хэл посмотрел на свою корму и увидел, как Сэм Боуэлз устремился к штурвалу.
   На шпигате лежал моряк, сраженный выстрелом из голландского «убийцы». Рядом с ним – заряженный мушкет, горящий фитиль трещит. Хэл схватил его и побежал вперед, перегоняя Боуэлза.
   Штурвала он достиг на десять шагов раньше дезертира и повернулся, прижав ствол к животу Боуэлза.
   – Назад, трусливая свинья! Или я выплесну на палубу твои кишки, предатель!
   Сэм попятился, как и остальные четверо; их бледные лица по-прежнему выражали страх перед битвой.
   – Вы не можете бросить товарищей! Мы возвращаемся! – заявил Хэл. Глаза его горели диким гневом, он боялся за отца и Аболи. Юноша махнул мушкетом, и дым от горящего фитиля окутал его голову. Указательный палец лежал на спусковом крючке. Поглядев Хэлу в глаза, дезертиры не усомнились в его намерениях и отступили еще дальше.
   Хэл схватил штурвал и повернул его. Корабль дрогнул под его ногами, начиная подчиняться. Парень посмотрел на галеон, и у него екнуло сердце. Он понял, что не сможет вести «Леди Эдвину» против ветра с таким набором парусов: каравелла продолжала уходить от того места, где отец и Аболи сражались за свою жизнь. Боуэлз и его банда поняли затруднение Хэла.
   – Никто не возвращается, и с этим ты ничего не сможешь сделать, молодой Генри, – торжествующе прохрипел Сэм. – Чтобы вернуться к папочке, тебе нужны другие паруса, а никто из нас не станет ради тебя тянуть канаты. Верно, парни? Ты в ловушке!
   Хэл беспомощно огляделся. Неожиданно он решительно стиснул челюсти. Сэм заметил это и проследил за его взглядом. На его лице появился ужас: всего в полулиге впереди находился полубаркас, на котором толпились вооруженные моряки.
   – Хватайте его, парни! – крикнул он товарищам. – У него только один выстрел в мушкете, и тогда он наш!
   – Один выстрел и клинок! – ответил Хэл и схватился за рукоять абордажной сабли у себя на поясе. – Клянусь зубами Господа, я прихвачу с собой половину вас!
   – А ну дружно! – науськивал дезертиров Сэм. – Он не успеет достать саблю из ножен.
   – Да! Да! – откликнулся Хэл. – Идите. Прошу вас, дайте мне возможность взглянуть на вашу трусливую требуху!
   Все знали, как дерется этот дикий кот, видели его схватку с Аболи, и никому не хотелось оказаться его противником. Предатели ворчали, переступали с ноги на ногу, хватались за оружие и отводили взгляд.
   – Иди ко мне, Сэм Боуэлз! – призывал Хэл. – На палубе голландца ты был очень резвым. Посмотрим, насколько резвым ты будешь сейчас.
   Сэм собрался с решимостью и мрачно и целеустремленно двинулся вперед, но Хэл чуть повел стволом мушкета, целясь ему в живот, и Боуэлз торопливо отпрянул и начал толкать вперед других.
   – Хватайте его, парни! – хрипел он. Хэл повернул ствол ко второму, тот вырвался из рук Сэма и спрятался за спиной товарища.
   Теперь полубаркас был так близко, что с него стали слышны крики моряков. На лице Сэма появилось отчаяние. Неожиданно он повернулся и побежал. Как испуганный кролик, бросился по лестнице на нижнюю палубу, и через мгновение остальные в панике устремились за ним.
   Хэл бросил мушкет и обеими руками ухватился за штурвал. Он смотрел вперед, на ныряющий нос, старательно ловя момент, потом всей своей тяжестью навалился на рычаг и развернул корабль носом к ветру.
   «Леди Эдвина» легла в дрейф. Полубаркас был совсем рядом, и Хэл разглядел на его носу Большого Дэниела Фишера, одного из лучших боцманов отца. Большой Дэниел воспользовался возможностью и подвел свое маленькое судно к борту большого. Моряки ухватились за абордажные тросы, перерубленные Сэмом и его приятелями, и поднялись на палубу каравеллы.
   – Дэниел! – крикнул ему Хэл. – Я изменю. Будьте готовы на реях! Мы возвращаемся в бой!
   Дэниел улыбнулся, показав неровные, обломанные, как у акулы, зубы, и повел своих людей к брасам рей. Готовя опасный маневр, Хэл возбужденно думал: «Двенадцать человек, свежих и рвущихся в бой». Ему предстояло развернуть по ветру не нос, а корму корабля. Если он ошибется, судно лишится мачт. Но если все получится, он сбережет несколько критически важных минут, раньше добравшись до галеона.
   Хэл резко крутанул штурвал в подветренную сторону, но корабль отчаянно сопротивлялся, ловя ветер, и грозил пройти фордевиндом. Дэниел уваливал реи под ветер, чтобы они приняли удар на себя. Паруса с грохотом наполнились, и корабль неожиданно пошел другим галсом, разрезая ветер и возвращаясь в битву.
   Дэниел торжествующе закричал и подбросил шапку, и все подхватили его крик: смелый маневр был проделан храбро и искусно. Хэл едва бросил взгляд на остальных: он сосредоточился на том, чтобы держать «Леди Эдвину» круто к ветру, стремясь к лежащему в дрейфе голландцу. На борту галеона все еще, должно быть, шел бой, потому что юноша слышал возгласы и изредка выстрелы из мушкетов. И тут с подветренной стороны мелькнуло что-то белое, и Хэл увидел главный парус второго полубаркаса, экипаж которого дико размахивал руками, привлекая его внимание. «Еще дюжина бойцов присоединится к капитану, – подумал он. – Стоит ли задерживаться, чтобы подобрать их? Еще двенадцать острых сабель? Он заставил „Леди Эдвину“ дать задний ход и направил ее прямо к маленькому кораблю.
   Дэниел уже держал наготове трос. Через несколько мгновений полубаркас выгрузил экипаж и двигался на буксире за каравеллой.
   – Дэниел! – попросил Хэл. – Пусть все молчат. Не нужно предупреждать сырные головы о том, что мы идем!
   – Верно, мастер Хэл! Мы преподнесем им небольшой сюрприз. Закрыть люки нижней палубы! У нас в трюме груз трэсов и предателей. Держать их взаперти, пока сэр Фрэнсис ими не займется.
   «Леди Эдвина» неслышно приближалась к галеону. Вероятно, голландцы были слишком заняты, чтобы заметить ее появление: ни одна голова не показалась из-за фальшборта, когда корабли со скрежетом соприкоснулись. Дэниел и его команда перебросили крюки через поручни галеона и сразу по тросам на руках начали перебираться на палубу вражеского корабля.
   Хэл в один миг жестко закрепил штурвал, потом пробежал по палубе и ухватился за натянутый трос. Он следовал за Большим Дэниелом и остановился, добравшись до поручня галеона. Держась одной рукой за трос, обеими ногами упираясь в борт корабля, он извлек саблю, зажал ее в зубах. И всего на несколько секунд позже Дэниела перебрался через поручень.
   Он оказался в переднем ряду новой абордажной группы. Стоя рядом с Дэниелом и держа в правой руке саблю, Хэл потратил несколько мгновений, чтобы осмотреть палубу. Схватка почти закончилась. Они прибыли к самому ее концу: моряки с «Леди Эдвины» были со всех сторон окружены небольшими группами и сражались за свою жизнь. Половина их лежала на палубе, некоторые определенно были мертвы. С желоба-шпигата Хэлу улыбалась отрубленная голова; она покачивалась в желобе взад и вперед в луже собственной крови. Хэл с ужасом узнал кока с «Леди Эдвины».
   Раненые бились и катались по палубе, скользкой от их крови. Некоторые сидели усталые, обезоруженные, упав духом; бросив оружие, они поднимали руки и просили о пощаде.
   Сражались еще немногие. Сэр Фрэнсис и Аболи у грот-мачты были окружены и отражали удары вопящих голландцев. Если не считать пореза на левой руке, отец казался невредимым: вероятно, от серьезных ран его спасла стальная кираса, и сражался он с обычным мужеством. Рядом с ним бился огромный, страшный Аболи. Увидев на палубе Хэла, он издал воинственный крик на языке своего племени.
   С единственной мыслью помочь им Хэл бросился вперед.
   – За Фрэнки и святого Георгия! – отчаянно закричал он, и Большой Дэниел подхватил его крик и побежал слева от него. За ними ринулись люди с полубаркасов, они кричали как стая безумцев, вырвавшихся из сумасшедшего дома.
   Голландцы тоже очень устали, два десятка их лежали, а те, что продолжали сражаться, почти все были ранены. Они увидели за собой новый отряд кровожадных англичан, устремившихся на них. Неожиданность была полной. Потрясение и отчаяние отразились на всех усталых потных лицах. Большинство отбросили оружие и, как всякий побежденный экипаж, устремились на нижнюю палубу.
   Лишь несколько самых смелых попытались отразить новое нападение; это были те, кто окружал голландского полковника. Но крики абордажной группы Хэла воодушевили их усталых окровавленных товарищей, и они с новыми силами бросились в бой. Голландцев окружили.
   Даже в смятении и суматохе боя полковник Шредер узнал Хэла и повернулся к нему, нацелившись тыльной стороной сабли нанести удар по голове. Усы его встопорщились, как у льва, оружие пело в руке. Удивительно, но он был совершенно невредим и так же свеж и силен, как те, кого привел Хэл. Хэл отбил удар поворотом запястья и попытался нанести контрудар.
   Чтобы отразить атаку Хэла, полковник повернулся спиной к Аболи, и это было очень неосмотрительно. Он отбил удар Хэла и переместил вес тела, собираясь нанести ответный, и в это мгновение на него сзади напал Аболи. Хэлу на мгновение показалось, что Аболи проткнет противника насквозь, но он недооценил своего друга: Аболи, как и любой человек на борту, знал, что такое выкуп: мертвый офицер врага – всего лишь гниющая плоть, которую бросят за борт акулам, неотступно следующим за кораблем, а вот пленник стоит собственного веса в золотых гульденах.
   Аболи изменил хватку и стальной гардой сабли ударил полковника по голове. Глаза голландца распахнулись от неожиданности, ноги подогнулись, и он рухнул на палубу.
   С падением полковника прекратилось и последнее сопротивление на галеоне. Голландцы бросали оружие, а те из экипажа «Леди Эдвины», кто сдался, вскочили, забыв о ранах и усталости. Они хватали брошенное оружие и, обратив его против побежденных голландцев, погнали их вперед со сложенными за головой руками, растрепанных и жалких.
   Аболи схватил Хэла в медвежьи объятия.
   – Когда вы с Сэмом Боуэлзом начали отходить, я решил, что больше тебя не увижу, – тяжело дыша, сказал он.
   Сэр Фрэнсис пробрался к сыну сквозь толпу приветствовавших его моряков.
   – Ты оставил свой пост на топ-мачте!
   Он сердито посмотрел на Хэла, перевязывая разрез на руке куском ткани и стискивая от боли зубы.
   – Отец, – запинаясь, начал Хэл. – Я подумал…
   – На этот раз ты подумал правильно!
   Мрачное выражение исчезло с лица сэра Фрэнсиса, глаза его сверкнули.
   – Мы еще сделаем из тебя настоящего воина, если будешь помнить о том, что нужно высоко держать острие при ответном ударе. Эта большая сырная голова, – он носком сапога ткнул лежащего полковника, – уже готов был разрубить тебя, когда Аболи ударил его по башке. – Сэр Фрэнсис сунул саблю в ножны. – Корабль еще не захвачен. На нижних палубах и в трюме полно голландцев. Нужно их выгнать оттуда. Держись возле меня и Аболи!
   – Отец, ты ранен! – возразил Хэл.
   – И был бы ранен гораздо серьезнее, если бы ты явился минутой позже.
   – Позволь заняться твоей раной.
   – Я знаю, чему научил тебя Аболи. Неужели ты станешь мочиться на родного отца? – Он рассмеялся и хлопнул Хэла по плечу. – Может, чуть позже я доставлю тебе такое удовольствие. – Он повернулся и крикнул через палубу: – Большой Дэниел, возьми своих людей и выгони сырные головы, что прячутся внизу. Мастер Джон, приставь караул к трюмам. Позаботься, чтобы ничего не разграбили. Справедливая доля всем! Мастер Нед, встань к штурвалу и держи корабль по ветру, пока он не изорвал все паруса.
   Потом крикнул остальным:
   – Я горжусь вами, мошенники! Молодцы! Каждый вернется домой с пятьюдесятью золотыми в кармане. Но плимутские шлюхи никогда не будут любить вас так, как я!
   Моряки восторженно закричали, почти в истерике после спада напряжения, когда ушла боязнь поражения и смерти.
   – Пошли!
   Сэр Фрэнсис кивнул Аболи и направился вниз по лестнице на корму, к каютам офицеров и пассажиров.
   Хэл побежал следом, и Аболи через плечо бросил ему:
   – Будь осторожен. Внизу есть те, кто с радостью вонзит тебе кортик в спину.
   Хэл знал, куда идет отец и что станет его первой заботой. Сэр Фрэнсис хотел захватить карты голландского капитана, судовой журнал и путевые лоции. Для него они ценнее ароматного груза, драгоценных металлов и камней, которые могут быть на борту. С документами в руках у него будет ключ ко всем голландским владениям и портам в Индийском океане. Он прочтет маршрутные указания конвоев с пряностями и описи грузов. Для него они ценнее десяти тысяч фунтов золотом.
   Сэр Фрэнсис слетел по лестнице и попробовал первую дверь внизу. Она была заперта изнутри. Он отошел и надавил с размаху. Дверь распахнулась и повисла на петлях.
   За столом сидел капитан галеона, без парика и в пропотевшей одежде. Он в отчаянии поднял голову, из пореза на подбородке на шелковую рубашку с модными широкими зелеными рукавами капала кровь.
   При виде сэра Фрэнсиса он прервал свое занятие – он заталкивал книги в мешок с привязанным к нему грузом, – схватил мешок и бросился к кормовому окну. Оконный переплет и стекла вылетели после залпа кулеврин «Леди Эдвины», проем зиял, и под ним бились волны. Голландский капитан поднял мешок, чтобы бросить его в окно, но сэр Фрэнсис перехватил его правую руку и отшвырнул капитана на койку. Аболи схватил мешок, и сэр Фрэнсис вежливо поклонился.
   – Вы говорите по-английски? – спросил он.
   – Никакого английского, – рявкнул капитан, и сэр Фрэнсис спокойно перешел на голландский. Рыцарь-навигатор ордена, он говорил на языках большинства мореходных наций – французском, испанском, португальском – так же свободно, как на голландском.
   – Вы мой пленник, минхеер. Как ваше имя?
   – Тимбергер, капитан первого класса на службе Объединенной Вест-Индской компании, а вы, минхеер, пират, – ответил капитан.
   – Вы ошибаетесь, сэр! У меня каперское свидетельство его величества короля Карла Второго. Ваш корабль – военный трофей.
   – Вы вывесили ложные цвета, – выдвинул обвинение капитан.
   Сэр Фрэнсис мрачно улыбнулся.
   – Законная военная хитрость. – Он пренебрежительно махнул рукой и продолжал: – Вы храбрый человек, минхеер, но борьба окончена. Как только поручитесь за свое поведение, с вами будут обращаться как с почетным гостем. А как только за вас выплатят выкуп, вы получите свободу.
   Капитан шелковым рукавом вытер кровь и пот с лица, на котором читались усталость и покорность судьбе. Он встал и протянул сэру Фрэнсису свою шпагу рукоятью вперед.
   – Даю слово. Я не буду пытаться сбежать.
   – И не будете подбивать своих людей к восстанию? – подсказал сэр Фрэнсис.
   Капитан мрачно кивнул.
   – Согласен.
   – Мне понадобится ваша каюта, минхеер, но я подберу вам удобную квартиру в другом месте.
   И сэр Фрэнсис занялся мешком, вывалив его содержимое на стол.

   Хэл знал, что отныне отец будет занят только чтением. Аболи станет охранять вход в каюту. Негр кивнул – валяйте! – и Хэл выскользнул из каюты. Отец даже не заметил.
   С саблей в руке Хэл осторожно двинулся по узкому коридору. С палуб доносились крики: это моряки с «Леди Эдвины» разыскивали побежденных голландцев и гнали их на открытую палубу. Здесь, внизу, было тихо и пусто. Первая дверь, которую он попробовал открыть, оказалась заперта. Он поколебался, затем последовал примеру отца. Дверь устояла перед первым натиском, но он попятился и ударил снова. На сей раз она распахнулась, и он влетел в каюту, потерял равновесие и заскользил по роскошному восточному ковру, застилавшему пол. И растянулся на огромной кровати, которая занимала словно половину каюты.
   Сев и разглядывая окружающее великолепие, он почувствовал аромат более головокружительный, чем запах пряностей. Запах изнеженной женщины: не просто драгоценных масел и цветов, материалов искусных парфюмеров, но и более тонкие запахи кожи, волос и здорового молодого женского тела. Запах такой утонченный, такой волнующий, что, когда Хэл встал, то почувствовал, что ноги у него подкашиваются. Он с восторгом впивал этот запах. Никогда еще он не встречал такого великолепия.
   С саблей в руке он осмотрел каюту, лишь краем глаза замечая роскошные гобелены, серебряные вазы со сластями и сушеными фруктами и флаконы с сухими духами. Туалетный столик у кормового форштевня был уставлен бутылочками граненого стекла и флакончиками с серебряными притертыми пробками. Он подошел к столику. Рядом с бутылочками лежали серебряные броши и черепаховый гребень. В его зубцах застряла прядь светлых волос длиной с его руку и тонких, как шелковая нить.
   Хэл поднес гребень к лицу, как священную реликвию. Опять этот запах, головокружительный аромат женщины. Намотав волосы на палец, Хэл снял их с гребня и почтительно положил в карман своей грязной, пропотевшей рубашки.
   И в этот миг за пестрой китайской ширмой в конце каюты послышалось негромкое всхлипывание.
   – Кто здесь? – спросил Хэл, подняв саблю. – Выходи, или я проткну тебя.
   Еще одно всхлипывание, более жалобное.
   – Клянусь всеми святыми, я не шучу!
   Хэл подошел к ширме.
   И пропорол многоцветную панель. От сильного удара ширма покачнулась и упала. Послышался крик ужаса, и изумленный Хэл увидел чудесное создание, забившееся в угол каюты.
   Она закрывала лицо руками, но водопад блестящих волос, ниспадавших до палубы, сверкал, как только что отчеканенные золотые эскудо, а разметавшиеся юбки были цвета голубого крыла ласточки.
   – Прошу вас, мадам, – прошептал Хэл. – Я не причиню вам зла. Пожалуйста, не плачьте. – Его слова не подействовали. Очевидно, она его не поняла, и Хэл перешел на латынь: – Не бойтесь. Вы в безопасности. Я не причиню вам зла.
   Золотистая головка поднялась. Она поняла. Он посмотрел ей в лицо и словно получил в грудь заряд шрапнели. Боль была такой сильной, что он ахнул.
   Он и думать не мог, что существует такая красота.
   – Милосердия! – жалобно прошептала она по-латыни. – Пожалуйста, не обижайте меня.
   Глаза ее были полны слез, но это лишь подчеркивало их величину и необычный фиалковый цвет. Щеки побледнели и напоминали прозрачный алебастр, и капли слез на них сверкали, как жемчужины.
   – Вы прекрасны, – сказал Хэл по-прежнему на латыни. Он говорил задыхаясь, словно висел на дыбе. Его разрывали чувства, каких он никогда раньше не испытывал. Ему хотелось защищать эту женщину, заботиться о ней, сохранить ее только для себя, любить ее и обожествлять. Все рыцарские слова, которые Хэл до сих пор читал, но не понимал по-настоящему, рвались на язык, требуя произнесения, но он мог только стоять и смотреть.
   И тут его внимание привлек другой слабый звук позади. Из-под атласного покрывала, свисавшего с края огромной кровати, выбралась свиноподобная фигура. Спина и живот были покрыты такими толстыми слоями жира, что те колебались при каждом движении этого человека. Толстые складки жира свисали с шеи и мясистых щек.
   – Защищайся! – крикнул Хэл и кольнул острием шпаги.
   Губернатор с воплем упал на пол. Он корчился, как щенок.
   – Пожалуйста, не убивай меня. Я богатый человек, – всхлипывая, произнес он тоже по-латыни. – Я выплачу любой выкуп.
   – Вставай!
   Хэл снова кольнул его, но Петрусу Ван де Вельде хватило сил и храбрости только встать на колени. Так он и стоял, хныча.
   – Кто ты?
   – Я губернатор мыса Доброй Надежды, а эта женщина моя жена.
   Хэл никогда не слышал более ужасных слов. Он в отчаянии смотрел на этого человека. Прекрасная женщина, которую он уже любит всем сердцем, замужем за этой пародией на мужчину, стоящей перед ним на коленях.
   – Мой тесть – директор Компании, один из самых богатых и влиятельных купцов Амстердама. Он заплатит любой выкуп. Пожалуйста, не убивайте нас.
   Слова его были для Хэла пустым звуком. Сердце его разбилось. В несколько мгновений он перешел от высшего восторга и экзальтации от любви к отчаянию.
   Зато для сэра Фрэнсиса Кортни, который теперь стоял у входа в каюту вместе с Аболи, слова губернатора значили очень много.
   – Пожалуйста, успокойтесь, губернатор. Вы и ваша жена в полной безопасности. Я распоряжусь о доставке вашего выкупа. – Он взмахнул шляпой с перьями и преклонил колено перед Катинкой. Даже он не мог устоять перед ее красотой. – Позвольте представиться, мадам. Капитан Фрэнсис Кортни к вашим услугам. Прошу вас, успокойтесь и соберитесь с духом. Я буду признателен, если в четыре склянки, то есть через час, вы присоединитесь ко мне на полуюте. Я намерен провести собрание экипажа.

   Корабли шли под парусами: каравелла под лиселем и верхними парусами, большой галеон – под гротом. Они шли близко друг от друга на северо-восток, удаляясь от мыса, приближаясь к восточному побережью Африки. Сэр Фрэнсис отеческим взглядом смотрел на свой экипаж, собравшийся на палубе галеона.
   – Я пообещал вам по пятьдесят гиней в качестве вашей доли, – сказал он, и все радостно закричали. Некоторые были ранены. Пятерых, слишком ослабевших от потери крови, чтобы стоять, уложили вдоль форштевня; но никто не хотел пропустить ни слова из церемонии. Мертвых уже завернули в парусиновые саваны, каждому привязали к ногам голландское ядро и уложили на носу. Шестнадцать англичан и сорок два голландца, примиренные смертью. Никто из живых о них не думал.
   Сэр Фрэнсис поднял руку. Все замолчали и подались вперед, чтобы не пропустить ни слова.
   – Я солгал вам, – сказал сэр Фрэнсис. Наступило мгновение смятения; не веря своим ушам, моряки застонали и что-то мрачно забормотали. – Среди вас нет никого… – он помолчал, чтобы усилить эффект, – кто после сегодняшнего дела не стал богаче на двести фунтов!
   Все молча глядели на него; потом словно сошли с ума от радости. Они прыгали и орали, вертели друг друга в безумной пляске. Даже раненые сели и принялись радостно кричать.
   Сэр Фрэнсис благожелательно улыбался, давая экипажу время выразить свою радость. Потом помахал над головой рукописными страницами, и все снова смолкли.
   – Вот сделанное мной извлечение из описи груза!
   – Читайте! – взмолились моряки.
   Чтение продолжалось около получаса: капитан зачитывал очередной пункт, переводил с голландского, и моряки поднимали радостный крик. Кошениль и перец, ваниль и шафран, гвоздика и кардамон общим весом сорок две тонны. Моряки знали: вес за вес и фунт за фунт – эти пряности стоят столько же, сколько слитки серебра такого веса. Они охрипли от радостных криков, и сэр Фрэнсис снова поднял руку.
   – Может, я утомил вас этим бесконечным перечнем? Достаточно ли с вас?
   – Нет! – закричали все. – Читайте дальше!
   – Что ж, в таком случае в трюме есть древесина. Балу, тик и другие необычные деревья, которых по ту сторону экватора никто не видел. Свыше трехсот тонн. – Они с горящими глазами выслушивали его слова. – Есть еще многое, но я вижу, что утомил вас. Довольно?
   – Читайте все! – взмолились они.
   – Тончайшая фарфоровая белая и синяя керамическая посуда и шелк в штуках. Это очень понравится дамам!
   При упоминании женщин все взревели, как стадо слонов в период гона. Оказавшись в порту с двумя сотнями фунтов в кармане, можно получить сколько угодно женщин, каких угодно красивых и умелых.
   – Есть также золото и серебро, но оно в запаянных стальных ящиках на дне главного трюма, под тремя сотнями тонн древесины. До них мы не доберемся, пока в порту не извлечем главный груз.
   – Сколько золота? – умоляли моряки. – Скажите нам, сколько серебра?
   – Серебро в монетах на пятьдесят тысяч гульденов. Это свыше десяти тысяч добрых английских фунтов. Триста золотых слитков из шахт Коллура на реке Кришна в Канди, и один только Господь знает, сколько мы выручим за них, продав в Лондоне.
   Хэл сидел на грот-мачте в своем «вороньем гнезде»; с этого наблюдательного пункта ему был хорошо виден отец на полуюте. Вряд ли хоть слово из сказанного отцом имело для него смысл, хотя он смутно сознавал, что этот приз – крупнейший из всех захваченных англичанами в эту войну с Голландией. Он был ошеломлен, у него кружилась голова, он не мог ни на чем сосредоточиться, кроме сокровища, захваченного им с помощью собственной сабли и теперь скромно сидящего позади отца под присмотром служанки. Сэр Фрэнсис вежливо поставил для жены губернатора на палубе полуюта одно из резных мягких кресел из капитанской каюты. За Катинкой стоял Петрус Ван де Вельде, великолепно одетый, в высоких рейнских наколенниках из мягкой испанской кожи, доходящих до бедер, в парике с лентами; его полное тело покрывали медальоны и серебряные шарфы, соответствующие высокому посту.
   К своему удивлению, Хэл обнаружил, что всей душой ненавидит этого человека и жалеет, что не проткнул его саблей, когда тот вылезал из-под кровати; тогда этот ангел, его жена, стала бы горестной вдовой.
   Он представлял себе, что всю жизнь посвятит ей, как Ланселот своей Гиневре. Видел, как скромно и покорно исполняет малейший ее каприз и чистая любовь вдохновляет его на величайшие подвиги. Ради нее он может даже предпринять рыцарский поиск Священного Грааля и передать в ее прекрасные белые руки эту драгоценную реликвию. При этой мысли он содрогнулся от наслаждения и страстно посмотрел на Катинку.
   Пока Хэл на топ-рее предавался романтическим мечтам, церемония на палубе подошла к завершению. За губернатором стояли голландский капитан и его офицеры. Только полковник Шредер был без шляпы, потому что его голова была перевязана. Несмотря на удар Аболи, взгляд полковника оставался острым и проницательным, Шредер со свирепым выражением слушал, как сэр Фрэнсис перечисляет добычу.
   – Но и это не все, парни! – заверил сэр Фрэнсис свой экипаж. – Нам повезло принять на борт в качестве почетного гостя нового губернатора голландского поселения на мысе Доброй Надежды.
   Он иронически поклонился Ван де Вельде, и тот сердито на него посмотрел: теперь, когда похитители поняли его ценность, он чувствовал себя более уверенно.
   Англичане торжествующе закричали, но все взгляды были устремлены на Катинку, и сэр Фрэнсис пошел навстречу экипажу.
   – Нам также повезло принимать на борту прекрасную супругу губернатора…
   Он смолк: восторженные крики моряков заглушили его слова.
   – Грубый мужлан, – проворчал Ван де Вельде и покровительственно положил руку на плечо Катинки. Она посмотрела на моряков своими широко раскрытыми фиалковыми глазами, и ее красота и невинность пристыдили их и заставили замолчать.
   – Мефрау Ван де Вельде – единственная дочь бюргера Хендрика Гетце, губернатора города Амстердам и председателя Совета директоров Голландской Вест-Индской компании.
   Экипаж смотрел на нее с благоговением. Мало кто понимал всю важность такого положения, но на моряков произвело впечатление то, как сэр Фрэнсис перечислял титулы отца Катинки.
   – Губернатор и его супруга будут находиться на борту, пока за них не выплатят выкуп. Один из плененных голландских офицеров отправится к мысу Доброй Надежды, чтобы требование выкупа с ближайшим кораблем Компании было доставлено в Совет в Амстердам.
   Усваивая сказанное, экипаж глазел на эту пару, потом Большой Дэниел спросил:
   – Сколько, сэр Фрэнсис? Каков будет выкуп?
   – Я определил выкуп за губернатора двести тысяч гульденов золотой монетой.
   Все были потрясены: такая сумма превосходила воображение моряков.
   Тут Большой Дэниел снова закричал:
   – Ура капитану, парни!
   И все кричали до тех пор, пока не охрипли.

   Сэр Фрэнсис медленно прошел вдоль ряда пленных голландцев. Всего сорок семь, восемнадцать из них ранены. Проходя, он каждому смотрел в лицо: это были грубые люди с суровыми чертами, никакого интеллекта во взгляде. Очевидно, что ни один из них не стоит выкупа. Скорее это помеха: ведь их придется кормить и охранять, и всегда существует опасность, что к ним вернется мужество и они попытаются восстать.
   – Чем скорей мы от них избавимся, тем лучше, – сказал он самому себе и обратился к ним на их языке: – Вы хорошо выполнили свой долг. Мы освободим вас и отправим на мыс. Можете взять личные вещи, а я прослежу, чтобы вам выплатили перед уходом жалованье.
   Лица пленных просветлели. Такого они не ожидали. Теперь они будут тихи и покорны, подумал он, поворачиваясь к лестнице. В каюте его ждал более значительный улов.
   – Господа, – обратился он к ним, входя в каюту и садясь за стол красного дерева. – Не хотите ли выпить по стакану канарского вина?
   Губернатор Ван де Вельде жадно кивнул. У него пересохло в горле, и, хоть полчаса назад он поел, живот его урчал, как голодный пес. Оливер, слуга сэра Фрэнсиса, налил желтое вино в бокалы с высокими ножками и подал засахаренные фрукты, найденные в кладовой голландского капитана. Капитан поморщился, узнав свои продукты, но сделал большой глоток канарского.
   Сэр Фрэнсис сверился с листами описи, на которых производил заметки, потом взглянул на письмо, найденное в капитанском столе. Оно было из известной банкирской фирмы в Голландии. Он посмотрел на капитана и строго обратился к нему:
   – Удивительно, как офицер в таком чине и с таким опытом службы в Объединенной Вест-Индской компании занялся торговлей в собственный карман. Мы оба знаем, что это строго запрещено Семнадцатью.
   Капитан как будто хотел возразить, но, когда сэр Фрэнсис постучал по письму, смирился и виновато взглянул на стоявшего за ним губернатора.
   – Похоже, вы богаты, минхеер. Вас вряд ли затруднит выкуп в двести тысяч гульденов.
   Капитан что-то пробормотал и мрачно нахмурился, но сэр Фрэнсис спокойно добавил:
   – Если вы напишете своим банкирам, мы решим это дело по-джентльменски, как только я получу золото. – Сэр Фрэнсис продолжил: – Теперь относительно офицеров корабля. Я просмотрел вашу книгу записи членов экипажа. – Он придвинул к себе книгу и раскрыл ее. – Похоже, все это люди, не обладающие связями и большим состоянием. – Он посмотрел на капитана. – Это верно?
   – Верно, минхеер.
   – Я отправлю их на мыс с простыми моряками. Остается решить, кому мы поручим доставить Совету Семнадцати требование выкупа за губернатора Ван де Вельде и его добрую супругу, а также, конечно, ваше письмо банкирам.
   Сэр Фрэнсис взглянул на губернатора. Ван де Вельде откусил еще от засахаренных фруктов и с набитым ртом ответил:
   – Пошлите Шредера.
   – Шредера? – Сэр Фрэнсис порылся в бумагах и отыскал документы полковника. – Полковник Корнелиус Шредер, вновь назначенный военный комендант крепости Доброй Надежды?
   – Ja, он самый, – сказал Ван де Вельде, потянувшись за новым куском. – Его ранг придаст ему вес, когда он представит требование выкупа моему тестю, – заметил он.
   Сэр Фрэнсис внимательно посмотрел на жующего губернатора. Любопытно, почему губернатор старается избавиться от полковника? Тот как будто опытный солдат и изобретательный человек: такого стоило бы держать при себе. Но сказанное Ван де Вельде о его статусе правда. Вдобавок сэр Фрэнсис чувствовал, что полковник Шредер может оказаться опасен, если будет долго находиться в плену на борту галеона. Он способен гораздо больше причинить неприятностей, чем может возместить его выкуп. И поэтому вслух он сказал:
   – Хорошо, я пошлю его.
   Выпачканные сахаром губы губернатора довольно скривились. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что жена интересуется удалым полковником. Он женат всего несколько лет, но точно знает, что у жены за это время перебывало по меньшей мере восемнадцать любовников – некоторые только на час или на вечер.
   Он платил служанке жены Зельде, и та докладывала ему обо всех приключениях супруги, с извращенным удовольствием пересказывая самые непристойные подробности.
   Впервые узнав о плотских пристрастиях жены, Ван де Вельде пришел в ярость. Однако его гневные протесты не произвели на нее никакого впечатления, и скоро он понял, что управы на нее нет. Что нельзя ни публично протестовать, ни отослать ее, ведь, с одной стороны, она одурманивала его, кружила голову, а с другой – чересчур богат и влиятелен был ее отец. Его собственное будущее и статус целиком зависели от нее. И поэтому оставался единственный путь – по возможности удерживать ее подальше от искушений и случаев поддаться им. На протяжении плавания ему удалось держать ее буквально пленницей в ее каюте, и он не сомневался, что, если бы не это, жена уже опробовала бы достоинства полковника, которые он хвастливо демонстрировал. Если удалить его с корабля, ее выбор будет ограничен, и после продолжительного воздержания она, возможно, более покорно отнесется к его потным притязаниям.
   – Хорошо, – согласился сэр Фрэнсис, – я отправлю вашим послом полковника Шредера. – Он перевернул страницу лежащего на столе атласа. – При благоприятных ветрах и милости всемогущего Господа плавание от мыса до Голландии и обратно займет не больше восьми месяцев. К Рождеству вы будете свободны и приступите к своим обязанностям на мысе.
   – А где вы будете держать нас до получения выкупа? Моя жена женщина благородного происхождения и болезненная.
   – В безопасном месте с удобствами. Заверяю вас в этом, сэр.
   – Где вы встретите корабль, который привезет выкуп?
   – На тридцать третьем градусе южной широты и на четырех градусах тридцати минутах восточной долготы.
   – А где это?
   – Ну как же, губернатор Ван де Вельде, это то самое место в океане, где мы сейчас находимся.
   Сэра Фрэнсиса не так легко заставить выдать местоположение его базы.

   Туманным ранним утром на рассвете галеон бросил якорь в спокойных водах под прикрытием скалистого африканского побережья. Ветер ослаб и стал поворачивать. Близился конец лета, не за горами осеннее равноденствие. «Леди Эдвина» с непрерывно работающими помпами встала рядом, и с помощью причальных брусов, проложенных паклей, ее прочно прикрепили к большему кораблю.
   Сразу же началась разгрузка. На галеоне уже подготовили лебедки и такелаж. Сначала убрали пушки. Большие бронзовые стволы, раскачиваясь на цепях, поднимались вверх. Тридцать моряков постепенно отступали, держа тали, и осторожно опускали стволы на палубу галеона. Когда орудия будут расставлены по местам, галеон обретет огневую силу, какой нет ни у одного корабля на Линии, и сможет успешнее нападать на корабли Компании.
   Наблюдая за установкой орудий на борту, сэр Фрэнсис начинал понимать, что теперь у него достаточно сил, чтобы напасть на одну из торговых голландских гаваней в Вест-Индии. Захват «Стандвастигейд» был только началом. Теперь он собирался стать в Индийском океане ужасом голландцев, каким в прошлом веке был для испанцев сэр Фрэнсис Дрейк.
   Из пороховой камеры каравеллы уже поднимали бочонки с порохом. После долгого плавания и постоянных сражений не многие из бочонков были еще наполнены. Однако на галеоне почти две тонны превосходного пороха; этого хватит на дюжину морских боев или для захвата богатых голландских складов на побережьях Тринкомали или Явы.
   Переместили мебель и припасы, бочки с водой и оружейные ящики, бочки с солониной, мешки с хлебом и бочонки с мукой, и все это уложили в трюм галеона поверх стволов драгоценной древесины. Всего этого оказалось очень много, да и галеон был полон собственных грузов, поэтому комингсы грузовых трюмов пришлось держать открытыми, пока захваченный корабль не придет к тайному логову сэра Фрэнсиса.
   Со снятым оборудованием, обнаженная до досок корпуса «Леди Эдвина» высоко поднималась в воде, когда полковник Шредер и освобожденный экипаж голландца наконец готовы были подняться на ее борт. Сэр Фрэнсис пригласил полковника к себе на полуют и протянул ему саблю и письмо, адресованное Совету Голландской Вест-Индской компании в Амстердаме. Письмо было завернуто в парусину, запечатано красным воском и перевязано лентой. Получился внушительный сверток, который полковник решительно сунул себе под обшлаг рукава.
   – Надеюсь, мы еще встретимся, минхеер, – многозначительно сказал он сэру Фрэнсису.
   – Через восемь месяцев я буду на месте встречи, – ответил сэр Фрэнсис. – И если у вас будет с собой двести тысяч гульденов золотом, я с радостью увижусь с вами.
   – Вы меня не поняли, – мрачно сказал Шредер.
   – Уверяю вас, понял, и хорошо понял, – спокойно ответил сэр Фрэнсис.
   Полковник посмотрел туда, где рядом с мужем стояла Катинка. Его глубокий поклон и тоска в глазах были адресованы не губернатору.
   – Я постараюсь как можно быстрей вернуться и прекратить ваши страдания, – сказал он этой паре.
   – Господь да будет с вами, – сказал губернатор. – Наша судьба в ваших руках.
   – Я буду глубоко благодарна вам, когда вы вернетесь, дорогой полковник, – прошептала Катинка голосом маленькой девочки, и Шредер вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Он распрямился, отдал честь, повернулся и пошел к борту галеона.
   У поручня стояли Хэл с Аболи и Большим Дэниелом. Глаза полковника сузились, он остановился перед Хэлом и дернул себя за усы. Ветер развевал ленты на его камзоле, шарф, обозначавший его звание, блестел; Шредер поднес руку к рукояти сабли.
   – Нам помешали, парень, – негромко сказал он на правильном, без акцента, английском. – Однако я найду время и место, чтобы закончить урок.
   – Буду надеяться на это, сэр. – Рядом с Аболи Хэл чувствовал себя храбрым. – Я всегда благодарен за учение.
   Мгновение они смотрели друг другу в глаза, затем Шредер перепрыгнул через поручень на борт каравеллы. Корабли немедленно расцепились, и голландцы подняли паруса. «Леди Эдвина» подбросила зад, как озорной жеребенок, паруса ее наполнились. Она легко повернула по ветру и отчалила.
   – Мы тоже отправляемся, мастер Нед! – сказал сэр Фрэнсис. – Поднять якорь.
   Галеон отходил от африканского побережья, двигаясь на юг. Со стеньги, где сидел Хэл, еще была видна «Леди Эдвина». Меньший корабль огибал предательские отмели мыса Игольного, чтобы затем двинуться по ветру к голландской крепости у большой горы с плоской вершиной, охраняющей юго-западную оконечность африканского континента.
   На глазах у Хэла силуэт парусов каравеллы решительно изменился. Хэл перегнулся через край корзины и крикнул:
   – «Леди Эдвина» меняет курс.
   – На какой? – спросил отец.
   – Она идет на попутном ветре, – ответил Хэл. – Ее новый курс как будто строго на запад.
   Каравелла делает точно то, чего они от нее ожидали. Теперь, когда юго-восточный ветер позади траверза, она направляется прямо к Доброй Надежде.
   – Не спускай с нее глаз.
   Под взглядом Хэла каравелла начала уменьшаться, и вскоре ее белые паруса затерялись среди белых пятен пены: на горизонте ветер гнал белых барашков.
   – Она исчезла! – крикнул Хэл на полуют. – Больше ее не видно!
   Сэр Фрэнсис ждал этого, чтобы повести галеон нужным курсом. Он отдал приказ рулевому, и корабль повернул на восток и пошел назад, параллельно африканскому побережью.
   – Кажется, это самый благоприятный курс, – сказал сэр Фрэнсис сыну, когда тот спустился с мачты после вахты. – Даже с временной мачтой он набирает хорошую скорость. Надо знать капризы и причуды нашей новой любовницы. Бросить лот!
   Глядя в подзорную трубу, Хэл засек, когда деревянный лот на тросе спустили с носа и когда он дошел до кормы. Быстро подсчитав на грифельной доске, он взглянул на отца.
   – Шесть узлов.
   – С новой грот-мачтой он будет давать десять. Нед Тайлер нашел в трюме добрую норвежскую сосну. Мы поставим ее, как только придем в порт. – Сэр Фрэнсис был доволен: Бог им улыбается. – Собрать экипаж. Попросим благословения Господа и переименуем корабль.
   Все стояли на ветру с непокрытыми головами, прижимая шапки к груди, и – опасаясь вызвать неудовольствие сэра Фрэнсиса – с самым набожным выражением, какое могли продемонстрировать.
   – Благодарим Тебя, всемогущий Господь, за победу, которую Ты даровал нам над еретиками и отступниками, темными последователями сына сатаны Мартина Лютера!
   – Аминь! – громко произнесли все. Все здесь добрые англикане, кроме черных, конечно, но и негры кричали «Аминь!» вместе с остальными. Это слово они узнали в первый же день пребывания на корабле сэра Фрэнсиса.
   – Благодарим Тебя за то, что Ты своевременно и милостиво вмешался в разгар битвы и спас нас от поражения.
   Хэл несогласно хмыкнул, но головы не поднял. Отчасти он виновник этого своевременного вмешательства, но отец никак не признал этого.
   – Мы благодарим Тебя и славим Твое имя за то, что дал нам прекрасный корабль. Клянемся использовать его для наказания и унижения Твоих недругов. Благослови наш корабль! Воззри на него благосклонно и прими его новое имя. Отныне этот корабль называется «Решительный».
   Отец просто перевел голландское название галеона, и Хэлу стало грустно оттого, что теперь корабль не носит имя его матери. Может, отец наконец стал забывать ее или у него есть какая-то иная причина больше не увековечивать ее память. Однако Хэл знал, что никогда не наберется мужества спросить об этом, и просто принял отцовское решение.
   – Мы просим Тебя и дальше помогать нам и вмешиваться в бесконечную борьбу с безбожниками. Покорно благодарим Тебя за то, что Ты щедро вознаградил нас. И верим, что, если окажемся достойны Тебя, Ты вознаградишь нашу службу и наши жертвы новыми доказательствами Твоей любви к нам.
   Целиком и полностью разумное желание, с которым согласны все на борту: и христиане, и язычники. Каждый, кто выполняет на земле божье дело, имеет право на вознаграждение, и не только в будущей жизни. Сокровища, которыми заполнены трюмы «Решительного», – доказательство и ощутимое свидетельство божьего одобрения и заботы.
   – А теперь поприветствуем «Решительный» и всех, кто плывет на его борту.
   Все радостно закричали и кричали до тех пор, пока сэр Фрэнсис не призвал к тишине. Он надел широкополую шляпу и знаком разрешил всем сделать то же. Лицо его стало строгим и грозным.
   – У нас есть еще одно дело, – сказал он и взглянул на Большого Дэниела. – Приведите пленных на палубу, мастер Дэниел.
   Первым во главе жалкой цепочки из трюма показался Сэм Боуэлз. Пленники моргали на ярком свету. Всех их поставили перед экипажем и заставили опуститься на колени. Сэр Фрэнсис поднял листок бумаги и прочел по нему их имена.
   – Сэмюэл Боуэлз. Эдвард Брум. Питер Ло. Питер Миллер. Джон Тэйт. Вы стоите на коленях перед товарищами и обвиняетесь в трусости, предательстве перед лицом врага и неисполнении своих обязанностей.
   Все заворчали, глядя на пленных.
   – Что вы ответите на эти обвинения? Действительно ли вы трусы и предатели, в чем мы вас обвиняем?
   – Умоляем о милосердии, – сказал Сэм Боуэлз от лица всех обвиняемых. – Простите нас. Мы просим ради наших жен и малых деток, которых мы оставили дома.
   – У тебя нет жен, кроме шлюх из публичных домов на Док-стрит, – насмешливо сказал Большой Дэниел, и экипаж рассмеялся.
   – Посмотрите на них!
   – Вздернуть их на рее!
   – Пусть станцуют во славу дьявола!
   – Стыдитесь! – остановил их сэр Фрэнсис. – Разве таков английский справедливый суд? Каждый человек, какие бы низкие поступки он ни совершил, имеет право на справедливое судебное разбирательство. – Все посерьезнели, а сэр Фрэнсис продолжил: – Мы решим это дело должным образом. Кто выдвигает против них обвинения?
   – Мы! – закричали все в один голос.
   – Кто свидетели?
   – Мы! – в один голос ответил экипаж.
   – Вы были свидетелями трусости и предательства? Видели, как эти подлые твари бежали из схватки и бросили своих товарищей?
   – Видели.
   – Вы слышали обвинения. Что вы можете сказать в свое оправдание?
   – Милосердия! – взвыл Сэм Боуэлз. Остальные тупо молчали.
   Сэр Фрэнсис повернулся к экипажу.
   – Что вы решили?
   – Виновны!
   – Виновны, будь я проклят! – добавил Большой Дэниел, чтобы устранить всякие сомнения.
   – И каков приговор? – спросил сэр Фрэнсис. Ответом ему был громовой рев:
   – Повесить!
   – Повешение слишком хорошо для этих свиней! Протащить их под килем!
   – Нет! Нет! Четвертовать. Пусть жрут собственные яйца!
   – Поджарить немного свинины. Пусть ублюдки горят на колу!
   Сэр Фрэнсис снова призвал к молчанию.
   – Я вижу, мы разошлись во мнениях. – Он сделал знак Большому Дэниелу. – Отведите их вниз и заприте. Пусть день-два потомятся в собственном вонючем соку. Мы займемся ими, когда придем в порт. А пока у нас есть более важные дела.

   Впервые в жизни у Хэла на борту корабля была своя каюта. Теперь не нужно все время сна и бодрствования проводить в тесной близости с остальными членами экипажа.
   По сравнению с маленькой каравеллой галеон просторен, и отец нашел Хэлу место рядом со своей роскошной каютой – бывший чулан слуги голландского капитана.
   – Тебе нужно светлое место, чтобы продолжать занятия, – оправдывал сэр Фрэнсис свою снисходительность. – Ночью ты слишком много часов тратишь на сон, а мог бы в это время работать.
   Он приказал корабельному плотнику сколотить койку и полку, куда Хэл мог бы класть книги и тетради.
   Над его головой висела масляная лампа (потолок почернел от копоти, но она давала довольно света, чтобы Хэл мог выполнять задания, данные отцом). Глаза у него горели от усталости, он с трудом сдерживал зевки, окуная гусиное перо в чернила и глядя на лист пергамента: он списывал данные маршрута голландского капитана, захваченные отцом. У каждого штурмана – собственная лоция, бесценный журнал, куда записываются особенности океанов и морей, течений и побережий, гаваней и удобных мест для высадки; а также таблицы загадочных отклонений компаса, когда корабль углубляется в чуждые воды, и карты ночного неба, которое меняется с широтой. Эти знания каждый штурман с огромным трудом накапливает всю жизнь – и по собственным наблюдениям, и по чужим рассказам. Отец ожидает, что он закончит работу до своей вахты, которая начинается в четыре утра.
   Хэла отвлек слабый звук за переборкой, и он поднял голову, по-прежнему держа перо в руке. Шаги такие мягкие, что едва слышны, и исходят они из роскошных помещений губернатора и его жены. Хэл жадно слушал, пытаясь истолковать эти звуки. Сердце говорило ему, что это прекрасная Катинка, но он сомневался. Возможно, это ее уродливая старая служанка или даже нелепый супруг. При этой мысли Хэл почувствовал себя обманутым и обездоленным.
   Он убедил себя, что это Катинка, и ее близость возбудила его, хотя их и разделяла переборка. Он так стремился к ней, что не мог сосредоточиться на задании и даже сидеть.
   Хэл встал, поневоле пригнулся из-за низкого потолка и неслышно прошел к переборке. Он слушал и слушал. Легкий скрип, шум чего-то, что протащили по палубе, шорох одежды, другие звуки, которые он не смог истолковать, потом плеск наливаемой в чашку или ванну жидкости. Прижав ухо к стене, он представлял себе каждое движение за ней. Вот она набирает воду в горсти и плещет на лицо, вот негромко ахнула от холодной воды, потом снова заплескалась в ванне.
   Посмотрев вниз, Хэл увидел: сквозь щель в стене пробивается слабый свет, узкая желто-серебристая полоска, которая меняется в такт движениям корабля. Не думая о последствиях, Хэл опустился на колени и прижал глаз к щели. Он мало что увидел, потому что щель была очень узкой, а мягкий свет свечи бил ему прямо в глаза.
   Потом что-то прошло между ним и свечой – облачко шелков и кружев. Он посмотрел и ахнул, уловив жемчужный блеск безупречной белой кожи. Это длилось всего мгновение, и ему едва хватило времени рассмотреть очертания обнаженной спины, отливающей в желтом свете перламутром.
   Он прижался лицом к панели, стремясь еще раз увидеть эту красоту. Ему показалось, что сквозь обычный плеск волн о борта судна он слышит мягкие вдохи и выдохи, легкие, как шепот тропического зефира. Он затаил дыхание, вслушиваясь, и не дышал, пока не начали гореть легкие; у него закружилась голова от благоговения.
   В этот момент свечу за стеной передвинули, луч света, проникавший через щель, промелькнул перед его глазами и исчез. Он услышал, как удаляются мягкие шаги, за стеной стало темно и тихо.
   Хэл еще долго стоял на коленях, как верующий в святилище, потом медленно поднялся и снова сел за рабочий стол. Он попробовал заставить усталый мозг заняться задачей, которую поставил перед ним отец, но мысли его все время уходили, как норовистый жеребец из узды конюха. Буквы рукописи превращались в алебастровую кожу и золотые волосы. В ноздрях чувствовался тот мучительный аромат, который он ощутил, когда впервые ворвался в ее каюту. Хэл прикрыл глаза рукой, чтобы помешать видениям вторгаться в мозг.
   Напрасно: он утратил власть над своими мыслями. Он потянулся к Библии, лежавшей рядом с журналом, и раскрыл кожаный переплет. Между страницами лежала красивая золотая филигрань с тонкой золотой прядью, которую он украл с ее гребня. Хэл поднес ее к губам и негромко застонал: ему показалось, что и от волос исходит тот же аромат, и он крепко зажмурился.
   Прошло некоторое время, прежде чем он осознал предательские действия своей правой руки. Как вор, она прокралась под свободную парусиновую юбочку – его единственную одежду в этой жаркой и тесной каморке. К тому времени как он понял, что делает, останавливаться было уже поздно. Он капитулировал и продолжал сильно давить и тереть пальцами. Пот тек из каждой поры, твердые молодые мышцы взмокли. Стержень, который он держал в пальцах, стал твердым, как кость, и зажил собственной жизнью.
   Ее запах кружил Хэлу голову. Рука его двигалась быстро, но не так быстро, как билось сердце. Он знал, что это грех и глупость. Отец предупреждал его, но он не мог остановиться. Он корчился на стуле. Океан любви все сильнее давил на дамбу его сопротивления, словно высокий неудержимый прилив. Хэл негромко вскрикнул, и океан прорвал дамбу. Хэл почувствовал, как теплая жидкость стекает по напряженным мышцам его ног; потом ее тяжелый запах изгнал из его ноздрей священный аромат волос женщины.
   Хэл сел, тяжело дыша, весь в поту, и позволил себе погрузиться в море вины и отвращения. Он предал доверие отца, нарушил данное ему обещание, своей низкой похотью осквернил чистый, любимый святой образ.
   Не в силах больше ни мгновения оставаться в своей каюте, он набросил парусиновую куртку и побежал по лестнице на палубу. Немного постоял у форштевня, тяжело дыша. Свежий соленый воздух прогнал чувство вины и отвращения. Хэл почувствовал себя увереннее и осмотрелся, желая понять, что происходит.
   Корабль по-прежнему шел под парусами, попутный ветер дул в корму. Его мачты раскачивались на фоне великолепного звездного ковра. Слева можно было с трудом рассмотреть темную массу материка. В ладони над темной полоской суши стояла Большая Медведица, ностальгическое воспоминание о земле, в которой он родился, и о прошедшем там детстве.
   На юге ослепительно горело созвездие Кентавра, стоявшее над его правым плечом, а посередине – могучий Южный Крест. Это символ нового мира за Линией.
   Хэл посмотрел на руль и увидел в защищенном от ветра углу полуюта огонек трубки отца. Он не хотел сейчас встречаться с отцом, поскольку был уверен: вина и порок будут так ясно начертаны на его лице, что отец увидит это даже в полутьме. Однако Хэл знал, что отец его видел и сочтет странным, если сын не продемонстрирует свое уважение. Поэтому Хэл быстро подошел к отцу.
   – Прошу снисхождения, отец. Я вышел глотнуть воздуха, чтобы прочистить голову, – пробормотал он, не глядя в глаза сэру Фрэнсису.
   – Не болтайся здесь слишком долго, – предупредил его отец. – Я хочу, чтобы ты закончил задание до начала твоей вахты.
   Хэл торопливо пошел вперед. Просторная палуба все еще была ему незнакома. Многие товары и груз с каравеллы не вошли в забитые трюмы галеона и теперь лежали на палубе. Хэл пробирался между бочками, ящиками и бронзовыми кулевринами.
   Он так погрузился в свою вину и раскаяние, что почти ничего вокруг не замечал, пока не услышал где-то поблизости тихий заговорщицкий шепот. Он мгновенно пришел в себя и всмотрелся.
   Несколько фигур прятались в тени грузов у самой носовой надстройки. Их вкрадчивые движения показались Хэлу подозрительными.

   После суда экипажа Сэма Боуэлза и его товарищей отвели на нижнюю палубу галеона и закрыли в небольшом помещении, которое служило, должно быть, кладовой плотника. Здесь не было света и почти не было воздуха. Запах перца и трюмной воды душил, и было так тесно, что все пятеро не могли лечь на полу одновременно. Пленники устроились как могли в этом узком пространстве и долго молчали в отчаянии.
   – Где мы? Ниже ватерлинии, как вы думаете? – жалобно спросил Эд Брум.
   – Никто из нас не знает этот голландский корпус, – сказал Сэм Боуэлз.
   – Думаете, они нас убьют? – спросил Питер Ло.
   – Да уж не обнимут и не поцелуют, не сомневайся, – хмыкнул Сэм.
   – Протащат под килем, – прошептал Эд. – Я однажды видел такое. Когда беднягу протащили под кораблем и вытянули с другой стороны, он был мертв, как крыса в пивном бочонке. И мяса на его костях почти не осталось: все соскребли раковины на днище. Из него торчали белые кости.
   Они немного подумали над этим. Потом Питер Ло сказал:
   – Я видел, как в Тайберне в пятьдесят девятом вешали судей, приговоривших к смерти короля. Они казнили короля Карла, отца Черного Парня. Этим судьям вспороли животы, как рыбе, подвесили на железные крюки и вертели, пока не выпали все внутренности; кишки вытягивали из них, как веревки. Потом отрубили им члены и яйца…
   – Заткни пасть! – рявкнул Сэм, и все снова погрузились в мрачное молчание.
   Час спустя Эд Брум пробормотал:
   – Откуда-то идет воздух. Вроде дует в шею.
   Немного погодя Питер Ло сказал:
   – Эй, и верно. Я тоже это чувствую.
   – Что за этой переборкой?
   – Никто не знает. Может, главный грузовой трюм.
   Послышалось царапанье, и Сэм спросил:
   – Что ты делаешь?
   – Тут щель между досками. Из нее идет воздух.
   – Дай-ка посмотреть. – Сэм подполз и через несколько мгновений согласился: – Ты прав. Я могу просунуть в нее пальцы.
   – Если б расширить ее…
   – Если Большой Дэниел поймает тебя за этим, ты пропал.
   – А что он сделает? Утопит нас или четвертует? Он и так собирается это сделать.
   Сэм какое-то время трудился в темноте, потом сказал:
   – Если бы чем разжать доски.
   – Я сижу на куске дерева.
   – Дай-ка его сюда.
   Теперь работали все и в конце концов сумели просунуть в щель в переборке конец прочной деревянной распорки. Используя ее в качестве рычага, они надавили всем своим весом. Дерево с треском подалось, и Сэм просунул руку в отверстие.
   – Там свободное пространство. Возможно, сумеем выбраться.
   Все по очереди принялись расширять отверстие, в спешке ломая ногти и загоняя щепки в ладони.
   – Назад! Отойдите! – сказал Сэм и первым протиснулся в отверстие. Как только они услышали, что он с той стороны отползает, все по очереди последовали за ним.
   Пробираясь на ощупь вперед, Сэм задыхался: острый запах перца жег горло. Они очутились в трюме, где лежали бочонки с пряностями. Света почти не было; его слабые лучи пробивались только сверху, где не были закреплены люки.
   Они едва протискивались между рядами бочек (каждая выше человеческого роста), а проползти над ними было нельзя: слишком низкая палуба. И хотя протиснуться в конечном счете удавалось, это было трудно и опасно.
   От движения корабля тяжелые бочки слегка смещались. Они ударялись друг о друга и натягивали удерживавшие их канаты. Если человек застрянет между ними, его раздавит, как таракана.
   Сэм Боуэлз был самый малорослый. Он полз впереди, остальные следом. Вдруг в трюме прозвучал резкий, полный боли крик. Все застыли.
   – Тише, тупой ублюдок! – в ярости обернулся Сэм. – Ты всех нас выдашь.
   – Рука! – кричал Питер Ло. – Вытащите меня!
   Большая бочка качнулась в сторону, потом вернулась на место и прижала руку к палубе. Она продолжала двигаться, терзая конечность; все слышали треск костей, словно сухую пшеницу размалывали жернова. Питер Ло истошно кричал, и его невозможно было успокоить: боль лишила его разума.
   Сэм повернул назад и подполз к нему.
   – Закрой пасть!
   Он схватил Питера за плечо и попытался высвободить его руку. Но та прочно застряла, а Питер закричал еще громче.
   – Ничего не поделаешь, – проворчал Сэм, развязывая веревку, которая служила ему поясом. Он набросил на голову Ло петлю и затянул. Откинулся, упираясь обеими ногами в спину жертвы, и потянул изо всех сил. Дикий крик Питера резко оборвался. Сэм еще какое-то время держал веревку, пока тело не перестало дергаться, потом снял и снова обернул вокруг талии.
   – Что поделаешь, пришлось, – сказал он остальным. – Лучше пусть умрет один из нас, чем все.
   Все молчали, но последовали за Сэмом; он пополз вперед, оставив тело, которое продолжали терзать движущиеся бочки.
   – Подсадите меня, – сказал Сэм, и ему помогли взобраться на одну из бочек сразу под люком.
   – Между нами и палубой только кусок парусины, – торжествующе прошептал он немного погодя, поднял руку и коснулся плотно привязанной ткани.
   – Давайте выбираться отсюда, – прошептал Эд Брум.
   – Там наверху день. – Сэм поддерживал Брума, который распутывал узлы веревок, удерживавших ткань. – Надо подождать темноты. Уже скоро.
   Свет, просачивавшийся в зазоры между парусиной и краями люка, постепенно тускнел. Слышны были корабельные склянки.
   – Конец последней полувахты, – сказал Эд. – Пошли.
   – Подождем еще немного, – ответил Сэм.
   Спустя час он кивнул.
   – Снимайте полотнище.
   – А что мы будем делать? – Теперь, когда пришла пора двигаться, пленники почувствовали страх. – Ты ведь не собираешься захватить корабль?
   – Нет, ослы. С меня довольно проклятого капитана Фрэнки. Найду что-нибудь плавучее – и за борт. Земля близко.
   – А акулы?
   – Капитан Фрэнки кусает больнее любой акулы.
   Никто не стал с этим спорить.
   Они освободили угол парусины, Сэм приподнял ее и выглянул.
   – Все чисто. Здесь у фок-мачты несколько пустых бочек из-под воды. Они нам как раз пригодятся.
   Он выскользнул из-под парусины и побежал по палубе. Остальные по одному последовали за ним и помогли ему разорвать крепления, удерживавшие бочки на месте. Через несколько секунд они освободили две бочки.
   – А ну дружно, парни, – прошептал Сэм, и они покатили первую бочку по палубе. Все вместе подняли бочку, бросили ее за борт и побежали за второй.
   – Эй! Вы, там! Что вы делаете?
   Крик прозвучал так близко, что они пораженно остановились и оглянулись. И сразу узнали Хэла.
   – Это щенок Фрэнки! – крикнул один из них, и, бросив бочку, они устремились к борту. Первым в море прыгнул Эд Брум. Он нырнул головой вперед, Питер Миллер и Джон Тейт сразу за ним.
   Хэлу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что они делают, и он бросился вперед наперерез Сэму Боуэлзу. Это предводитель предателей, самый виновный из них, и Хэл схватил его, когда тот уже вцепился в борт.
   – Отец! – закричал Хэл так громко, что его голос разнесся по всем палубам корабля. – Отец, помоги!
   Они боролись грудь к груди. Хэл прочно держал Сэма руками, но тот откинул голову и ударил ею, надеясь разбить Хэлу нос. Однако Хэл учился мастерству драки у Большого Дэниела и был готов к такому приему. Он прижал подбородок к груди, и их черепа столкнулись. Удар отчасти ошеломил обоих, и они отпустили друг друга.
   Сэм мгновенно бросился к поручню, но Хэл, стоя на коленях, схватил его за ноги.
   – Отец! – снова крикнул он. Сэм пинал его, но Хэл упрямо не выпускал противника. Сэм оглянулся и увидел, что с полуюта к ним бежит сэр Фрэнсис. Он уже извлек саблю, и ее клинок блестел в звездном свете.
   – Держись, Хэл! Я иду!
   У Сэма не было времени снимать веревку с пояса, чтобы набросить на Хэла петлю. Он наклонился и обеими руками сжал Хэлу горло. Роста Сэм небольшого, но пальцы у него сильные от работы и крепкие, как железные свайки. Он безжалостно передавил дыхательное горло Хэла.
   Боль пронзила Хэла, он выпустил ноги Сэма и схватил предателя за запястья, пытаясь разорвать его хватку, но Сэм одной ногой нажал ему на грудь, отбросил назад и кинулся к борту. Сэр Фрэнсис на бегу замахнулся саблей, но Сэм нырнул под удар и прыгнул с поручня.
   – Предатель уходит! – закричал сэр Фрэнсис. – Боцман, свистать всех наверх! Надо подобрать их.

   Ударившись с силой о воду, Сэм Боуэлз ушел в глубину, а от потрясения при соприкосновении с холодной водой воздух вырвался из легких. Он почувствовал, что тонет, и принялся отчаянно бороться, поднимаясь. Наконец его голова оказалась над поверхностью воды, он набрал полную грудь воздуха и почувствовал, как проходят головокружение и слабость.
   Подняв голову, он увидел величественно плывущий рядом корпус корабля и почти сразу попал в корабельный след, масляно блестевший в звездном свете. Эта дорога приведет его к бочке. Он должен двигаться по ней, пока след не рассеется и у него в темноте не останется ориентиров. Ноги у него босые, из одежды – только рваная хлопчатобумажная рубашка и парусиновая юбочка, не стесняющие движений. Сэм поплыл, выбрасывая вперед руки, потому что в отличие от большинства других членов экипажа хорошо плавал.
   После десятка гребков из темноты поблизости донесся голос:
   – Помоги мне, Сэм Боуэлз. – Он узнал по дикому выкрику Эда Брума. – Дай руку, товарищ, или я погибну.
   Сэм перестал грести и при свете звезд увидел всплески движений Эда. А за ним на вершине волны и еще кое-что, круглое и черное.
   Бочка!
   Но между ним и возможностью спасения – Эд. Сэм снова поплыл, но на сей раз от Эда. Опасно приближаться к тонущему: он всегда хватает тебя и держит мертвой хваткой, пока не утянет с собой.
   – Сэм, не бросай меня!
   Голос Эда звучал все слабее.
   Сэм подплыл к бочке и ухватился за торчащую затычку. Он немного отдохнул, но снова насторожился, когда рядом появилась еще одна голова.
   – Кто это?
   – Я, Джон Тейт, – ответил пловец, выплевывая морскую воду и стараясь ухватиться за бочку.
   Сэм опустил руку и развязал веревку на поясе.
   Он обернул ее вокруг затычки и просунул руку в петлю. Джон Тейт тоже ухватился за петлю.
   Сэм попытался оттолкнуть его.
   – Отцепись! Она моя.
   Но паника удвоила силы Джона, и через минуту Сэм оставил его в покое. Он не мог тратить силы на борьбу с другим человеком, сильнее его.
   Они держались за веревку во враждебном перемирии.
   – Что случилось с Питером Миллером? – спросил Джон Тейт.
   – К дьяволу Питера Миллера! – рявкнул Сэм.
   Вода была холодной и темной, и оба рисовали себе, что может таиться у них под ногами. Стая чудовищных тигровых акул в этих широтах всегда следует за кораблем в надежде на отбросы и содержимое ведер с экскрементами, которое выплескивают за борт. Сэму приходилось видеть страшилище размером с полубаркас «Леди Эдвины», и сейчас он вспомнил об этом. Почувствовал, как тело дрожит и съеживается от холода и ужаса, представил себе ряды острых клыков, способные раскусить его надвое, как он раскусывает яблоко.
   – Смотри!
   Джон Тейт подавился: вода ударила его в открытый рот и заглушила слова. Сэм поднял голову и увидел вблизи в воде темный страшный бугор.
   – Чертов Фрэнки вернулся, чтобы найти нас, – проворчал он, стуча зубами. Они в ужасе смотрели, как галеон движется на них, становясь с каждой секундой все больше. Наконец он закрыл все звезды, и они услышали голоса на палубе.
   – Видите что-нибудь, мастер Дэниел?
   Оклик капитана.
   – Ничего, капитан, – прогудел с носа голос Большого Дэниела. С палубы почти невозможно разглядеть в темной воде бочку и две головы возле нее.
   Галеон прошел, их ударило кормовой волной, и они закачались в кипящей воде, глядя, как удаляется кормовой огонь.
   Дважды за ночь видели они этот огонь, но каждый раз корабль проходил все дальше от них. Много часов спустя, когда рассвело, они с ужасом ожидали, что увидят «Решительный», но корабля не было в поле зрения. Должно быть, на корабле посчитали их утонувшими и вернулись на первоначальный курс. Оцепенев от холода и усталости, они с трудом держались за неустойчивую опору.
   – Земля там, – прошептал Сэм, когда волна подняла их и они смогли увидеть темные очертания побережья. – Близко, легко доплыть.
   Джон Тейт ничего не ответил, он молча смотрел на Сэма покрасневшими опухшими глазами.
   – Это твой лучший шанс. Ты силен и молод. А обо мне не беспокойся. – Голос Сэма от соли звучал хрипло.
   – Ты не избавишься от меня так легко, Сэм Боуэлз, – прохрипел в ответ Джон Тейт, и Сэм замолчал. Он берег силы, потому что почти совсем оцепенел от холода.
   Солнце поднялось выше, и они почувствовали головами его тепло, вначале мягкое, придававшее силы, но потом, как открытое пламя печи, обжигавшее кожу и ослеплявшее отражениями в воде.
   Солнце продолжало подъем, но земля не приближалась, течение неумолимо несло их параллельно скалистому берегу и белым пляжам. Сэм тупо заметил, что совсем близко по поверхности воды проплыла тень облака. Но вот тень повернула и вернулась; теперь она двигалась против ветра, и Сэм шевельнулся и поднял голову.
   – Господи Иисусе! – прохрипел он потрескавшимися, обожженными солью губами. Вода чистая, как стакан джина, и сквозь нее виден большой пятнистый силуэт с темными полосками, как у зебры, на спине. Он закричал.
   Джон Тейт поднял голову.
   – Что с тобой? Солнце тебя доконало, Сэм Боуэлз?
   Он посмотрел в безумные глаза Сэма, потом медленно повернул голову и проследил за его взглядом. Оба увидели массивный раздвоенный хвост, который неуклюже поворачивался из стороны в сторону, толкая вперед гибкое тело. Акула поднималась, ее спинной плавник разорвал поверхность всего на толщину человеческого пальца, остальное оставалось под водой.
   – Акула! – просипел Джон Тейт. – Тигровая!
   Он принялся отчаянно дрыгать ногами, пытаясь повернуть бочку так, чтобы она и Сэм оказались между ним и акулой.
   – Не дергайся! – рявкнул Сэм. – Она как кошка. Если шевельнешься, она набросится.
   Они видели глаза акулы, маленькие для такого огромного туловища. Эти глаза смотрели на них непроницаемым взглядом, акула начала новый круг. Она все кружила и кружила, и каждый круг становился все уже, а центром его оставалась бочка.
   – Эта гадина охотится на нас, как горностай на куропатку.
   – Заткни пасть. Не шевелись, – простонал Сэм, но и он не мог больше сдерживать ужас. Его сфинктер разжался, мочевой пузырь непроизвольно начал опустошаться, и Сэм почувствовал, как вокруг стало тепло. Движения акулы мгновенно ускорились, она ощутила вкус экскрементов, и ее хвост задвигался быстрее. Спинной плавник поднялся над поверхностью на всю высоту, длинный и изогнутый, как лезвие серпа, каким жнут.
   Хвост акулы взбил на воде белую пену, акула продолжала приближаться, пока мордой не задела бочку. Сэм с ужасом наблюдал за невероятным превращением гладкой головы. Верхняя губа выпятилась вперед и вверх, и стали видны широкие челюсти. Они раскрылись, ряды острых зубов выдвинулись вперед и вцепились в край деревянной бочки.
   Оба моряка в панике старались вскарабкаться на бочку, чтобы не оставаться в воде. Они нечленораздельно кричали, цепляясь за бочку и отпихивая друг друга.
   Акула отплыла назад и начала еще один ужасный круг. Под устремленными на моряков глазами огромным полумесяцем улыбалась разинутая пасть. Теперь ее целью стали бьющиеся в воде ноги людей, и она устремилась вперед, разрезая спиной воду.
   Крик Джека Тейта резко оборвался, хотя рот его все еще был широко раскрыт, и Сэм видел его розовое горло. Оттуда шел только свист выходящего воздуха. Потом Тейт рывком исчез под поверхностью. Левой рукой он продолжал цепляться за край бочки, поэтому она наклонилась и закачалась, как поплавок.
   – Отпусти! – крикнул Сэм. Его самого отбросило в сторону, и веревка врезалась ему в руку. Неожиданно бочка поднялась выше, рука Тейта, цеплявшаяся за веревку, продолжала дергаться. Вокруг нее расплылось розовое облачко.
   Снова показалась голова Джона Тейта. Он хрипел, его кровавая слюна брызнула Сэму в глаза. Лицо Тейта было смертельно бледным, жизнь покидала его. Акула рвала под водой тело Тейта, дергала его, так что бочка снова закачалась. Когда она снова поднялась на поверхность, Сэм принялся отрывать руку Тейта.
   – Прочь! – кричал он и человеку, и акуле. – Прочь от меня! – С безумной силой он вырвал веревочную петлю и толкнул тело Тейта в грудь, продолжая кричать: – Прочь от меня!
   Джон Тейт не сопротивлялся. Глаза его оставались широко раскрытыми, и хотя губы шевелились, с них не срывалось ни звука. Тело его под поверхностью было перекушено пополам в поясе, кровь окрасила воду в темно-красный цвет. Акула снова схватила его и отплыла, глотая куски плоти.
   Поврежденная бочка набрала воды и погрузилась глубже, но приобрела устойчивость, которой не хватало ей пустой. С третьей попытки Сэм забрался на нее. Держась руками, упираясь ногами, он оседлал бочку. Равновесие было неустойчивое, и он не решался даже поднять голову, опасаясь перевернуться и упасть назад в море. Немного погодя перед его глазами снова проплыл спинной плавник: акула вернулась к бочке. Сэм не решался смотреть на ее сужающиеся круги и старался забыть о присутствии чудовища.
   Неожиданно бочка под ним дернулась, и вся его решимость исчезла.
   Глаза широко раскрылись, он закричал. Но, впившись в бочку, акула снова подалась назад. Она возвращалась еще дважды и оба раза толкала бочку своим тупоносым рылом. Однако каждая следующая попытка была менее решительной, возможно, потому что акула утолила голод телом Джона Тейта, а вкус деревянной бочки ей не нравился. Наконец Сэм увидел, как акула повернула и поплыла прочь против течения, покачивая спинным плавником.
   Неподвижно лежа на бочке, он плыл по соленому брюху океана, поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию, как утомленный любовник. Настала ночь, и теперь он не мог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Сэм начал бредить и временами терял сознание.
   Ему мерещилось, что снова наступило утро, что он пережил ночь. Чудились человеческие голоса. Казалось, что, открыв глаза, он увидел совсем рядом высокий корабль. Он знал, что это фантазия: за год мимо этого далекого побережья проходит не больше двенадцати кораблей. Однако у него на глазах с корабля спустили шлюпку, моряки гребли к нему. Он почувствовал, как грубые руки хватают его за ноги, и с трудом понял, что это не сон.

   «Решительный» под немногими парусами осторожно двигался к суше; команда стояла, готовая сбросить и эти последние паруса и свернуть их на мачтах.
   Сэр Фрэнсис переводил взгляд с парусов на близкую землю. Он внимательно слушал выкрики лотового, который то и дело бросал лот с носа корабля. Когда корабль проходил мимо лота и трос натягивался, лотовой читал показатели:
   – Глубина двадцать!
   – Верхняя точка прилива через час. – Хэл оторвался от грифельной доски. – А через три дня полнолуние. Корабль сможет пройти.
   – Спасибо, лоцман, – с саркастической ноткой отозвался сэр Фрэнсис. Хэл лишь выполняет свой долг, но он единственный на борту, кто часами изучал карты и таблицы. Тут сэр Фрэнсис смягчился. – Отправляйся на топ-мачту, парень. И не своди глаз с суши.
   Он посмотрел, как Хэл взбирается по вантам, потом взглянул на штурвал и негромко сказал:
   – Один румб к левому борту, мастер Нед.
   – Один румб к левому борту, капитан!
   Нед одними зубами передвинул пустую глиняную трубку из одного угла рта в другой. Он тоже видел белую пену у рифов и входа в пролив.
   Земля теперь была так близко, что они различали отдельные ветви деревьев на скалистом берегу, охраняющем вход в лагуну.
   – Так держать! – сказал сэр Фрэнсис, и «Решительный» медленно прошел между высокими скалами. Он не видел этот проход ни на одной карте, которые покупал или захватывал. Этот берег всегда изображали как опасный и грозный, на тысячу миль, отделяющих их от Столового залива у мыса Доброй Надежды, на нем всего несколько безопасных стоянок. Но по мере того как «Решительный» углублялся в зеленые воды пролива, перед ним открывалась красивая широкая лагуна, со всех сторон окруженная заросшими лесом высокими холмами.
   – Слоновья лагуна! – крикнул Хэл с мачты. Прошло два месяца с тех пор, как они вышли из этого тайного порта. И словно оправдывая название, данное сэром Фрэнсисом этой гавани, из леса донесся громкий крик слона.
   Хэл рассмеялся от радости, увидев на берегу четыре массивные серые фигуры. Они стояли сплошной цепью плечом к плечу, глядя на корабль и широко расправив уши. Хоботы были высоко подняты и выпрямлены, ноздри на их конце процеживали воздух в поисках запаха странного видения, которое приближалось к берегу. Большой самец поднял длинные желтые бивни и замотал головой; уши захлопали, как рваные паруса на мачте. Он снова затрубил.
   С носа на это приветствие ответил Аболи; он приветственно поднял руку и произнес на языке, который мог понять только Хэл:
   – Я вижу тебя, мудрый старик. Иди с миром, ибо я одного с тобой тотема и не причиню тебе вреда.
   При звуках его голоса слоны попятились от воды, затем, как один повернулись и направились в лес. Хэл снова рассмеялся – словам Аболи и виду этих огромных животных, от чьей мощи дрожал лес.
   Потом он снова сосредоточился на отмелях и песчаных банках, выкрикивая отцу на ют указания. «Решительный» прошел длинным извилистым проливом и наконец оказался посреди широкой зеленой лагуны. Спустили и свернули последние паруса с рей, и якорь с плеском ушел в глубину. Корабль мягко покачивался на якорной цепи.
   Он стоял всего в пятидесяти ярдах от берега, прячась за небольшим островком в лагуне, так что его невозможно было увидеть со случайно проходящего мимо судна. Не успел корабль остановиться, как сэр Фрэнсис приказал:
   – Плотник! Собрать и спустить полубаркасы!
   Еще до полудня первый полубаркас был спущен с палубы на воду, и десять человек сошли в него со своими личными вещами. Большой Дэниел возглавил гребцов, которые провели полубаркас по лагуне к берегу у подножия скал. В подзорную трубу сэр Фрэнсис наблюдал, как моряки по крутой слоновьей тропе поднимались на вершину. Отсюда они будут наблюдать за морем и смогут предупредить его о появлении любого судна.
   – Утром мы перетащим кулеврины к входу в лагуну и поставим на огневые позиции на камнях, чтобы они прикрывали вход в пролив, – сказал сэр Фрэнсис Хэлу. – Прибытие отметим свежей рыбой за ужином. Тащи удочки и крючки. Возьми с собой Аболи и еще четверых. Отправляйтесь на втором полубаркасе. Наловите на камнях крабов и принесите достаточно рыбы для камбуза.

   Стоя на носу полубаркаса, идущего через пролив, Хэл всматривался в воду, такую чистую, что он видел песчаное дно. Лагуна кишела рыбой, косяк за косяком расплывались от лодки. Многие рыбины длиной в руку, а некоторые – в размах расставленных рук.
   Когда встали на якорь в самом глубоком месте пролива, Хэл перебросил через борт леску с наживкой из краба; множество таких крабов они вытащили из нор на каменистом берегу. Не успела наживка коснуться дна, как ее схватили и дернули с такой силой, что леска обожгла Хэлу пальцы. Откинувшись и перехватывая леску руками, он вытащил бьющееся блестящее тело цвета чистого серебра и перебросил его через планширь.
   Рыба еще билась на палубе и Хэл пытался извлечь крючок из ее жестких губ, когда Аболи возбужденно закричал и вытащил вторую. Он перебросил свою добычу через борт, и все остальные моряки со смехом, напрягаясь, принялись таскать на борт тяжелых рыбин.
   Через час палуба по колено покрылась снулыми рыбами, и все до бровей вымазались в слизи и чешуе. Даже жесткие мозолистые ладони моряков кровоточили от ожогов лески и уколов острых рыбьих плавников. Это была уже не забава, а тяжелая работа – и дальше направлять обратный водопад серебра на борт.
   Незадолго до заката Хэл приказал прекратить, и они направились обратно, к стоявшему на якоре галеону. Полубаркасу оставалось пройти еще сто ярдов, но Хэл, повинуясь внезапному порыву, встал на корму и сбросил провонявшую рыбой, покрытую слизью одежду. Оставшись в чем мать родила, он влез на гребную банку и сказал Аболи:
   – Подведи к борту и выгрузи рыбу. Я отсюда доплыву.
   Он не мылся два месяца, с тех пор как они покинули эту лагуну, и ему ужасно хотелось ощутить прикосновение к телу прохладной чистой воды. Пригнувшись, он прыгнул за борт. Моряки у поручней галеона выкрикивали непристойные шутки, подбадривая его, и даже сэр Фрэнсис снисходительно понаблюдал за сыном.
   – Оставьте его, капитан. Он еще беззаботный мальчишка, – сказал Нед Тайлер. – Просто он такой крупный и рослый, что об этом забываешь.
   Нед столько лет плавает с сэром Фрэнсисом, что может позволить себе подобную фамильярность.
   – На войне нет места беззаботным мальчишкам. Это мужская работа, и даже на юношеских плечах нужна трезвая голова, иначе голова, не умеющая думать, окажется в голландской петле.
   Но, глядя на скользящее в воде обнаженное тело, гибкое и проворное, как у дельфина, сэр Фрэнсис не стал выговаривать сыну.

   Катинка услышала шум на палубе и оторвалась от книги, которую читала. Это был экземпляр «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, напечатанный в Париже, с замечательными эротическими иллюстрациями, раскрашенными от руки и очень правдоподобными. Книгу прислал ей из Амстердама молодой человек, которого она знала до своего поспешного брака. Вследствие близкого интимного знакомства он хорошо представлял себе ее вкусы. Катинка небрежно взглянула в окно и тут же почувствовала острый интерес. Опустив книгу, она встала, чтобы лучше видеть.
   – Мефрау, ваш муж, – предупредила Зельда.
   – К дьяволу моего мужа, – ответила Катинка, выходя на кормовой балкон и заслоняя глаза от лучей заходящего солнца. На спокойной воде лагуны совсем недалеко на корме маленькой лодки стоял молодой англичанин, взявший ее в плен. У нее на глазах он сбросил рваную, грязную одежду и стоял нагишом, не смущаясь, легко удерживая равновесие на поручне.
   Совсем юной девушкой Катинка сопровождала отца в поездке в Италию.
   Там она подкупила Зельду, и они пошли смотреть собрание скульптур Микеланджело, пока отец вел переговоры с торговыми партнерами из Италии. В солнечный жаркий полдень Катинка целый час провела перед статуей Давида. Красота статуи вызвала у нее бурю эмоций. Она впервые увидела изображение мужской наготы, и это перевернуло ее жизнь.
   Теперь она снова увидела Давида, но на этот раз изваянного не из холодного мрамора. Конечно, после той первой встречи в ее каюте она часто видела мальчишку. Он, словно преданный щенок, следовал за ней по пятам. Стоило ей выйти из каюты, как он каким-то чудом оказывался здесь же и глазел на нее издалека. Его откровенное восхищение лишь слегка забавляло ее, потому что она привыкла к такому отношению мужчин всех возрастов, от четырнадцати до восьмидесяти лет. Да он и не заслуживал ничего больше взгляда, этот смазливый мальчишка в мешковатой, грязной, рваной одежде. После их первой бурной встречи его вонь осталась в каюте и, как ни приказывала Катинка Зельде прыскать духами, не исчезала. Впрочем, к тому времени Катинка по опыту уже знала, что так пахнут все моряки на корабле, где вода есть только для питья и больше ни для чего.
   Теперь, сбросив одежду, парень оказался поразительно красив. Лицо и руки загорели, но торс и ноги словно вырезаны из безупречного белого мрамора. Низкое солнце золотит изгибы и впадины его тела, темные волосы падают на спину. Зубы сверкают на смуглом лице, а смех у него такой мелодичный и жизнерадостный, что Катинка тоже невольно улыбнулась.
   Она смотрела на его тело, приоткрыв рот. Фиалковые глаза сузились, и в них появилось расчетливое выражение. Наивные черты лица обманчивы. Он больше не мальчик. Живот у него плоский, красивые молодые мышцы напоминают песчаные дюны. А в низу живота – клубок темных вьющихся волос, свисают большие розовые гениталии, полные силы и жизни, которой так не хватало Давиду Микеланджело.
   Когда он нырнул, она видела каждое его движение в чистой воде. Мальчишка со смехом вынырнул и, мотнув головой, отбросил с лица мокрые волосы. Брызги, словно ангельский нимб, окружили его голову.
   Он поплыл туда, где стояла на корме она, двигаясь с поразительным изяществом, которое не заметишь, когда он в своих холщовых тряпках. Парень проплыл прямо под ней, но не посмотрел наверх, не подозревая о том, что она наблюдает за ним. Катинка видела бугорки позвоночника, окруженные сильными мышцами, уходившими к темной впадине между стройными, круглыми ягодицами, которые с каждым движением ног эротично напрягались, словно под водой, прямо перед ней, он занимался любовью.
   Она наклонилась, чтобы не упустить его из виду, но негодник заплыл за корму и исчез. Катинка раздраженно надула губы и снова взяла книгу. Однако иллюстрации утратили для нее всякую привлекательность по сравнению с живым телом и блестящей юношеской кожей.
   Она сидела, раздвинув ноги, и представляла это жесткое молодое тело, белое и блестящее, над собой, чувствовала, как меняют форму эти ягодицы, когда она впивается в них ногтями.
   Чутье подсказывало ей, что он девственник, и она почти чувствовала исходящий от него сладкий запах чистоты; этот запах привлекал ее, как осу влечет перезрелый плод. Она впервые будет с не знавшим до нее плотской любви мужчиной. И эта мысль усиливала его естественную красоту.
   Ее эротические мечты были особенно буйными ввиду долгого вынужденного воздержания. Катинка откинулась, плотно сжала ноги и начала раскачиваться в кресле, улыбаясь украдкой.
* * *
   Следующие три дня Хэл провел в лагере на берегу у входа в пролив. Отец поручил ему командовать группой, которая перетаскивала орудия на берег и устраивала для них каменные укрепления, откуда открывался вид на узкий вход в лагуну.
   Естественно, сэр Фрэнсис сам приплыл на баркасе, чтобы оценить выбранные сыном места, но даже он не нашел никаких изъянов в позиции, определенной Хэлом: оттуда можно было поразить любой вражеский корабль, какой попытается войти в лагуну.
   На четвертый день, возвращаясь после работы, Хэл увидел, что ремонт галеона идет полным ходом. Плотник и его подмастерья соорудили вокруг кормы леса, и с их платформ меняли поврежденные выстрелами доски – к большому неудобству гостей в каютах на корме. Неуклюжую временную мачту, поставленную голландским капитаном вместо унесенной бурей, убрали, и галеон без одной мачты казался некрасивым и негармоничным.
   Однако, поднявшись на борт, Хэл увидел, что Нед Тайлер и его рабочая команда поднимают из трюма массивные стволы экзотических деревьев, которые составляют самую тяжелую часть груза, и опускают их в лагуну, чтобы потом доставить на берег.
   Запасная мачта лежала на дне трюма, рядом с запечатанными отделениями с монетами и слитками. Чтобы добраться до всего этого, требовалось вытащить груз.
   – Отец послал за тобой, – такими словами приветствовал Хэла Аболи, и Хэл заторопился на корму.
   – Ты пропустил три дня занятий, – без всякого предисловия сказал сэр Фрэнсис.
   – Да, отец. – Хэл знал: не стоит оправдываться и говорить, что он не занимался не по своей воле. «Но я не буду за это извиняться», – молча подумал он и без колебаний встретил взгляд отца.
   – Сегодня вечером после ужина я повторю с тобой катехизис Ордена. Приходи в мою каюту в восемь склянок второй полувахты.
   Катехизис вступления в Орден Святого Георгия и Священного Грааля никогда не записывался, и на протяжении без малого четырех столетий двести таинственных вопросов и ответов передавались из уст в уста мастером, наставляющим неофита при вступлении в Орден.
   Сидя рядом с Аболи на палубе, Хэл проглотил горячий сухарь, разогретый на рыбьем жире, и только что испеченную рыбу. Теперь, когда на корабле неограниченный запас дров и свежих продуктов, обеды стали сытными. Но Хэл за едой молчал. Он мысленно повторял катехизис: проверка будет очень строгой. Корабельный колокол ударил слишком быстро, но с последним ударом Хэл постучал в дверь отцовской каюты.
   Отец сидел за столом, а Хэл присел на голые доски пола. На плечах у сэра Фрэнсиса был его форменный плащ, на груди сверкала золотом великолепная печать – знак навигатора, прошедшего все три ступени Ордена. На печати изображался английский лев, который стоя держит орденский крест, а над ним звезды и полумесяц матери-богини. Глаза у льва рубиновые, звезды – из бриллиантов. На безымянном пальце правой руки у отца узкое золотое кольцо с изображениями компаса и алидады – инструментов навигатора, а над ними лев в короне. Кольцо маленькое и не так бросается в глаза, как печать.
   Отец читал катехизис по-латыни. Этот язык делал невозможным приход в орден неграмотных, необразованных людей.
   – Кто ты? – задал первый вопрос сэр Фрэнсис.
   – Генри Кортни, сын Фрэнсиса и Эдвины.
   – Зачем ты сюда явился?
   – Я пришел как неофит Ордена Святого Георгия и Священного Грааля.
   – Откуда ты пришел?
   – Из океана, ибо в нем мое начало и он же будет моим саваном.
   Этим ответом Хэл признает морские корни Ордена. Следующие пятьдесят вопросов проверяют, насколько неофит знаком с историей ордена.
   – Кто был до тебя?
   – Бедные рыцари Христа и храма Соломона.
   Рыцари Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля были наследниками исчезнувшего ордена рыцарей-храмовников.
   После этого сэр Фрэнсис заставил Хэла кратко пересказать историю ордена. В 1312 году тамплиеры подверглись нападению со стороны французского короля Филиппа Красивого и при потворстве марионетки короля, папы Клемента V из Бордо, были уничтожены. Король конфисковал их огромное богатство – золото и земли, – а большинство членов ордена пытали и сожгли на кострах. Однако предупрежденные союзниками моряки-тамплиеры сумели уйти из гаваней в проливе Ла-Манш и выйти в море. Они направились в Англию и попросили покровительства у короля Эдуарда II. Впоследствии под новыми именами они открыли свои ложи в Шотландии и Англии, но сохранили в неприкосновенности заветы ордена тамплиеров.
   Далее сэр Фрэнсис заставил сына повторить тайные слова пароля и жесты взаимного узнавания, по которым один рыцарь узнает другого.
   – In Arcadia habito. Я живу в Аркадии, – произнес сэр Фрэнсис, крепко взяв сына за правую руку.
   – Flumen sacrum bene cognosco! Я хорошо знаю эту священную реку, – почтительно повторил Хэл, переплетая свои пальцы с пальцами отца.
   – Объясни значение этих слов, – потребовал отец.
   – Это наш завет Господу и друг другу. Храм – Аркадия, а мы – река.
   Склянки пробили еще дважды, прежде чем все двести вопросов были заданы и на все получены ответы. Наконец Хэлу разрешили встать с колен.

   До своей крошечной каюты он добрался такой усталый, что, не зажигая масляную лампу, лег одетый и погрузился в оцепенение. В его утомленном мозгу бесконечно повторялись вопросы и ответы катехизиса, и наконец смысл и реальность как будто удалились, пропали.
   Вдруг он услышал за переборкой слабые звуки, и, словно по волшебству, вся его усталость исчезла. Он сел, прислушиваясь к звукам в соседней каюте. Лампу зажигать не стал: щелчки кремня, высекающего огонь, за стеной легко услышать. Спустив ноги с койки, Хэл босиком неслышно подошел к переборке. Наклонился и легко провел пальцами по шву, пока не нашел затычку, которую сам оставил. Осторожно извлек ее и прижался глазом к отверстию.
   Отец каждый день разрешал Катинке Ван де Вельде в сопровождении служанки и под охраной Аболи в течение часа гулять по берегу. Сегодня днем, когда женщин на корабле не было, Хэл сумел украдкой спуститься в свою каюту. Острием кортика он расширил щель в стене и вырезал из такой же древесины пробку, чтобы закрыть и скрыть отверстие.
   Теперь, переполненный чувством вины, он не мог удержаться и приложил глаз к расширенному отверстию. Ему была почти полностью видна соседняя каюта. Прямо напротив Хэла на стене висело венецианское зеркало, и в нем он отчетливо видел отражение тех частей каюты, которых не видел в щель. Очевидно, эта небольшая каюта примыкала к другой, большей и более роскошной. И как будто бы служила гардеробной и местом отдыха, где жена губернатора может принимать ванну и заниматься своим интимным туалетом. В центре каюты стояла тяжелая керамическая ванна в восточном стиле, ее бока украшали изображения горных ландшафтов и бамбукового леса.
   В каюте на низкой скамеечке сидела Катинка, а служанка серебряным гребнем расчесывала ей волосы. Волосы падали до талии, и каждое прикосновение заставляло их блестеть в свете лампы. На Катинке парчовое платье с золотой вышивкой, но Хэл решил, что ее волосы ярче нитей драгоценного металла.
   Он зачарованно смотрел на нее, пытаясь запомнить каждый жест белых рук, каждое деликатное движение прекрасной головы. Звук ее голоса, ее тихий смех были бальзамом для его усталых мозга и тела. Служанка закончила работу и отошла. Катинка встала со скамеечки, и Хэл пал духом: он решил, что она возьмет лампу и выйдет. Но она направилась к нему, и, хотя вышла из поля его зрения, он по-прежнему видел ее отражение в зеркале. Теперь их разделяла лишь тонкая панель, и Хэл испугался, что Катинка услышит его хриплое дыхание.
   Он видел в зеркале, как она подошла к ночной тумбочке, прикрепленной к стене, к которой прижимался Хэл, с другой стороны. Неожиданно, прежде чем он сообразил, что она делает, Катинка подняла платье до пояса и тем же движением села, как птица, на сиденье шкафчика. Она продолжала смеяться и болтать со служанкой, а ее воды полились в горшок, стоявший в шкафчике. Когда она встала, Хэл снова на мгновение увидел длинные белые ноги, но тут Катинка опустила платье и вышла из каюты.
   Хэл в темноте лег на свою жесткую койку, прижал руки к груди и попытался уснуть. Но его терзали видения ее красоты.
   Все его тело горело, он метался из стороны в сторону.
   – Я буду сильным! – вслух произнес он и так сжал кулаки, что побелели костяшки. Он попытался изгнать видения из сознания, но те продолжали гудеть в мозгу, как рой рассерженных пчел. Он снова в воображении услышал ее смех, смешанный с веселым журчанием в горшке, и больше не мог сопротивляться. Со стоном вины Хэл сдался и опустил обе руки к разбухшему, поднявшемуся члену.

   Когда древесину извлекли из люка, появилась возможность поднять запасную мачту. Для этого потребовалась половина экипажа. Мачта была почти с галеон длиной, и ее нужно было осторожно достать из трюма. Потом ее переправили через пролив и вытащили на берег. Здесь, на поляне, под лесистым склоном плотники установили свои козлы и принялись подрезать мачту, придавая ей нужную форму, чтобы ее можно было поставить на палубе взамен сорванной в бурю.
   Только когда трюм опустел, сэр Фрэнсис созвал весь экипаж, чтобы все стали свидетелями вскрытия отделений, которые голландские власти сознательно покрыли самым тяжелым грузом.
   Для Голландской Вест-Индской компании это была обычная практика. Несколько сотен тонн древесины прикрывали вход в сейф, так что даже самый изобретательный и целеустремленный вор не смог бы добраться до его содержимого.
   Экипаж столпился у открытого люка, а сэр Фрэнсис и боцманы спустились вниз. Каждый нес зажженную лампу и при ее свете осмотрел печати, наложенные голландским губернатором Тринкомали на сейф.
   – Печати нетронуты! – крикнул сэр Фрэнсис, чтобы успокоить зрителей, и те ответили одобрительными криками.
   – Ломай петли! – приказал он Большому Дэниелу, и боцман охотно принялся за работу.
   Трещало дерево, скрипели медные заклепки, когда их выдирали из гнезд. Изнутри сейф был выложен листами меди, но железный лом Большого Дэниела прорвал листовой металл, и зрители довольно зашумели, когда им сообщили о содержимом.
   Монеты были зашиты в толстую парусину. Таких свертков оказалось пятнадцать. Дэниел вытащил их и положил в грузовую сеть, которую теперь можно было поднять на палубу. Далее подняли слитки золота. Они были по десять штук уложены в деревянные ящики, и на каждом ящике раскаленным железом был выжжен номер и общий вес слитков.
   Поднявшись из трюма, сэр Фрэнсис приказал все свертки с монетами, кроме двух, и все ящики с золотом отнести в свою каюту.
   – Сейчас мы разделим только эти два свертка с монетами, – сказал он. – Остальную часть своей доли получите, когда мы вернемся в добрую старую Англию.
   Он с кинжалом в руке наклонился к двум оставшимся сверткам и разрезал обшивку. На палубу полился поток серебряных монет в десять гульденов каждая, и моряки завыли, как стая голодных волков.
   – Считать нет необходимости, – сказал сэр Фрэнсис. – За нас это сделали сырные головы. – И он показал на числа на ящиках. – Пусть каждый выйдет, когда назовут его имя.
   С хохотом и непристойными шутками моряки выстроились в очередь. Каждый, услышав свое имя, выходил с шапкой в руках и получал свою долю серебряных гульденов.
   Единственным человеком на борту, не получившим своей доли добычи, оказался Хэл. Хотя он имел право на свою двухсотую часть – почти двести гульденов, – о них позаботится его отец.
   – Мальчишка с двумя сотнями гульденов в кармане, – объяснил он Хэлу. – Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за то, что я сберег для тебя эти деньги.
   Потом с деланной яростью повернулся к экипажу.
   – То, что вы разбогатели, не значит, что у меня нет для вас работы! – взревел он. – Надо перенести остальной груз на берег, чтобы мы могли вытащить корабль, накренить его, очистить днище, поставить новую мачту и вернуть на место кулеврины. Работы хватит для всех на пару месяцев.

   На кораблях сэра Фрэнсиса никому не позволяли бездельничать. Скука – самый опасный враг из всех, с кем он сталкивался. Пока одна вахта занималась разгрузкой, капитан находил занятие и для свободных от вахты моряков. Никто ни на минуту не должен забывать, что это боевой корабль и экипаж в любое мгновение должен быть готов сразиться с врагом.
   Из-за раскрытых люков и расставленных на палубе больших бочек с пряностями на корабле не оставалось места для упражнений с оружием, поэтому Большой Дэниел увел свободных от вахты людей на берег. Они построились рядами и выполняли приемы. Взмах саблей влево, удар, отход, удар направо, отход – все это повторялось, пока пот не полился ручьями, а моряки не начали хватать ртом воздух.
   – Достаточно! – сказал наконец Дэниел, но людей не освободил. – Одна-две схватки, чтобы разогреть кровь! – крикнул он и принялся расставлять людей парами, а потом, хватая борцов за загривок, швырял их друг на друга, как бойцовых петухов на арене.
   Вскоре весь берег покрылся парами дерущихся кричащих людей, голых по пояс, они толкались, сбивали друг друга с ног и катались по песку.
   Стоя за первым рядом лесных деревьев, Катинка и ее служанка с интересом наблюдали за происходящим. В нескольких шагах за ними к стволу одного из лесных гигантов прислонился Аболи.
   Хэл оказался в паре с моряком на двадцать лет старше его. Они одного роста, но его противник более крепкого сложения. Оба пытались ухватить друг друга за шею и плечи, приплясывая на месте, стараясь лишить противника равновесия или зацепить для броска через бедро.
   – Бедро. Бросай его через бедро! – шептала Катинка, глядя на Хэла. Зрелище так увлекло ее, что она, сама того не сознавая, стиснула кулаки и возбужденно колотила себя по бедрам. Щеки ее раскраснелись – и не от румян или жары.
   Катинка любила смотреть, как стравливают животных и людей. При любой возможности мужу приходилось сопровождать ее на бой быков, на петушиные бои или соревнования терьеров.
   – Когда проливается красное вино, моя дорогая малышка счастлива.
   Ван де Вельде гордился необычным пристрастием жены к кровавым забавам. Она не пропускала ни одного турнира борцов или английского кулачного боя. Но самым любимым ее зрелищем была борьба, и она знала все приемы и броски.
   Грациозные движения и техника юноши произвели на нее впечатление. Она видела, что он хорошо обучен: хотя противник был тяжелее, Хэл оказался быстрее и сильнее. Он использовал вес противника против него самого, и старшему борцу пришлось отступить, раскачиваясь, когда Хэл лишил его равновесия. При его следующей атаке Хэл не стал сопротивляться, но поддался броску соперника и упал на спину, продолжая держать его. Падая, он изогнул спину, уперся ногами в живот противника и перебросил его через себя. Пока старший боец лежал, еще, опомнившись, Хэл, перевернувшись, сел ему на спину и прижал лицом к земле. Схватив противника за волосы, он вдавил его голову в песок, и моряк обеими руками забил по земле, признавая свое поражение.
   Хэл отпустил его и с проворством кошки вскочил.
   Моряк, тяжело дыша и выплевывая песок, поднялся на колени. И вдруг бросился к Хэлу в то мгновение, когда тот начал поворачиваться. Краем глаза Хэл успел заметить нацеленный ему в голову сжатый кулак и отпрянул от удара, но промедлил. Удар пришелся ему в лицо, из носа потекла кровь. Когда кулак замер, Хэл перехватил запястье противника и завел его руку за спину. Моряк закричал, вынужденный встать на цыпочки.
   – Клянусь молоком святой Марии, тебе нравится вкус песка, мастер Джон.
   Хэл босой ногой уперся противнику в спину и снова бросил его ничком на песок.
   – Ты стал слишком умным и нахальным, мастер Хэл! – Большой Дэниел, хмурясь, подошел к нему; он говорил ворчливо, стараясь скрыть, что доволен выступлением ученика. – В следующий раз получишь противника посильнее. И не давай капитану услышать твое богохульство насчет молока Богоматери, иначе попробуешь кое-что похуже песка.
   Все еще смеясь, довольный плохо скрываемым одобрением Большого Дэниела и восторженными криками зрителей Хэл прошел к берегу лагуны, набрал в пригоршни воды и стал смывать кровь с лица.
   – Клянусь Иосифом и Марией, этому парню нравится побеждать, – улыбался за его спиной Дэниел. – Капитан Фрэнки, даже если очень постарается, его не сломает. Старый пес вырастил достойного щенка своей крови.
   – Как по-твоему, сколько ему лет? – задумчиво спросила Катинка у служанки.
   – Не знаю, – ответила Зельда. – Он еще ребенок.
   Катинка, улыбаясь, покачала головой: она вспомнила, как он нагой стоял на полубаркасе.
   – Спроси нашу черную сторожевую собаку.
   Зельда послушно повернулась к Аболи и спросила по-английски:
   – Сколько лет мальчику?
   – Достаточно для того, что ей от него нужно, – на своем родном языке ответил Аболи, одновременно изображая на лице непонимание.
   Последние два дня, охраняя эту женщину с волосами цвета солнца, он внимательно изучал ее. И заметил в глубине ее фиалковых глаз яркий, хищный блеск. Она смотрит на мужчину, как мангуст на жирного цыпленка, и невинная посадка головы противоречит распутному покачиванию бедер под слоями ярких шелков и тонких кружев.
   – Шлюха всегда шлюха, какого бы цвета ни были ее волосы и где бы она ни жила – в деревенской хижине или в губернаторском дворце.
   Глубину его голоса подчеркивали прищелкивания племенного языка.
   Зельда резко отвернулась от него.
   – Тупое животное. Ничего не понимает.
   Хэл отошел от края воды и направился к деревьям. Протянул руку к ветке, на которой висела его рубашка. Волосы его были мокры, а грудь и плечи раскраснелись от борьбы. Струйка крови все еще стекала по щеке.
   Протянув руку к рубашке, он поднял голову. И встретился взглядом с фиалковыми глазами Катинки. До этого мгновения он не подозревал о ее присутствии. Его высокомерная хвастливость мгновенно исчезла, он сделал шаг назад, будто женщина неожиданно его ударила. Лицо Хэла пошло темно-багровыми пятнами, под которыми исчезли следы ударов противника.
   Катинка холодно посмотрела на его обнаженный торс. Хэл сложил руки на груди, словно стыдясь наготы.
   – Ты права, Зельда, – сказала Катинка, пренебрежительно качнув головой. – Просто грязный мальчишка, – добавила она по-латыни, чтобы он понял наверняка. Хэл с несчастным видом смотрел, как она подбирает юбки и в сопровождении Зельды и Аболи величественно плывет к ожидающему полубаркасу.
   Этой ночью, лежа на узкой койке на комковатом соломенном тюфяке, Хэл услышал негромкие голоса и смех в соседней каюте. Он приподнялся на локте. Потом вспомнил, как она презрительно бросила ему оскорбление. «Больше не буду о ней думать», – пообещал он себе, снова ложась на тюфяк и закрывая уши руками, чтобы заглушить ее голос. Пытаясь изгнать ее из сознания, он негромко повторял: «In Arcadia habito». Но прошло очень много времени, прежде чем усталость победила и он погрузился в глубокий сон без сновидений.

   В конце лагуны, почти в двух милях от того места, где стоял на якоре «Решительный», чистый пресный поток сливался через узкое устье с солоноватой морской водой. Две шлюпки прошли в устье ручья, вспугнув стаи водяных птиц.
   Птицы – двадцать разновидностей уток и гусей, не похожих на тех, что живут на севере, – с криками поднялись в воздух. Были и другие породы, с клювами необычной формы и непропорционально длинными ногами, а также цапли, белые цапли, и кроншнепы, более крупные и яркие, чем их европейские родственники. Небо потемнело, и люди на минуту прекратили грести, изумленно глядя на такое их множество.
   – Это земля чудес, – сказал сэр Фрэнсис, глядя на окружающую дикую местность. – Мы видели только малую ее часть. Какие еще чудеса, которых не видел еще ни один человек, таятся за этим порогом, в глубине материка?
   Слова отца разожгли воображение Хэла, и ему представились драконы и чудовища, нарисованные на картах, которые он изучал.
   – Поднять якорь! – приказал отец, и все снова взялись за весла. Они с сыном были одни в передней лодке. Сэр Фрэнсис мощно работал правым веслом, ни в чем не уступая Хэлу. Между ними стояли пустые бочки; для всех целью их плавания в глубину лагуны было возобновление запасов пресной воды. Но истинная причина, однако, лежала на дне лодки у ног сэра Фрэнсиса. Ночью Большой Дэниел и Аболи перенесли свертки с монетами и ящики с золотыми слитками из капитанской каюты и спрятали их под брезентом в шлюпке. На носу стояли также пять бочонков с порохом и оружие, захваченное на галеоне вместе с сокровищами: сабли, пистоли, мушкеты и кожаные мешки со свинцовыми пулями.
   Следом во второй лодке двигались Нед Тайлер, Большой Дэниел, Аболи и еще три человека, которым сэр Фрэнсис доверял больше других. В их лодке тоже было множество пустых бочек.
   Когда вошли достаточно глубоко в устье ручья, сэр Фрэнсис перестал грести, наклонился через борт, зачерпнул воду и попробовал.
   – Чистая и пресная.
   Он крикнул Неду Тайлеру:
   – Начинайте заполнять здесь. Мы с Хэлом проплывем выше по течению.
   Нед направил лодку к берегу, и в это мгновение тишину нарушил дикий гулкий лай, эхом отразившийся от стен ущелья. Все подняли головы.
   – Что это за твари? – спросил Нед. – Люди? Или какие-то волосатые гномы?
   Он смотрел на ряды человекоподобных фигур на краю ущелья над ними, и в голосе его звучал суеверный страх.
   – Обезьяны! – крикнул сэр Фрэнсис, прекращая грести. – Как те, что на Варварском берегу.
   Аболи рассмеялся, потом, закинув голову, очень точно повторил вызов огромного самца, который вел стаю. Большинство более молодых животных при этом крике подпрыгнули и кинулись врассыпную.
   Но огромный самец принял вызов. Он стоял на четвереньках на краю пропасти, раскрыв пасть и демонстрируя ряды крепких зубов. Приободренные этим зрелищем, некоторые животные помоложе вернулись и начали бросать вниз мелкие камни и ветки. Людям приходилось нагибаться и уворачиваться от этих снарядов.
   – Отгоните их выстрелом, – приказал сэр Фрэнсис. – Иначе это долгая история.
   Дэниел достал свой мушкет и раздул горящий конец фитиля, поднеся ложе к плечу. По ущелью пронесся грохот, и все рассмеялись, видя, как стая бабуинов в панике бросилась наутек. Пуля отбила кусок камня от края ущелья, и молодые обезьяны от неожиданности прыгали назад. Матери хватали детенышей, подвешивали под животом и карабкались по крутым склонам, и даже храбрый самец-вожак забыл о достоинстве и присоединился к бегущим. Через несколько секунд вершина утеса опустела, и галдеж пришедших в ужас обезьян постепенно стих.
   Аболи прыгнул за борт, погрузившись в воду по пояс, и вытащил лодку на берег, а Нед и Дэниел тем временем вытаскивали из бочек затычки. В первой лодке сэр Фрэнсис и Хэл взялись за весла и гребли вверх по течению. Через полмили река резко сузилась, а утесы по обе стороны стали круче. Сэр Фрэнсис остановился, осматриваясь, потом подвел лодку под нависший утес и привязал к сухому стволу, торчавшему из расселины в скале. Оставив Хэла в лодке, он перепрыгнул на узкий карниз у основания утеса и начал подниматься по нему вверх. Хэл следил за ним с гордостью: в его глазах отец был уже стариком, он давно перевалил за почтенный возраст сорока лет, однако взбирался на кручу проворно и ловко. В пятидесяти футах над рекой он добрался до невидимой снизу площадки и сделал по ней несколько шагов. Потом наклонился, осматривая узкое ущелье в крутой стене утеса, вход в которое был заложен плотно спрессованными камнями. Он довольно улыбнулся, видя, что камни расположены точно так же, как он оставил их много месяцев назад. Он осторожно извлек их и отложил в сторону, сделав настолько широкое отверстие, чтобы проползти через него внутрь.
   В пещере было темно, но сэр Фрэнсис распрямился, протянул вверх руку и нащупал на полке над головой, где и оставил их, кремень и огниво. Зажег свечу, которую принес с собой, и осмотрел пещеру.
   С его последнего посещения ничего не изменилось. У задней стены пять ящиков. Это добыча с «Хеерлике Нахт», в основном плитки серебра и сто тысяч гульденов в монетах, предназначавшиеся для выплаты жалованья голландскому гарнизону в Батавии. У входа груда снаряжения, и сэр Фрэнсис немедля принялся за него. Ему потребовалось почти полчаса, чтобы установить тяжелую деревянную балку как опору у входа в пещеру, и спустить с нее вниз, к привязанной внизу лодке, тали.
   – Крепко привяжи первый ящик! – крикнул он Хэлу.
   Хэл привязал, и отец втащил ящик наверх; лебедки при этом напряженно скрипели. Ящик исчез; несколько минут спустя снова свесилась веревка, и Хэл сумел поймать ее. Он привязал следующий ящик.
   Больше часа понадобилось, чтобы поднять все слитки и свертки с монетами и сложить их в глубине пещеры. Потом они занялись бочонками с порохом и связками оружия. Последним подняли маленький ящик, в который сэр Фрэнсис уложил компас и алидаду, свиток карт, захваченных на «Стандвастигейд», кремень и огниво, набор хирургических инструментов в парусиновом мешке и другое оборудование, которое для человека, оказавшегося в дикой, неисследованной местности, может означать разницу между жизнью и смертью.
   – Поднимайся, Хэл, – крикнул наконец вниз сэр Фрэнсис, и Хэл с проворством и легкостью молодого бабуина взлетел наверх.
   Когда Хэл поднялся, отец уютно сидел на карнизе, свесив ноги; во рту у него была глиняная трубка, в руке кисет с табаком.
   – Помоги мне, парень. – Концом трубки он указал на вертикальную щель в стене утеса. – Заложи ее снова.
   Хэл полчаса укладывал камни, закрывая вход в пещеру, чтобы ее никто не мог заметить. Конечно, маловероятно, чтобы кто-нибудь обнаружил это хранилище в пустынном ущелье, но они с отцом знали, что бабуины вернутся. Они такие же любопытные и проказливые, как люди.
   Когда Хэл закончил и приготовился спускаться, отец положил руку ему на плечо.
   – Торопиться некуда. Они еще не заполнили бочки.
   Они молча сидели на карнизе, и сэр Фрэнсис курил трубку. Потом спросил сквозь облако голубого дыма:
   – Что я здесь сделал?
   – Спрятал нашу долю сокровищ.
   – Не только нашу, но и Короны, и всех людей на борту, – поправил сэр Фрэнсис. – Но почему я это сделал?
   – Золото и серебро – искушение даже для честного человека, – ответил Хэл. Отец вбил ему это в голову многократными повторениями.
   – Неужели я не могу доверять собственному экипажу?
   – Если никому не доверяться, никто тебя не разочарует, – повторил урок Хэл.
   – Ты веришь в это? – Сэр Фрэнсис повернулся и посмотрел сыну в лицо, и Хэл заколебался. – Ты веришь Аболи?
   – Да, ему верю, – признался Хэл неохотно, словно в грехе.
   – Аболи хороший человек, лучше просто не бывает. Но ты видел, что я даже его не привел сюда. – Отец помолчал, потом спросил: – А мне ты веришь, парень?
   – Конечно.
   – Почему? Ведь я всего лишь человек, а тебе велено никому не доверять.
   – Потому что ты мой отец и я люблю тебя.
   Глаза сэра Фрэнсиса затуманились, и он сделал такое движение, будто хотел погладить Хэла по щеке. Но вместо этого вздохнул, опустил руку и посмотрел на реку внизу. Хэл ожидал, что отец осудит его ответ, но тот молчал. Немного погодя сэр Фрэнсис задал новый вопрос:
   – А остальное добро, которое я спрятал здесь? Порох, оружие, карты и все прочее. Зачем я поместил его сюда?
   – Чтобы обезопасить себя от неожиданностей в будущем, – уверенно ответил Хэл: он уже много раз слышал этот ответ. – У хитрой лисы много выходов из норы.
   Сэр Фрэнсис кивнул.
   – Все мы, участники войны, постоянно рискуем. Однажды эти ящики могут спасти нам жизнь.
   Отец снова замолчал и набил трубку последней щепотью табака. Потом негромко сказал:
   – Если бог милосерден, наступит время – возможно, уже очень скоро, – когда война с Голландией закончится. Тогда мы вернемся сюда, заберем добычу и поплывем в Плимут. Моя давняя мечта – купить поместье Гейнсбери, которое тянется вдоль Хай-Уэлда… – Он замолчал, словно опасаясь искушать судьбу мечтаниями. – Если со мной что-то случится, ты должен знать и помнить, где я спрятал нашу добычу. Это мое наследство тебе.
   – С тобой ничего не случится! – взволнованно воскликнул Хэл. Это была скорее мольба, а не убеждение. Он не мог представить себе существование без этого могучего центра.
   – Бессмертных людей не бывает, – негромко сказал сэр Фрэнсис. – Бог всем нам посылает смерть. – На этот раз он позволил себе на мгновение прикоснуться рукой к плечу Хэла. – Пошли, парень. Нам еще нужно до темноты наполнить водой бочки.

   Шлюпки неслышно плыли вдоль края темнеющей лагуны. Аболи занял место сэра Фрэнсиса на банке, и теперь отец Хэла сидел на корме, закутавшись от вечерней прохлады в шерстяной плащ. Лицо у него было серьезное и отчужденное. Сидя лицом к корме и работая длинными веслами, Хэл мог незаметно разглядывать отца.
   Разговор у входа в пещеру вызвал у него смутные опасения за будущее.
   Он вспомнил, что после прихода в лагуну отец начертил свой гороскоп. Он видел в его каюте карту зодиака, заполненную непонятными знаками и записями. Возможно, этим объясняются его отчужденность и задумчивость. Как сказал Аболи, звезды его дети, и он знает их тайны.
   Неожиданно отец поднял голову и понюхал прохладный вечерний воздух. Выражение его лица изменилось, он внимательно разглядывал край леса. Никаким мрачным мыслям не поглотить его настолько, чтобы он перестал следить за окружением.
   – Аболи, подведи нас к берегу.
   Они повернули свою лодку к узкому пляжу, вторая последовала за ними. После того как все выпрыгнули на песок и привязали лодки, сэр Фрэнсис негромко распорядился:
   – Приготовьте оружие. Идите за мной, но тихо.
   Он повел их в лес, уверенно пробрался через подлесок и неожиданно оказался на хорошо протоптанной тропе. Оглянувшись, чтобы убедиться, что они идут следом, он торопливо зашагал по тропе.
   Непонятное поведение отца удивляло Хэла, пока он не почувствовал запах древесного дыма и не заметил впервые голубоватую дымку над вершинами густого леса. Должно быть, она и насторожила отца.
   Неожиданно сэр Фрэнсис вышел на небольшую поляну в лесу и остановился. Четверо находившихся здесь его пока не заметили. Двое лежали как трупы на поле битвы: один еще сжимал в онемевших пальцах прямоугольную коричневую бутылку ручного дутья, второй храпел, пуская слюну из угла рта.
   Вторая пара была целиком поглощена грудой серебряных монет и кубиками из слоновой кости. Один из сидящих схватил кости и загремел ими, прежде чем выбросить на плотную землю.
   – Мать моя хавронья! – проворчал он. – Сегодня мне не везет!
   – Не следует так неучтиво говорить о той, что дала тебе жизнь, – негромко сказал сэр Фрэнсис. – Но остальное сказанное тобой правда. Сегодня тебе не везет.
   С ужасом, не веря своим глазам, они смотрели на капитана, но не пытались сопротивляться или бежать, когда Дэниел и Аболи поставили их на ноги и привязали веревкой за шею, как это делают работорговцы.
   Сэр Фрэнсис прошел на край поляны и осмотрел перегонный куб. В черном железном котле варилась мешанина из старых сухарей и различной шелухи, самогон тек по изогнутой медной трубке, украденной из корабельных запасов. Сэр Фрэнсис перевернул котел, и спирт вспыхнул бесцветным пламенем на жаровне, на которой стоял куб. Под деревом с желтой корой лежал ряд заполненных бутылок, заткнутых листьями. Он брал их одну за другой и разбивал о ствол. Жидкость из разбитых бутылок испарялась, и от ядовитых испарений начинали слезиться глаза. Тем временем Дэниел и Нед пинками разбудили спящих и поволокли через поляну, чтобы связать, как и первых.
   – Дадим им день проспаться, мастер Нед. Завтра в начале полуденной вахты пусть экипаж соберется, чтобы быть свидетелем наказания. – Сэр Фрэнсис взглянул на Большого Дэниела. – Надеюсь, вы умеете заставить свою плеть свистеть, мастер Дэниел.
   – Капитан, сжальтесь, мы не хотели навредить – только малость развлечься.
   Они пытались подползти к капитану, но Аболи потащил их назад, как собак на привязи.
   – Я не буду упрекать вас за ваше развлечение, если вы не будете упрекать меня за мое, – сказал сэр Фрэнсис.

   Плотник сколотил на полуюте четыре треножника, и пьяниц и игроков привязали к ним за руки и за ноги. Большой Дэниел прошел вдоль ряда и сорвал рубашки от шеи до пояса, так что обнажились спины. Провинившиеся беспомощно висели на своих узах, как связанные свиньи в базарной повозке.
   – Весь экипаж знает, что я не потерплю пьянства и азартных игр, которые прокляты в глазах Господа, – обратился сэр Фрэнсис к экипажу, стоявшему рядами на палубе. – Каждый на борту знает, каково наказание. Пятьдесят прикосновений языка «кошки». – Он посмотрел в лица морякам. Пятьдесят ударов плетью могут на всю жизнь искалечить человека. Сто ударов – смертный приговор, и смерть эта ужасна. – Они заслужили эти пятьдесят ударов, все до единого. Но я помню, что эти глупцы храбро сражались на этой самой палубе, когда мы захватывали судно. Нам еще предстоят нелегкие схватки, а от увечных нет пользы, когда дымятся кулеврины и сверкают сабли.
   Он продолжал наблюдать за лицами, видя, как ужас на них смешивается с облегчением от сознания, что не они привязаны к треножникам. В отличие от многих капитанов каперов, среди которых были и рыцари Ордена, сэр Фрэнсис без радости подвергал моряков наказаниям. Но и не уклонялся от необходимого. Он командует экипажем из суровых и непокорных людей, которых сам отобрал за свирепость; любое проявление мягкости эти люди примут за слабость.
   – Я человек милосердный, – сказал он, и кто-то из собравшихся хихикнул. Сэр Фрэнсис замолчал и посмотрел на нарушителя. Когда тот повесил голову и заерзал, капитан спокойно продолжил: – Но эти мошенники испытывают мое милосердие, а оно не беспредельно.
   Он повернулся к Большому Дэниелу, стоявшему у первого треножника. Дэниел был гол по пояс, на его руках и плечах бугрились мышцы. Длинные седеющие волосы он перевязал полоской ткани, а из мозолистого кулака на палубу, как волосы Медузы, свисали концы плети.
   – Пятнадцать каждому, мастер Дэниел, – приказал сэр Фрэнсис, – да хорошенько оглаживайте свою «кошку» между ударами.
   Если Дэниел после каждого удара не будет пальцами разделять концы плети, те склеятся, и плеть превратится в тяжелое орудие, способное рассекать плоть, как сабля. Даже пятнадцать ударов такой плетью срывают со спины человека мясо до самого позвоночника.
   – Есть пятнадцать, капитан, – ответил Дэниел и, расправляя плеть, чтобы разделить концы, подошел к первой жертве. Человек повернул голову, глядя на него; на его лице был написан ужас.
   Дэниел высоко занес руку, так что плеть свесилась ему на плечо, и с поразительным для столь мощного человека изяществом взмахнул ею. Плеть свистнула, как ветер в ветвях высокого дерева, и с громким хлопком опустилась на обнаженную кожу.
   – Один! – хором выкрикнули моряки, а жертва испустила пронзительный, полный боли крик. Плеть оставила на спине причудливый узор; вдоль каждой красной линии шли алые точки: в этих местах узлы плети разорвали кожу. Словно прикосновение ядовитой португальской медузы.
   Дэниел развел концы плети, и пальцы его левой руки покраснели от крови.
   – Два! – продолжали считать зрители, и человек снова закричал и забился в своих путах; пальцы его ног плясали от боли на досках палубы.
   – Остановить наказание! – приказал сэр Фрэнсис, услышав негромкий шум у трапа, ведущего к каютам на корме. Дэниел послушно опустил плеть и ждал, а сэр Фрэнсис направился к трапу.
   Сначала появилась шляпа губернатора Ван де Вельде, за ней последовало его жирное раскрасневшееся лицо. Он стоял, щурясь на солнце, вытирая щеки шелковым платком, и осматривался. Лицо его выразило живейший интерес, когда он увидел висящих на треножниках людей.
   – Ja! Goed! Значит, мы не опоздали, – довольно сказал он. За ним показалась Катинка, она шла легким изящным шагом, высоко поднимая юбки, так что видны были атласные туфельки, вышитые жемчугом.
   – Доброе утро, минхеер! – с легким поклоном поздоровался сэр Фрэнсис. – Мы наказываем провинившихся. Зрелище слишком грубое для деликатных чувств вашей супруги.
   – Послушайте, капитан, – со смехом ответила Катинка, – я не ребенок. Сами подумайте, на вашем корабле не хватает развлечений, и если я умру от скуки, вы не получите выкуп.
   Она легко дотронулась веером до руки сэра Фрэнсиса, но тот отшатнулся от этого прикосновения и снова обратился к ее мужу.
   – Минхеер, я считаю, что вам нужно проводить жену в ее каюту.
   Катинка встала между ними, словно не слыша, и подозвала Зельду.
   – Поставь мой стул здесь в тени. – Она аккуратно расправила юбки, села и кокетливо сказала сэру Фрэнсису: – Я буду сидеть так тихо, что вы забудете обо мне.
   Сэр Фрэнсис сердито посмотрел на губернатора, но тот в знак беспомощности театрально развел руками.
   – Вы знаете, каково это, минхеер, когда красивая женщина чего-то хочет.
   Он встал за Катинкой и покровительственно и снисходительно положил руки ей на плечи.
   – Я не несу ответственности, если это зрелище оскорбит чувствительность вашей супруги, – мрачно предупредил сэр Фрэнсис, испытывая облегчение по крайней мере от того, что его люди не поняли сказанного: разговор шел на голландском, и они не знают, что капитан вынужден был уступить пленникам.
   – Думаю, вам не о чем беспокоиться. У моей жены крепкий желудок, – сказал Ван де Вельде. Во время деловой поездки по Канди и Тринкомали его жена ни разу не пропустила казней, которые регулярно совершались на плацу в крепости. В зависимости от тяжести преступления жертв сжигали на костре, душили гарротой или обезглавливали. Даже в те дни, когда она страдала от тропической лихорадки и в соответствии с распоряжениями врача должна была оставаться в постели, Катинка всегда заставляла принести себя в носилках на излюбленное место и наблюдала за казнью.
   – В таком случае под вашу ответственность, минхеер. – Сэр Фрэнсис коротко кивнул и снова повернулся к Дэниелу. – Продолжайте наказание, мастер Дэниел, – приказал он.
   Дэниел отвел плеть далеко за плечо, и многоцветные татуировки, украшавшие его мощные бицепсы, зажили своей жизнью.
   Плеть запела и опустилась.
   – Три! – крикнул экипаж.
   Катинка напряглась и слегка наклонилась вперед на своем стуле.
   – Четыре!
   Она вздрогнула от хлопка плети и последовавшего полного боли крика. Лицо ее медленно побледнело, став цвета воска.
   – Пять!
   Тонкие алые змеи извивались на спине жертвы, кровь испятнала низ платья. Катинка прикрыла глаза длинными ресницами, чтобы скрыть их блеск.
   – Шесть!
   Катинка почувствовала, как на нее, словно капля теплого тропического дождя, упала капелька алой жидкости. Она оторвала взгляд от дергающегося, стонущего тела и посмотрела на свою руку.
   На ее указательный палец, сорвавшись с плети, упала капля крови. На белой коже она сверкала, как рубин в оправе. Катинка прикрыла каплю рукой и огляделась, не видел ли кто. Но никто не мог оторваться от страшного зрелища. Никто не видел, как на нее капнула кровь. И никто сейчас не смотрел на нее.
   Она, словно в невольном жесте отчаяния, поднесла руку к губам. Мелькнул розовый кончик языка, слизывая каплю с пальца.
   Катинка наслаждалась металлическим соленым вкусом крови. Этот вкус напомнил ей сперму любовника, и она ощутила сладострастную влагу меж ног, так что, когда сжала их, они склеились, скользкие, как совокупляющиеся угри.

   Пока «Решительный» будет лежать на боку, его днище – очищаться от наростов, а древесина осматриваться в поисках вредителей, понадобится временное жилье на берегу.
   Сэр Фрэнсис поручил Хэлу руководить строительством поселка, где было бы удобно заложникам. Особенно внимательно Хэл отнесся к хижине, где будет жить жена губернатора; он сделал эту хижину просторной и удобной, предусмотрев возможность побыть в одиночестве и не опасаться нападения диких зверей. Под его присмотром весь поселок окружили изгородью из колючих кустарников.
   Когда в первый день пришлось из-за темноты прекратить работу, Хэл спустился на пляж и погрузился в теплую солоноватую воду. Потом принялся натирать тело влажным песком, пока не начала гореть кожа. Но избыть впечатление от утреннего наказания никак не мог. И только когда над водой поплыли из корабельного камбуза запахи разогретых сухарей, настроение Хэла изменилось, он оделся и побежал, чтобы успеть на полубаркас, отваливающий от берега.
   Пока он был на берегу, отец записал для него на грифельной доске несколько навигационных задач. Хэл сунул доску под мышку, прихватил кружку слабого пива, миску рыбной похлебки, взял в зубы горячий сухарь и побежал в свою каюту – единственное место на корабле, где он мог сосредоточиться над задачами.
   Неожиданно он поднял голову: в соседней каюте лилась вода. В камбузе он заметил на печи ведро со свежей речной водой и рассмеялся, когда кок пожаловался, что такую хорошую воду нагревают и тратят на мытье. Теперь Хэл понял, для кого грели воду. Он слышал гортанный голос Зельды, бранившей Оливера, слугу его отца. Оливер язвительно ответил:
   – Я ни слова не понял, грязная старая сука. Но если ты недовольна, наполняй эту проклятую ванну сама.
   Хэл улыбнулся про себя – забавляясь и предвкушая, задул лампу и наклонился убрать деревянную затычку из своего глазка. Он увидел, что каюту наполняют облака пара, который туманил зеркало, так что обзор у Хэла был ограничен. Когда Хэл прижался глазом к отверстию, Зельда выталкивала Оливера из каюты.
   – Ладно, ладно, старая шлюха, – говорил Оливер, вытаскивая пустые ведра. – У тебя нет ничего такого, что заставило бы меня хоть на минуту задержаться.
   Когда Оливер ушел, Зельда прошла в главную каюту и заговорила с хозяйкой. Минутой позже она пропустила в дверь Катинку. Катинка остановилась у ванны, над которой курился пар, и коснулась пальцем воды. Резко вскрикнула и отдернула руку. Зельда с извинениями подбежала и добавила холодной воды из ведра, стоявшего рядом с ванной. Катинка снова проверила температуру. На этот раз она довольно кивнула и села на стул. Зельда встала за ней, обеими руками приподняла великолепный каскад сверкающих волос, закрепила его на голове и заколола, как сноп спелой пшеницы.
   Катинка наклонилась вперед и кончиками пальцев протерла на затуманенной поверхности зеркала небольшое окошко. И принялась рассматривать свое отражение в этом кружке. Высунула язык, проверяя, нет ли на нем белой пленки. Язык походил на розовый лепесток. Затем она широко раскрыла глаза и всмотрелась в их глубину, касаясь кончиками пальцев кожи под ними.
   – Смотри, какие ужасные морщины! – воскликнула она.
   Зельда категорически отвергла эти слова:
   – Нет ни единой!
   – Не хочу стареть и становиться уродливой.
   На лице Катинки появилось трагическое выражение.
   – Тогда вам лучше умереть прямо сейчас! – ответила Зельда. – Это единственный способ избежать старости.
   – Какие ужасные вещи ты говоришь. Ты так жестока со мной, – пожаловалась Катинка.
   Хэл не понимал, о чем они говорят, но ее голос тронул его до глубины души.
   – Послушайте, – уговаривала Зельда. – Вы сами знаете, что раскрасавица.
   – Правда, Зельда? Ты на самом деле так считаешь?
   – Да. И вы тоже. – Зельда подняла ее на ноги. – Но если сейчас не выкупаетесь, будете вонючая раскрасавица.
   Она расстегнула платье хозяйки, встала за ней, сняла платье через голову, и Катинка осталась перед зеркалом нагая. Невольный возглас Хэла заглушила переборка и легкие поскрипывания корабельного корпуса.
   От стройной шеи до тонких лодыжек тело Катинки образовало поразительно красивую чистую линию. Ягодицы выступали двумя симметричными полушариями, как два страусиных яйца, которые Хэл видел на рынке в Занзибаре. Под коленями были детские, уязвимые ямочки.
   Отражение Катинки в зеркале было неотчетливым, и она на нем не задержалась. Отвернулась от зеркала и встала лицом к Хэлу. Он увидел ее груди. Большие для таких узких хрупких плеч. Каждая заполнила бы его горсть, но они не абсолютно круглые, как он думал.
   Он смотрел на них, пока у него не начали слезиться глаза и не пришлось моргнуть. Тогда он опустил взгляд, скользнул по очаровательному животу к завиткам волос между бедрами. В свете лампы они блестели чистым золотом.
   Катинка долго, дольше, чем он смел надеяться, стояла так, глядя в ванну, пока Зельда из бутылочки наливала туда и размешивала рукой ароматное масло. Катинка продолжала стоять, перенеся тяжесть тела на одну ногу, так что ее стан соблазнительно изогнулся; на ее лице появилась легкая улыбка; Катинка медленно сжала один сосок большим и указательным пальцами. На мгновение Хэлу показалось, что она смотрит прямо на него, и он начал виновато отодвигаться от глазка.
   Но потом понял, что это иллюзия: Катинка перевела взгляд на толстую маленькую розовую ягоду, что торчала из ее пальцев.
   Она медленно разминала сосок, и на глазах у изумленного Хэла тот начал менять цвет и форму. Сосок разбух, затвердел и потемнел. Хэл ничего подобного и представить себе не мог: это маленькое чудо должно было вызвать у него преклонение, но вместо этого словно когтями терзало его промежность.
   Зельда подняла голову от ванны и, увидев, что делает хозяйка, резко ей выговорила. Катинка рассмеялась и показала язык, но отняла руку и ступила в ванну. Со вздохом наслаждения она опустилась в горячую ароматную воду, так что над краем виднелись только ее золотые волосы.
   Зельда хлопотала над ней, натирала мылом фланелевую тряпочку, потом принялась мыть хозяйку, бормоча похвалы и хихикая в ответ на реплики Катинки. Неожиданно она откинулась и сказала что-то Катинке; та встала, и мыльная вода каскадом полилась с ее тела. Теперь она стояла спиной к Хэлу, ее ягодицы порозовели от горячей воды. Она послушно поворачивалась, позволяя Зельде по очереди натирать мылом ее длинные ноги.
   Наконец Зельда распрямилась и вышла из каюты. Как только она исчезла, Катинка, по-прежнему стоя в ванне, посмотрела в зеркало. И Хэлу снова показалось, что она смотрит прямо ему в глаза. Но это длилось всего мгновение; Катинка медленно и сладострастно наклонилась. Ее ягодицы при этом изменили форму. Катинка заложила руки за спину.
   Она взяла ягодицы этими маленькими белыми руками и медленно развела их в стороны. На этот раз, увидев открывшуюся его взгляду глубокую щель, Хэл не смог сдержать возглас.
   В каюту вернулась Зельда с грудой полотенец. Катинка распрямилась, и зачарованное ущелье исчезло, его тайны вновь скрылись от глаз Хэла. Катинка вышла из ванны, и Зельда набросила ей на плечи полотенце, свисавшее до лодыжек. Распустила волосы хозяйки и расчесала их, потом сплела в длинный толстый золотой канат. Встала за Катинкой и подняла платье, чтобы надеть через голову хозяйки, но Катинка покачала головой и отдала какой-то категорический приказ. Зельда возразила, но Катинка настаивала, и служанка повесила платье на спинку стула и с явным недовольством вышла из каюты.
   Как только она вышла, Катинка уронила полотенце на пол и, снова нагая, подошла к двери и закрыла ее на засов. Потом повернулась и исчезла из поля зрения Хэла.
   Он видел в зеркале неясные движения, но не мог понять, что она делает, но вдруг к его испугу и изумлению ее розовые губы по ту сторону оказались в дюйме от отверстия, и она злобно прошипела:
   – Грязный маленький пират!
   Она говорила по-латыни, и он отшатнулся, словно на него выплеснули котелок кипятка.
   Даже в смятении он почувствовал себя оскорбленным и, не задумываясь, ответил:
   – Я не пират. У моего отца каперское свидетельство.
   – Не смей возражать.
   Она то и дело переходила с латыни на датский или английский. Но ее голос звучал резко, как бич.
   И снова он стесненно ответил:
   – Я не хотел вас оскорбить.
   – Когда мой благородный муж узнает, что ты подглядывал за мной, он пойдет к твоему отцу-пирату, и тебя высекут на треножнике, как секли сегодня утром.
   – Я не подглядывал…
   – Лжец! – Она не дала ему закончить. – Грязный лживый пират.
   На миг у него перехватило дыхание от потока оскорблений.
   – Я только хотел…
   Ее ярость вспыхнула снова.
   – Я знаю, что ты хотел. Ты хотел посмотреть на мою катти … – он знал, что по-голландски это кошечка, – а потом взять свой кук в руки и ласкать его.
   – Нет! – почти закричал Хэл. Откуда она знает его позорную тайну? Он был в ужасе.
   – Тише! Зельда услышит, – снова зашептала она. – Если тебя поймают, тебя ждет плеть.
   – Пожалуйста, – шептал он в ответ. – Я не хотел ничего плохого. Простите меня. Я не хотел.
   – Тогда покажи мне. Докажи свою невиновность. Покажи мне твой кок.
   – Не могу.
   Его голос дрожал от стыда.
   – Встань. Прижми его к отверстию, чтобы я увидела, лжешь ли ты.
   – Нет. Не заставляйте меня это делать.
   – Быстрей… или я закричу и позову мужа.
   Он медленно встал. Глазок был точно на уровне его измученных болью гениталий.
   – Теперь покажи. Раскрой брюки, – приказывал ее голос.
   Медленно, стыдясь и робея, он поднял парусину; не успел он это сделать, как его пенис выпрыгнул наружу, словно распрямившаяся упругая ветвь. Он знал, что Катинка потеряла дар речи от отвращения, увидев такое. Через минуту напряженного молчания, самую долгую минуту в жизни, он начал опускать парусину.
   Она немедленно остановила его дрожащим (он решил, что от отвращения) голосом, так что он с трудом понимал ее ломаную английскую речь.
   – Нет. Не прикрывай срам. Эта твоя штука выдает тебя. Ты по-прежнему утверждаешь, что невиновен?
   – Нет, – жалобно признался он.
   – Тогда тебя следует наказать, – сказала она. – Придется рассказать твоему отцу.
   – Пожалуйста, не надо, – взмолился он. – Отец убьет меня собственными руками.
   – Хорошо. Я накажу тебя сама. Приблизь твой кок.
   Он послушно придвинулся.
   – Ближе, чтобы я могла дотянуться. Еще ближе.
   Он почувствовал, как пенис коснулся грубой древесины, окружавшей глазок, а потом к кончику пениса притронулись поразительно прохладные пальцы. Он попытался отшатнуться, но она сжала сильней и резко приказала:
   – Не двигайся!
   Катинка наклонилась к переборке и протащила его член сквозь отверстие, к свету лампы. Он так разбух, что едва входил в отверстие.
   – Нет, не убирай, – сказала она по-прежнему строго и сердито, плотнее беря член в руку. Хэл послушно расслабился и поддался настойчивым прикосновениям ее пальцев, позволяя ей полностью протянуть член сквозь отверстие.
   Катинка зачарованно смотрела на него. Она не думала, что у мальчика таких лет он будет таким огромным. Разбухшая головка стала пурпурной, как зрелая слива. Катинка отвернула крайнюю плоть, нависавшую, как монашеский капюшон, и отодвинула ее как можно дальше. Головка еще больше выросла; казалось, она вот-вот разорвется; Катинка чувствовала, как стержень дергается в ее руках.
   Она повторила движение – вначале медленно вперед, потом назад – и услышала за стеной его стон. Странно, но она почти забыла о мальчишке. То, что она держала в руках, обладало собственной жизнью, собственным существованием.
   – Вот твое наказание, грязный бесстыдный мальчишка.
   Она слышала, как он ногтями скребет дерево, а сама продолжала двигаться по всей длине члена, как будто работала челноком на ткацком станке.
   Это произошло раньше, чем она ожидала. Горячая липкая жидкость ударила ей в чувствительные груди; напор был мощный и поразил ее, но она не отодвинулась.
   Немного погодя она сказала:
   – Не думай, что я забыла, как ты поступил со мной. Твое наказание только началось. Ты понял?
   – Да.
   Голос его звучал хрипло и неровно.
   – Ты должен проделать тайное отверстие в этой стене. – Она мягко постучала по стене костяшками пальцев. – Ты должен отодвигать панель, чтобы приходить ко мне, тогда я накажу тебя еще строже. Ты понял?
   – Да, – выдохнул он.
   – Отверстие нужно будет скрыть. Никто не должен о нем знать.

   – По моим наблюдениям, – говорил сэр Фрэнсис Хэлу, – грязь и болезни проявляют странное тяготение друг к другу. Не знаю почему, но это так.
   Он отвечал на осторожный вопрос сына, почему необходимо проводить трудное и тягостное окуривание корабля. Теперь, когда груз был снят и почти весь экипаж очутился на берегу, сэр Фрэнсис вознамерился избавить корпус корабля от вредителей. Казалось, каждая щель в нем кишела вшами, а в трюмах было полно крыс. Повсюду валялись их испражнения, а Нед Тайлер докладывал, что в нескольких бочках с водой нашли разбухшие крысиные тушки.
   С первого дня прихода в лагуну особая команда пережигала дерево, выщелачивала пепел, чтобы добыть щелок, а сэр Фрэнсис отправил Аболи в лес с заданием найти травы, с помощью которых племя Аболи избавлялось от паразитов в хижинах. И теперь группа моряков ждала на палубе, вооруженная ведрами с едким веществом.
   – Нужно выскрести каждую щель и каждое соединение в корпусе, но будьте осторожны, – предупреждал моряков сэр Фрэнсис. – Щелок может сжечь кожу на руках…
   Он неожиданно замолчал. Все на борту повернули головы к входу в лагуну, на берегу все прервали свои занятия и замерли, прислушиваясь.
   – Это сигнал тревоги от наблюдателей на утесах, капитан, – крикнул Нед Тайлер и показал туда: над укреплениями, охранявшими вход в лагуну, повис белый дымок. У всех на глазах на вершину импровизированного флагштока взлетел черный шар и развернулся в вымпел с раздвоенным хвостом. Это был сигнал общей тревоги, и означать он мог только одно: появился незнакомый корабль.
   – Все наверх, мастер Дэниел! – резко приказал сэр Фрэнсис. – Отрыть ящики с оружием и раздать его экипажу. Я отправляюсь ко входу. Четыре гребца в лодку, остальным занять боевые позиции на берегу.
   Хотя лицо его оставалось бесстрастным, сэр Фрэнсис был в ярости оттого, что позволил застать себя врасплох, когда мачта снята и все орудия на берегу. Он повернулся к Неду Тайлеру:
   – Перевезите пленных на берег и поместите под строжайшую охрану, подальше от пляжа. Узнав, что появился чужой корабль, они могут попытаться привлечь внимание.
   Подбежал Оливер с плащом сэра Фрэнсиса на руке. Пока он расправлял плащ на плечах хозяина, капитан отдавал приказы. Потом повернулся и направился к трапу, у которого его ждала шлюпка. Хэл поджидал отца там, где тот не сможет его не заметить и не взять с собой.
   – Хорошо! – выпалил сэр Фрэнсис. – Пойдешь со мной. Мне могут понадобиться твои глаза.
   Хэл раньше отца спустился по тросу и отчалил в то мгновение, когда отец ступил на борт.
   – Гребите что есть мочи! – велел сэр Фрэнсис гребцам, и лодка полетела по лагуне. Сэр Фрэнсис спрыгнул за борт и побрел к берегу вброд; вода заливалась за отвороты его высоких сапог. Хэлу пришлось бежать по слоновьей тропе, чтобы догнать отца.
   Он оказался на выходящей на океан вершине в трехстах футах над лагуной. Хотя на высоте ударил ветер и поверхность океана покрылась волнами, острое зрение Хэла позволило ему увидеть точки, держащиеся поверх волн, прежде чем их указал наблюдатель.
   Сэр Фрэнсис посмотрел в подзорную трубу.
   – Что скажешь о нем? – спросил он у Хэла.
   – Я вижу два корабля, – ответил Хэл.
   – А я – только один. Нет, подожди! Ты прав. Есть еще один, чуть восточнее. Это фрегат, как ты думаешь?
   – Три мачты. – Хэл заслонил глаза. – И все оснащены парусами. Да, я бы сказал, что это фрегат. Второй корабль слишком далеко. Не могу определить, что это за судно. – Хэлу не хотелось признаваться в этом, и он напрягал зрение, пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь детали. – Оба корабля прямо против нас.
   – Если они направляются к мысу Доброй Надежды, то очень скоро должны миновать нас, – задумчиво произнес сэр Фрэнсис, не опуская подзорную трубу. Все тревожно ждали.
   – Возможно, это корабли Голландской Вест-Индской компании, идущие на запад, – выразил свою надежду Хэл.
   – Тогда почему они так близко подошли к наветренному берегу? – спросил сэр Фрэнсис. – Нет, похоже, они направляются прямо к входу. – Он захлопнул трубу. – Пошли. – Они бегом спустились к берегу, где их ждала шлюпка. – Мастер Дэниел, гребите к батарее на противоположном берегу. Примете команду над ней. Не открывайте огонь, пока не начну я.
   Они посмотрели, как шлюпка пересекла пролив и люди Дэниела втащили ее в узкую бухточку, так что ее не стало видно. Потом сэр Фрэнсис прошел вдоль ряда орудий на утесе и отдал несколько коротких приказов. Моряки стояли у кулеврин с горящими фитилями в руках.
   – По моей команде стрелять по первому кораблю. Один залп из всех орудий. Цельтесь в ватерлинию. Потом зарядите шрапнелью и спустите их паруса. Они не захотят маневрировать в узком проливе с половиной парусов.
   Он вскочил на бруствер укрепления и посмотрел на море через узкий вход в пролив, но приближающиеся корабли еще были скрыты утесами.
   Внезапно из-за западного края скалы показался корабль, идущий на всех парусах. Он находился всего в двух милях от берега и на глазах у оцепеневших от ужаса моряков изменил курс, убрал часть парусов и направился прямо в пролив.
   – Их пушечные порты открыты, значит, они настроены драться, – мрачно сказал сэр Фрэнсис, спрыгивая с бруствера. – И мы дадим им бой, парни.
   – Нет, отец! – воскликнул Хэл. – Я знаю этот корабль.
   – Кто…
   Сэр Фрэнсис не успел задать вопрос. На грот-мачте корабля развернулся длинный вымпел. Алый и снежно-белый, он извивался и хлопал на ветру.
   – Крест Ордена, – сказал Хэл. – «Морейская чайка». Это лорд Камбре, отец.
   – Клянусь Господом, это так. Как рыжебородый мясник узнал, что мы здесь?
   За кормой «Морейской чайки» появился и второй корабль. Он тоже убрал часть парусов и изменил курс, следуя за Канюком, который уже входил в пролив.
   – Я знаю и этот корабль, – крикнул Хэл; его голос относил ветер. – Смотрите! Я даже узнаю фигуру у него на бушприте. Это «Богиня». Не знаю в этом океане другого корабля с обнаженной Венерой на бушприте.
   – Да, это капитан Ричард Лестер, – согласился сэр Фрэнсис. – Теперь я испытываю облегчение. Он хороший человек, хотя, видит Бог, я никому из них не стал бы доверять.
   Проплывая мимо утесов, на которых стояли орудия, Канюк, должно быть, заметил яркий плащ сэра Фрэнсиса на фоне замшелых скал, потому что приветственно приспустил флаг.
   Сэр Фрэнсис в ответ приподнял шляпу, но сквозь зубы сказал:
   – Я бы с радостью приветствовал тебя залпом шрапнели, шотландский ублюдок. Почуял запах добычи? Пришел просить или красть? Но как ты узнал?
   – Отец! – снова крикнул Хэл. – Посмотри возле снасти у шпангоута. Я узнал этого улыбающегося мерзавца. Вот откуда они узнали. Он привел их.
   Сэр Фрэнсис повернул трубу.
   – Сэм Боуэлз. Кажется, даже акулы не способны переварить такую падаль. Зря мы не позволили экипажу расправиться с ним, пока была такая возможность.
   «Чайка» прошла мимо них, постепенно убирая паруса по мере углубления в лагуну. «Богиня» следовала за ней на благоразумном удалении. На ее мачте тоже был крест Ордена вместе с крестом Святого Георгия и британским флагом. Ричард Лестер тоже рыцарь Ордена. Они видели его маленькую фигурку на полуюте; он подошел к поручню и что-то крикнул, но голос заглушил ветер.
   – У тебя странное общество, Ричард.
   Хотя валлиец не мог его услышать, сэр Фрэнсис в ответ помахал шляпой. Лестер был с ним, когда они захватили «Хеерлике Нахт», и они по-дружески разделили добычу. Сэр Фрэнсис считал капитана Лестера своим другом. Все эти месяцы скучной блокады мыса Игольный он должен был быть с ними, с сэром Фрэнсисом и Канюком. Однако он не явился к месту встречи, в Порт-Луис на острове Маврикий. Подождав с месяц его прибытия, сэр Фрэнсис вынужден был уступить требованиям Канюка, и они отплыли вдвоем.
   – Что ж, придется состроить приятную мину лица и встречать незваных гостей, – сказал сэр Фрэнсис Хэлу и пошел вниз, туда, где уже ждала шлюпка, приведенная Дэниелом с противоположного берега пролива.
   Когда они вернулись в лагуну, два новых корабля уже стояли на якоре, «Морейская чайка» всего в полукабельтове за кормой «Решительного». Сэр Фрэнсис приказал Дэниелу грести прямо к «Богине». Когда они с Хэлом поднялись на борт, у трапа их встретил Ричард Лестер.
   – Клянусь адским пламенем, Фрэнки! Я слышал, что ты взял у голландцев большой приз. И теперь сам вижу его на якоре. – Ричард пожал ему руку. Он не так высок и широк в плечах, как сэр Фрэнсис, но пожатие у него крепкое. Он принюхался большим красным носом и продолжал с певучим кельтским акцентом: – Это пахнет пряностями, верно? Проклинаю себя за то, что не нашел вас в Порт-Луисе.
   – Но где ты был, Ричард? Я тридцать два дня ждал твоего прихода.
   – Как ни печально, попал в ураган южнее Мартиники. У меня снесло мачты, а корабль отогнало к побережью острова Святого Лаврентия.
   – Это, должно быть, тот же шторм, что повредил голландца. – Сэр Фрэнсис показал на галеон. – Когда мы его захватили, он шел с временной мачтой. А как ты встретился с Канюком?
   – Как только «Богиня» была готова к плаванию, я решил поискать тебя у мыса Игольный на случай, если ты еще там. И встретил его. А он привел меня сюда.
   – Что ж, рад видеть тебя, старый друг. Но скажи, нет ли вестей из дома?
   Это всегда первый вопрос, который задают, встречаясь здесь, за Линией. Они могут ходить к далеким берегам не нанесенных на карты морей, но сердце их всегда стремится домой. Уже почти год сэр Фрэнсис не получал никаких известий из Англии.
   На лице Ричарда Лестера появилось серьезное выражение.
   – Через пять дней после выхода из Порт-Луиса я встретился с «Песней ветра», одним из фрегатов ее величества. Он шестьдесят дней назад вышел из Плимута и направлялся к Коромандельскому берегу.
   – Так каковы же новости? – нетерпеливо переспросил сэр Фрэнсис.
   – Бог свидетель, хороших нет. Говорят, всю Англию поразила чума; мужчины, женщины и дети умирали тысячами и десятками тысяч, так что их не успевали хоронить, и разлагающиеся трупы лежали на улицах городов.
   – Чума! – Сэр Фрэнсис в ужасе перекрестился. – Кара Господня.
   – Потом, пока чума еще свирепствовала в городах и деревнях, Лондон был уничтожен большим пожаром. Говорят, не уцелел ни один дом.
   Сэр Фрэнсис в отчаянии смотрел на него.
   – Лондон сгорел? Не может быть! А король? Он в безопасности? Может, голландцы подожгли Лондон? Расскажи еще!
   – Да, Черный Парень невредим. И в пожаре на этот раз виноваты не голландцы. Пожар начался в пекарне на Пэддинг-лейн и продолжался без перерывов три дня. Дотла сгорел собор Святого Павла, и ратуша, и Королевская биржа, сто церквей и бог весть сколько еще домов. Говорят, ущерб больше десяти миллионов фунтов.
   – Десять миллионов! – Сэр Фрэнсис смотрел на него в ужасе. – Богатейший монарх мира не может собрать столько. Да весь годовой доход Короны, Ричард, меньше одного миллиона! Король и нация могут стать нищими.
   Ричард Лестер мрачно покачал головой.
   – Есть и другие дурные новости. Голландцы сильно побили нас. Этот дьявол де Рюйтер прошел прямо в Медуэй и Темзу. Мы потеряли шестнадцать кораблей, и он захватил «Короля Карла» на якоре в Гринвиче и увел в Амстердам.
   – Флагманский корабль, гордость нашего флота! Разве может Англия пережить такое поражение сразу за чумой и пожаром?
   Лестер снова покачал головой.
   – Говорят, король просит мира у голландцев. Может быть, в эту минуту война уже кончена. Она могла кончиться несколько месяцев назад.
   – Будем молиться, чтобы это было не так. – Сэр Фрэнсис посмотрел через лагуну на «Решительный». – Я захватил этот приз всего три недели назад. Если война закончилась, мое свидетельство потеряло силу. И этот захват могут счесть пиратством.
   – Таковы причуды войны, Фрэнки. Ты не знал о заключении мира. И никто, кроме голландцев, не обвинит тебя в этом. – Ричард Лестер своим пламенеющим носом указал на «Морейскую чайку». – Похоже, милорд Камбре недоволен тем, что не участвует в нашей встрече. Смотри, он идет к нам.
   Канюк как раз спустил шлюпку. Она двинулась по проливу к ним, и сам Камбре стоял на ее корме. Шлюпка ударилась о борт «Богини», и Канюк быстро поднялся по веревочной лестнице.
   – Фрэнки! – приветствовал он сэра Фрэнсиса. – С самого нашего расставания я ежедневно молился о тебе. – Он широким шагом шел по палубе, и плед его развевался. – И мои молитвы были услышаны. Отличный галеон, и как я слышал, с полным грузом пряностей и серебра.
   – Тебе следовало подождать день-два, прежде чем покинуть свою позицию. Тогда у тебя была бы доля в добыче.
   Канюк в изумлении развел руками:
   – Мой дорогой Фрэнки, о чем ты? Я не покидал свою позицию. Сделал короткий крюк на восток, чтобы убедиться, что голландец не пытается проскользнуть, отойдя дальше в море. И как можно скорее вернулся. Но тебя уже не было.
   – Позволь напомнить твои собственные слова: «У меня мало воды и начисто иссякло терпение. С меня и моих храбрых спутников шестидесяти пяти дней вполне довольно».
   – Мои слова, Фрэнки? – Канюк покачал головой. – Должно быть, тебя подвел слух. Или ветер. Ты ослышался.
   Сэр Фрэнсис рассмеялся.
   – Тратишь свой талант величайшего шотландского лгуна впустую. Никого ты не удивишь. Мы с Ричардом оба хорошо тебя знаем.
   – Фрэнки, надеюсь, это не значит, что ты хочешь лишить меня справедливой доли добычи? – Всем своим видом Канюк давал понять, что не верит собственным ушам и опечален. – Я согласен, я не участвовал в захвате и потому не рассчитываю на половину. Дай мне треть, и я не стану спорить.
   – Придержите коней, сэр. – Сэр Фрэнсис небрежно положил руку на рукоять сабли. – Ты получишь от меня только запах специй.
   Канюк, к его великому изумлению, развеселился и гулко рассмеялся.
   – Фрэнки, мой добрый старый боевой друг! Приходи сегодня вечером ко мне на корабль поужинать, и за добрым хайлендским виски мы обсудим посвящение твоего парня в рыцари Ордена.
   – Значит, тебя привело ко мне посвящение Хэла? А не серебро и пряности?
   – Я знаю, как много этот парень значит для тебя, Фрэнки, да и для всех нас. Ты можешь им гордиться. Мы все хотим, чтобы он стал рыцарем Ордена. Ты сам часто говорил об этом. Разве не так?
   Сэр Фрэнсис взглянул на сына и еле заметно кивнул.
   – А коли так, вот тебе возможность, которой может не быть еще долгие годы. Здесь нас трое рыцарей-навигаторов. Самое малое число, какое требуется для посвящения в неофиты первой ступени. Где еще за Линией ты найдешь трех рыцарей, чтобы образовать ложу?
   – Как вы предусмотрительны и заботливы, сэр. И, конечно, это не имеет никакого отношения к моей добыче и твоим требованиям минуту назад? – иронично спросил сэр Фрэнсис.
   – Довольно об этом. Ты честный человек, Фрэнки. Суровый, но честный. Ты ведь не стал бы обманывать брата-рыцаря?
* * *
   Задолго до полуночных склянок сэр Фрэнсис вернулся с «Морейской чайки», где ужинал с Камбре. Придя к себе в каюту, он послал Оливера за Хэлом.
   – В ближайшее воскресенье. Через три дня. В лесу, – сказал он сыну. – Обо всем договорились. На восходе луны, сразу после двух склянок второй полувахты, мы образуем ложу.
   – Но как же Канюк? – возразил Хэл. – Ты его не любишь и не веришь ему. Он предаст нас.
   – И все же Камбре прав. Возможно, до возвращения в Англию мы так и не сможем собрать трех рыцарей. Я должен воспользоваться возможностью ввести тебя в Орден. Господь свидетель: второго такого шанса может не быть.
   – Но на берегу мы окажемся в его руках, – предостерег Хэл. – И он может этим воспользоваться.
   Сэр Фрэнсис отрицательно покачал головой.
   – Не бойся, мы никогда не окажемся в руках Канюка.
   Он встал и подошел к своему матросскому сундуку.
   – Я готовился к дню твоего посвящения. – Он поднял крышку. – Вот твой костюм. – Со свертком в руках сэр Фрэнсис пересек каюту и положил его на койку. – Надень. Надо убедиться, что он тебе впору. – И чуть громче позвал: – Оливер!
   Вошел слуга с игольником в руке.
   Хэл сбросил старую поношенную парусиновую куртку и парусиновую же юбочку и с помощью Оливера принялся облачаться в церемониальный костюм Ордена. Он никогда и не мечтал о столь великолепном наряде.
   Чулки из белого шелка, брюки и камзол из синего атласа, рукава расшиты золотом. Туфли из черной лакированной кожи, такой же, как на поясе, с тяжелыми серебряными пряжками. Оливер расчесал его густые волосы и надел ему на голову офицерскую рыцарскую шляпу. Ее украшали лучшие страусовые перья, которые он купил на рынке в Занзибаре.
   Когда Хэл оделся, Оливер критически осмотрел его, склонив голову набок.
   – Тесновато в груди, сэр Фрэнсис. Мастер Хэл с каждым днем раздается в плечах. Но это можно быстро поправить.
   Сэр Фрэнсис кивнул и снова порылся в сундуке. Сердце Хэла дрогнуло, когда он увидел в руках отца сложенный плащ, символ рыцарства, к которому он так стремился. Сэр Фрэнсис подошел к нему и набросил плащ на плечи, затем застегнул на горле серебряный зажим. Белые полы плаща свисали до колен, плечи украсил алый крест.
   Сэр Фрэнсис отступил и внимательно осмотрел Хэла.
   – Не хватает одного, – сказал он и вернулся к сундуку. Он достал оттуда шпагу, но не обычную. Хэл хорошо ее знал. Это было семейное наследие Кортни, его величие вызывало у Хэла благоговение. Отец подошел к нему со шпагой в руках, повторяя историю и происхождение оружия.
   – Эта шпага принадлежала Чарльзу Кортни, твоему прадеду. Восемьдесят лет назад сам сэр Фрэнсис Дрейк наградил его этой шпагой за участие в захвате и разграблении порта Ранчерия на испанском побережье Карибского моря. Эту шпагу отдал Дрейку испанский губернатор дон Франсиско Мансо.
   Он показал Хэлу ножны, выложенные золотом и серебром. На ножнах были изображены короны; многочисленные дельфины и морские духи собрались вокруг сидящего на троне Нептуна. Сэр Фрэнсис повернул оружие и протянул его Хэлу вперед рукоятью. Ее украшала большая сапфировая звезда. Хэл вытащил клинок и сразу понял, что это не просто украшение какого-нибудь испанского щеголя. Тончайшая толедская сталь с инкрустацией золотом. Он согнул его пальцами и восхитился упругостью и закалкой.
   – Осторожней, – предупредил отец. – Этим клинком можно бриться.
   Хэл вернул шпагу в ножны, и отец вдел ее в петлю кожаного пояса, потом отошел и критически взглянул на сына.
   – Как ты думаешь? – спросил он Оливера.
   – Только плечи. – Оливер провел пальцами по атласу камзола. – Вся эта борьба и фехтование изменили его фигуру. Придется распороть швы.
   – Тогда отправляйся к нему в каюту и займись этим.
   Сэр Фрэнсис отпустил их обоих, сел за стол и раскрыл книгу в кожаном переплете.
   Хэл задержался у выхода.
   – Спасибо, отец. Эта шпага…
   Он коснулся украшенной сапфиром рукояти, но не смог найти слов. Сэр Фрэнсис, не поднимая головы, хмыкнул, окунул перо и принялся писать на пергаментной странице. Хэл еще немного задержался, но отец раздраженно взглянул на него. Хэл попятился и неслышно закрыл дверь. Когда он зашагал по коридору, открылась противоположная дверь, и оттуда вышла жена губернатора. Она шла так быстро в развевающихся шелках, что едва не налетела на юношу.
   Хэл отскочил и сорвал головы шляпу с плюмажем.
   – Прошу прощения, мадам.
   Катинка остановилась и посмотрела на него. Она медленно разглядывала его от сверкающих новых пряжек на обуви вверх. А когда дошла до глаз, заглянула в них и холодно, негромко сказала:
   – Пиратский щенок, одетый, как благородный джентльмен. – Потом наклонилась к нему, так что едва не коснулась губами лица, и прошептала: – Я проверила стену. Прохода нет. Ты не выполнил мое задание.
   – Обязанности удерживали меня на берегу. У меня не было возможности.
   Он с трудом подыскивал латинские слова.
   – Позаботься об этом нынче же вечером, – приказала она и прошла мимо. Аромат ее остался, бархатный камзол показался слишком жарким и тесным. Хэл чувствовал, как по его груди течет пот.
   Хэлу казалось, что Оливер полвечера возится с его камзолом. Он дважды распарывал швы на плечах и сшивал снова, прежде чем остался доволен, и Хэл сгорал от нетерпения.
   Когда он вышел, прихватив с собой новый костюм, Хэл, едва дождавшись этого, тотчас закрыл дверь на засов и склонился к переборке. Он обнаружил, что панель крепится к дубовой раме деревянными шпунтами, утопленными заподлицо с рамой.
   Острием кортика он принялся по одному извлекать шпунты из гнезд. Работа шла медленно, и он не смел шуметь. Удар или скрежет разнесется по всему кораблю.
   Уже почти рассвело, когда он вынул последний шпунт и, пользуясь кортиком как рычагом, смог отодвинуть панель. Она подалась внезапно, с резким скрежетом дерева о дубовую раму; этот скрежет разнесся по всему корпусу и, конечно, наверняка разбудил отца и губернатора.
   Затаив дыхание, Хэл ждал, когда на его голову обрушится страшное наказание, но минуты шли, и вскоре он снова смог дышать спокойно.
   Он осторожно просунул голову и плечи в треугольное отверстие. Туалетная каюта Катинки была погружена в темноту, но от запаха ее духов у него участилось дыхание. Он внимательно прислушался, но ничего не услышал из соседней большой каюты. Потом с палубы до него донесся слабый удар колокола, и он в отчаянии понял, что скоро рассвет и через полчаса начинается его вахта.
   Вытащив голову из отверстия, он вернул панель на место и закрепил деревянными шпунтами, но так, чтобы их можно было вытащить в несколько секунд.

   – Ты позволишь людям Канюка высадиться на берег? – почтительно спросил Хэл. – Прости, отец, но ты ему слишком доверяешь.
   – Разве я в силах помешать ему спровоцировать столкновение? – вопросом на вопрос ответил сэр Фрэнсис. – Он говорит, что ему нужны вода и дрова, а эта земля и даже лагуна нам не принадлежат. Как я могу ему запретить?
   Хэл мог бы спорить и дальше, но отец взглядом заставил его замолчать и повернулся, чтобы приветствовать лорда Камбре. Шлюпка врезалась в песок берега, и Канюк выскочил из нее на сушу. Его ноги, не прикрытые пледом, поросли курчавым рыжим волосом, густым, как у медведя.
   – Все божьи благословения тебе в это прекрасное утро, Фрэнки, – крикнул он, идя к ним. Его глаза под нависшими густыми бровями непрерывно перемещались, как рыбешка в воде.
   – Он все замечает, – прошептал Хэл. – Он пришел разузнать, где мы спрятали пряности.
   – Мы не можем спрятать пряности. Их целая гора, – ответил сэр Фрэнсис. – Но можем затруднить для него воровство. – И он мрачно улыбнулся приближающемуся Камбре. – Надеюсь, вы в добром здравии и вчерашнее виски не беспокоило вас ночью, сэр.
   – Это эликсир жизни, Фрэнки. Кровь в моих жилах. – Его глаза (он разглядывал лагерь на краю леса) налились кровью. – Мне нужно заполнить водой бочки. Здесь поблизости должна быть хорошая пресная вода.
   – Милей выше по лагуне. Там с холмов течет ручей.
   – Много рыбы. – Канюк показал на ряды стоек на столбах, вкопанных в песок; на стойках висели разрезанные пополам рыбины, коптясь на медленном огне из сырой древесины. – Велю своим парням тоже наловить. А как насчет мяса? Есть в лесу олени или дикий скот?
   – Есть слоны и стадо диких быков. Но они свирепы, и даже мушкетная пуля в ребра не может их свалить. Однако как только корпус будет очищен, я намерен послать в глубину суши охотничью партию – на поиски более легкой добычи.
   Было ясно, что Камбре спрашивал, желая выиграть время: он даже не слушал ответы. Когда его рыщущие глаза блеснули, Хэл проследил за его взглядом. Канюк обнаружил в ста ярдах под деревьями ряд крытых листвой навесов, под которыми стояли огромные бочки с пряностями.
   – Значит, ты собирается вытащить корпус на берег и накренить. – Камбре отвернулся от бочек с пряностями и кивком указал на «Решительный». – Мудро. Если нужна помощь, у меня есть три первоклассных плотника.
   – Ты очень любезен, – ответил сэр Фрэнсис. – Возможно, я обращусь к тебе.
   – Все, что угодно, чтобы помочь брату-рыцарю. Я знаю, ты сделал бы то же самое для меня. – Канюк дружески похлопал его по плечу. – Ну, пока мои люди заполняют бочки, мы можем поискать подходящее место для ложи. Юный Хэл будет гордиться. Для него это очень важный день.
   Сэр Фрэнсис взглянул на сына.
   – Аболи ждет тебя.
   Он кивнул туда, где чуть дальше по берегу терпеливо стоял рослый чернокожий.
   Хэл посмотрел, как отец уходит с Камбре по лесной тропе. Потом подбежал к Аболи.
   – Я наконец готов. Пошли.
   Аболи сразу двинулся быстрым шагом к голове лагуны. Хэл побежал за ним.
   – У тебя нет палок?
   – Вырежем в лесу. – Аболи похлопал по рукояти топора, чье стальное лезвие лежало у него на плече, и отвернул от берега. Он увел Хэла примерно на милю в глубину леса, к самым густым зарослям. – Я отметил эти деревья. Мое племя называет их квети. Из них мы делаем метательные копья.
   Едва они углубились в заросли, как раздался треск веток, взрывом взвились листья, и от них убежало какое-то крупное животное. Они мельком увидели мохнатую черную шкуру и большие рога.
   – Ньяти, – сказал Аболи. – Дикий буйвол.
   – Мы должны на него поохотиться. – Хэл снял с плеча мушкет и потянулся в сумку за кремнем и огнивом, чтобы зажечь фитиль. – Такое чудовище – мясо для всего экипажа.
   Аболи улыбнулся и покачал головой.
   – Он первый станет на тебя охотиться. В лесу нет более свирепого зверя, даже лев ему уступает. Он посмеется над пулями из твоего мушкета, распарывая тебе живот могучими копьями, которые носит на голове. – Он снял топор с плеча. – Оставь старого ньяти в покое, мы найдем для экипажа другое мясо.
   Аболи подрубил основание одного из побегов квети и десятком ударов обнажил толстый корень. Еще несколько ударов – и он извлек его из земли вместе с частью стебля.
   – Мое племя называет такую дубину ивиза, – сказал он Хэлу, работая, – и сегодня я покажу тебе, как ею пользоваться. – Он искусными ударами обрубил часть стебля и снял с него кору. Затем обработал корень, который превратился в твердый шар, похожий на голову булавы. Закончив, Аболи взвесил дубину в руке, проверяя ее уравновешенность и прочность. Потом отложил в сторону и принялся за поиски другой. – Нам нужно каждому по две.
   Хэл присел на корточки и наблюдал, как летят из-под топора щепки.
   – Сколько лет тебе было, когда тебя захватили работорговцы, Аболи? – спросил он, и ловкие черные руки замерли.
   Тень пробежала по черному лицу, но, прежде чем ответить, Аболи снова взялся за работу:
   – Не знаю. Я был очень маленький.
   – Ты помнишь это, Аболи?
   – Помню, что они пришли ночью, люди в белых одеждах с длинными мушкетами. Это было очень давно, но я помню огни в темноте, когда они окружили нашу деревню.
   – А где жило твое племя?
   – Далеко на севере. На берегу большой реки. Мой отец был вождем, но его вытащили из хижины и убили, как животное. Убили всех наших воинов, пощадили только маленьких детей и женщин. Нас связали цепями в длинные ряды, шея к шее, и заставили много дней идти на восход, к берегу моря. – Аболи неожиданно распрямился и подобрал готовые дубины. – Мы болтаем, как старухи, а должны охотиться.
   И он пошел обратно той же дорогой. Дойдя до лагуны, Аболи оглянулся на Хэла.
   – Оставь здесь мушкет и мешок с порохом. В воде они бесполезны.
   Пока Хэл прятал оружие в подлеске, Аболи выбрал две самые длинные и крепкие ивизы. Когда Хэл вернулся, он протянул ему дубины.
   – Следи за мной. Делай, как я, – приказал он, разделся и вошел в мелкую воду лагуны. Хэл, обнаженный, последовал за ним, и они прошли в самые густые заросли тростника.
   Погрузившись по пояс, Аболи остановился и подтащил к голове стебли длинных растений и принялся сплетать их, чтобы укрыться под ними. Потом погрузился в воду, так что выступала только голова. Хэл остановился неподалеку от него и быстро сплел себе такую же тростниковую шапку. До него доносились голоса моряков с «Чайки», набиравших воду из ручья в бочки, а потом скрип весел, когда они возвращались в лагуну с полными бочками.
   – Хорошо, – негромко сказал Аболи. – Теперь будь готов, Гандвейн! Они поднимут для нас птицу.
   Неожиданно раздалось громкое хлопанье крыльев, и небо заполнила огромная стая птиц. Стая уток, очень похожих на английскую крякву, только с ярко-желтым клювом, полетела низким клином туда, где прятали Хэл и Аболи.
   – Подлетают, – шепотом предупредил Аболи. Хэл напрягся, запрокинув лицо и следя за старым самцом, который вел стаю. Его крылья, словно лезвия ножей, резкими быстрыми ударами рассекали воздух.
   – Пора! – крикнул Аболи, вставая во весь рост. Правую руку с зажатой в кулаке дубиной он уже занес над головой. Он бросил дубину; та, вращаясь, взвилась в воздух, и утки в панике разлетелись.
   Аболи предвидел это, и его вращающаяся дубина угодила вожаку в грудь и мгновенно убила. Теряя перья, птица упала комком крыльев и лап, но не успела она коснуться воды, как Аболи метнул вторую дубину. Она попала в молодую птицу, переломив вытянутую шею; птица упала рядом с телом вожака.
   Хэл в быстрой последовательности метнул свои дубины, но обе пролетели выше цели, и стая разлетелась над тростниками.
   – Скоро научишься, оба раза чуть не попал, – подбодрил его Аболи, когда Хэл с плеском отправился вначале за убитыми птицами, потом за дубинами. Обе птицы плыли по воде перед ними и через несколько минут приманили новую стаю, которая снизилась почти до самых тростников, прежде чем Хэл метнул дубины.
   – Хороший бросок, Гандвейн! – рассмеялся Аболи, а Хэл пошел за еще двумя мертвыми птицами. – Ты был еще ближе к цели. Скоро даже, пожалуй, и собьешь птичку.
   Несмотря на это пророчество, Хэл добыл свою первую птицу лишь в середине утра. Но и ей он только сломал крыло, и ему пришлось проплыть чуть ли не пол-лагуны, прежде чем он смог свернуть ей шею. В середине дня птицы перестали прилетать; теперь они сидели на воде, где достать их было невозможно.
   – Хватит! – закончил охоту Аболи и собрал добычу. С дерева на краю воды он срезал кору и ею связал птиц. Связки оказались такими тяжелыми, что, когда негр с мальчиком пошли назад по берегу, даже широкие плечи Аболи согнулись под этим грузом. А вот Хэл нес свою скромную добычу без труда.
   Когда они повернули, так что стали видны все три корабля, Аболи уронил свою ношу на песок.
   – Отдохнем здесь.
   Хэл сел рядом с ним, и какое-то время они молчали, потом Аболи спросил:
   – Зачем сюда пришел Канюк? Что говорит твой отец?
   – Канюк говорит, что пришел, чтобы создать ложу для моего посвящения.
   Аболи кивнул.
   – В моем племени молодой воин должен пройти обряд обрезания, прежде чем станет мужчиной. – Он содрогнулся и потрогал руками промежность, словно проверяя, все ли на месте. – Я рад, что мне не пришлось ложиться под нож. Но не это истинная причина, по которой Канюк пошел за нами. Он пошел за твоим отцом, как гиена идет за львом. От него несет предательством.
   – Мой отец тоже это чувствует, – негромко ответил Хэл. – Но мы в его руках, потому что на «Решительном» нет грот-мачты, а его орудия на берегу.
   Оба молча смотрели на «Морейскую чайку». Наконец Хэл тревожно шевельнулся.
   – Что это Канюк задумал?
   Шлюпка с «Чайки» подошла к тому месту, где в воду уходил якорь корабля. Они молча смотрели, как экипаж шлюпки занялся работой.
   – Их не видно с берега, и от отца скрыто, что они делают. – Хэл размышлял вслух. – Они действуют украдкой, и мне это совсем не нравится.
   Между тем на лодке закончили работу и начали грести к корпусу «Чайки». Теперь Хэл видел, что они тянут за собой трос. И возбужденно вскочил.
   – Они устанавливают на якорь пружину! – воскликнул он.
   – Пружину? – Аболи посмотрел на него. – А зачем?
   – Несколько поворотов кабестана, и Канюк сможет развернуть корабль в любую сторону.
   Аболи стоял с серьезным выражением.
   – Он сможет направить свои пушки на наш беспомощный корабль или обстрелять поселок на берегу шрапнелью, – сказал он. – Надо быстрей предупредить капитана.
   – Нет, Аболи, торопиться не следует. Канюк не должен знать, что мы видели его хитрость.

   Сэр Фрэнсис внимательно выслушал рассказ сына, а когда тот умолк, задумчиво погладил подбородок. Потом подошел к поручню и небрежно поднес к глазу подзорную трубу. Медленно поворачиваясь, он разглядывал лагуну, не задержавшись на корабле Канюка, так что никто не мог бы заподозрить его во внезапном интересе к «Чайке». Закрыв трубу, он пошел туда, где ждал Хэл. В его взгляде было уважение.
   – Молодчина, мой мальчик. Канюк с его обычными подлостями. Ты прав. Я был на берегу и не мог видеть, как он устанавливает пружину. И никогда бы этого не заметил.
   – Ты прикажешь ему убрать ее, отец?
   Сэр Фрэнсис улыбнулся и покачал головой.
   – Лучше пусть не знает, что мы догадались.
   – Но что же делать?
   – Я уже приказал нацелить кулеврины с берега на «Чайку». Дэниел и Нед предупредили всех…
   – Но, отец, разве мы никак не можем застать Канюка врасплох?
   Хэл в волнении решился прервать отца, но тот сразу нахмурился и резко спросил:
   – Несомненно, у тебя есть предложение, мастер Генри?
   Такое формальное обращение предупредило Хэла: отец начинает сердиться, и он сразу раскаялся.
   – Прости мне мою самонадеянность, отец. Я не хотел дерзить.
   – Приятно слышать, – ответил сэр Фрэнсис и начал поворачиваться к сыну спиной.
   – Разве мой прадед Чарльз Кортни не участвовал с Дрейком в сражении у Грейвлайнз?
   – Участвовал. – Сэр Фрэнсис оглянулся. – Но так как ответ ты знаешь и сам, вопрос кажется странным.
   – Тогда, может, сам прадед предложил Дрейку использовать брандеры против испанской Армады у Кале?
   Сэр Фрэнсис медленно повернул голову и посмотрел на сына. Он улыбнулся, потом рассмеялся и наконец громко захохотал.
   – Боже, как в тебе говорит кровь Кортни! Пошли в мою каюту, покажешь, что ты задумал.
   Сэр Фрэнсис через плечо сына смотрел, как тот рисует на грифельной доске.
   – Они не должны быть прочными: ведь им плыть недалеко, и здесь нет волнения, – почтительно объяснял Хэл.
   – Но когда выйдут, они должны быть способны идти по курсу и при этом нести достаточный запас топлива, – задумчиво сказал отец и взял у сына мел. Он провел на доске несколько линий. – Можно связать их по двое, тогда они не перевернутся и не сгорят раньше, чем достигнут цели.
   – С тех пор как мы здесь, ветер постоянно дует с юго-востока, – сказал Хэл. – И никаких признаков, что он стихнет. Надо держать их против ветра. Если разместить их на небольшом островке за проливом, когда мы их спустим, ветер сделает нашу работу.
   – Хорошо, – кивнул сэр Фрэнсис. – Сколько нам понадобится?
   Теперь он видел, какое удовольствие доставляет сыну, советуясь с ним.
   – Дрейк послал против испанцев восемь, но нам некогда готовить столько. Может, пять?
   Хэл взглянул на отца, и сэр Фрэнсис снова кивнул.
   – Да, пять – то, что нужно. Сколько людей тебе понадобится? Дэниел должен командовать кулевринами на берегу. Канюк может захлопнуть западню раньше, чем мы будем готовы. Но я пошлю тебе в помощь Неда Тайлера и плотника. И Аболи, конечно.
   Хэл со страхом взглянул на отца.
   – Ты доверишь мне строительство? – спросил он.
   – План твой, и если он не удастся, я должен иметь возможность возложить всю вину на тебя, – ответил отец с легкой улыбкой. – Бери людей, и немедленно начинайте работу. Но будь осторожен. Не облегчай Канюку положение.

   Люди Хэла топорами расчистили небольшое пространство на другой стороне заросшего густым лесом острова, на противоположной стороне пролива, где их не увидеть с «Морейской чайки». Сделав большой круг по лесу, Хэл смог незаметно для наблюдателей с корабля Канюка перевезти своих людей и материалы.
   В первый вечер они работали далеко за полночь при свете смоляных факелов. Все понимали, что нужно спешить, и, обессилев, просто легли на мягкую листву под деревьями и спали, пока не стало достаточно светло для возобновления работы.
   К полудню следующего дня все пять необычных суденышек были готовы к переправке в укрытие в роще на краю лагуны. В отлив сэр Фрэнсис прошел по тропе через лес, чтобы осмотреть работу.
   Он с сомнением кивнул.
   – Надеюсь, они плавучие, – сказал он задумчиво, медленно обходя неуклюжие сооружения. – Узнаем, когда в первый раз их отправим.
   Хэл устал и готов был сорваться.
   – Даже чтобы доставить тебе удовольствие, отец, я не могу устроить показ.
   Отец посмотрел на него, скрывая удивление. Щенок стал молодым псом и научился огрызаться, подумал он с отцовской гордостью. Он требует уважения к себе, и, по правде говоря, заслуженно.
   Вслух он сказал:
   – Ты хорошо распорядился тем временем, что было в твоем распоряжении, – и это сразу смягчило гнев Хэла. – Я пришлю свежих людей, чтобы переместить их и спрятать в роще.
* * *
   Хэл так устал, что с трудом поднялся по веревочной лестнице на борт «Решительного». Но хоть он и выполнил задание, отец не позволил ему уйти в каюту.
   – Мы стоим на якоре сразу за «Чайкой». – Он показал на темные очертания другого корабля в освещенном луной проливе. – Ты подумал, что делать, если один из твоих дьявольских кораблей минует «Чайку» и поплывет к нам? Без мачты мы не можем маневрировать.
   – Аболи уже вырезал в лесу длинные бамбуковые шесты. – Хэл не мог скрыть, что устал как собака. – С их помощью мы сможем оттолкнуть плывущий брандер и направить его к берегу. – Он повернулся и показал на берег, где среди деревьев горели огни лагеря. – А Канюка мы захватим врасплох, шестов у него не будет.
   Наконец отец был удовлетворен.
   – Теперь иди отдохни. Завтра вечером мы откроем заседание ложи – будь готов отвечать на вопросы катехизиса.

   Хэл неохотно вынырнул из пропасти сна. Несколько мгновений он не мог понять, что его разбудило. Потом услышал царапанье за стеной.
   Он мгновенно проснулся, забыв об усталости. Скатился с койки и пригнулся у панели. Царапанье стало настойчивым и требовательным. Он простучал короткий ответ и поискал в темноте затычку своего глазка. Едва он вытащил ее, в отверстие пробился луч желтого света, но тут же исчез – Катинка прижалась губами к отверстию и сердито прошептала:
   – Где ты был прошлой ночью?
   – Дела на берегу, – прошептал в ответ Хэл.
   – Не верю, – сказала она. – Ты пытаешься уйти от наказания. Ты сознательно не слушаешься меня.
   – Нет, нет, я…
   – Немедленно открой панель!
   Он ощупью нашел кортик, висевший на ремне в ногах койки, и с его помощью вытащил затычки. Легкий скрежет – и панель оказалась в его руках. Он отставил ее, и из отверстия в его каюту упал мягкий свет.
   – Иди сюда! – приказал ее голос, и он принялся протискиваться в дыру. Пришлось нелегко, но немного погодя он уже стоял на четвереньках на полу ее каюты. Хэл хотел встать, но Катинка остановила его.
   – Не поднимайся!
   Он поднял взгляд: она стояла над ним. Катинка была одета в ночную сорочку из какого-то прозрачного материала. Ее великолепные волосы свободно свисали до талии. Лампа освещала ее тело сквозь тонкую ткань, шелк не скрывал блеска кожи.
   – Бесстыдник, – сказала она. Хэл стоял перед ней, коленопреклоненный, словно перед священным изображением. – Ты пришел ко мне обнаженный. Не проявил уважения.
   – Простите! – ахнул он. В спешке повинуясь ей, он забыл о своей наготе и теперь закрыл руками свой срам. – Я не хотел проявить неуважение.
   – Нет! Не закрывайся!
   Своей рукой она отвела руки Хэла. Оба смотрели на его промежность. Его член медленно разбухал, поднимался, протянулся к ней, и крайняя плоть сама по себе оттянулась.
   – Смогу ли я прекратить эту мерзость?
   Катинка схватила его за руку, подняла и потащила за собой в роскошную каюту, где он увидел ее впервые.
   Она села на кровать и посмотрела на Хэла. Она расставила длинные стройные ноги, и шелк опустился по обе стороны. Катинка взяла в руку свои курчавые волосы и, неожиданно задохнувшись, сказала:
   – Ты должен повиноваться мне во всем, дитя темной ямы.
   Она развела бедра, притянула к себе его лицо и прижала к вершине невероятно мягкой и шелковистой горки, поросшей курчавыми волосами.
   Он почуял запах моря, запах соленой воды и водорослей, запах плывущих в глубине серебристых живых существ, теплый мягкий аромат островов, соленого прибоя, бьющего в нагретый солнцем берег. Он пил этот запах распахнувшимися ноздрями, а потом губами поискал его источник.
   Катинка заерзала по атласным покрывалам, подставляясь его рту, раздвинула бедра еще шире и наклонилась чуть вперед, раскрываясь перед ним. Схватив Хэла за волосы, она потянула его голову, направляя к крошечному тугому розовому бугорку плоти, таящемуся в глубине срамной щели. Когда он отыскал этот бугорок языком, она ахнула и задвигалась под его лицом, как будто скакала верхом на жеребце. И издавала негромкие противоречивые возгласы:
   – Прекрати! Пожалуйста, остановись! Нет! Не останавливайся! Никогда не останавливайся!
   Неожиданно Катинка оттолкнула его голову от своих напряженных бедер, откинулась на простыни и потащила Хэла за собой. Он почувствовал, как ее маленькие твердые пятки впиваются ему в спину: она обхватила его ногами, а ее ногти, как ножи, резали твердые мышцы его плеч. Но всякое ощущение боли пропало в скользком поглощающем тепле, когда он глубоко проник в нее и, чтобы заглушить крик, зажал в зубах клок ее золотых волос.

   Три рыцаря открыли заседание ложи на склоне холма над лагуной у подножия небольшого водопада, который изливался в озерцо темной воды, окруженное высокими деревьями, покрытыми мхом и лианами.
   Посреди круга из камней стоял алтарь, под ним горел огонь. Таким образом были представлены все четыре древние стихии. Луна была в первой четверти, символизируя возрождение.
   Хэл в одиночестве ждал в лесу, пока три рыцаря Ордена открывали ложу первой ступени. Затем его отец, держа в руке обнаженную саблю, показался из темноты и повел по тропе.
   Остальные два рыцаря ждали у огня в священном круге. Их сабли были обнажены, лезвия блестели в свете пламени. На каменном алтаре под бархатной тканью Хэл увидел очертания Нептуновой шпаги своего прадеда. Хэл и его отец остановились за пределами круга, и сэр Фрэнсис попросил разрешения войти в ложу.
   – Во имя Отца, Сына и Святого Духа!
   – Кто вступает в ложу Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля? – прогремел лорд Камбре, и голос его пронесся над холмами; в его волосатом кулаке блеснул обоюдоострый палаш.
   – Неофит, просящий допустить его к таинствам Храма, – ответил Хэл.
   – Входя, ты рискуешь своей вечной жизнью, – предупредил Камбре, и Хэл вступил в круг. Неожиданно воздух показался ему холодным, и он вздрогнул, хотя и склонился рядом с костром.
   – Кто выдвигает неофита? – задал Канюк второй вопрос.
   – Я.
   Сэр Фрэнсис вышел вперед, и Камбре снова повернулся к Хэлу.
   – Кто ты?
   – Генри Кортни, сын Фрэнсиса и Эдвины.
   Начался длинный ритуал вопрос-ответ; над головами медленно поворачивалось звездное колесо, огонь сторожевого костра постепенно угасал.
   Только после полуночи сэр Фрэнсис наконец снял покров с Нептуновой шпаги. Сапфир рукояти бросил голубой луч лунного света прямо в глаза Хэлу, а отец вложил рукоять шпаги ему в руку.
   – На этом клинке ты должен утвердить основы твоей веры.
   – Я верю и буду защищать эту веру всей жизнью, – начал Хэл. – Верую в единого Бога Триединого, в вечного Отца, вечного Сына и вечный Святой Дух.
   – Аминь! – хором произнесли три рыцаря-навигатора.
   – Верую в Единую церковь Англии и в божественное право ее представителя на земле Карла, короля Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, Защитника Веры.
   – Аминь!
   Когда Хэл перечислил все, во что верит, Камбре предложил ему дать рыцарскую клятву.
   – Я буду поддерживать церковь Англии. Буду противостоять врагам моего суверенного господина Карла. – Голос Хэла дрожал от искренности и убежденности. – Я отвергаю Сатану и все его деяния. Отвергаю все ложные доктрины, ереси и схизмы. Отворачиваюсь от других богов и ложных пророков.
   Я буду защищать слабых. Защищать пилигримов. Помогать беднякам и тем, кто ищет справедливости. Обнажу меч против тирана и угнетателя.
   Буду защищать святые места. Буду искать и защищать драгоценные реликвии Иисуса Христа и святых. Я никогда не перестану искать Священный Грааль, в котором содержится святая кровь.
   При этой клятве рыцари-навигаторы перекрестились, ибо Грааль стоял в центре их веры. Гранитный столп, на котором покоилась крыша их Храма.
   – Я беру на себя строжайшее повиновение. Буду подчиняться кодексу моего рыцарства. Буду воздерживаться от обжорства, пьянства и разврата. – Здесь Хэл запнулся, но быстро оправился. – И почитать моих братьев-рыцарей. А превыше всего – хранить в тайне все, что касается моей ложи.
   – И да смилуется над тобой Господь! – хором произнесли три рыцаря. Затем они выступили вперед и окружили коленопреклоненного новичка. Каждый возложил одну руку на голову Хэла, другую – на рукоять его шпаги. Их руки легли друг на друга.
   – Генри Кортни, приветствуем тебя в кругу Грааля и принимаем тебя как брата-рыцаря Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля.
   Первым заговорил со звучным валлийским акцентом Ричард Лестер; он почти пропел свое благословение:
   – Приветствую тебя в Храме. Да следуешь ты всегда строжайшему повиновению.
   Следующим говорил Камбре:
   – Приветствую тебя в Храме. Пусть воды океанов расступаются перед носом твоего корабля, а ветер будет всегда попутным.
   Потом заговорил сэр Фрэнсис, крепко держа руку на лбу Хэла:
   – Приветствую тебя в Храме. Да будешь ты всегда верен своим клятвам перед Богом и самим собой.
   Втроем рыцари-навигаторы подняли Хэла и по очереди обняли его. Усы лорда Камбре оказались жесткими и колючими, как шипы чертополоха.
* * *
   – В моем трюме – наша доля пряностей, захваченных на «Хеерлике Нахт». Этого хватит, чтобы купить замок и пять тысяч акров лучшей земли в Уэльсе, – сказал Ричард Лестер, пожимая сэру Фрэнсису руку тайным пожатием, опознавательным знаком навигаторов. – У меня молодая жена и двое сыновей, которых я не видел уже три года. Небольшой отдых в зеленом приятном уголке с теми, кого я люблю, а потом, я знаю, ветер позовет снова. Может, мы еще встретимся в далеких водах, Фрэнсис.
   – В таком случае следуй приливу своего сердца, Ричард. Благодарю тебя за дружбу и за то, что ты сделал для моего сына. – Сэр Фрэнсис ответил на рукопожатие. – Надеюсь когда-нибудь приветствовать обоих твоих мальчиков в Храме.
   Ричард направился к ожидающей его шлюпке, но поколебался и вернулся. Он положил руку на плечо сэру Фрэнсису и серьезно, негромко сказал:
   – Камбре обратился ко мне с предложением, касающимся тебя, но мне оно не понравилось, и я так и сказал ему в лицо. Осторожнее, Фрэнки, – и спи вполглаза, когда он рядом.
   – Ты добрый друг, – ответил сэр Фрэнсис.
   Он смотрел вслед Ричарду, пока тот шел к шлюпке, а потом плыл на ней к «Богине». Как только он взошел на борт, экипаж поднял якорь. Ветер наполнил паруса корабля, и он двинулся по проливу, в знак прощания приспустив вымпел. Корабль вышел из пролива и исчез в море.
   – Теперь только Канюк составляет нам компанию…
   Хэл посмотрел через пролив на «Морейскую чайку», окруженную шлюпками. Они доставляли бочки с водой, связки дров и сушеную рыбу. Все это поднимали на палубу и укладывали в трюм.
   – Подготовьтесь вытягивать корабль на берег, мистер Кортни, – ответил сэр Фрэнсис, и Хэл распрямился. Он не привык к такому обращению со стороны отца. Странно, когда с тобой обращаются как с офицером и рыцарем, а не как с юнгой. С новым статусом изменилась даже его одежда. Отец дал ему камзол из отличной тонкой мадрасской шерсти и новые молескиновые брюки; после грубой парусины, которую он носил еще вчера, эти ткани словно ласкали кожу.
   Он еще больше удивился, когда отец снизошел до объяснений.
   – Мы должны заниматься своим делом, как будто не подозреваем о предательстве. Да и «Решительный» на берегу в большей безопасности, если дойдет до сражения.
   – Понимаю, сэр. – Хэл взглянул на солнце, определяя время. – Прилив поможет, и нам удастся наклонить корабль в две склянки завтрашней утренней вахты. Мы будем готовы.
   Все утро экипаж «Чайки» вел себя так, как любой экипаж, готовящийся к выходу в море, и, хотя Дэниел и его пушкари стояли в своих укреплениях, выкопанных в песчаной почве на краю леса, у готовых открыть огонь орудий с зажженными фитилями, «Чайка» не обнаруживала никаких признаков предательского поведения.
   Незадолго до полудня лорд Камбре явился на берег и застал сэра Фрэнсиса у костра, над которым в котле кипела смола; все было готово к началу работу над корпусом «Решительного».
   – Значит, это прощание. – Он обнял сэра Фрэнсиса, закинув толстую красную руку ему за плечи. – Ричард прав. Если будем сидеть на берегу и чесать задницы, никакого приза не возьмем.
   – Значит, ты готов отплыть? – спросил сэр Фрэнсис спокойно, не выдавая своего удивления.
   – Завтра с утренним приливом я уйду. Но как мне не хочется покидать тебя, Фрэнки! Не хочешь напоследок выпить на борту «Чайки»? Я хотел бы обсудить с тобой мою долю призовых денег с «Стандвастигейд».
   – Милорд, у тебя нет доли. На этом наше обсуждение заканчивается, и я желаю тебе попутного ветра.
   Камбре гулко расхохотался.
   – Мне всегда нравилось твое чувство юмора, Фрэнки. Я знаю, ты просто хочешь облегчить мне тяжелую работу: тащить груз пряностей в Ферт-оф-Форт. – Он повернулся и курчавой головой показал на склад пряностей под лесными деревьями. – Поэтому я позволю тебе сделать это за меня. Но, надеюсь, ты справедливо подсчитаешь мою долю, сохранишь ее и отдашь, когда мы встретимся в следующий раз. Плюс обычные проценты, конечно.
   – Я тоже верю тебе, милорд.
   Сэр Фрэнсис взмахнул шляпой, проведя перьями по песку, и поклонился.
   Камбре ответил на поклон и со смехом пошел к шлюпке, которая тут же направилась к «Чайке».
   Утром заложников-голландцев перевезли на берег и разместили в новом жилище, которое построили для них Хэл со своей командой. Оно стояло далеко от берега лагуны и в стороне от лагеря экипажа.
   Теперь корабль был пуст и готов к вытягиванию на берег. Когда через утесы у входа в пролив двинулись волны прилива, экипаж под руководством Неда Тайлера и Хэла потащил корабль к берегу. К самым толстым древесным стволам привязали самые прочные канаты и лебедки. К носу и корме корабля прикрепили толстые тросы, пятьдесят человек взялись за дело, и корабль двинулся вдоль берега.
   Когда он коснулся дном белого песка, его закрепили в таком положении. С началом отлива и корабль, на котором еще стояли две мачты, принялись подтягивать к берегу. Корабль так наклонился, что мачты задели вершины деревьев. Весь правый борт обнажился вплоть до киля, и сэр Фрэнсис и Хэл вброд пошли его осматривать. И обрадовались, обнаружив, что он почти не заражен вредителями.
   Потребовалось заменить несколько досок обшивки, и работу начали немедленно. Когда стемнело, зажгли факелы – работу следовало продолжать до тех пор, пока ей не положит конец новый прилив. Когда это произошло, сэр Фрэнсис отправился ужинать в свое новое жилище, а Хэл получил приказ закрепить корпус на ночь. Факелы погасили, и Нед повел людей к запоздалому ужину.
   Хэл не был голоден. Его аппетит был совсем иного рода, но пройдет еще по меньшей мере час, прежде чем он сможет его удовлетворить. Оставшись на берегу, он принялся разглядывать «Чайку» через узкую полоску воды. Казалось, там все стихло на ночь. Шлюпки лежат на воде вдоль бортов, но ведь нужно совсем немного времени, чтобы поднять их и выйти в открытое море.
   Хэл повернулся и пошел среди деревьев. Прошел к орудиям, негромко поговорил с теми, кто был на вахте у кулеврин. Снова проверил готовность каждой, убедившись, что все они нацелены на темный корпус «Чайки», видной в звездном свете на спокойной темной воде лагуны.
   Некоторое время Хэл сидел рядом с Большим Дэниелом, свесив ноги в орудийный окоп.
   – Не волнуйтесь, мистер Генри. – Даже Дэниел совершенно естественно перешел на новую и гораздо более уважительную форму обращения. – Мы с этого рыжебородого ублюдка глаз не спустим. Можете идти ужинать.
   – Когда ты в последний раз спал, Дэниел? – спросил Хэл.
   – Обо мне не беспокойтесь. Вахта скоро сменится. Я передам ее Тимоти.
   У своей хижины Хэл застал Аболи; тот сидел у костра неслышно, как тень, и ждал его с миской жареной утки, кусками хлеба и кружкой слабого пива.
   – Я не хочу есть, Аболи, – сказал Хэл.
   – Ешь. – Аболи сунул ему в руки миску. – Тебе понадобятся силы для ночной работы.
   Хэл взял миску и попытался понять выражение лица Аболи и по нему истолковать подлинный смысл его слов. Отсветы пламени прыгали по черным, загадочным, как у языческого идола, чертам, проявляя татуировку на щеках, но глаза оставались непроницаемыми.
   Хэл кортиком разрезал тушку утки и предложил половину Аболи.
   – А какая у меня работа ночью? – небрежно спросил он.
   Аболи пожал плечами, оторвал кусок мяса и принялся жевать.
   – Ты должен быть осторожен. Смотри не поцарапайся о колючую изгородь, где ты пролезаешь каждую ночь.
   Челюсти Хэла застыли, он перестал ощущать вкус утки.
   Должно быть, Аболи обнаружил за хижиной Катинки тайный лаз, который оставил для себя Хэл.
   – Давно ты знаешь? – спросил он с набитым ртом.
   – Разве я мог не знать? – ответил вопросом Аболи. – Когда ты смотришь в том направлении, у тебя глаза как полная луна, и я слышал ночью с кормы твои крики, как рев раненого буйвола.
   Хэл был ошеломлен. Ведь он так старался быть осторожным и предусмотрительным.
   – Как ты думаешь, отец знает? – со страхом спросил он.
   – Ты все еще жив, – ответил Аболи. – Если бы знал, ты бы не был жив.
   – Ты никому не скажешь? – прошептал Хэл. – Особенно ему?
   – Особенно ему, – согласился Аболи. – Но смотри не выкопай себе могилу той лопатой, что у тебя меж ног.
   – Я люблю ее, Аболи, – прошептал Хэл. – Не могу спать из-за мыслей о ней.
   – Я слышал, как ты не спишь. Мне показалось, что ты разбудишь весь экипаж своей бессонницей.
   – Не смейся надо мной, Аболи. Я умру без нее.
   – Тогда мне придется спасти твою жизнь и отвести тебя к ней.
   – Ты пойдешь со мной?
   Это предложение ошеломило Хэла.
   – Подожду у дыры в ограде. Буду караулить. Тебе может понадобиться помощь, если муж найдет тебя на том месте, где хотел бы быть сам.
   – Жирное животное! – яростно сказал Хэл, ненавидя этого человека всем сердцем.
   – Может, и жирное. Хитрое – почти наверняка. Могущественное – несомненно. Не надо его недооценивать, Гандвейн. – Аболи встал. – Пойду первым, чтобы убедиться, что путь свободен.
   Вдвоем они неслышно зашагали в темноте и остановились у изгороди за хижинами.
   – Не надо ждать меня, Аболи, – прошептал Хэл. – Возможно, пройдет немало времени.
   – Будь иначе, ты разочаровал бы меня, – ответил Аболи на своем родном языке. – Запомни мой совет, Гандвейн, ибо он пригодится тебе во все дни твоей жизни. Страсть мужчины подобна огню в высокой сухой траве: она горяча и яростна, но быстро проходит. А женщина подобна котлу колдуна: котел должен долго стоять на огне, прежде чем можно будет произнести заклинание. Будь быстр во всех делах, только не в любви.
   Хэл вздохнул в темноте.
   – Почему женщины так отличаются от нас, Аболи?
   – Поблагодари за это своих богов и моих тоже. – Зубы Аболи блеснули в улыбке. Он подтолкнул Хэла к отверстию. – Если позовешь, я буду здесь.
   В ее хижине еще горела лампа. Сквозь щели пробивался желтый свет. Хэл прислушался у стены, но никаких голосов не услышал. Он подобрался к полуоткрытой двери. Заглянул, увидел большую, на четырех столбиках, кровать, которую его люди перетащили из каюты Катинки на «Решительном». Полог был задернут, чтобы защититься от насекомых, и Хэл не мог быть уверен, что за ними всего один человек.
   Он беззвучно вошел и подступил к кровати, а когда прикоснулся к занавеске, в ее разрезе показалась маленькая белая рука и схватила его.
   – Молчи, – прошептала Катинка. – Ни слова.
   Ее пальцы ловко пробежали по его рубашке, расстегивая и стягивая ее, потом ее ногти впились ему в грудь.
   Одновременно она прижалась губами к его рту. Раньше она никогда не целовала Хэла, и его поразили теплота и мягкость ее губ. Он хотел взять ее груди, но она перехватила его запястья и прижала к бокам, а тем временем ее язык проник к нему в рот и изогнулся там, как живой угорь, дразня его и неслыханно возбуждая.
   Затем, по-прежнему не отпуская его рук, она уложила Хэла на спину. Быстрые пальцы расстегнули его молескиновые брюки, потом в облаке шелков и кружев она оседлала его и прижала к скользкому шелку простыни. Не прибегая к помощи рук, она поерзала, нашла то, что искала, и впустила в свое тайное тепло.
   Много позже Хэл погрузился в глубокий сон, подобный смерти.
   Его разбудила настойчивая рука на его обнаженной руке, и он тревожно вздрогнул.
   – Что… – начал он, но рука зажала ему рот и заглушила следующие слова.
   – Гандвейн! Не шуми. Возьми одежду и иди за мной. Быстрее!
   Хэл скатился с кровати, стараясь не разбудить женщину, и нашел брюки там, куда она их бросила.
   Оба молчали, пока не пробрались через отверстие в изгороди. Тут они остановились, и Хэл, посмотрев на небо, по положению Южного Креста над горизонтом определил, что до рассвета еще час. Пора, когда у человека меньше всего сил. Хэл оглянулся на темную фигуру Аболи.
   – Что случилось, Аболи? – спросил он. – Зачем ты позвал меня?
   – Слушай!
   Аболи положил руку ему на плечо, и Хэл прислушался.
   И услышал – слабый и далекий, заглушенный деревьями несдержанный смех.
   – Где?…
   Хэл удивился.
   – На берегу.
   – Господни раны! – выпалил Хэл. – Что это за дьявольщина?
   Он побежал (и Аболи рядом с ним) к лагуне, спотыкаясь в темноте о неровности лесной почвы; низкие ветви царапали им лица.
   Добежав до первых хижин лагеря, они услышали впереди смех и пьяное пение.
   – Орудийные окопы! – сказал Хэл и в это мгновение увидел на фоне зарева человеческую фигуру.
   Его окликнул голос отца:
   – Кто здесь?
   – Это Хэл, отец.
   – Что случилось?
   Было ясно, что сэр Фрэнсис только что проснулся: он был в рубашке и еще не совсем пришел в себя, но в руке держал саблю.
   – Не знаю, – ответил Хэл. Впереди раздался новый взрыв пьяного смеха. – Это на берегу. Орудийные окопы.
   Не сказав больше ни слова, они втроем побежали к первой кулеврине. Здесь, на краю лагуны, лиственный покров над головой был тоньше и пропускал последние лучи луны, давая достаточно света, чтобы увидеть одного из пушкарей, нагнувшегося у ствола. Когда сэр Фрэнсис нацелился гневно пнуть его, тот упал на песок.
   И тут Хэл увидел на краю окопа небольшой бочонок. Другой пушкарь, не подозревая об их появлении, стоял перед ним на четвереньках и, как собака, лакал жидкость, капающую из отверстия. Хэл ощутил в ночном воздухе тяжелый сахарный запах, словно испарения ядовитого цветка. Он спрыгнул в яму и схватил пушкаря за волосы.
   – Где ты достал ром? – рявкнул он.
   Тот тупо смотрел на него. Хэл размахнулся и ударил его кулаком в челюсть, так что у пьяного лязгнули зубы.
   – Проклятый пьяница! Где ты это взял? – Хэл кольнул его острием кортика. – Отвечай, или я перережу тебе горло.
   Боль и угроза отрезвили пьяного.
   – Прощальный подарок его светлости, – ответил он. – Он послал нам с «Чайки» бочонок, чтобы мы выпили за его здоровье и пожелали ему удачи.
   Хэл оттолкнул пьяницу и вскочил на бруствер.
   Остальные расчеты. Послал ли Канюк подарок им?
   Они побежали вдоль укреплений и в каждом окопе находили дубовые бочонки, от которых несло спиртом, и неподвижные тела. Мало кто из моряков еще держался на ногах, но даже эти пьяно пошатывались и что-то бормотали. Какой английский моряк в состоянии устоять перед обжигающей сутью сахарного тростника?
   В этот момент из лагеря прибежал Большой Дэниел.
   – Я услышал шум, капитан. Что здесь происходит?
   – Канюк угостил экипаж выпивкой. Все теперь не в себе. – Голос сэра Фрэнсиса дрожал от ярости. – Это может означать только одно… Нельзя терять ни мгновения. Поднять лагерь. Пусть все вооружатся, но без шума!
   Когда Дэниел убежал, Хэл услышал со стороны темного судна на неподвижной воде лагуны слабый шум – далекий скрежет храповика и собачки, и почувствовал, как по спине пробежал холодок.
   – Кабестан! – воскликнул он. – На «Чайке» натягивают пружину якоря.
   Все посмотрели на пролив и в лунном свете увидели, как силуэт «Чайки» начинает меняться: трос, привязанный к кабестану, начал разворачивать судно, и теперь оно повернулось так, что оказалось боком к берегу.
   – Пушки выставлены! – воскликнул сэр Фрэнсис.
   Луна блестела на стволах. И за каждым стволом можно было разглядеть огонь фитиля в руках пушкарей.
   – Клянусь дыханием сатаны, они собираются стрелять в нас! Ложись! – закричал сэр Фрэнсис. – Ложись!
   Хэл перепрыгнул через бруствер орудийного окопа и прижался к песчаному дну.
   Неожиданно ночь осветилась словно вспышкой молнии. Мгновение спустя в барабанные перепонки ударил гром, и порыв горячего воздуха пронесся над головами и ушел в лес. «Чайка» дала по лагерю опустошительный бортовой залп.
   Шрапнель рвала кроны, и на людей посыпался дождь из листьев, ветвей и кусков коры. Воздух заполнился смертоносными щепками, оторванными от стволов.
   Хилые хижины не могли защитить спавших в них. Залп рвал стены и рушил непрочные хижины, как надвигающаяся приливная волна. Слышались отчаянные крики людей, проснувшихся в кошмаре, всхлипывания и стоны тех, кого задела шрапнель или ранила острая щепка.
   «Чайка» исчезла в облаке собственного пушечного дыма, но сэр Фрэнсис вскочил на ноги, выхватил из бесчувственной руки пушкаря фитиль, заглянул в прицел кулеврины и увидел, что она все еще нацелена на облако, в котором скрывается «Чайка». Он прижал фитиль к отверстию. Кулеврина с ревом выпустила струю дыма и отскочила на своем лафете. Сэр Фрэнсис не видел результатов своего выстрела, но крикнул тем пушкарям, кто еще способен был его услышать и действовать:
   – Огонь! Открывайте огонь! Стреляйте как можно быстрей!
   Раздались один-два выстрела, но большинство пушкарей, пьяно пошатываясь, побрели в лес.
   Хэл вскочил на бруствер укрепления и крикнул Аболи и Дэниелу:
   – Идите сюда! Каждый берите фитиль и идите за мной! Мы должны добраться до острова на противоположной стороне.
   Дэниел уже помогал сэру Фрэнсису перезаряжать кулеврину, прочищая ствол банником и гася искры.
   – Оставь, Дэниел. Это работа для других. Ты нужен мне.
   Когда они побежали к берегу, дым, окутывавший «Чайку», рассеялся, и она дала новый залп. С первого залпа прошло две минуты. Ее пушкари действовали быстро: они были хорошо подготовлены, и на их стороне было преимущество внезапности. И опять гибельный залп обрушился на берег и ушел в лес.
   Хэл видел, как свинцовое ядро попало в ствол одной кулеврины. Ее сбросило с лафета, ствол теперь торчал в небо.
   Крики раненых и умирающих слились в адском отчаянии: люди бросали свои посты и бежали к деревьям. Беспорядочный ответный огонь из укреплений почти прекратился; лишь изредка слышался выстрел из пушки. Подавив батарею, Канюк перенес огонь на уцелевшие хижины и кусты, где пытался укрыться экипаж «Решительного».
   Хэл слышал торжествующие крики на борту «Чайки».
   – «Чайка» и Камбре! – кричали моряки. Залпы прекратились, но гром гремел: каждая пушка стреляла, как только была готова. В серном белом дыму виднелись вспышки, похожие на адское пламя.
   На бегу Хэл услышал за собой голос отца, пытавшегося собрать деморализованный экипаж. Но этот голос звучал все слабее. Аболи бежал рядом с Хэлом, а Большой Дэниел – в нескольких шагах позади, постепенно отставая от двух быстрых бегунов.
   – Нам нужно больше людей, чтобы спустить их, – отдуваясь, сказал Дэниел. – Они тяжелые.
   – Сейчас никакой помощи не найти. Все пьяны, как свиньи, или улепетывают, спасая свою жизнь, – ответил Хэл, но тут же увидел бегущего к ним из леса Неда Тайлера во главе пяти моряков. Все они казались относительно трезвыми.
   – Отлично, Нед! – крикнул Хэл. – Но нужно торопиться. Как только Канюк окончательно подавит наши батареи, он отправит на берег своих людей.
   Они тесной кучкой переправились через мелкий пролив, отделявший их от острова. Был самый отлив, и вначале они брели по липкой грязи, в которой тонули ноги, потом погрузились в открытую воду. Шли вброд, плыли, снова брели под непрерывный гром орудийного огня с «Чайки».
   – Ветер юго-западный и очень слабый, – с трудом сказал Дэниел, когда они, пошатываясь, выбрались на остров; со всех потоком стекала вода. – Его для нас недостаточно.
   Хэл не ответил, он сломал сухую ветвь и зажег ее от своего фитиля. Поднял настолько, чтобы видеть тропу, и побежал в лес. Через минуту они пересекли остров и добрались до противоположного берега. Здесь Хэл остановился и посмотрел на «Чайку» в главном проливе.
   Быстро светало, ночь уходила. Свет становился серебристо-серым, лагуна мягко блестела, как кусок полированного олова.
   Канюк, пользуясь пружиной на якоре, разворачивал орудия то в одну сторону, то в другую; «Чайка» легко поворачивалась, и он легко мог выбрать на берегу любую цель.
   Из орудийных окопов на берегу доносились редкие ответные выстрелы, и Канюк немедленно реагировал на них, поворачивая корабль и давая полный бортовой залп; от свистящей шрапнели разлетался песок и валились деревья.
   Все люди Хэла запыхались от бега по грязному дну и плавания через канал.
   – Некогда отдыхать, – сипло сказал Хэл.
   Чертовы корабли были забросаны ветвями, и их высвободили. Потом окружили первый брандер, и все взялись за него.
   – Разом! – крикнул Хэл, но общими усилиями им едва удалось вытащить киль из песка. Корабль был тяжелым от груза: дров, вымазанных смолой, которая делала их легковоспламеняющимися.
   Корабль с трудом протащили по берегу и спустили на мелководье, где он закачался на мелких волнах; квадратный парус из тряпья на неуклюжей мачте поймал легкий ветер, дующий от входа в залив. Хэлу пришлось дважды обернуть фалинь вокруг руки, чтобы помешать кораблику уплыть.
   – Ветра не хватает, – пожаловался Дэниел, глядя на небо. – Боже, ради твоей любви к нам, пошли нам ветер.
   – Сбереги молитвы на потом.
   Хэл привязал корабль и бегом повел всех назад в лес. Они пронесли, протащили, проволокли к воде еще два кораблика.
   – Все равно ветер слабый.
   Дэниел посмотрел на залив. Пока они перетаскивали корабли, утренний свет прибывал, и, остановившись перевести дух, они увидели, что люди Канюка, бросив пушки, с дикими криками, размахивая саблями и пиками, спускаются в шлюпки.
   – Только посмотрите на этих свиней! Они считают, что бой окончен, – сказал Нед Тайлер. – И кинулись грабить.
   Хэл колебался. В лесу лежат еще два чертова корабля, но тащить их к воде слишком долго.
   – Тогда мы должны заставить их передумать, – мрачно сказал он и зажал в зубах горящий фитиль. Он ступил в воду, погрузившись до подмышек, прошел туда, где подпрыгивал на волнах первый брандер, и сунул фитиль в груду дров. Фитиль затрещал, от него поднялся голубой дым, легкий ветер раздул его, и пропитанные смолой дрова занялись.
   Хэл схватил фалинь, привязанный к носу, и потащил корабль в пролив. Через десяток ярдов он потерял дно. Проплыв к корме, он ухватился за нее, отталкиваясь ногами, и кораблик поплыл.
   Аболи увидел, что он делает, и прыгнул в лагуну. В несколько мощных гребков он догнал Хэла. Теперь, под их давлением, корабль поплыл быстрее.
   Держась одной рукой за корму, Хэл поднял голову над водой, чтобы сориентироваться, и увидел флотилию шлюпок с «Чайки», направляющуюся к берегу. В шлюпках теснились дико вопящие моряки, их оружие блестело в утреннем свете. Канюк был так уверен в своей победе, что оставил на «Чайке» лишь несколько человек.
   Хэл оглянулся через плечо и увидел, что Нед и Дэниел последовали его примеру. Они заставили всех остальных войти в воду и теперь цеплялись за корму еще двух брандеров; вода пенилась под ударами их ног, а кораблики плыли по каналу. Со всех трех поднимались столбы дыма: пламя постепенно охватывало пропитанные смолой груды.
   Хэл снова опустился в воду и рядом с Аболи принялся упрямо работать обеими ногами, толкая корабль перед собой, туда, где на якоре стояла «Чайка». Наступающий прилив подхватил их и, как трех раненых уток, еще быстрее потащил вперед.
   Брандер чуть повернулся, и Хэл яснее увидел происходящее на берегу. Он заметил в передней шлюпке, направляющейся к лагерю, пламенеющую рыжую голову и бороду Канюка, и ему показалось, что даже в этом шуме он слышит его хохот.
   Но потом пришлось думать о другом: у него над головой пламя охватило дрова и неистово взвилось вверх. Огонь трещал и рвался к небу в черном дыме. Единственный парус наполнился горячим воздухом.
   – Продолжай толкать! – сказал Хэл плывущему рядом Аболи. – Возьми на два румба вправо.
   Порыв горячего воздуха пронесся над его головой, и у Хэла перехватило дыхание. Он нырнул под поверхность и вынырнул, отфыркиваясь, вода лилась с мокрых волос по лицу, но он продолжал изо всех сил отталкиваться от воды. «Чайка» была прямо впереди менее чем в кабельтове. Дэниел и Нед плыли за Хэлом, лодки обоих были окутаны черным дымом и ярко-оранжевым пламенем.
   Воздух над ними дрожал и мерцал, как мираж в пустыне.
   – Толкай! Толкай!
   У него невыносимо заболели ноги, и он говорил скорее себе, чем Аболи. Фалинь, привязанный к носу дьявольского корабля, подплыл, угрожая опутать ноги, но Хэл оттолкнул его: времени отвязывать не было.
   Хэл видел, как первая шлюпка с «Чайки» достигла берега; из нее выпрыгнул Камбре, крутя над головой саблей. Выпрыгнув на песок, он испустил кровожадный гаэльский воинский клич и ринулся на берег. Добежав до деревьев, он оглянулся, желая убедиться, что его люди следуют за ним. Он остановился, высоко подняв саблю, и смотрел на канал, по которому, испуская дым и пламя, прямо на его стоящую на якоре «Чайку» надвигалась эскадра брандеров.
   – Почти на месте! – выдохнул Хэл; волны жара, казалось, вот-вот выжгут ему глаза. Он снова опустил голову под воду, чтобы охладить ее, а когда вынырнул, увидел корпус «Чайки» всего в пятидесяти ярдах впереди.
   Даже сквозь треск пламени он услышал крик Канюка:
   – Назад! Назад к «Чайке»! Эти выродки напустили на нее огненные корабли!
   Фрегат набит добычей, плодами пиратского плавания, и экипаж испускал гневные крики, видя, что награде за три года опасностей грозит гибель. Назад к шлюпкам все бежали быстрее, чем по берегу вперед.
   Канюк стоял на носу передовой шлюпки, так энергично подпрыгивая и жестикулируя, что рисковал потерять равновесие.
   – Дайте мне добраться до этой больной дурной болезнью свиньи! Я порву им горло, расколю их вонючие… – В этот момент он узнал за кормой передового брандера голову Хэла, освещенную пламенем, и его голос загремел еще громче: – Клянусь богом, это отродье Фрэнки! Сейчас я его! Я поджарю его печень на его собственном огне! – закричал он, побагровел, потерял от злости дар речи и только рубил саблей воздух, заставляя экипаж увеличить скорость.
   Теперь Хэла отделяло от корпуса «Чайки» всего десять ярдов, и в его усталых ногах появилась новая сила. Неутомимый Аболи плыл рядом, мощными лягушачьими толчками ног отбрасывая воду, бурлившую позади.
   Шлюпка Канюка быстро приближалась, но они преодолели последние ярды, и Хэл почувствовал, как нос брандера тяжело ударился в корму «Чайки». Давление прилива прижало его к корпусу большого корабля, развернув вдоль борта, пламя, раздуваемое ветром, принялось лизать бок «Чайки», доски корпуса почернели и задымились.
   – Цепляйте его! – ревел Канюк. – Привяжите трос и оттаскивайте!
   Его гребцы направили шлюпку к брандеру, но, почувствовав жар огненного корабля, дрогнули. На носу Канюк закрыл лицо руками, его рыжую бороду опалило.
   – Назад! – закричал он. – Не то поджаримся! – Он посмотрел на своего рулевого. – Подай якорь! Я зацеплю его, и мы оттащим.
   Хэл уже собирался нырнуть и под водой отплыть подальше от жара, когда услышал приказ Камбре. Фалинь все еще обвивал его ногу, и он нащупал под водой его конец и зажал его между ног. Потом нырнул и проплыл под огненным кораблем, вынырнув в узкой щели между ним и «Чайкой».
   Шток якоря торчал над поверхностью, и, выплевывая изо рта воду лагуны, Хэл обернул фалинь вокруг крюка. Лицо его словно поджаривалось на огне, жар молотом бил по голове, но он прочно привязал горящий кораблик к корпусу «Чайки».
   Потом снова нырнул и вынырнул возле Аболи.
   – На берег! – выдохнул он. – Прежде чем огонь доберется до порохового погреба «Чайки».
   Оба поплыли обратно, и Хэл увидел рядом шлюпку. Она была очень близко, только руку протяни, но Канюк потерял к ним всякий интерес. Он раскручивал над головой маленький якорь и на глазах у Хэла забросил его на горящий брандер, прочно зацепив его.
   – Гребите назад! – крикнул он своему экипажу. – Тащите его!
   Гребцы изо всех сил налегли на весла, но огненный корабль был на привязи, и весла тщетно били по воде. Брандер не отходил, а корпус «Чайки» зловеще обуглился.
   Пожар – ужас всех моряков. Корабль построен из легковоспламеняющихся материалов и набит взрывчаткой, древесиной, смолой, парусиной, коноплей, салом, бочонками с пряностями и порохом. Лица гребцов в шлюпке перекосило от ужаса. Даже Канюк смотрел диким взглядом на два других брандера, безжалостно приближавшихся к его кораблю.
   – Остановите их! – ткнул он саблей. – Отверните их в сторону! – и снова перенес внимание на брандер, горящий у корпуса «Чайки».
   Хэл и Аболи были уже в пятидесяти ярдах и плыли к берегу, но Хэл – на спине, чтобы наблюдать. Он сразу увидел, что Канюку не удалось оттащить горящий брандер от корабля.
   Обогнув «Чайку» с носа, Канюк поднялся на ее борт. Экипаж последовал за ним, и Канюк крикнул морякам:
   – Ведра! Поднимайте ведра на цепи. Помпы. Десять человек к помпам! Лейте воду на огонь!
   Все торопливо повиновались, но огонь быстро распространялся, пожирая корму и пробегая по поручням, алчно подбираясь к свернутым на реях парусам.
   Одна из шлюпок «Чайки» зацепила крюком огненный корабль Неда, гребцы отчаянно налегали на весла и оттаскивали брандер. Другая пыталась то же самое проделать с кораблем Большого Дэниела, но жар не позволял приблизиться. Всякий раз, как им удавалось набросить крюк, Большой Дэниел подплывал и ножом перерезал веревку. Из шлюпки беспорядочно стреляли по его ныряющей в воде голове, но, хотя пули вспенили воду вокруг него, он казался неуязвимым.
   Аболи плыл впереди. Хэл перевернулся на живот и стал догонять его. Вместе они добрались до белого песка и потом углубились в изувеченный выстрелами лес. Сэр Фрэнсис все еще был в укреплении, где они его оставили, но ему удалось собрать вокруг себя уцелевшие остатки экипажа «Решительного». Они перезарядили большую пушку. Хэл подбежал к отцу и спросил:
   – Что мне делать?
   – Отыщи еще людей. Возьми с собой Аболи и перезарядите кулеврину. Стреляйте по «Чайке».
   Сэр Фрэнсис не отрывал взгляда от пушки. Хэл побежал обратно среди деревьев. Отыскал с полдюжины моряков, вместе с Аболи вытащил их из ям и кустов, где они прятались, и повел к молчащей батарее.
   За те несколько минут, что ему для этого понадобились, картина в лагуне разительно переменилась. Дэниел подвел свой корабль к «Чайке» и привязал. Огонь брандера добавил смятения и паники на борту фрегата.
   Теперь Дэниел плыл к берегу. Он схватил двух своих людей, которые не умели плавать, и тащил их по воде.
   Экипаж «Чайки» зацепил огненный корабль Неда и оттаскивал его. Нед и три его матроса оставили брандер и тоже плыли к берегу. На глазах у Хэла один из них ушел под воду.
   Вид тонущего усилил гнев Хэла. Он насыпал в запальное отверстие кулеврины горсть пороха, а Аболи тем временем развернул ствол. Грянул выстрел, и люди Хэла радостно закричали: заряд шрапнели ударил в шлюпку, оттягивавшую брандер Неда. Шлюпка разлетелась, плотно сидевшие в ней люди попадали в лагуну. Они бились в воде, кричали, просили помощи и пытались забраться в соседнюю шлюпку, но та уже была переполнена, и моряки стали отталкивать плавающих веслами. Некоторые все же сумели ухватиться за борта; они кричали, дрались друг с другом и так сильно накренили шлюпку, что она перевернулась. Вода вокруг горящих корпусов покрылась обломками и головами моряков.
   Хэл перезаряжал пушку; подняв голову, он увидел, что многие вплавь добрались до «Чайки» и карабкаются на нее по веревочным лестницам.
   Канюк наконец привел в действие помпы. Двадцать человек сгибались и выпрямлялись, как монахи за молитвой, а из парусиновых шлангов вырывались белые потоки воды, нацеленные на огонь, охвативший корму «Чайки».
   Следующим выстрелом Хэл разнес деревянный планширь с правого борта «Чайки», и шрапнель пронеслась по палубе, задев команду одного из насосов. Четверых моряков словно схватили невидимые когти, их кровь обрызгала всех остальных у рукоятей помп. Струи воды из шлангов иссякли.
   – Больше людей к помпам! – прозвучал над лагуной голос Камбре: другие моряки занимали места погибших. Из шлангов снова полились струи, но они почти не возымели действия на пламя, охватившее корму «Чайки».
   Большой Дэниел добрался до берега и опустил на песок двоих спасенных моряков. Он побежал к деревьям, и Хэл крикнул ему:
   – Командуй одной из пушек. Заряжайте шрапнелью и цельтесь в палубу. Мешайте им гасить огонь.
   Большой Дэниел улыбнулся, обнажив черные зубы, и поднес руку ко лбу.
   – Мы сыграем его светлости хорошую мелодию, чтобы он смог потанцевать, – пообещал он.
   Экипаж «Решительного», деморализованный коварным нападением «Чайки», при такой перемене судьбы приободрился. Один-два человека вышли из леса. А когда залпы береговых батарей обрушились на палубу «Чайки», остальные осмелели и бросились к пушкам.
   Вскоре над водой потянулся дым, сверкали языки пламени. Огонь добрался до снастей «Чайки» и охватил свернутые паруса.
   Хэл видел, как Канюк, освещенный огнем, с топором в руке прошел в дыму по палубе, остановился там, где на борт поднимался туго натянутый якорный трос, и одним сильным ударом перерубил его.
   Корабль сразу двинулся по ветру. Канюк задрал голову и выкрикнул приказ морякам, которые принялись взбираться по снастям.
   Они развернули главный парус, и корабль сразу отозвался, подхватил поднимающийся ветер. Пламя стало сбивать в сторону, и те, кто работал у насосов, смогли приблизиться и направить струи в основание огня.
   «Чайка» недолго тащила за собой два горящих брандера, но вскоре привязывавшие их канаты перегорели, и «Чайка» двинулась по проливу в сторону океана, оставив горящие корабли позади.
   С берега кулеврины продолжали посылать в нее залп за залпом, но она очень скоро ушла за пределы досягаемости, и батареи смолкли. По-прежнему волоча за собой шлейф пламени и дыма, «Чайка» направилась в открытое море. Когда она оказалась у входа в пролив, батареи, стоявшие на утесах, открыли огонь. Дым окутал серые скалы, ядра поднимали столбы пены у бортов «Чайки» и рвали ее паруса.
   «Чайка» выдержала этот прогон сквозь строй и опять ушла за пределы досягаемости.
   – Мистер Кортни! – крикнул сэр Фрэнсис. Даже в пылу битвы он обратился к Хэлу по-новому, официально. – Берите шлюпку и плывите к утесам. Следите оттуда за «Чайкой».
   Хэл и Аболи добрались до дальнего берега пролива и поднялись на вершину утеса. «Чайка» была уже в миле от берега, она шла против ветра, и на всех ее мачтах были развернуты паруса. С кормы тянулся шлейф темного дыма, и Хэл видел, что паруса бизани и спенкер почернели и продолжали дымиться. Палубы кишели маленькими фигурками; экипаж гасил последние огни и старался снова взять корабль под контроль, чтобы он стал управляемым.
   – Мы дали его светлости урок, который он запомнит надолго! – воскликнул Хэл. – Сомневаюсь, чтобы какое-то время у нас были с ним неприятности.
   – Раненый лев самый опасный, – ответил Аболи. – Мы притупили его зубы, но у него остались когти.

   Когда Хэл вышел из шлюпки на берег у лагеря, он увидел, что отец уже заставил группу моряков ликвидировать ущерб, причиненный огнем кулеврин «Чайки».
   Восстанавливали брустверы и поднимали на станины кулеврины, сброшенные залпами «Чайки».
   Досталось и «Решительному», лежавшему на боку на песке. Огонь «Чайки» стоил нескольких ран деревянному корпусу корабля. Шрапнель оставила следы, но прочные доски не пробила. Плотник с подмастерьями уже менял поврежденные участки и проверял основание под ними, готовясь заменить новыми дубовыми досками из корабельных запасов. На кострах стояли котлы, в них кипела смола, в лагере визжали пилы.
   Отца Хэл нашел в глубине леса, где под наскоро сооруженным парусиновым навесом лежали раненые. Он насчитал семнадцать, и на первый взгляд по крайней мере трое из них не доживут до следующего утра. Над ними уже нависла тень смерти.
   Нед Тайлер служил и корабельным хирургом; суровую школу практики он прошел на орудийной палубе и теперь действовал своими инструментами с той же грубой непринужденностью, что и плотники, чинившие поврежденный корпус «Решительного».
   Хэл видел, что Нед проводит ампутацию. Одному из моряков шрапнель угодила в ногу, и теперь нога висела на полоске кожи, видны были натянутые белые сухожилия, среди них торчали осколки берцовой кости. Два помощника Неда пытались удержать метавшегося и вырывавшегося пациента на залитом кровью куске парусины. Его заставили зубами зажать сложенный вдвое кожаный пояс. Моряк прикусил кожу так сильно, что жилы у него на шее напоминали натянутые канаты. Его глаза смотрели с напряженного раскрасневшегося лица, а губы он растянул в страшной гримасе. Хэл видел, как от натуги один из черных гнилых зубов раскололся.
   Хэл отвернулся и начал докладывать сэру Фрэнсису:
   – Когда я в последний раз видел «Чайку», она шла на запад. Канюк как будто справился с огнем, хотя от корабля еще идет дым…
   Ему помешал крик: Нед отложил нож и принялся пилой подравнивать кость. Раненый вдруг смолк и обвис на руках державших его. Нед отступил и покачал головой:
   – Бедняга быстро успокоился. Несите другого.
   Он вытер пот и дым с лица окровавленной рукой, оставив на щеке кровавый след.
   Хотя Хэла выворачивало, он ровным голосом продолжал доклад:
   – Камбре поднял все паруса, какие способна нести «Чайка».
   Хэл не хотел демонстрировать слабость перед людьми и отцом, но голос его дрожал: Нед взялся вытаскивать большую щепку из спины другого моряка. Хэл не мог оторвать глаз от этого зрелища. Два сильных помощника Неда сели на пациента и прижали его, а сам Нед ухватился за выступающий конец щепки кузнецкими щипцами. Для упора он уперся ногой в спину пациента и откинулся, таща изо всех сил. Щепка толщиной в его большой палец, с острыми, как у наконечника стрелы, концами, с огромной неохотой покидала плоть жертвы. Крики бедняги огласили лес.
   В этот миг между деревьями показался губернатор Ван де Вельде. На его руке висела жена, она горько плакала и едва держалась на ногах. За ней шла Зельда, пытаясь сунуть под нос госпоже бутылочку с нюхательной солью.
   – Капитан Кортни! – сказал Ван де Вельде. – Я решительно протестую. Вы подвергли нас страшной опасности. Крышу моей хижины пробило ядро. Я мог погибнуть.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →